Вера Ветковская

Танец семи покрывал

Глава 1

Портрет стасиного дома

Со Стасей на одном курсе в художественном училище учился парень по имени Родион. Отец этого худощавого, длинного очкарика специализировался на антиквариате. Будучи еще совсем молодым, он стал ездить по глухим деревням, скупая за бесценок у старушек, божьих одуванчиков, старинные иконы, что в те времена еще вызывало удивление знакомых — кому нужны старые, выцветшие доски? Но потом, когда целая армия любителей старины ринулась по протоптанной Родионовым отцом дорожке, когда иконы вдруг стали в цене, тот переключился на антиквариат — всякие канделябры, фарфоровые статуэтки, хрустальные люстры, кузнецовские сервизы, что довольно скоро принесло Родиному родителю славу коллекционера. Старик всячески старался привлечь к этому делу сына, неплохого рисовальщика и сносного портретиста, время от времени малюющего на Арбате портреты прохожих. Но Родя не проявил никакого интереса к предметам старины, зато, бывая в невероятных домах, где доживала свой век чудом уцелевшая, одряхлевшая и обнищавшая аристократия, обладая незаурядным чувством юмора, принялся набрасывать «портреты» этих жилищ — в виде поразительных человеческих физиономий.

Иногда это были высоколобые красавицы, которых он с ног до головы наряжал в костюмы разных эпох: в мундирные платья времен Елизаветы, в русские сарафаны и епанчи, в суконные опашни и парчовые кафтаны, драгоценные кички и шляпки со страусовыми перьями, в шитые золотом одеяния египтянок, индийские сари…

Иногда это был старик во фраке, похожий на Плюшкина, с жидкой проседью в свалявшихся волосах, с угасшим взором, с живыми, цепкими руками.

Иногда — чудная пожилая особа в плисовом платье, с позолоченной клеткой, в которой сидела канарейка, вместо головного убора, с серым котом, свернувшимся на плече…

После того как Родион погостил в доме Стаси, где еще никто, кроме него, не был из ее знакомых, и обошел все его многочисленные комнаты, внимательно всматриваясь во все углы, из которых дышало Время, — точно вслушивался в шепот тайны, исходящей из этих стен, — Стася с нетерпением стала ждать очередного Родиного шедевра.

Родион медлил с уже обещанным ей подарком.

И в самом деле, понимала Стася, ему необходимо время, чтобы переварить впечатления.

Потому что дом, в котором она родилась и выросла, настолько не походил на квартиры ее приятелей и знакомых, насколько каравелла Колумба отличалась от атомного ледокола «Ленин».

Особняк, воздвигнутый еще в двадцатых годах для Стасиного деда-генерала, сподвижника самого Ворошилова, находился неподалеку от Тимирязевского парка, почти по соседству с мастерской скульптора Вучетича, где над садом до сих пор возвышается вся в лесах голова Родины-матери, гигантская, как персонаж «Руслана и Людмилы».

Таких особняков, построенных исключительно для военных за особые заслуги перед Родиной, насчитывалось всего тринадцать. Стася проживала как раз в тринадцатом доме.

Дом был огромный, шесть комнат на первом этаже, две на втором — именно в них обреталась теперь Стася.

В зале на первом этаже, выходящем на просторную террасу, когда-то за длинным дубовым столом собиралась за обедом большая семья. Там все осталось как прежде. Те же массивные дубовые стулья с высокими резными спинками и подлокотниками, два кожаных дивана в стиле официоза, камин, возле которого жило огромное кресло, покрытое пледом, втягивающее в себя всего человека, особенно если тот смотрел на огонь, пляшущий за плетеной железной решеткой, как бы растворяясь в отблесках минувшего. На стенах были развешаны полотна второсортных маринистов, специализирующихся на кораблекрушениях и тропических закатах с невероятными облаками.

Террасу оплетал дикий виноград, который перекидывался на небольшую террасу второго этажа.

И здесь и там стояла плетеная мебель, почерневшая от старости, но еще крепкая.

Кабинет отца: дубовый письменный стол, на котором обитали две пишмашинки — одна с русским, другая с латинским шрифтом, старый проигрыватель и часы каслинского литья — чугунная мать держит на руках чугунного младенца. Книжные полки до потолка заставляла справочная литература и различные научные издания — Николай Витольдович, Стасин отец, считался крупным химиком-органиком, его научные труды были известны всему миру. Возле узкой кушетки, на которой он спал, стоял старинный медный таз, в каком обычно варят варенье, — Николай Витольдович, по примеру Шиллера, иногда опускал ноги в воду со льдом, обдумывая очередной реферат.

Следующая комната — библиотека. Полки с книгами высились от пола до потолка, каждая секция имела свою персональную лесенку. Наверху хранились редкие издания, манускрипты, как величал их Стефан, брат Стаси, начинающий писатель-фантаст, к своим восемнадцати годам уже автор двух романов в духе Рея Брэдбери. Стефан, собственно, жил в библиотеке, даже на ночь ставил себе здесь раскладушку.

Четвертая комната — спальня. Очутившись в ней, Родя, помнится, аж присвистнул от удивления. Генерал заказал сделать ложе на манер французских королей, с балдахином, который каждый день с проклятиями пылесосила нянька Марианна, в прошлом оперная певица и сама полковничья дочь, жившая в соседнем особняке. Под этим балдахином отец спал в одиночестве. Даже когда была жива мать, Марианна стелила ей в зале. Марианна рассказала Стасе, что, после того как родители зачали Стефана, их супружеские отношения прекратились, хотя научные интересы — мать тоже была химиком — крепко объединяли родителей брата и сестры.

Пятая комната — Террина. Терра — овчарка, иногда появлялась в зале, когда отец дремал у камина, уйдя в какие-то воспоминания, которые мучительно сводили его густые седые брови, и тогда складка у губ делалась еще более скорбной. В комнате Терры имелся отдельный выход с крыльцом, ступеньки вели в сад.

Шестая комната — музыкальная. В ней стояло пианино шестидесятых годов выпуска, на котором, впрочем, никто не играл, и кресла, в которых никто не сидел. Отец даже не хотел, чтобы дети входили сюда, хотя никакого прямого запрета не существовало.

Еще на первом этаже располагались кухня, ванная, туалет и чулан, на двери которого всегда висел замок.

На втором этаже были Стасина мастерская, спальня и небольшая кухонька. Иногда Стася готовила себе сама, иногда отливала в кастрюльку борщ, который Марианна оставляла в холодильнике.

…Так вот, портрет этого жилища Стася с нетерпением ждала от Роди.

И дождалась.

Сперва, правда, Родя настойчиво добивался от нее разрешения на повторный визит в этот замечательный дом, собираясь принести портрет туда.

Но Стася отбилась. Отец не разрешал приводить в дом гостей ни ей, ни Стефану. В тот раз, когда Стася решила нарушить его запрет, отец на несколько дней улетел в Чехию на научный симпозиум, а ей срочно понадобился подрамник, вот она и вызвала на подмогу Родиона.

Но теперь, когда Николай Витольдович целыми днями пропадал в своем НИИ, Стася все равно не могла отважиться на то, чтобы снова пригласить Родю, и, когда парень заявил, что портрет дома готов, попросила принести картину в училище.

…После занятий по истории костюма аудитория опустела, и Родя вытащил из-под стола завернутую в газеты картину.

— Только, чур, не обижаться, — предупредил он Стасю. — А то некоторые не понимают, что я просто фиксирую свои внутренние переживания…

— Не беспокойся, я все понимаю, — заверила его Стася.

— Куда приятнее было бы написать твой портрет, — развязывая тесьму, продолжал Родя. — В пастельных тонах. Мое внутреннее переживание тебя как женщины совершенно совпадает с твоим физическим обликом. Это было бы зеркало, а не портрет… Впрочем, — вздохнул он, — как жаль, что ты не хочешь отражаться в зеркале стиля ампир, которое недавно добыл отец в наш дом… Ты бы налюбоваться на себя не смогла в рамке из дубовых листьев, с птицами наверху, сделанными из разных пород дерева… Ты бы каждое утро могла причесываться перед ним, если бы вышла за меня замуж, — вздохнул Родя.

Стася шутливо стукнула его по плечу.

— Я не могу выйти ни за кого замуж! Я не женщина, я существо!

— Да, но какое милое существо…

— Развязывай поскорей, — засмеялась Стася.

— Давай только ближе к свету…

Родя принялся снимать один слой газет за другим.

— Отойди к окну, — скомандовал портретист. — Ну, смотри. — С этими словами он стащил с портрета последнюю газету.

Стася от неожиданности вскрикнула.

На нее смотрело суровое лицо ее отца.

Тот же неподкупный, сумрачный взгляд пронзительно-синих глаз из-под густых, насупленных бровей, та же скорбная складка в уголках узкого, хранящего какую-то тайну рта, массивный лоб с поперечной морщиной, твердые скулы, нос с горбинкой…

И смотрел он на нее тем же взыскующим взглядом, который появлялся после того, как дети в чем-то разочаровывали его…

Так смотрел он на нее, молча, долго, насупленно, когда узнал, что Стася поступила не в педагогический институт, как обещала ему, а в художественное училище. Стасе показалось: еще немного — и из портрета грянет голос:

— Как ты могла обмануть меня!

…Родя, придерживая раму собственного изготовления, довольный произведенным эффектом, поинтересовался:

— Вот в таком человеческом типе я запечатлел характер вашего жилища.

— Откуда ты знаешь моего отца? — охрипшим голосом спросила его Стася.

Родион фыркнул, удивляясь ее вопросу и одновременно радуясь ему, почесал в затылке.

— Я в жизни не видел твоего родителя, Михальская!

— Нет, ты видел его…

— Не видел и ничего о нем не знаю, — стоял на своем Родя. — А если этот портрет, — ткнул он пальцем в раму, — смахивает на твоего предка, это означает то, в чем я уже долгое время безуспешно пытаюсь убедить тебя: я гений.

Стася пристально посмотрела на него.

Сквозь линзы очков просвечивали простодушные глаза, в которых не было и тени лжи. Родя действительно отличался редкой правдивостью.

— Поклянись, что никогда не видел моего отца, — тем не менее строго потребовала Стася.

Лицо Роди приняло недоуменное выражение.

— Как я могу тебе в этом поклясться, Михальская, — обиженно произнес он. — Может, встречал где-нибудь на улице… Мой взгляд часто словно фотографирует характерные физиономии, не отчитываясь перед памятью… Может, прошло лет десять с тех пор, как я видел это суровое лицо, и теперь, когда стал писать портрет твоего дома, оно всплыло из глубин подсознания, как утопленник… Я за свое подсознание не отвечаю. Так что, завернуть тебе мой подарок? — с сомнением в голосе поинтересовался Родя.

— Заверни, — глухо проговорила Стася.

Глава 2

Клетчатый лоскут

Сказать, что Стася Михальская не любила своего отца, было бы несправедливо.

Она любила его, почитала, как человека, заботящегося о ней и брате, сильного, преданного делу своей жизни, науке, — но и побаивалась.

Стася знала, что и отец ее очень сильно любит, но старается скрыть это в воспитательных целях.

В глубинах ее детской памяти сохранилось ощущение каких-то иных отношений с отцом. Иногда Стася видела себя во сне маленькой девочкой, как, вскарабкавшись на колени отца, прижавшись к нему, она смотрела на огонь, словно вьющийся в камине, вдыхала родной запах домашней фланелевой рубашки отца, чувствовала сильные, осторожные руки, сомкнувшиеся за ее спиной.

Вероятно, когда-то все так и было — камин, напевно бормочущий свою огненную сказку, нежность отца, проникающая в ее детское сердце, — но в какой-то момент резко закончилось.

Сколько ей было лет тогда, Стася не помнила, но помнила, что однажды по привычке потянулась к отцу, и вдруг его лицо исказилось, и он, вскрикнув что-то гневное, стряхнул ее с коленей, как котенка.

Стася упала, ударилась затылком о пол.

Отец был ужасно напуган ее плачем, схватил на руки, разрыдался — такое проявление слабости было ему вообще-то несвойственно.

Но с тех пор девочка не повторяла попыток взобраться к отцу на колени.

Она по-прежнему чувствовала его любовь к себе, но с той поры между ними как будто встало прозрачное стекло: каждое Стасино движение к отцу было чревато болью, каждое его движение к ней разбивалось о невидимую преграду.

А вот о том, что мама ее не любила, было известно всем — и отцу, и Марианне, и Стефану, маминому любимцу.

Мама тоже заботилась о ней, внимательно следила за Стасиным питанием, здоровьем, настроением, времяпрепровождением, учебой; то же самое делала она и для сына.

Но в каждом ее жесте, взгляде, обращенном к Стефану, мама словно оживала, светилась изнутри, таяла от нежности, а все, что она делала для Стаси, было продиктовано автоматической необходимостью, холодной привычкой, скучной обязательностью.

Как-то Стася пожаловалась няньке:

— Марьяша, почему мама меня не любит?

Марианна еще больше ссутулилась над стиркой, очевидно раздумывая, как выйти из положения и при этом не солгать.

— Почему это не любит? С чего ты это взяла, детка?

— Ну посмотри, Марьяша, — рассудительно начала Стася, — мама дает две конфеты, мне и Стефану. И она даже не смотрит, съем я конфету или нет, а на Стефа смотрит так, словно хочет к нему в рот залезть, так ей приятно, что он ест сладкое… Ей приятно даже видеть, как он разворачивает фантик. А мне мама говорит: «Не бросай бумажки где попало!»

— Ты и правда все бросаешь где попало! — прицепилась к ее словам Марианна. — Никак не могу приучить тебя, детка, к аккуратности!

— Почему — ты? — не позволяя сбить себя с толку, проговорила Стася. — Стефана сама мама приучала к аккуратности! Стефана мама всегда крепко целует на ночь, а меня клюнет в щеку и бежит! Когда Стеф болеет, мама берет его к себе в кровать, а когда я заболеваю, просто сидит рядом с синим светом и чаем с малиной!

— Стефан — младший, — наконец нашлась Марианна, — естественно, к нему больше внимания.

Но Стася не могла удовлетвориться этим ответом.

Тогда она зашла с другого бока.

— А младших всегда жалеют больше, чем старших?

— Всегда, — не ожидая подвоха, кивнула Марианна.

— Почему тогда папа любит меня больше и жалеет больше, чем Стефа?

Марианна снова попала в тупик. На ее добром, румяном, честном лице отразилось смятение. Стася внимательно смотрела на няньку. И тут глаза Марианны словно засмеялись — она нашла подходящий ответ.

— Да ведь отцы всегда больше жалуют девочек. — В голосе ее прозвучал фальшивый энтузиазм человека, который хочет, чтобы ему поверили. Это не ускользнуло от чуткого уха Стаси. — С мальчишками отец должен быть строг!

Стася с разочарованным видом отошла от няньки.

— Нет, тут что-то не так, — проронила она, и с тех пор сколько Марианна ни пыталась завести с ней разговор о родителях, чтобы убедить Стасю в том, во что сама не верила, девочка угрюмо отмалчивалась.

Она чувствовала, что во всем этом есть какая-то неприятная тайна, но вот какая?..

Эту тайну, казалось, знали все, кроме нее и Стефана, ее, возможно, знала даже Терра, обожавшая детей, отца и Марианну, но недолюбливавшая мать. Собака слушалась ее, подчинялась ее приказам, но никогда, если ее впускали в залу, не ложилась возле ног Стасиной матери, не ласкалась к ней.

Эту тайну знал дом. Но он хранил ее, как шкатулка с секретом, в которой заточена некая драгоценность. И Стася не представляла, как подобраться к секретному замку и вообще где он находится.

Она привлекла к своим поискам брата.

В то время ей исполнилось двенадцать лет, Стефану восемь. И он во всем подчинялся Стасе, как старшей. Он чувствовал себя не менее заинтригованным. Раз Стася говорит, что в их семье есть какая-то тайна, значит, так оно и есть. А тайна — как коробка конфет, которую мама прячет от детей до наступления праздника. И ее необходимо раскрыть, хотя бы для того, чтобы узнать, какая в конфетах начинка, словом, стоит ли дожидаться праздника…

К тому времени Стеф прочитал всего Конан Дойла.

— Если есть тайна, — внушительно заметил он сестре, — то она лежит где-то сверху. Мы просто не можем ее заметить, потому что привыкли к ней, как к мебели. В одном рассказе про Шерлока Холмса сказано, что человек, решивший спрятать как следует какую-то важную вещь, просто положил ее на самое видное место…

Стася не согласилась с ним.

— На папином столе лежит всякая ерунда про нуклеиновые кислоты, справочники, рефераты, копирки. Тебе это, Стеф, известно не хуже меня…

Стефан с видом превосходства покачал головой.

— Пианино, — изрек он.

— Что — пианино? — не поняла Стася.

— Пианино, на котором никто в доме не играет. Ни мама, ни папа, ни даже Марианна, ни мы с тобой…

— Пианино, — задумчиво повторила Стася. — Но может, эта вещь досталась папе по наследству?

— А год выпуска? — с торжеством молвил Стеф.

— Пожалуй, ты прав. Его купили не так уж давно. Может, родители собирались учить нас музыке?

— Может, — хмыкнул Стефан, — тогда почему папа сердится, когда мы только входим в музыкальную комнату, а Марианна нам это разрешает, но всякий раз напоминает, чтобы мы не трогали инструмент при папе?..

— И что это все может означать?

— А то, что кто-то еще играл на этом пианино, тот, кого мы не знаем, — сделал вывод Стефан.

— Кто?

— Не знаю.

Стася глубоко задумалась.

— Хорошо. Тут твой Шерлок Холмс прав: пианино — это тайна, которая на поверхности. Но на этом пути мы с тобой ничего не найдем.

— Значит, надо попытаться открыть замки!

— Какие еще замки? — не поняла Стася.

Стеф, чувствуя себя старше на целое собрание сочинений Конан Дойла, снисходительно пояснил:

— Те, которые есть в доме.

Стася сочла, что он прав.

— Замок висит на двери чулана, — вспомнила она.

— Точно. Марианна уверяет, что там хранится отрава для мышей… Но лично я в это не верю. На кухне отличная мышеловка, в нее время от времени попадаются мышки. Значит, там что-то другое… Но это только один замок…

— А есть еще? — с интересом глядя на брата, спросила Стася.

— В письменном столе папа не запирает ящики… — многозначительно начал Стеф.

Стася так и подпрыгнула:

— Да! Но один всегда заперт, сбоку, самый маленький!

— Ты догадлива, — похвалил ее брат.

Тут они задумались: как открыть оба замка.

— Сначала надо найти ключ от чулана, — предложил Стефан. — Он большой. И скорее всего, хранится где-то на кухне…

Ключ от чулана обнаружили неожиданно легко, он висел на гвоздике над дверным косяком, его скрывала от глаз занавеска, только не на кухне, как предполагали дети, а в Терриной комнатке.

Выпустив собаку в сад — Терра всегда заливалась радостным лаем, когда слышала шаги отца или Марианны, — они с трудом открыли замок.

Брат и сестра ожидали увидеть… Нет, Они сами толком не знали, что ожидали увидеть! Может, пачки старых писем, из которых могла вынырнуть тайна, погребенная в недрах дома, может, альбомы с фотографиями, потому что дома их не было — снимки Стаси и Стефа были распиханы по всей библиотеке, их можно было обнаружить и в томике Гумилева, и в сочинениях Марселя Пруста, они хранились между собраниями сочинений, убранные в папку или просто так…

Но то, что увидели Стася и Стефан, оказалось для них полной неожиданностью…

На пыльных, затянутых по углам причудливой паутиной полках сидели в ряд куклы.

Куклы разных размеров, в разных уборах, резиновые пупсы и голубоволосые Мальвины, огромные, с роскошными ресницами «девочки» и «мальчики» в смешных панталонах, целлулоидные и тряпичные. Но самым странным было то, что каждая кукла имела свою пару, что в волосах обеих Мальвин было по совершенно одинаковому банту, тряпичные бабы, которые обычно надевают на чайник, красовались в одинаковых ситцевых юбках, целлулоидные куклы были наряжены в одинаковые комбинезоны.

Только двух самых больших кукол, одетых в изъеденные молью бальные наряды, можно было отличить друг от дружки — юбка одной из них была довольно небрежно залатана совершенно неподходящим по цвету клетчатым лоскутом…

Кукольное хранилище произвело на Стасю и Стефана тяжелое впечатление. Им пришла в голову мысль, что подобным образом поступают с игрушками умершего младенца — их ссылают подальше от глаз безутешных родителей на антресоли, чердаки, прячут в сараи, не решаясь выкинуть. Да, но они-то со Стефом живы!

— Ты помнишь этих кукол? — нарушил молчание Стефан.

Пока они хранили молчание, память Стаси пыталась облететь все свои владения, из глубин которых мерцал слабый свет узнавания. При звуках человеческого голоса она как будто ударилась о стену — и только клетчатый лоскут, как живое существо, пытался открыть замурованные двери. Но куда они вели?

Стася взяла в руки одну из красавиц и чуть не задохнулась от облака пыли.

— Нет, я не помню кукол, — покачала она головой. — Но вот этот лоскут… эта заплатка на платье мне ужасно знакома…

— Может, у тебя было клетчатое платье? — предположил Стеф.

— Ты видел мои детские снимки, на них я в других платьях… И все же было какое-то клетчатое платье… Кто его носил?..

Чулан брату и сестре открыть удалось, а вот ящик, сколько они ни старались, не поддавался. Ключи от него так и не нашлись. Стефан ковырялся в замке шпилькой, но замочек оказался хитрым и не желал выдать своего секрета. В тайну письменного стола Стася проникла только после гибели матери.

…О том, что в доме должно случиться какое-то страшное событие, Стасю предупредила Марианна, а Марианну — один из многочисленных кактусов, заботливо опекаемых ею на кухне.

Там, на специально заказанных Марианной полочках, обитала огромная коллекция кактусов, которую она собирала в течение многих лет.

Они зацветали вразнобой; сначала одни выбрасывали какие-то игольчатые, похожие на морозный узор цветки, потом другие разражались целыми соцветиями, позже раскрывались крохотные звездочки третьих, еще позже цветение подхватывали четвертые. Были и кактусы-«молчуны», как называла их Марианна, те, которые никогда не цвели. Среди них — один, про который Марианна говорила, что он все-таки цветет, только очень-очень редко. И вот — Стася первая это заметила — на нем появился плотный зеленый бутон с ярко-алым наконечником.

Марианна, увидев бутон, переменилась в лице.

— Что-то должно случиться в нашем доме, детка, — понизив голос, тревожно произнесла она. — Что-то ужасное…

— Почему? — с любопытством спросила Стася.

— Этот цветок… — Марианна коснулась пальцем бутона, осторожно, точно боялась уколоться. — Он — предвестник несчастья. Однажды… — Марианна осеклась.

— Что же случилось однажды? — подхватила Стася.

— А это не твое дело, — отрезала Марианна и, сколько Стася ни донимала ее вопросами, не проронила больше ни слова, замкнулась в себе.

Спустя некоторое время Стася предложила:

— Может, оборвать бутон?

— Это не поможет, — с траурной торжественностью произнесла Марианна. — Чему суждено случиться — то произойдет.

Стася не придала особого значения таинственным словам няньки.

Но тут Стефан поведал сестре о том, что ему приснился необыкновенный сон.

Вообще-то в их доме, в котором родители до мозга костей были преданы существующей реальности и доверяли только тому, что видели их глаза, в отличие от Марианны, допускающей влияние на нашу жизнь неких потусторонних миров, никогда не обсуждали снов, не признавали предчувствий, не произносили слова «фатум».

Но Стася и Стефан, воспитанные, в сущности, Марианной, придавали особое значение и приметам, и предчувствиям, и снам.

…Стефану приснилось, будто он входит в дом через Террину комнату и его встречает мать — сияющая, радостная, какой даже он, ее любимчик, никогда в жизни не видел. А в доме — все новое. Новый мебельный гарнитур светлого дерева, новые диваны, легкие пластмассовые кресла-шезлонги, в каких люди обычно загорают на веранде, новые вазы, ковры… Он спрашивает маму: «Откуда все это?» А та отвечает: «У меня теперь новый дом…»

…Позже Стефан ужасно казнил себя за то, что не рассказал матери этот сон, не предостерег ее…

Она погибла в автомобильной катастрофе — в один миг. В день смерти матери зловещий цветок распахнул свои хищные алые лепестки, точно хотел поглотить какое-то крохотное светящееся существо.

Маму похоронили на Даниловском кладбище, где много лет назад упокоились бабушка и дедушка, за просторной чугунной оградой.

После смерти матери прошло немного времени, когда однажды Стася заметила, что из ящика стола, обычно запертого, торчит ключ.

Стало быть, промелькнуло у нее в голове, отец прятал там что-то именно от мамы, а не от нее со Стефом.

Стася с трепетом приблизилась к столу, повернула заветный ключ и выдвинула ящик. В ящике лежали…

Небольшого формата пластинка — «Баркарола» Шуберта.

Под нею — конверт, заклеенный и обвязанный тесьмой.

Стася слышала, как следует справляться с такими трудностями, — она подержала конверт над паром кипящего чайника.

Открыла конверт.

В нем лежал какой-то плотный квадратик, обернутый в несколько слоев бумаги.

С бешено колотящимся сердцем, предчувствуя разгадку какой-то невероятной тайны, Стася развернула бумагу.

То, что там, внутри, оказалось, вызвало у нее разочарование.

Это была ее собственная фотография, времен ее раннего детства.

Стася стояла на маленьком табурете возле елки, наряженная в клетчатое платьице.

Платье было из той самой ткани, что и заплатка на одежке большой куклы.

Стася изумленно смотрела на снимок, не понимая — зачем было оборачивать его бумагой, заклеивать в конверт, обвязывать тесьмой, хранить под замком?… Какой в этом смысл?

Так ни до чего не додумавшись, она убрала снимок обратно в конверт и ничего не сказала Стефану.

Глава 3

Стасины цветы

Подрамники Стасе обычно делал Родион. Деревянную основу с откосами с лицевой стороны, чтобы при работе не продавливался холст, сам холст — грунтовый или еще подлежащий грунтовке, изготавливал или натягивал на основу Стефан, ему нравилось помогать сестре. Чаще всего холст простой, иногда Стася сама грунтовала его — делала первую прокладку желатином или рыбьим клеем, потом наносила грунт из водоэмульсионки. Делала фактуру из краски, затем сминала фольгу, накладывала ее на подсохшую водоэмульсионную краску, по фольге создавала форму предполагаемого рисунка (гору, ствол дерева, вазу). Снимала просохшую фольгу и начинала заниматься подмалевкой.

Кисточкой размазывала водные краски — чаще всего акварель, снова давала подсохнуть. Покрывала поверхность холста льняным маслом, а потом уже бралась за масляные краски. Располагала их на палитре в привычном порядке — от холодных до горячих, — в чистом виде и смешанные, затем шли прозрачные краски — ультрамарин, краплак, веридон, кость жженая, которая давала изумительные оттенки коричневого цвета, и наконец — глубокие градации черного цвета, вплоть до черного бархатного.

И начинала писать — с натуры или по памяти.

Еще в художественной школе Стася стала рисовать цветы, и только цветы. Однодневки.

В них особенно заметна работа времени.

Не успеешь нанести пару мазков, выражение листьев и лепестков неуловимо меняется. Цветок быстро проживает свою жизнь. И он, как ничто другое в природе, подвержен стремительным переменам.

Особенно часто Стася рисовала розы — они росли в ее саду в великом множестве, в райском изобилии: «папа майян», «дольче вита», «розовый альдеберан», «ночная греза», «белоснежка»…

Когда Стася делала портреты цветов, она воображала себе людей.

Одни розы у нее были похожи на буйных, пляшущих цыганок на знойных площадях Андалузии, другие — на суровых и целомудренных рыцарей мальтийского ордена, третьи звучали как дуэт Иоланты и Водемона — весь холст как будто зарос алыми и белыми розами… Бывало, рисуя цветы, она воображала разлуку двух горячо любящих друг друга существ, иногда думала о виллисах, девушках, умерших из-за неразделенной любви и по ночам встающих из своих могил и танцующих в слабом отблеске месяца… Цветы у нее, особенно полевые, то играли как дети, то оплакивали неведомую утрату. И всегда история цветка разворачивалась на фоне неба — на холодную синюю краску, иногда в чистом виде, Стася накладывала веридон. Возникал эффект светящегося, поющего воздуха. Она точно чувствовала тяжелые, «проваливающиеся» краски, и легкие: когда картина подсыхала, Стася убеждалась, что верно рассчитала эффект.

В училище многие открыто высказывали ей свое пренебрежение.

Всем известно, что художники, занимающиеся цветами, легко делали деньги. Об этом писала в своих заметках Гончарова, упоминала об этом же в дневнике и Серебрякова. Даже знаменитую Катю Григорьеву завистники величали конъюнктурщицей.

Но Стасю мало волновали чужие отзывы и даже мало трогало восхищение ее «мазней» Родиона, знатока живописи.

Она писала не для продажи, не для одобрения или порицания простоватой нашей публики, не для искусства даже, а лишь для себя одной.

— Твои работы надо показать Чону, — заявил как-то Родя. — Чон — вот у кого чутье на будущих гениев! Он открыл Москве Ибрагима Шалахова!

— Что это — Чон? — рассеянно спросила Стася.

— Чон! Ну, ты даешь, Михальская! Неужели ты еще не слышала о Чоне? Все девушки нашего училища от него на ушах стоят!

— Расскажи, — лениво попросила Стася, — может, и я на уши встану!

— Чон — это такой удивительный парень из глубинки, который здорово сечет в живописи, — принялся рассказывать Родион. Он все время кем-то восхищался, кого-то превозносил, и Стася, зная эту особенность Родиного характера, не слишком ему доверяла. — Он появился в Москве пару лет назад и уже обзавелся массой знакомых. К нему ходит не только зеленая молодежь, но и маститые члены Союза… И не только мэтры, но и настоящие художники, которым Чон не дает подохнуть с голоду.

— Как же он их спасает? — усмехнулась Стася.

— У него налажены связи с иностранцами. Он у них кто-то вроде эксперта. Они же в нашем искусстве ни черта не секут, а Чон сватает им работы тех художников, о которых вчера никто не знал, а сегодня их картины уже выставляются на аукционе «Сотби». Словом, Чон — это Чон.

— И где проживает этот гений?

— Сейчас в мастерской скульптора Веселова, тот уехал на год в Америку, и Чон охраняет его нетленную скульптуру, — объяснил Родя.

— А сам-то он что может? — осведомилась Стася.

— Не знаю что… — неопределенно пожал плечами Родя, очевидно не желая ругать работы пресловутого Чона. — Он специализируется на лубке… Эти картинки сейчас здорово в ходу у простого народа. Во всяком случае, деньги у него всегда имеются… Продает картины провинциалов «отъезжантам», имеет с этого какой-то процент. У него в любой момент занять можно, а то и просто денег на жизнь попросить…

— А что за имя — Чон? — полюбопытствовала Стася.

— На самом деле его зовут Павел. Павел Чонгар. Так, кажется, звали какого-то горьковского героя. Но все его называют просто Чон. Хочешь, я вас познакомлю? Мне интересно, что он скажет про твои работы…

Стася подумала — и согласилась.

— Смотри только, не влюбись в него, — насупившись, вдруг предупредил Родя.

Стася только с горечью усмехнулась в ответ.

Ей уже довелось пережить бурное, сумасшедшее чувство к одному мальчику, пароходному механику, плававшему на большом туристическом судне.

Стася с ранней юности решила для себя, что ее избранником станет какой-то особенный человек, принадлежащий к другому социальному кругу, нежели она, — люди ее круга, расслабленные и инфантильные, с хорошо подвешенными языками и развязными манерами, ее не интересовали. Она мечтала о человеке, который трудится с детских лет, честно зарабатывая свой кусок хлеба.

Простой и открытый человек, не обладающий блестящим чувством юмора, как парни и девушки «ее круга», парень, с которым она проживет простую, честную жизнь… И ей показалось, что Дима как нельзя больше подходит для этой романтической роли.

Кудрявый, курносый, веселый малый, охотно завязывающий знакомства с юными пассажирками, — Стася для него стала одной из многих приятельниц, которые, вернувшись в свой родной город, тут же забывали о нем.

Но Стася не забыла Дмитрия.

На губах ее горел, как нестираемая печать, первый поцелуй, подаренный ей Димой на верхней палубе теплохода при призрачном свете звезд. И клятва, которую Стася дала этому парню, казалась ей нерушимой.

Она провела с Димой многие часы на палубе, когда он был свободен от дежурств в машинном отделении, а перед тем как вернуться в Москву, вручила ему единственную свою драгоценность — золотой медальон, подаренный ей отцом к ее шестнадцатилетию.

Дима долго не хотел его брать.

— Это дорогая вещь, — отказывался он с каким-то непонятным Стасе испугом. — Ты лучше подари мне свою косынку!

Но Стася видела уже одну косынку на шее своего избранника в тот день, когда впервые заметила его, — потом они вместе утопили шелковый платочек в водах Москвы-реки.

— Мое сердце еще дороже, — взволнованно объясняла Стася. — Любая вещь имеет цену, а сердце не имеет цены. И раз уж я навеки отдала тебе свое сердце, то что такое медальон…

— Но все-таки… это же золото!..

Стася никак не могла понять его колебаний.

— Какая разница, из какого металла сделана вещь, подаренная на память? Он всегда будет напоминать обо мне, хотя, обещаю тебе, мы недолго будем в разлуке…

Если бы Стася умела читать по лицам, она бы поняла, что это трогательное обещание не слишком обрадовало ее возлюбленного.

Глава 4

Его лицо

Она встречала Диму то в Нижнем Новгороде, куда добиралась поездом, то в Волгограде, то в Саратове на стоянках теплохода.

Стася полюбила провинциальные пристани, воду, лениво накатывающую на берег, набережные незнакомых городов, где они прогуливались с Димой.

Ей казалось, что все это будет длиться вечно, — но закончилась навигация, и Дима осел в родном Саратове, где учился в речном техникуме.

Стася каждый день писала ему письма.

Это были огромные послания на нескольких страницах, адресованные, в сущности, никому, потому что позже выяснилось, что Дима не дочитывал их до конца и пополнял ими коллекцию посланий от влюбленных девушек.

Ответы приходили очень редко, как правило в виде открыток, и они не могли насытить требовательное сердце Стаси, жаждущей высоких слов, клятвенных обещаний, безумных признаний.

Но Стася полагала — Дима специально сдерживал свои чувства, сознавая, что между ними огромная пропасть — она профессорская дочь, москвичка, а он — обыкновенный работяга. Именно так он ей и написал в очередной открытке, на которую Стася разразилась целой тетрадкой слов, уверяя Диму, что с детства ненавидит маменькиных сынков и людей «своего круга», а ценит именно таких простых и самостоятельных людей, как Дима.

Через год Дмитрия забрали в армию. Саратовскую.

Стася и там нашла его. Они встретились на КП.

Оба были смущены, растеряны, Дима никак не ожидал приезда Стаси, и разговор получился какой-то скомканный, быстрый, ненужный…

Стася думала, что несказанно обрадует его своим приездом, но Дима почему-то — она это чувствовала — дождаться не мог, когда же истекут положенные на свидание два часа.

Стася и тут отнесла его сдержанность на счет солдатского долга, тяготевшего над Димой, и, не удовлетворившись этой встречей, решила доехать до Саратова и познакомиться с матерью своего служивого, о которой ей Дима много рассказывал.

В Саратове Стасе хотелось поцеловать булыжную мостовую, по которой она шла к дому Димы… Ей хотелось обнять его мать, про которую он говорил, что она простой, но на редкость добрый и справедливый человек. Стася была уверена, что та встретит ее как родную. Ведь она так любит сына этой замечательной женщины!

Стася с охапкой осенних цветов вошла в дряхлый пятиэтажный дом, поднялась на последний этаж и, замирая от радостного предчувствия, позвонила в дверь.

Полная женщина с добродушным лицом, в фартуке, повязанном поверх тренировочного костюма, открыла ей дверь.

— Я — Станислава Михальская, — торжественно объявила ей Стася.

— Ну и чего тебе, девочка? — не поняла женщина.

— Вы не поняли, — настойчиво произнесла Стася. — Я — Станислава… Ваш сын, наверное, называл вам меня уменьшительным именем — Стася.

— Который из них? Димка или Гришка?

Стася не знала, что у Дмитрия был брат.

— Дима, Димочка, — пропела она. — Ведь он говорил вам обо мне?

Женщина вдруг насторожилась и даже как бы отпрянула от Стаси.

— А что он должен был сказать мне о тебе, девочка?

У Стаси вытянулось лицо.

— Как что? — упавшим голосом сказала она и выронила цветы из рук. Женщина бросилась поднимать их. — Все, все он должен был вам рассказать…

— Все?! — Женщина вскочила, и цветы снова упали на пол, теперь уже из ее рук. Она в каком-то непонятном Стасе страхе прижала ладони к щекам. — И ты тоже?!

— Что я «тоже»?! — пролепетала Стася, неуклюже собирая цветы.

Женщина схватилась за голову.

— Томка! Поди сюда! — крикнула она.

Из комнаты выплыла беременная женщина, молодая и хорошенькая, в байковом халате и тапочках на босу ногу.

Димина мать схватила ее за руку, подтягивая к двери.

— Вот еще одна моя невестушка прибыла! Ах, Димка, Димка, весь в батьку! Ну, пусть только воротится, шельмец! Я его выдеру, как в детстве! У тебя, деточка, какой срок?

— Срок? — машинально переспросила Стася.

— Ну да — какой? Вот Томка на восьмом месяце, она здесь поселилась, чтобы родить мне внука, а уж я Димку заставлю потом жениться на ней! — яростно продолжала женщина. — Но с тобой-то мне что делать?

— У нее еще ничего не заметно, — подала голос Тамара. — Пусть избавится от ребенка!

Димина мать замахнулась на нее цветами, которые выхватила из рук Стаси.

— Я тебе дам — избавится! Он и от твоего ребенка хотел избавиться, да я не допустила!

— Пусть делает аборт, — стояла на своем Тамара. — Димке двоих деток не прокормить… Зачем было парня до себя допускать? — с видом оскорбленной добродетели осудила она Стасю.

— А ты — зачем? — выкрикнула Димина мать.

— Я по любви! — гордо сказала Тамара.

— И она по любви.

Стася слушала эту перепалку, и страшная правда мало-помалу проникала в ее возвышенный и мечтательный ум.

— Не надо было ей ложиться с вашим Димкой!

— Он не мой, он теперь твой! — гневно проговорила Димина мать.

— Я не ложилась, — прохрипела Стася.

Обе женщины уставились на нее.

— Как не ложилась? А ребенок от кого? — хором спросили они.

— Она хочет на Димку чужого ребенка повесить, — азартно высказала гневное предположение Тамара.

— Нет, она с виду не такая, — не согласилась Димина мать.

— Я не беременна, — упавшим голосом объяснила Стася.

Тут обе женщины в изумлении переглянулись.

— Так чего же тебе надо, деточка? — наконец спросила Димина мать.

Стася разлепила губы, чтобы ответить, но вдруг, подняв глаза на свою соперницу, увидела на ее шее свой медальон…

Кровь бросилась ей в голову.

Отчаяние, горечь, стыд — эти чувства затопили ее.

— Ничего, — глухо произнесла она.

И, не помня себя, бросилась вниз по лестнице.

…Позже Стася получила от Димы письмо.

«Ты меня никогда не любила и не могла любить, — писал он. — Я ведь самый обычный парень, говорить не мастер, писать тоже, а тебе от мужчины надо много слов. На словах жизни не построишь. Жизнь штука грубая, а ты мечтаешь о другом, так что прости меня и забудь, а я женился на Томке, она баба простая, ровня мне, и к тому же родила мне сына Дмитрия…»

Это письмо мало что могло добавить к страданиям Стаси, к тем мукам, которые не оставляли ее после роковой поездки в Саратов, но заставило ее взглянуть кое на что в жизни иначе.

К тому же в этой ей помогла Марианна.

Нянька с самого начала была посвящена в перипетии этого романа и, обладая трезвым умом, относилась к нему неодобрительно.

Она даже отказалась гадать Стасе на картах, уверяя ее, что и без карт видит, чем дело кончится. А когда Стася рассказала ей о своей поездке в Саратов, а потом уже показала письмо, Марианна сказала:

— Твоя беда в том, детка, что ты боишься любви, как иные люди боятся темноты, и приучают себя к ней, подолгу гуляя в сумерках. И именно потому ты выбрала себе в возлюбленные этого ничем не примечательного паренька. Ты решила, что невысокий культурный уровень твоего Дмитрия гарантирует тебе его верность, что он будет всегда смотреть на тебя снизу вверх и не посмеет ни в чем тебя обмануть…

Стася, глубоко ошеломленная правдивыми словами няньки, помалкивала.

— Но все произошло как раз наоборот. Мальчик правильно понял, что ты его не любишь, тебе просто нравится своя героическая позиция девушки из хорошей семьи, обратившей милостивое внимание на плебея. Он ближе к земле, не читал книг — но оказался умнее тебя. Пойми, ему хочется жить, а не отстаивать надуманные идеи!

— Но я так тосковала, так мучилась из-за разлуки с ним! — воскликнула Стася.

— И-эх, милая, — сокрушенным тоном молвила Марианна. — Это ты не из-за Димы тосковала и не о нем страдала. Ты страдаешь, потому что пришло твое время любить… И знаешь, что я тебе скажу, — по-моему, тебе лучше не влюбляться. Ты можешь растаять, как Снегурочка. Тебя это солнышко спалит… Ты ведь живешь в придуманном мире, тогда как солнце любви — оно настоящее. Человек, который попал в его лучи, расцветает, а страну фантазии оно выжигает дотла, как пустыню. Лучше тебе, детка, не поднимать глаз на мужчин — или выйти замуж за благодушного реалиста вроде Родиона!

— Я не могу влюбиться в Родиона! — почти с отчаянием воскликнула Стася.

— Да, ты не можешь влюбиться в Родиона, — грустно подтвердила нянька.

Со времени Димы минуло три года. Стасе исполнился двадцать один год, и мелькавшие время от времени перед нею мужские лица не привлекали ее внимания.

Тех, кого она знала, Стася не стремилась узнать глубже, она чувствовала, что глубины этой, собственно, нет. Сквозь лица знакомых ей мужчин просвечивали самые житейские мысли, самые банальные страсти. Одни штамповало раздутое тщеславие, другие — жадность и хитрость, в выражении третьих проступала пошлость и скука, на физиономиях четвертых как будто крупным шрифтом была набрана претенциозная глупость, пятые сводила судорога зависти… Словом, художник-реалист имеет здесь превосходную натуру, но романтическому художнику, для того чтоб найти типаж настоящего героя, бескорыстного рыцаря, следует полагаться исключительно на свою фантазию, думала Стася.

…Но одно лицо среди калейдоскопа человеческих лиц все-таки врезалось в ее память и даже затмило смазливую физиономию далекого Димы.

Однажды Стася стояла в небольшой очереди к кассе предварительной продажи билетов, в который раз думая над тем, что она не может, ленится изобрести какой-то более основательный предлог для своих поездок якобы в Питер, чем приобретение там колонковых кисточек. Отец полагал, что эти дни она обретается у Марианны, и Стеф поддерживал в нем эту мысль, ссылаясь на творческий застой у Стаси, которой необходимо побыть одной. Марианна была посвящена в тайну Стасиных поездок, но Стефану они боялись рассказать всю правду… Стоя в очереди, она рассеянно рассматривала людей в соседней очереди — эти брали билеты на сегодняшний поезд. И вдруг взгляд ее как будто споткнулся, зацепившись обо что-то неожиданное…

Это лицо было настолько своеобразной лепки, что сразу же возникала мысль: его лепила не столько природа, сколько сильная воля этого человека. Все — как будто из углов, как у Ренато Гуттузо[1], такое лицо — находка даже для кубистов. Решительный, красиво очерченный подбородок, резкие, удлиненные, с выпуклой косточкой под глазами скулы, костистый нос, широкий волевой лоб, прямые твердые брови и глаза глубокого серого цвета, глубокого и мягкого, как крыло голубя… Это лицо буквально дышало силой, но выражение глаз было тяжелым и скорбным, как будто они смотрели внутрь какой-то тайной раны, которую одним волевым усилием невозможно было исцелить… «Он похож на Жюльена Сореля, — промелькнуло в голове у Стаси, — если бы мне дали иллюстрировать Стендаля, я бы уцепилась за эту натуру… Та же трагическая воля в выражении лица…»

Между тем человек, который так сильно ее заинтриговал, поставил к стенке свой тяжелый чемодан и стал сжимать и разжимать отекшие пальцы, как это обычно делают художники. Стася про себя улыбнулась. Тут она увидела, что к чемодану, стоящему у стены, незаметно подбирается хромоногий человечек. Давно он крутился в очереди, кося глазом на чужие вещи, Стася заметила его, и вот — облюбовал чемодан, который поставил усталый художник.

Воровато оглядевшись, хромоножка сперва немного отодвинул чемодан, а потом подхватил его и быстро-быстро заковылял прочь…

Художник, словно разбуженный нарушением композиции, к которой привык его рассеянный глаз, обернулся и в несколько шагов настиг хромоногого воришку.

Теперь они оба держались за ручку чемодана: воришка вобрал голову в плечи и уставился в землю.

Стася, забыв про очередь, подошла ближе и услышала разговор этих двоих.

— Здесь нет ничего для тебя интересного, — как бы с сожалением молвил художник, — книги…

Воришка со скорбным достоинством отвел свою руку и произнес с горечью:

— Тогда пожалуйста… Я-то думал — теплые вещи…

Откровенность его, видимо, понравилась художнику.

— Что — мерзнешь?

Вместо ответа, воришка извлек из кармана замызганного пиджака носовой платок и громко высморкался.

Художник рассмеялся:

— Ладно, ты меня убедил. У меня там сверху лежит кофтенка…

Он щелкнул замком чемодана, вытащил из него теплый свитер и протянул хромоногому:

— Держи.

Тот недоверчиво скосил глаза на свитер:

— Правда даришь?

— Дарю.

— Ну спасибо, брат. А консервов у тебя там нет?..

Художник, рассмеявшись, вытащил из кармана несколько купюр и, не считая, сунул их воришке в руку.

— Вот тебе на консервы, брат.

— Спасибо, брат, — отозвался хромоногий, — утешил ты меня. Ей-богу, помяну тебя в храме Николая Угодника. Как зовут-то тебя?

Художник покачал головой:

— Не надо меня поминать. Не услышит тебя Бог, — и с этими словами пошел в свою очередь.

Стася, удивленная этой сценой, тоже вернулась в свою очередь.

Он взял билет и быстро зашагал к выходу.

А Стася подумала: «Как жаль, что мы поедем в разных поездах…»

Глава 5

Чонгаровские сборища

Собираясь к разрекламированному Родей Чону, Стася не надеялась извлечь что-нибудь интересное для себя из этого визита.

Она с большой долей вероятности могла представить, что там увидит и услышит.

Полутемный подвал, заставленный скульптурой, небрежно одетых людей, сидящих на матрасах, попивающих дешевое вино и ожесточенно курящих одну сигарету за другой, чтобы занять руки, тогда как слух будет занят громыханием Майкла Джексона или, напротив, тихой мелодией Вивальди. Все эти споры об умирающем искусстве, сдобренные принятым в обществе юмором, осторожное или настойчивое внимание со стороны мужчин, разговоры художников о том, кому и за сколько удалось продать свою работу, — словом, обычная богема.

И Чон был ей не слишком интересен, она знала, что Родя — человек увлекающийся и не умеющий судить здраво о том, кто в данное время занимал его ум. Но интерес вызвало сообщение Роди о том, что у этого Чона есть несколько картин Кати Григорьевой, которая писала цветы в манере, не похожей на Стасину.

Дверь им открыл высокий тяжеловес в байковой просторной кофте.

Родя, обменявшись с ним рукопожатиями, сказал:

— Павел, это моя однокурсница, невероятно талантливая девушка.

Тот обернулся к Стасе с неожиданно застенчивой улыбкой:

— Это правда?

— Что правда? Что девушка или что невероятно талантлива? — вдруг плоско пошутил Родя, и Стася на минуту прониклась неприязнью к этому Павлу. Родион, увидев, как переменилось ее лицо, быстро поправился: — Она очень, очень талантлива…

Глаза тяжеловеса заискрились смехом.

— У Родьки все гении, вот почему я решил уточнить… Извини, если обидел тебя.

Стася протянула ему руку:

— Меня зовут Стася.

Павел рассеянно пожал ей руку.

— Так как насчет талантливости, Стася? Свидетельства Роди мне маловато. Как вы-то сами оцениваете себя?

Стася подумала, что напрасно разозлилась на этого Чона.

— Да никак не оцениваю, — пожала она плечами. — Это не мое дело — оценивать.

— Хороший ответ, — одобрил Павел. — Ну, проходите, друзья, рассаживайтесь, сегодня не много народа.

В мастерской, конечно, было накурено так, что казалось, гипсовые и человеческие фигуры плавают посреди дыма. Одни гости прохаживались между скульптурами, находившимися в разной степени завершенности, другие переговаривались, прислонившись к стене, третьи сидели на кушетках и табуретах. На длинном, грубо сколоченном столе, больше похожем на топчан, стоял электрический самовар и множество стаканов, а в дальнем углу залы какой-то парень, ссутулившись над клавиатурой, играл на стареньком «блютнере» пьесу Шёнберга[2].

Павел вполголоса стал представлять Стасе гостей.

— Вот те двое — Маринина и Лопотов, муж и жена, работают в графике, тот толстый — Сорокин, блестяще иллюстрирует детскую литературу, но сейчас спрос на комиксы, вот он и сидит без работы, лысый в очках — Саша Руденко, поэт-авангардист, вы, конечно, читали его стихи, кто его новая длинноногая подруга, не знаю… Тот, похожий на Раскольникова, — Сема Шорохов, у него внешность романтическая, — Павел повысил голос, и Сема с готовностью улыбнулся ему, — но душа старушки-процентщицы, — Сема укоризненно покачал головой и поцеловал руку Стаси, — та красивая девушка — натурщица…

— Это Мария, — кивнула Стася. — Она у нас в училище подрабатывает, мы знакомы.

Мария, встретив ее взгляд, послала Стасе воздушный поцелуй.

— Ну вот, я рад, что вы увидели знакомое лицо… — сказал Павел. — Мария — очень славная девушка… Да, а тот, кого она сейчас охмуряет, — это наш великий Русанов, впрочем, вы его, конечно, узнали… Хоть он такой бо-ольшой общепризнанный мастер, а вот, не гнушается нашим обществом, подпитывается… Уф! Кажется, всех вам представил…

— А кто это там играет Шёнберга? — спросила Стася.

— Как кто? — Павел слегка удивился. — Так вы, оказывается, незнакомы с ним? Я-то решил, вы — приятельница Чона… Это мой тезка — Павел Чонгар.

Стася смутилась:

— Простите. Я решила было, что Чон — это вы.

— Куда уж мне! — с добродушной иронией произнес Павел. — Я просто Павел, а Чон — это Чон. Павел Переверзев, ваш покорный слуга, малюю от нечего делать пейзажи. Ну, Стася, к какой группе желаете пристать? Ваш Родя воркует с Марининой… Или чайку для начала?

— Спасибо, — отозвалась Стася. — Чайку, пожалуй, выпью. Я подсяду поближе к роялю и немного осмотрюсь.

Чон как раз закончил играть пьесу, когда Павел подвел к нему Стасю.

— Чон, познакомься с талантливой художницей, которую привел Родион, — сказал он.

Тот неторопливо обернулся — и Стася обомлела.

…Это был тот самый художник, которого она встретила несколько месяцев назад на вокзале.

Чон, удостоверившись, что привел новую гостью в замешательство своим пристальным, неулыбчивым взором, снова отвернулся к клавиатуре, бросив Стасе через плечо:

— Что вам сыграть?

— Можно назвать конкретную вещь? — с интересом спросила Стася.

— Рискните. Только не заказывайте «Лунную сонату», умоляю вас, я ее уже заиграл…

— Выберите что-нибудь сами, — предложила Стася.

— Не бойтесь меня смутить, — усмехнулся Чон. — На антресолях лежит кипа нот, там наверняка найдется пьеса, которую вы захотите услышать, и Павел принесет нам ноты, и я сыграю с листа… — монотонно проговорил Чон. Но прежде чем Стася смогла придумать, что бы заказать пианисту, он, как будто забыв о ней, заиграл 1-ю балладу Шопена.

Стася, задетая его странными манерами, сделала движение, чтобы отойти от рояля, но Чон почувствовал это и, чтобы не дать ей уйти, принялся вполголоса объяснять:

— Я играл эту вещь еще в музыкальной школе… Шопен для начинающего пианиста — большое искушение. Шопеном пианист должен завершать свою карьеру… А что вы рисуете?.. Да, я не расслышал ваше имя?..

— Стася, — рассеянно отозвалась Стася. — Цветы.

— Натюрморты? — уточнил Чон.

— Нет, просто цветы.

— Как Григорьева? В какой технике?

— Нет, иначе. Маслом, мелом на асфальте.

— Хотите посмотреть Григорьеву? — Чон оторвался от рояля. — Пойдемте, это в другой комнате…

Там было холодно, пусто, на антресолях лежали рамы, подрамники, холсты, скрученные куски ватмана. Прислоненные к стенам, стояли какие-то картины. Чон выбрал две из них и включил в углу софит, установленный на колченогом табурете.

…На первой картине был изображен уже облетевший куст жасмина, на другой — пастушья сумка в длинной вазе.

Стася присела перед картинами на корточки, попробовала пальцем мазки. Чон вдруг рассмеялся.

— Ну да, цветы, — сказал он, как будто кивнув Стасе, — что же еще, в самом деле, вы можете писать… Вы сами смахиваете на эльфа… знаете, мне эти сказочные существа кажутся похожими на стрекоз, они по ночам вьются вокруг цветов, собирают нектар или поют цветам песенки… Девушка-эльф, и имя у вас подходящее для девушки-эльфа… Ну, будем знакомы. — Чон тряхнул головой, как будто только сию минуту решил, что со Стасей ему следует познакомиться. — Зовите меня просто Чон, как все…

Стася вложила в его большую ладонь свои трепещущие пальцы.

— А свои работы вы мне покажете?

Чон пренебрежительно махнул рукой.

— Разве что для того, чтобы развеять у вас впечатление о моей сугубой одаренности, — сказал он, вытаскивая из-под груды подрамников на антресолях одну картину. — Я пишу ради хлеба насущного. Как видите, лубок. Не бог весть какие деньги, но Пашка Переверзев довольно успешно сбывает нашу с ним мазню. Это всегда в моде…

Он с интересом следил за Стасей, лицо которой неуловимо изменялось, как только перед ней ставили картину. С него будто слетала вся его беззащитная милота и робость. Оно подбиралось, как у человека, который в эту минуту становился самим собой.

Чон перевел взгляд на собственную картину, стараясь увидеть ее чужими глазами.

Переверзеву эта мазня нравилась до такой степени, что он не хотел продавать картину.

На ней были изображены на фоне бревенчатой стены березовый туесок с брусникой, бочонок с клюквой, лукошко с черникой, лист лопуха, на котором лежала пригоршня морошки, — все это помещалось на скамье, застланной полотенцем с петухами. Словом, «а-ля рюс», как пренебрежительно говорили художники.

Стася, как ни хотела, чтобы картина Чона ей понравилась, испытала легкое разочарование.

Это, конечно, было сработано мастерски, Чон чувствовал цвет. Цвет — да, но не краску. Настоящий художник ощущает тысячную градацию краски, он ориентируется в тончайших оттенках, знает, где нужно углубить цвет, где передать эффект прозрачного блеска поверхности. Конечно, здесь идет речь о плоскостной живописи, где главное цвет и линия.

— Нет равновесия в цветовой гамме, хотя в принципе с цветом у вас все нормально, — наконец поставила диагноз Стася. — Явный перекос белого в композиции… И это очень легко поправить…

— Вот как? — с интересом спросил Чон. — Можете это сделать?

— Дайте акварель, — распорядилась Стася, отойдя от картины на шаг.

Через несколько минут Чон принес ей уже готовую палитру и пару кисточек. Стася обмакнула одну из них в льняное масло, потом — в краску и сделала несколько экономных, точных движений кистью.

— Готово.

В нижнем углу она нарисовала бабочку-капустницу.

Пораженный, Чон молча смотрел на ожившую картину.

Действительно, теперь в ней появилось то, чего художник может добиваться, размышляя над работой в течение нескольких дней, — безупречная гармония. Полотенце с петухами… Тяжелая свинцовая краска, «провалившаяся» при засыхании и закрашенная смесью прозрачного ультрамарина и других масляных красок, уравновесилась при появлении этой капустницы в самом углу. Стася несколькими мазками «зарифмовала» белое на картине, — и все стало другим.

Горячая волна восхищения, укол зависти, бескорыстный восторг художника, понимающего цену своему собрату по цеху, уважение к нему — вот палитра чувств, которые пережил в несколько мгновений Чон.

— Ты должна показать мне свои работы, — потеплевшим голосом произнес он.

Лицо Стаси снова сделалось застенчивым, виноватым, как будто дар, который она обнаружила перед малознакомым человеком, смущал ее саму. Чон, еще более заинтригованный, удивленный, не таясь разглядывал ее.

— Ты очень красивая, — признался он вдруг, — но сразу этого не заметишь… Есть такие лица: взглянешь — вроде ничего особенного, а всмотришься — теряешь покой. — Последнюю реплику Чон смягчил шутливой интонацией.

Он отключил софит и высунул голову в приоткрытую дверь.

— Мария, будь добра, принеси нам пару стаканов чаю…

Когда Мария вошла к ним с чаем, она увидела Чона и Стасю, сидевших на корточках и как будто не смотревших друг на друга.

— Вот тебе чай, Чон, — сказала она, удивленно посматривая на Стасю. — Знаешь, — обратилась она к девушке, — Чон редко удостаивает здесь кого-то беседой… Чон, Стасю надо бы усадить…

Чон поставил стаканы на пол и отправился за табуретками.

— Что? Понравился он тебе? — заинтересованно спросила Мария.

Стася посмотрела на нее с непроницаемым видом.

Внутри нее чувства собрались в какой-то горячий и болезненный сгусток, который уже не позволял ей видеть людей, и предметы, и сам воздух, как она воспринимала все это полчаса тому назад. Но по лицу ее нельзя было ни о чем догадаться.

— Ты о чем-то спросила?

Мария ухмыльнулась.

— Не хочешь отвечать, не надо, — проговорила она.

Вошел Чон с двумя табуретами в руках и рулоном ватмана под мышкой. Мария, хмыкнув, выскользнула за дверь.

Когда Чон усаживал Стасю, лист ватмана упал на пол, и Стася наступила на него обеими ногами. С листа глянуло на нее необычное лицо с резкими и хищными чертами. Стася удовлетворенно вздохнула.

— А это отличная работа, — признала она и тут же осеклась: ей не хотелось огорчать Чона похвалой в адрес неизвестного художника, сделавшего этот набросок.

Но к счастью, выяснилось, что принадлежит он Чону.

— Сангина, — небрежно сказал он, щелкнув по ватману пальцем, — линия мне больше удается. Карандаш, тушь, сангина — это мое.

— Отличная работа, — повторила Стася. — Кто эта девушка? Такое необычное, красивое… страшное лицо…

— Страшное? — с непонятной интонацией промолвил Чон. — Вот как?.. Право, не помню, кто такая, какая-то знакомая моих друзей, забредала на огонек. Но я это принес для того, чтобы сэкономить ватман и на обратной стороне набросать твой портрет… — Он перевернул лист, встал на него, подумал некоторое время, потом присел на корточки и стал быстро черкать по ватману сангиной, поглядывая на Стасю.

Она видела, как на бумаге волшебным образом возникает ее лицо, но еще чувствовала, как сквозь него проступают черты лица той девушки, нарисованной на обратной стороне листа, и ощущала какое-то смутное беспокойство, точно это случайное наложение одного лица на другое могло ей навредить…

Портрет был закончен в считанные минуты.

Стася и узнавала и не узнавала себя.

Это была, безусловно, она, но такого выражения лица она за собой не знала, не помнила: странного, волевого, жесткого.

— Ты себя не узнаёшь, — поняв ее недоумение, кивнул Чон. — И это правильно. Ты ведь не смотришь на себя в зеркало, когда работаешь или смотришь на чужую работу. Вот какая ты на самом деле, девушка-эльф! Уверен, что угадал твою суть… Твои наивность и беззащитность — они относятся только к житейскому, но не к житийному…

— Здорово, — всматриваясь в портрет, сказала Стася. — Знаешь, ты прирожденный график!

Чон удовлетворенно хмыкнул и, скатав лист ватмана, забросил его на антресоли.

— Не знаю, не знаю, мне трудно определиться. Художник, конечно, должен быть слегка бездомным, но слегка… Даже кочуя, необходимо во что-то пустить корни… Мне хотелось бы жить в доме, в котором можно было бы поразмышлять о творчестве и своем месте в нем. Но у меня пока нет такого пристанища. Это все, — он обвел взглядом стены, — чужое, временное…

— А в каком бы тебе хотелось жить доме?

— О, я с удовольствием опишу его тебе, — вдохновенно начал Чон. — Я так часто об этом мечтаю, что делаюсь похожим на Манилова… Мой дом должен быть в центре Москвы, — потому что я очень люблю этот «странноприимный дом», — виноватым голосом пояснил Чон. — В центре, да, но необходимо, чтобы он был окружен деревьями… садом. Такие дома есть в районе «Динамо», например… Дом в два этажа, с камином и террасой, с которой хорошо наблюдать закат, весь он увит диким виноградом… В нем старая мебель, рухлядь, в которой, однако, чувствуется дыхание времени. Много комнат, много книг…

Стася слушала его со все возрастающим изумлением.

— В одной из комнат непременно должен быть инструмент, ведь я играю… В саду яблони, розы, кусты смородины… Что ты так смотришь, Стася? Я ужасный фантазер?..

— Нет, — проронила Стася. — Просто ты один к одному описал дом, в котором я живу.

Глава 6

Осень в Стасином саду

Осенью до начала листопада Стефан перебирался к сестре на второй этаж, в ее мастерскую. А в погожие дни на веранде, увитой диким виноградом, за переносным легким столиком сочинял очередную повесть, в чем Стася ему активно помогала своими советами.

На этот раз он писал мистическое произведение с легко прочитывающейся нравоучительной идеей.

Сюжет, до деталей оговоренный с сестрой, вкратце был таким.

…В однокомнатной квартире доживал свой век парализованный мужчина, Иван. Он до своей болезни вел хаотический, легкомысленный образ жизни. Когда-то у него были жена и сын, он их бросил. Жена работала на швейной фабрике, и ребенок часами сидел один в кроватке — время от времени соседка забегала взглянуть на него. Бывшая жена часто просила Ивана посидеть с сыном, пока она работает, но Ивану скучно было сидеть с ребенком. И вот однажды в доме, где жили жена и сын Ивана, случился пожар, и мальчик задохнулся от дыма.

Прошло немного времени, и на Ивана навалилась болезнь, приковавшая его к постели. Он стал беспомощным, как дитя. К нему приставили медсестру из Красного Креста, которая как-то, уходя, забыла выключить телевизор, что она обязана была сделать, покидая больного на ночь. В эту ночь разразилась гроза, в телевизор ударила молния, начался пожар…

Когда Иван очнулся — это произошло после его физической смерти, — он вдруг увидел в старинном трюмо, доставшемся ему по наследству от бабушки, отражение незнакомой комнаты. В ней жили женщина и ребенок. Иван изо дня в день смотрел на них, не узнавая ни женщины, ни мальчика.

Мать все время куда-то уходила, мальчик рос на глазах Ивана, который незаметно привязывался к нему, хотя не мог ни заговорить, ни переступить через раму трюмо и войти к нему. А в его собственной квартире поселилась семья, которая жила как бы сквозь него, Ивана, не видя ни его, ни отраженной в зеркале комнаты. Прошло немного времени, и у Ивана появилось какое-то чувство опасности, будто в комнате, отражающейся в зеркале, сгущались сумерки невиданной беды. Ему хотелось предостеречь женщину, ребенка, но он не мог этого сделать. И вот однажды ночью началась гроза, и женщина, которую Иван видел все время как-то то боком, то спиной, вдруг подошла к зеркалу и посмотрела прямо Ивану в лицо. Тут он все понял. Эта женщина — его бывшая жена, а ребенок — их сын… Женщина медленно погрозила ему пальцем, повернулась и ушла, а в телевизор, стоявший в отражающейся комнате, ударила молния, и там начался пожар.

Иван беспомощно топтался перед зеркалом, невыносимо страдая за малыша, вставшего в кроватке. Иван кричал, но его никто не слышал. И вдруг он понял, что его, как живое существо, может услышать огонь. И он выманивал пламя из отраженной комнаты в свою, на себя. Загорелась старинная рама, зеркало треснуло, и последнее, что видел Иван, — мальчик и его мать спокойно читали в своей комнате, в которой было чисто и светло, какую-то книгу…

Все это Стефан придумал в августе, а в сентябре, когда между упругими золотыми яблоками стала проливаться золотистая листва, уселся писать сцену за сценой. Здесь требовалось очень точное, психологически выверенное слово, оперенное высокой поэзией, и Стеф боялся одного — чтобы вдохновение не унесло его на своей волне в философские красоты и размышлизмы, такое с ним уже случалось, и редактор издательства, в котором вышли две его книги, вымарывала у него целые главы.

— Смотри, не впади в сентиментальность, — предупредила его Стася.

— Сам знаю, — буркнул Стефан.

Он часами сидел на веранде, исписывая лист за листом своим бисерным почерком отличника, каковым он и был в действительности, почитывая для художественного аппетита то Кафку, то Бодлера, стараясь перенять от них прозрачность ультрамарина, разлитую в осеннем воздухе. А Стася в своей спальне-светелке, в мешковине с бретельками, служившей ей сарафаном, перепечатывала рукопись Стефа на машинке, время от времени выходя на веранду и подсаживаясь к осени вплотную.

Брат и сестра чувствовали себя совершенно счастливыми, настолько счастливыми, что забывали поесть в течение дня и, вспомнив об этом вечером, накрывали на веранде столик.

Николай Витольдович уехал в Бостон читать лекции тамошним студентам, и никто не мешал Стефу и Стасе вести рассеянный образ жизни: вставать когда вздумается, ложиться когда захочется.

Что касается Марианны, она никогда никому не мешала, однако заметила, что Стася в последнее время слишком много времени просиживает на веранде, с мечтательным выражением лица следя за плавным полетом листвы.

В разгар сентября, примерно на сороковой выбеленной странице Стефанова повествования, в особняке появился Чон.

Стеф и Стася, сидя на веранде, слышали, как залаяла Терра, бегавшая по саду, затем ее лай сделался менее сварливым, словно кто-то с ней за заборчиком, отделяющим сад от главного входа, вел переговоры; вскоре послышался голос Марианны. Терра снова замелькала среди кустарников, а через какое-то время со стороны главного входа послышался стук молотка.

Брат и сестра переглянулись — и спустились вниз.

Чон, вооружившись инструментами, которые ему бодро вынесла из сарая Марианна, подправлял прогнившее Террино крыльцо, прилаживая новые доски, орудуя поочередно то рубанком, то молотком, то пилой, то топориком, — да так ловко, сноровисто, что Стася подивилась.

Она была удивлена его появлением больше, чем обрадована.

Ведь расстались они после той встречи без всякого намека на будущую: Чон в гости не стал напрашиваться, и даже проводить Стасю предоставил Роде, и ее не пригласил к себе, хотя бы просто из вежливости. И Стася почувствовала себя оскорбленной, решив выбросить из головы этого странного человека, так вначале к ней расположившегося, а потом изобразившего полное к ней равнодушие.

Он явился в ее дом, как будто ничего не зная о запрете ее строгого отца, а может, Родя и в самом деле ничего Чону об этом не говорил. Или же он решил не принимать этот запрет на свой счет.

— Нет, я не просил у Родиона твой адрес! — в ответ на ее вопрос сказал Чон.

— Как же ты нашел меня? — недоумевала Стася.

— Ты сама сказала, что, когда облетают листья, из окошка твоей мастерской виднеется затылок бюста вождя в исполнении Вучетича. Я и сориентировался по затылку…

Стася беспомощно оглянулась на Марианну, всегда выполнявшую роль добросовестного стража, но нянька, растаявшая при виде работающего мужчины, наконец-то починившего что-то в их доме, где никто ничего не ремонтировал и все держалось на честном слове, умиленно поглядывала на Чона.

Даже Терра, услышав, что брат и сестра спустились вниз, примчалась к своему заборчику, положила на крыльцо передние лапы, одобрительно повизгивала, также довольная Чоном.

— Пойдем в дом, — бросив взгляд в сторону Марианны, сказала Стася. — Мы тебя чаем напоим…

Она в общем-то не знала, как следует вести себя с ним.

— Пока не закончу, не пойду, — отозвался Чон. — Браток, помоги мне малость, — сказал он Стефану.

Растерявшись, неумеха Стеф взялся своими изнеженными литературным трудом руками за доску, а Стася с Марианной отправились накрывать стол к чаю.

— Какой, однако, дельный молодой человек, — одобрила Чона Марианна, — не успел появиться, как сразу — за работу. В моем-то поколении все мужчины были такими, как этот Павел. Если видели, что в хозяйстве что-то нуждается в починке, тут же засучивали рукава… Вот Родя приходил — какой, кроме подрамника, был от него толк! А твой брат! Живет и не замечает, как все разваливается. А Павел обещал завтра новую щеколду на калитке поставить. Сразу увидел, что эта заедает… Как ты думаешь, удобно будет попросить его посмотреть кран в ванной?

Накрыв на стол, Стася снова вышла во двор. Нянька — за ней.

Чон спросил, есть ли краска.

— Чего-чего, а этого добра полно, — скосив глаза на Стасю, отозвалась Марианна.

Чон со Стефаном покрасили крыльцо.

— Ловко у тебя все получается, — похвалила Стася Чона.

— Чего там, — отмахнулся от похвалы Чон. — Я даже твой сарафан могу заштопать…

Стася засмеялась:

— Это рабочая одежда, мне в ней удобно…

— Тебе она к лицу, — одобрил Чон. — Ну что, Стефан, мы здорово все сделали, правда?.. У твоего брата рабочие руки, мы с ним за неделю приведем дом в порядок!

Марианна просияла, Стефан сконфуженно ухмыльнулся.

Стася повела гостя показывать дом.

Чон на каждом шагу восклицал:

— Это просто чудо какое-то! Смотри, какая паутина, такая бывает только в старых домах! Особенный, добросовестно сделанный узор, похожий на снасти… И эта лампа — под ней хорошо Диккенса читать! О боже, что за кровать! На таких королевы рожали наследников престола!.. А что делает Сальвадор Дали рядом с Достоевским?.. Пианино — из новейшей истории. — Чон, даже не присев на вертящийся табурет, заиграл начало сонаты-фантазии Моцарта. На звуки фортепиано прибежала Марианна, хотела что-то возразить, но Стася удержала ее. Чон бросил играть. — О, это Смирнов-Русецкий, судя по мазку, последние его сосны, правда? Какое кресло! В нем поневоле захочется вести паразитический образ жизни перед горящим камином! Давайте затопим камин! О! — Чон встал в дверях веранды и умолк. Стася с интересом смотрела на него, гадая, что это там его поразило, в саду. И окна, и веранда смотрели прямо на закат… — Стася, неужели твой дед правда был генералом, а не поэтом? Это жилище с окнами на закат, с верандой, откуда можно наблюдать, как садится солнце, просто создано для великого художника… Им бы не погнушались Веласкес или Ван-Гог, если бы они были русскими! А с другой стороны, здесь все настраивает не столько на творчество, сколько на чистейшее созерцание… Как же ты работаешь в таком доме?

— Мы со Стефаном работаем обычно на втором этаже, там все немного… легче, — объяснила Стася. — Брат пишет фантастику, я рисую… И там все не так основательно, как здесь, второй этаж надстроили не так давно, после войны…

Поднявшись на второй этаж, Чон исследовал обе комнаты и удовлетворенно кивнул.

— Да, тут хрупкие стены… и какая-то прозрачность в атмосфере, что-то детское… Тут можно работать. — Он подошел к Стефановой машинке и прочитал полстраницы напечатанного текста. — Да, понятно, твой брат работает очень и очень поэтично… — Стефан, довольный, разулыбался. — Наверное, вы со Стасей работаете в одной манере, только она в живописи, а ты, браток, в прозе. Стася, почему твои полотна не висят на стенах?

— Я этого терпеть не могу!

— Покажи, где они у тебя.

— За этой занавеской, — выдал сестру Стефан.

Тут Чон, взяв в руки первую попавшуюся картину — это был «Полет Мальвины над городом», умолк.

На картине были изображены мальвы с жалобно раскрытыми зевами, точно им нечем дышать. В этих цветах было что-то кукольное, трогательное, они летели посредине неба, как перистые облака, а внизу виднелась лепешка города с тщательно прорисованными серо-фиолетовыми красками улицей, фабрикой, городской площадью с памятником. Если долго смотреть на картину, создавалось впечатление, что мальвы, как воздушные шары, пытаются оторваться от насажденного человеческой рукой камня, от испуганно сбитых в кучку домов и крутящейся, как избушка на курьих ножках, фабрики… Чон вынес картину на веранду, прислонил ее к стене, присел перед нею на корточки… Стефан с торжеством скосил глаза на Стасю.

Но Стасе в эти минуты почему-то было тревожно, зябко, будто мимо нее пролетела больная птица.

Лицо Чона выражало волнение. Он то и дело трогал пальцем застывшие мазки, вставал, отходил, снова приближался к мальвам, молчал, погруженный в какую-то мысль, качал головой и как будто совсем забыл о присутствующих.

— Еще одну принести? — гордясь сестрой, спросил Стефан.

— Нет, этой вполне достаточно на сегодня, — глухо отозвался Чон. Он все не отрывал взгляда от мальв. Наконец, тряхнув головой, точно заставляя себя проснуться, спросил Стасю: — Слушай, если тебе понадобятся очень большие деньги, я приведу к тебе покупателя…

— Нет, нам хватает, — сдержанно отозвалась Стася. — Если тебе нравится картина, я могу просто ее подарить.

— Подарить? — Чон в изумлении воззрился на нее. — Чтобы принять ее в подарок, Стася, я должен сначала отремонтировать весь дом, построить сауну и вырыть в саду бассейн… ну, не знаю, что еще… Снести с лица земли мастерскую Вучетича, чтобы ничей затылок не застил тебе горизонт…

— Что, хорошо? — не выдержал Стефан.

— Поразительно! — выдохнул Чон.

Эта осень — счастливейшая в Стасиной жизни — пронеслась, как золотой мяч солнца, пущенный в небо могучей рукой, и вместе с тем Стасе запомнился каждый ее неповторимый день в отдельности, как прежде она запоминала меняющийся на глазах цвет кленовой листвы или тягучую живопись предзакатных облаков.

Наступающая прохлада подтачивала краски сентября. В неподвижном воздухе доцветали розы. Их цветение на ходу подхватывали георгины «веселые ребята», их лубочная пестрота ранила душу, как картинка, увиденная в раннем детстве. Сворачивались листья яблонь, мелким золотом осыпались березы, плавно ложились на землю кленовые листья с длинными черенками — лимонно-желтые, багряные, ржавые с алыми прожилками, цвета червонного золота, они просвечивали насквозь, если подставить их под солнечный луч. В сумерках печально благоухали растрепанные астры. Яблоки со стуком падали на землю — Чон собирал шафрановые плоды в корзину, мелко резал их на веранде и отправлял сушиться на крышу сарая.

Он приходил каждый день, но в разное время — когда утром, когда днем, когда в сумерках, и Стася, никому в этом не признаваясь, ждала его, ничего не могла делать. Бродила по комнатам, боясь отлучиться из дома, наигрывала неумелыми пальцами оброненные Чоном мелодии на пианино, перебирала свои старые платья и даже барахло Марианны, хранящееся у той со времен ее оперной карьеры, пытаясь как-то по-особенному нарядиться, и однажды, когда ей пришла телеграмма из Петрозаводска с одним словом «Приезжай», порвала ее в мелкие клочья.

…Марианна знала, от кого телеграмма, а Стефан, сколько ни добивался от Стаси признания, к кому она уезжает последние три года с Ленинградского вокзала, не добился от нее ничего вразумительного.

Телеграмму получил он и, вручая ее Стасе, заметил:

— Значит, ты ездишь вовсе не в Питер, а в Петрозаводск?

— Тш-ш! — сказала ему Стася. — Я никуда сейчас не еду.

Марианна же осторожно посоветовала Стасе:

— Поезжай. Тебе сейчас очень нужен совет…

Стася, стиснув зубы, отмалчивалась.

Она буквально считала минуты до появления Чона.

Она знала, что он обязательно явится, и это наполняло ее необыкновенным восторгом, — и вместе с тем чистое ощущение счастья подтачивала какая-то глубокая тревога.

Во-первых, рано или поздно приедет отец, и неизвестно, как он воспримет Чона.

Во-вторых, от коллеги Николая Витольдовича, уже вернувшегося из Бостона, она узнала, что у отца там случился сердечный приступ, а Стася помнила, что ее дедушка умер от инфаркта.

В-третьих, самое главное, она не могла понять, любит ли ее Чон, как она любит его… Об этом ей страшно было думать. Конечно, любит, думала она, чувствуя его ласкающий взгляд на себе; но не так, как она, проносилось у Стаси в голове, когда она замечала, что Чон погружен в какую-то свою думу и не слышит обращенных к нему слов. Где он в такие минуты путешествует душой, в каких пределах витает? И есть ли там она?..

О, он-то был в каждом трепете ее сердца, в каждом вздохе. Только ночью Чон отпускал ее. Он так ни разу и не приснился Стасе.

Как-то Стася попросила Марианну погадать ей на Чона.

В этот день он приходил с утра, побыл часа три, собрал метлой в саду опавшие листья, сгреб их в кучу и сжег, — они со Стасей, обнявшись, долго смотрели, как горела листва.

Чон, наконец, ушел, а Стася отправилась к Марианне, которая в тот день еще не показывалась у них — у нее побаливало горло, и она все утро делала себе ингаляции.

Марианна лежала на продавленном диване, обложившись старыми «Огоньками».

Стася присела на край дивана и стала рассматривать снимок на целом иконостасе фотографий и портретов.

Заметив ее взгляд, Марианна проговорила:

— Как жаль, что она уже умерла… Вот кто бы тебе мог рассказать как следует, куда может завести женщину страсть.

— Ведь тебе нравится Чон? — робко спросила Стася.

Марианна села в подушках, привлекла ее к себе.

— Мне-то что… Ну, нравится… Беда в том, что он чересчур нравится тебе. Ты ради него готова лечь под поезд и даже не заметишь, как он по тебе пройдет… Точь-в-точь как она. — Марианна указала пальцем на снимок.

— Разве иначе любят?

— Кто как, — неопределенно сказала Марианна. — У кого сердце с мизинец, у кого — с гору, у кого — с пылинку.

Стася отстранилась от нее.

— Погадай мне, Марьяша. Раз в жизни прошу, погадай, — взмолилась она.

— Стоит ли? — веско заметила Марианна.

— Это всего лишь карты.

— Всего лишь! — фыркнула Марианна. — Ну ладно уж. Возьми колоду из шкатулки и держи ее в руках, думая о Павле.

— А когда я о нем не думаю? — тихо произнесла Стася.

Глава 7

Гадание Марианны

Гадать Марианну научила певица из театра «Ромен», в прошлом таборная цыганка.

Она же подарила ей свою колоду карт, присовокупив, что эти карты нельзя использовать ни для игры, ни для пасьянса.

Сама цыганка, сделавшись актрисой, заявила, что, занимаясь искусством, нельзя заигрывать с потусторонними силами, — а у Марианны в этот период случилась болезнь голосовых связок, вынудившая ее оставить сцену.

Сперва Марианна гадала исключительно приятельницам и знакомым. Она была отличной физиономисткой. Лицо говорило ей о судьбе человека больше, чем карты, — они только подтверждали ее догадки.

Но мало-помалу она вошла в силу и почувствовала: карты входят в пальцы музыкальной пьесой, одна карта, ложась рядом с другой, как будто вытягивает светящуюся нить из клубка вероятий. Их таинственный расклад все больше стал напоминать узор прихотливой человеческой судьбы.

Она научилась видеть в этом узоре рисунок, состоящий из отдельных петель, которые набирает на своем ткацком станке парка. Марианнины медитации, уверенные и вдохновенные, привлекали к ней все больше и больше желающих узнать свою судьбу.

С богатых Марианна брала деньги, причем случалось, что богатые прикидывались бедными, но Марианна давала понять, что ее не проведешь, и они поневоле раскошеливались. С бедных Марианна не брала ничего, не глядя на их одежду и не вопрошая о достатке, — просто говорила, что денег не надо.

Богатую клиентуру последнее время ей стал поставлять один преуспевающий коммерсант, как-то явившийся к ней в полном отчаянии: он потерял очень важный документ, утрата которого грозила неприятностями вплоть до лишения жизни, как в панике поведал он Марианне.

Марианна равнодушно, как всегда, выслушала весь этот бред, вложила в руку молодого человека колоду, и через минуту кинула карты.

И задумалась над ними надолго.

Наконец, выйдя из прострации, Марианна подала голос:

— Я вижу старого короля с бородой, но этого благородного короля нет на свете, хотя бумага хранится у него… Таким образом, я думаю, что это либо портрет старого бородатого короля, либо что-то такое, на чем есть его портрет, книга например…

Тут молодой коммерсант вскочил со стула как ужаленный.

— Конечно! — завопил он. — Лев Толстой! Я положил документ в «Анну Каренину»! — С этим криком он вылетел из дома.

Через час он уже снова был у Марианны. По щекам его струились слезы счастья.

— А говорят, у новых русских нервов нет! — выразила свое недоумение Марианна.

Тайны, которые нашептывали о людях Марианне карты, она хранила в себе, как в сейфе.

К ней приходили в слезах — и уходили счастливые.

Являлись радостные, беззаботные — а уходили в слезах.

Но самым близким Марианна гадать отказывалась. И теперь она не стала бы раскладывать на Стасю карты, если бы не неясная тревога, которую она почему-то испытывала последнее время при виде Чона. Он нравился Марианне, она очень внимательно присматривалась к нему, и пока он ни в чем не разочаровал ее. Чон не был похож на искателя приключений, на охотника пристроиться возле девушки из хорошей семьи. В нем не было искательства, он не старался никому угодить, а если делал какую-то работу в доме, то делал как будто для собственного удовольствия. И все же что-то в нем смущало Марианну. Может, ее пугал не столько он, сколько чувство Стаси к нему. Это уже не детское чувство, которое она испытывала к молодому механику теплохода, это была настоящая страсть.

— Клади карты на стол, — скомандовала Марианна.

Стася положила согретую своей рукой колоду на столик, застланный накрахмаленной белой салфеткой.

И тут произошло неожиданное: одна из кошек Марианны, серая Доротея, прыгнув на столик, стряхнула с него колоду.

Стася бросилась собирать карты с ковра, а Марианна задумчиво смотрела на кошку.

Ее живность была хорошо воспитана. Кошки никогда не позволяли себе вмешиваться в Марианнины дела, напротив, стоило ей взять в руки карты, все шесть красавиц аккуратным кружком ложились вокруг ее кресла.

— Что это ты, Дороти? — спросила она кошку с такой интонацией, будто была уверена, что получит ответ.

Кошка распласталась на столе.

— Брысь, — сказала Стася.

Доротея и ухом не повела.

— В чем дело, милая? — повторила Марианна. — Ты не хочешь, чтобы я гадала Стасе?

Кошка перевернулась на спину, лениво вытянула лапы.

— Что за ерунда! — возмутилась Стася и, схватив Доротею за шкирку, спустила ее на пол.

— Я не буду на тебя гадать, — отрезала Марианна.

Стася хорошо ориентировалась в интонациях няньки и поняла, что настаивать бесполезно.

— Тогда погадай на него, — взмолилась она.

— Нет.

— Тогда погадай так, словно ты гадаешь ему, — предложила Стася.

— Хорошо, — сдалась Марианна, — это можно. Но надо бы, чтобы он подержал колоду в руках… Устрой мне это, а потом принеси мне карты…

— Неужели без этого нельзя обойтись? — засомневалась Стася.

— Никак, — ответствовала Марианна.

…На другой день Стася принесла ей колоду.

— Павел держал ее в руках? — спросила Марианна.

— Совсем немного, — призналась Стася. — Я сделала вид, что хочу сыграть с ним в карты, а потом сказала, что передумала, и забрала колоду…

— Хорошо, — кивнула Марианна и, обратясь к кошкам, добавила: — Девочки, сидите тихо.

Кинув карты, Марианна что-то прошептала над ними, потом выдернула из колоды еще несколько карт… Сквозь гул своего сердца Стася слышала стук старых ходиков, висящих на стене. Наконец, Марианна заговорила.

— Король в плену. Он ни черный, ни белый, — бормотала она, будто находясь в трансе, — ни плох, ни хорош, но та, у которой он в плену, черна. Она идет сквозь его судьбу, а светлая дама, девушка, лежит у него на сердце. Король считает себя свободным, но он опутан по рукам и ногам. Король думает, что он зол, но он по природе добр. Та, что черна, его родственница…

— Родственница! — с невыразимым облегчением вымолвила Стася, у которой во время этого бормотанья сердце ушло в пятки. — Может, сестра?

— Может, сестра, — более трезвым голосом произнесла Марианна. — Не могу понять… Родственница.

— Светлая дама — это я?

— Верно, ты. Ты у него на сердце.

— Значит ли это, что он любит меня? — дрожащим голосом вопросила Стася.

— Он любит тебя, — подтвердила Марианна. — Он и умрет за тебя.

Стася вся вспыхнула, распахнув глаза.

— Чон — умрет за меня? Он так сильно меня любит?

Марианна сурово покачала головой:

— Нет, я не так выразилась, детка. Он умрет из-за тебя…

Глава 8

Сентябрь, октябрь, но…

Никогда еще осень не спускалась к зиме таким плавным откосом, устилая ступеньку каждого дня разноцветной, шуршащей под ногами листвой.

И медленно, как капелька тающего на закате солнца сугроба, полз столбик ртути к холодам; воздух трезвел, становился все прозрачнее, золотистые прожилки паутины светились между деревьями, рябина стояла как неопалимая купина в россыпи жгучих спелых ягод. И белые тела берез просвечивали сквозь листопад, который длился, длился и длился.

Ближе к сумеркам над горизонтом вытягивались в сумрачные острова облака, солнечные лучи переплывали через них, расточая краски, как будто вся радуга сумерек разом пребывала на них.

Стася писала картину «Ирисы в октябре». Собственно, цветы у нее были похожи на облака, разве что были тоном ярче. Чон, наблюдавший за ее работой, поражался почти музыкальной разницей двух тональностей, в которых доминировал лиловый цвет. Ему казалось, Стася не столько орудует кистью, сколько силой своего взгляда сдвигает цвета и смешивает краски.

Рядышком Стефан мирно стучал на машинке, перепечатывая страницу, время от времени зависая над клавишей, размышляя над очередной опечаткой — не несет ли она в себе зародыш неожиданной метафоры. Стефан относился к своим опечаткам с почтением истинного мистика.

Внизу шуршала пылесосом Марианна, взлаивала от избытка радости Терра, носясь по саду за какой-нибудь птицей. Один Чон ничего не делал в полюбившемся ему доме, просто плыл по течению осени.

Чону казалось, что он действительно плывет, хотя плавать он почти не умел, боялся воды, опасался ее, как существа, обладающего сознанием и заключающего в себе неведомую угрозу.

Сумерки струились с неба.

Растения поодиночке и все вместе заглатывали слабеющие солнечные лучи, а Стася все вникала в лиловую краску, как будто забыв о Чоне. И в такие минуты он испытывал странную ревность. Только истинный художник способен до такой степени уйти в переживание цвета. В этом переживании не было его, Чона, не было совсем, хотя она его и любила. И в Стефане, сидящем за машинкой, не было Чона. Казалось, брат и сестра заняты общим делом, потому что, когда Стефан делал паузу, обдумывая очередную фразу, Стася замирала над палитрой в размышлении. Единство ритма, в котором трудились оба, свидетельствовало об их кровном родстве.

Стася много раз предлагала Чону холст и краски, но он и представить не мог себе, как работать в ее присутствии.

Ее движения и прорывы сквозь реальные краски мира сковывали Чона, сводили на нет его фантазию. Еще он опасался, что если и примется наконец за работу, то поневоле последует течению ее образов.

Когда же она вытирала руки о тряпку и говорила: «Все, хватит!» — Стефан в эту минуту как раз выдергивал готовый лист из машинки, — Чон испытывал одновременно облегчение и разочарование.

Ему и хотелось жить в ее мире, и не хотелось — это чужая страна, путь в которую навеки был ему заказан.

— Знаешь, — однажды сказал он Стасе, — я был женат.

— Да ну? — удивился Стефан. Стася промолчала. — Вот не подумал бы о тебе. Ты вроде совсем молодой.

— Не такой уж я молодой, — наблюдая за Стасей, никак не отреагировавшей на это его сообщение, продолжал Чон. — Два года я состоял в браке. Там, у себя, в Майкопе.

— Ты развелся? — строго осведомился Стефан, вдруг ощутив себя защитником сестры.

— Развелся.

— Почему вы разошлись? — продолжал допрашивать Чона Стефан.

— Не сошлись тем, чего тогда не было ни у меня, ни у нее, — объяснил Чон, все поглядывая на Стасю. — Характер я воспитал в себе позже. В одиночестве.

— Твоя жена была брюнетка? — вдруг спросила Стася.

— У нее были каштановые волосы. — Чон пожал плечами. — Нет, не брюнетка. Каштановые с рыжинкой.

— Она была злая? — снова спросила Стася.

— Как раз напротив, исключительно доброе и покладистое существо. Но характеры у нас были разными.

— А сестра у тебя есть?

— Нет, сестры нет. Мать есть, но она живет своей жизнью.

— И больше у тебя никого нет? — допытывалась Стася.

— Есть, — возразил Чон. — Ты.

Стася дожила до двадцати двух лет, но женщиной в полном смысле этого слова так и не стала, несмотря на то, что уже однажды пережила любовь.

Она не делала то, что привычно было каждой мало-мальски смазливой девушке, не собирала свои русые волосы в прическу, не одевалась сообразно моде — Стася не вылезала из полинявших джинсов и простенького свитерка, не представляла, как накладывать макияж, в ее сумочке вместо косметички всегда лежал какой-то детский сор, вроде свистка и плюшевого пингвина да валдайского колокольчика, — в ней напрочь отсутствовало женское кокетство.

Она не умела играть голосом, лукаво и многозначительно улыбаться, напускать на себя невинный или, напротив, многоопытный вид, никогда не примеряла различные женские маски, ее контакт с зеркалом ограничивался несколькими взмахами перед ним щеткой для волос.

И поэтому в нее никто, кроме Роди, не был влюблен, никто о ней не грезил, не сходил по ней с ума.

И конечно, Стасе бы в голову не пришло, как любой благоразумной и знающей себе цену девушке, осторожно собрать стороною сведения о том, кого она полюбила, выяснить так, чтобы он сам ничего не заметил.

Специально она это не могла сделать, но все-таки кое-что о Чоне узнала — сначала от Родиона, позже от Марии — буквально на следующий день после знакомства с Павлом.

Стася и не думала скрывать от Марии своего интереса.

Дождавшись Марию после окончания сеанса в одной из аудиторий, Стася направилась следом за ней в курилку.

— Что — Чон тебе приглянулся? — сразу же догадалась Мария.

— Почему ты думаешь?.. — уклончиво возразила Стася.

Мария, закуривая, мельком взглянула на нее.

— У тебя лицо как будто изменилось… Вчера еще другое было, честное слово… Но мой совет — выбрось Павла из головы.

— Почему? — боясь услышать о Чоне что-то недоброе, спросила Стася.

— Он какой-то странный, — сказала Мария, прикидывая, как бы получше это Стасе разъяснить. — Недоступный. Худшая разновидность мужчин. Я его хотела охмурить, честно тебе скажу. Я ведь не урод. — Мария провела ладонью по своему упругому телу, которое уже пятый год рисовало все училище. — Ноль эмоций. Не пойму я Чона. Вроде не голубой, а никого у него нет.

— Ты уверена? — почему-то обрадовалась тогда Стася.

— Тебе-то что? — фыркнула Мария. — Ты у нас гений, а гении пола не имеют. Мужчину же прежде всего привлекает в женщине сознание своего пола.

— А человек он какой?

— Ты, а не я вчера с ним целый вечер просидела, тебе должно быть видней, — поддела ее Мария.

— Но все же?

— Тоже не пойму. С одной стороны, не столько художник, сколько торговец, продает картины своих знакомых гениев. С другой стороны, у него в прихожей стоит гипсовый сапожок, там всегда лежат деньги, заходи и бери. Все и берут, кому сколько совесть позволит, а отдают редко, но он и не помнит, кто у него брал, сколько брал… Из этого сапожка, как я успела заметить, кормится куча непризнанных гениев… Сапожок пополняет то он сам, Чон, то Пашка Переверзев, тот продает свои и Чоновы нетленки на Измайловке. Картины у Чона славные, между прочим.

— Да, я видела, — сдержанно сказала Стася.

— Ну, ты у нас гений, тебе-то они вряд ли пришлись по вкусу. А для среднего ума очень даже ничего.

— Неужели он правда ни в кого не влюблен? — вернулась к интересующей ее теме Стася.

— Абсолютно. Чона обхаживали такие девахи… Несколько приличных телок было.

— Что такое «телки»?

— Темнота, — вздохнула Мария. — Телки — это дочки богатеньких родителей… Но он не клюнул на ихние денежки и хоромы. Сдержан со всеми, вежлив до умопомрачения, болтает мало.

— Да, странно, — думая о своем, проронила Стася.

— И не пойму, почему народ вокруг него собирается, — продолжала Мария. — Вот Пашка Переверзев весь на виду, а этот какой-то непонятный.

Сентябрь, октябрь пролетели на одном дыхании.

Будущее казалось Стасе каким-то волшебным золотым плетением ветвей на фоне лазури, но тут перед ней, как неведомая угроза, легли карты Марианны. Черная женщина в жизни Чона! Могло ли это быть, ведь он так искренен, так прост с нею, так терпелив, как с ребенком! Может, Марианна ошиблась, может, карты лгут?..

Стася дорожила каждым свиданием с Чоном, как какой-нибудь редкой драгоценностью, но сейчас она почувствовала, что прежде всего ей необходим совет умного и любящего ее существа.

Она поехала на Ленинградский вокзал, чтобы взять билет на поезд.

Глава 9

Танец на ножах

В первый день ноября полил такой дождь, будто с осеннего неба сорвало все невидимые запоры, за которыми собирались над городом тучи.

Стефан стоял на веранде, облачившись в ватник, наблюдая за тем, как дождь прозрачными пальцами срывает с деревьев последнюю листву и вбивает ее в мокрую землю. Голые ветви дикого винограда болтались перед его глазами, как спутанные веревки.

Хлопнула входная дверь, послышались шаги на лестнице.

Оглянувшись, Стефан увидел входящего в комнату Чона в длинном черном плаще, с корзинкой, полной черного винограда.

Стефан выступил ему навстречу, затворил двери веранды, отсекая шум дождя.

— Стася внизу? — вместо приветствия спросил Чон.

— Стася уехала, — отозвался Стефан.

— Уехала? Куда?

Стефан знал, что его отцу ни в коем случае нельзя говорить, куда подевалась Стася, но он не успел выяснить, распространялся ли этот запрет на Чона. Стефан открыл было рот, чтобы сообщить Чону, что Стася отбыла на дачу Родиона, как это иногда объясняли отцу, но подумал, что это может расстроить Павла, и сказал правду:

— В Петрозаводск.

— Зачем?

— Сам не знаю, — ответил Стефан. — За колонковыми кисточками или за жженой костью…

— Все это спокойно можно достать в Москве, — недоуменно отозвался Чон.

Стефану показалось, что он не слишком расстроился из-за отсутствия Стаси, как будто сейчас оно даже в чем-то устраивало Чона.

В голове у Стефана промелькнуло, что Чон захочет сейчас поговорить с ним о Стасе, может, попросить у него, как у брата, Стасиной руки.

Чон поставил корзинку с виноградом у ног, сел в кресло.

— Отдай Марианне, — сказал он, кивнув на корзинку. — Мне прислали из Майкопа.

— Сам бы съел.

— Я не ребенок.

— И Марианна не ребенок.

— Я Стасе нес виноград, — объяснил Чон. — Что же мы будем делать без нее? — Говоря это, Чон приглядывался к Стефану, как будто решил кое-что ему предложить, но что-то его удерживало. — Дождь. — Чон поежился. — Вертикальная речка. Не переношу воду, брат. Многие художники обожают водоемы, а я терпеть не могу. Иногда мы с Пашкой Переверзевым отправляемся на Волгу, в Конаково, у нас там приятель сторожит турбазу. Пашка ловит рыбу, а я не выхожу из домика, валяюсь на кровати и читаю какую-нибудь книжку… Послушай, без Стаси здесь как-то сиротливо… У тебя нет планов на вечер?

— Нет как будто, — сказал Стефан.

— Тогда я приглашаю тебя в одно место.

— Куда? — вдруг почему-то испугался Стефан.

— Это в высшей степени приличное место, — заверил его Чон. — Хотя и ночной клуб. Но безо всякого там стриптиза. Там собираются сливки общества и большие снобы. Слушают старинные романсы, скрипку, иногда твой покорный слуга кое-как импровизирует за роялем… Едем?

— Идет, — согласился Стефан.

К ночному клубу «Белый ферзь» они подкатили на такси.

Пока Чон рассчитывался с водителем, Стефан разглядывал башенку, в действительности похожую на фигуру ферзя. Наверное, в прошлом была часовенкой, развалившейся от времени и выкупленной каким-то предприимчивым человеком. Теперь башня выглядела по-королевски: кирпичик к кирпичику, кладка как во времена Петра I, зубчатые ворота, крыльцо как печатный пряник…

Витая лестница привела их в небольшой зальчик с баром, десятком столиков, на которых стояли горящие свечи в подсвечниках. Сцена с роялем в углу тоже была освещена свечами — электричество мелькало разноцветными огоньками только над баром. Официант, в белом фраке, тут же подошел к ним, обменялся с Чоном рукопожатиями.

— Мало еще народу, — озираясь, заметил Чон. — Володя, посади нас у самой стены.

— Нет проблем, — улыбнулся официант, — что будем пить?

— Что будем пить? — спросил Чон Стефана.

Тот не бывал еще в подобных заведениях и не знал, что тут принято пить.

— Водку, — буркнул он.

— Водку, — повторил Чон. — Закуску тащи, какая есть.

— Я мигом, — кивнул официант.

— Однако тебя здесь уважают, — чтобы что-то сказать, смущенный всем этим изысканным великолепием со свечами, белым роялем и белыми фраками официантов, произнес Стефан.

— И я это ценю, — серьезно откликнулся Чон. — Рестораны не люблю. Там слишком много едят… Здесь люди собираются поговорить, послушать музыку, сюда и всякие знаменитости заглядывают. И новые русские, конечно, куда без них. Некоторые специально приходят сюда ради Людмилы, это певица, скоро услышишь…

Они ели салат и пили водку, и Стефан очень скоро почувствовал себя так, будто он здесь уже свой. Понемногу зал стал наполняться. Официант в белом фраке скользил между столиков с подносом, ему помогали две девушки, одетые как жокеи, но тоже во все белое. На сцене хрипловатым, но очень приятным голосом, окрашенным неизбывной грустью, под аккомпанемент скрипки и гитары Людмила пела об утре туманном, о сопках Маньчжурии, о колокольчиках, цветиках степных, о мерцании звезд и горькой истоме на душе, о цыганке, проданной бароном богатому помещику, о любви, любви, любви неутоленной… Потом певицу сменил юноша, исполнивший под аккомпанемент рояля вокализ Рахманинова, после него выступил пожилой гений чечетки, потом снова вышла Людмила с песней о заре невечерней и о конях, запропавших в росных лугах… Стефан пил рюмку за рюмкой, что-то раскрывалось в его душе навстречу музыке, звенело, подрагивало, ему казалось, что он сейчас способен отважиться на самый безумный поступок, поддержать самую умную беседу, потому что Чон охотно смеялся его шуткам, и тут…

Тут Стефан то ли протрезвел, то ли опьянел окончательно.

На сцену под звук кастаньет и частый стук барабана, создающих особый, жесткий и тревожный ритм, вышла темноглазая, гибкая девушка, почти девочка, в восточном костюме — прозрачных голубовато-фиолетовых шароварах и коротенькой, обшитой бисером кофточке. Бесчисленные косички, в которые были вплетены золотистые шнурки, как змейки сползали с ее хрупких плеч на грудь и спину; она начала медленный танец, сарабанду или болеро… Казалось, эта девочка летает по сцене, так выразительно было ее тело, но босые ее ножки, с браслетами на щиколотках, лишь переступали на месте.

Между тем стук барабана и кастаньет, в который вплелась мелодия ксилофона, становился все напряженнее, ритм участился, — и вдруг на сцену вылетели два молодца, оба в черном трико, с подведенными сурьмой глазами и с длинными испанскими ножами в руках, — они застыли, словно нависнув над девочкой.

— Кто это? — осевшим голосом спросил Стефан.

Чон кивнул официанту, и тот немедленно подлетел к их столику.

— Кто эта девочка, Володя?

— Это новенькая. Шефу она ужасно понравилась. Ее привел сам Лобов, Юрий Лобов; он поставил этот номер.

— Вот как, Юрий Лобов, — небрежно процедил Чон сквозь зубы. — Подумать только, какой уровень! И как называется этот номер?

— «Танец на ножах», — ответил Володя.

Тут за сценой запели скрипки высокого регистра — девочка тронулась с места и с запрокинутой головой закружилась между мужчинами. Они принялись охотиться за ней, втыкая свои ножи в пустоту, где еще секунду назад кружилась девочка. Девочка с изумительной гибкостью скользила между ними, кувыркалась, ходила колесом. Она двигалась стремительно и вместе с тем с какой-то тянущей, захватывающей душу ленивой грацией, будто поддразнивала охотников… В зале все уже давно перестали есть и разговаривать, даже девушки-официантки застыли у бара… Вот девочка пронеслась в сантиметре от одного лезвия, вот другое чиркнуло по ее обшитой бисером кофточке — в зале вскрикнули. Вот девочка всем телом устремилась на ножи — но в последнюю секунду сделала неуловимое движение — и пролетела под ними… Стефан вскочил на ноги. Девочка снова застыла, перебирая ногами, позванивая колокольчиками на браслетах: мужчины снова двинулись к ней… Они уже почти достали ее своими ножами — Стефан чуть не бросился к сцене (Чон удержал его), но девочка вдруг изогнулась и прыгнула одному из них на грудь, обвив мужчину ногами и торжествующе вскинув руки…

В зале бешено захлопали, закричали «Браво!» — почти вся публика, как и Стеф, давно стояла на ногах, следя за каждым движением танцовщицы.

Девочка спрыгнула на сцену и грациозно поклонилась.

Стефан мысленно рвал на себе волосы от горя, что не захватил с собою цветов.

Девочка и мужчины исчезли со сцены.

— Да ты сядь, наконец, — донесся до Стефана голос Чона.

Стефан оглянулся: публика уже сидела за столиками и как ни в чем не бывало жевала, а на сцене выступал фокусник, подбрасывая в воздух горящие факелы.

Стефан повалился на стул. Он с изумлением посмотрел на Чона, который разглядывал на свет свечи бастурму.

— Кто она? — весь дрожа, снова спросил Стефан.

— Кто? А, девочка… Ты же слышал — новенькая. Что, понравилась?

Стефан задохнулся, не в силах выразить своих чувств.

— Да как ты можешь так… спокойно, Чон… Ты же художник! А эта девочка… — Тут Стефан вспомнил, что Чон, по счастью, был влюблен в его сестру. В его мозгу пронеслась мысль, что Павел, стало быть, ему не соперник, и Стеф просиял. — Как ее имя, можешь узнать? И нельзя ли здесь где-то купить цветы?

Чон снова подозвал официанта.

— Моего друга, Володя, очень заинтересовала девушка с ножами… Как ее имя?

— Зарема, — почтительно обернувшись к Стефану, сказал официант.

— Нельзя ли… цветы… — задыхаясь, спросил Стефан.

— Увы. — Володя развел руками. — Мы — молодое заведение, еще не все продумали…

— Пригласи ее к нашему столику, — лениво произнес Чон.

— Как?! Неужели это возможно? — пролепетал Стефан.

— Почему нет? — проронил Чон.

— Возможно, — строго произнес официант. — Если, конечно, Зарема захочет. Но не предлагайте ей выпить. Только сок. У нас заведение приличное, и девочка хорошая.

— Сок, сок, — обрадованно повторил Стефан. — Принесите нам сока… Подайте разного сока…

— И девушку, — прибавил Чон, ковыряя в зубах спичкой.

Действительно, через несколько минут девушка, переодетая в короткое жемчужно-серое бархатное платье и с косичками, стянутыми резинкой в пучок, улыбаясь, подошла к ним.

— Вы хотите со мною познакомиться? — весело и просто спросила она.

— Вы позволите? — Стефан, вскочивший на ноги при появлении девушки, усадил ее в кресло.

При ближайшем рассмотрении она выглядела старше, и глаза у нее оказались не темными, как сначала показалось ему, а дымчато-серыми, серо-зелеными, прелестного разреза, с большими черными зрачками и густыми ресницами.

Чон тоже нехотя приподнялся.

— Меня зовут Павел. — Он как будто решил проявить инициативу. — А моего друга Стефан. Моему другу хотелось немного по-дружески поболтать с вами… А я пока поиграю…

Фокусник как раз закончил свое выступление, и Чон, вскочив на сцену, сел за рояль, принялся наигрывать танго.

— О чем же мы будем говорить? — ласково спросила девушка, подперев подбородок хрупкой, точеной рукой.

— О вас. — Стефан вдруг почувствовал необыкновенную легкость во всем теле. — Откуда вы, Зарема? Кто вы?

Девушка засмеялась, явно довольная тем, что произвела на него впечатление.

— О, зовите меня просто Зарой. Зарема — слишком литературно. Мои родители любили литературу, а я за это расплачиваюсь.

— Что вы! Они дали вам замечательное имя, Зара! За-ра, — смакуя, повторил Стефан. — Как идет вам это имя! Сколько вам лет, Зара?

— Мне еще рано скрывать свой возраст, — улыбнулась девушка. — Около двадцати. А вам, Стефан?

— Двадцать.

— Я подумала — вы старше.

— А я решил, что вы совсем девочка. Вы живете в Москве?

— Ага! Я закончила эстрадно-цирковое училище. И вот устроилась сюда. А вы?

— Я… я вообще-то никто… Но у меня уже вышли две книжки, — волнуясь, сказал Стефан. — Я сочиняю разные фантастические истории.

— Представьте, это на вас похоже, — как будто одобрила его Зара. — А ваш друг, кто он?

— Вам он понравился? — ревниво спросил Стефан.

— Не успела понять… Так кто он?

— Он художник… А я вам понравился? — вдруг выпалил Стефан.

— Вы — да, — серьезно глядя на него, произнесла девушка.

У Стефана горло перехватило от счастья.

— Можно я буду приходить сюда… к вам, Зара?..

— Я буду ждать, — просто ответила она.

…Стефан и не заметил, как они пролетели на машине обратный путь.

Чон посмеивался над ним, но опьяненный счастьем Стефан не обращал на него внимания.

Перед его мысленным взором стояло лицо этой девушки… Даже если бы Стефан прошел весь путь от «Ферзя» до собственного дома пешком, он не заметил бы проливного дождя… Он не помнил, как вышел из машины, как распростился с Чоном, а когда вошел в свой дом, шатаясь как пьяный, первый, кого он увидел, — был отец…

Глава 10

София

Отец, пританцовывая на кухне, грел озябшие руки над чайником.

Издав короткий вопль радости, Стефан бросился ему на шею.

— Что же ты не дал телеграмму, папа! Я бы непременно встретил тебя!

— Зачем трудиться? — ласково похлопывая его по спине, сказал отец. — Однако поздно вы без меня, дети, приходите домой. Куда только смотрит Марианна? Сына, от тебя тянет спиртным, как из бочки!

— Малость есть, — осклабясь, признался Стефан.

— Потому я и не признаю этих так называемых людей искусства, — с досадой произнес отец. — Пьют для того, чтобы развязать свои глупые языки… Как вы без меня?

— Отлично, отлично, — потирая руки, доложил Стефан. — А ты как?

— Я неплохо, собирал человек тридцать в аудиторию, — похвалился отец. — Мои американские коллеги говорили, что это неплохо. Свободное время просиживал в библиотеке.

Стефан включил верхний свет — и ахнул.

Отец сильно изменился. Лицо его сделалось одутловатым, бледным, мешки под глазами, воспаленные глаза…

— Ты что, слишком много работал?

— Да нет, как всегда. Что — плохо выгляжу?

— Есть немного, — смущенно сказал Стефан.

— Сердце побаливает, — сдержанно пояснил отец. — Невроз, должно быть. Приступы удушья бывают.

— Что же ты там не показался врачам?

— Я ездил работать, а не лечиться, — объяснил отец. — У меня в чемодане целая аптека на все случаи жизни… Сейчас приму чего-нибудь…

— Сейчас тоже болит? — испуганно спросил Стефан.

— Самую малость, — сдержанно отозвался отец.

— Постой, я измерю тебе давление. — Стефан сделал движение, чтобы слетать наверх, за тонометром.

Отец остановил его:

— Нет, не ходи туда, Стасю разбудишь…

— Стасю? Разве она прилетела из Петрозаводска?..

И тут Стефан понял, что сказал что-то страшное, еще не осознав даже, что попросту проговорился… Сколько раз и Стася, и Марианна умоляли его держать язык за зубами! Но впечатления этого вечера настолько переполняли Стефана, что все эти предосторожности вылетели у него из головы.

Отец покачнулся; чтобы удержаться на ногах, схватился за чайник, который слетел с плиты, а отец, ухватившись за край плиты, как слепой стал нашаривать позади себя табурет.

Стефан подхватил его, подвел к табурету, усадил.

Отец жестом показал ему: там, в чемодане… Стефан подскочил к чемодану, трясущимися руками открыл его и извлек из-под стопы белья полиэтиленовый пакет с лекарствами. Положил отцу под язык нитроглицерин…

Побелевшие губы отца разлепились:

— Марианну…

— Я не могу оставить тебя одного!

Отец сделал более энергичный жест рукой, и Стефан был вынужден повиноваться.

Через минуту примчалась уже улегшаяся спать Марианна, и они вдвоем отвели отца в спальню.

Стефан подсунул ему под голову подушку.

— Тебе лучше?

— Да. — Это слово отец произнес совершенно отчетливо. — Сядь, — сказал он Марианне.

Марианна присела рядом.

— Зачем Стася поехала в Петрозаводск?

Марианна бросила испуганный взгляд на Стефана — тот опустил голову.

— Значит, я все правильно понял, — прошептал отец.

— Да, — выдохнула Марианна.

— Так. — Отец несколько раз глубоко вздохнул, точно ему не хватало воздуха.

— Папа, я вызову «скорую», — крикнул Стефан в отчаянии.

— Не смей. Сейчас отдышусь.

Прошло несколько томительных минут. Марианна с поникшей головой сидела над отцом.

Стефан поспешно отступил за полог кровати, боясь, как бы эти двое его не выгнали. Он чувствовал, что сейчас между ними произойдет какой-то важный разговор, откроется какая-то тайна.

— Это не первая ее поездка? — послышался голос отца.

— Не первая, — промолвила Марианна.

— Эта проклятая все-таки нашла мою дочь… — сквозь клекот, шедший откуда-то из груди, произнес отец. — Она сюда приезжала?

— Да.

— И ты не указала ей на дверь?

— Нет, — твердо сказала Марианна.

Стефан ничего не мог понять в этом странном разговоре.

— Почему ты мне не сказала?

— Я всегда любила Софию, — с вызовом сказала Марианна. — И ты это знаешь, Николай.

— Значит, моя дочь нашла общий язык с этой… — произнес отец с горечью и, сжав кулаки, простонал: — Будь она проклята, будь она проклята, эта женщина!

И тут Марианна медленно произнесла:

— Ты опоздал со своими проклятиями, Николай. София уже три года как умерла.

Тут Стефан услышал какое-то движение. Он осторожно выглянул из-за полога и увидел, что отец, как оживший труп, с остановившимся взглядом поднимается…

— Ляг, Николай, — подхватила его Марианна.

Стефан заметил, что отец как будто обмяк в ее руках.

— Повтори… что ты сказала… — расслышал Стефан шепот отца.

Марианна, обняв его, заплакала.

— Повтори, — с какой-то трогательной детской интонацией произнес отец.

Марианна зарыдала еще безутешнее.

Отец отстранился от нее, взяв в ладони залитое слезами лицо Марианны.

— Отвечай, — внушительно и ласково сказал он ей. — Это правда? София умерла? Ее больше нет?

— Это правда, — сквозь рыдания выговорила Марианна. — София умерла. Ее больше нет.

По лицу отца прошла судорога.

Сделалось совсем тихо.

— От чего она умерла? — тихо спросил отец.

— Рак крови, — ответила Марианна. — Стася ездила на ее похороны.

— София умерла, — нежно, раздумчиво повторил отец. — И моя девочка ее хоронила… А дру…

Тут ладонь Марианны легла на рот отца.

Глазами она показала на Стефана, прячущегося за пологом кровати.

Отец кивнул, и Марианна отняла свою руку.

Из груди отца снова послышался тот же клекот. Он задыхался.

Марианна бросилась набирать 03.

Стефан расширившимися от ужаса глазами смотрел на отца.

Тот поднял руку и поманил его к себе.

Стефан встал перед кроватью на колени и прижался лицом к щеке отца.

— Вас жалко, — сквозь тот же клекот произнес отец. — Тебя, Стасюту…

— Молчи, папа, — прошептал Стефан, — тебе нельзя разговаривать…

— Стася, девочка моя, — с силой произнес отец. — София!..

Отец выгнулся всем телом, пытаясь вобрать в легкие воздух, потом выдохнул его и вытянулся на кровати.

По его телу прошла дрожь, — и оно замерло.

Прилетевшая утром Стася была встречена заунывным воем Терры…

Глава 11

Аквамарин и бирюза Карелии

Несколько дней после похорон Николая Витольдовича Стефан и Марианна провели в деятельных трудах, не допуская к себе даже Чона, который принимал активное участие во всем на правах родственника: договаривался с администрацией Даниловского кладбища о расширении участка и перенесении ограды, за которой покоились Стасины дедушка, бабушка и мама; со сторожами, чтобы выкопали могилу на том месте, где прежде стояла скамейка; с институтом, где трудился профессор Михальский, о машине.

Прошли тихие, но достаточно многолюдные поминки, на которых присутствовали коллеги и ученики отца.

Стефан по просьбе ректора института разбирал бумаги отца, Марианна занималась генеральной уборкой…

Они со Стасей со страхом ждали объяснения со Стефаном, зная, что он вправе теперь припереть их обеих к стене, поскольку последний разговор Марианны с отцом происходил в его присутствии.

Но Стефан пока ни о чем не спрашивал.

Его волновал вопрос: на какие, собственно, средства теперь они будут жить.

Прежде, при постоянно работающем отце, получавшем к тому же за свои труды премии и гонорары, Стефан мог позволить себе вести рассеянный образ жизни, не помышляя о какой-то конкретной профессии, об институте, надеясь на свое перо и гонорары за прозу.

Но теперь надо было куда-то пристраиваться.

Он, правда, мог устроиться в одну газету, где работал его приятель, тоже фантаст. Там неплохо платили за статейки о разных культурных событиях и за эссе на свободную тему.

Еще можно было начать распродавать понемногу отцову библиотеку, в которой было немало редкостей, находок для библиофилов.

Еще — драгоценности матери; их была целая шкатулка. Эти красивые старинные вещицы, доставшиеся ей по наследству, мать никогда не носила; к ним также не проявляла никакого интереса и Стася.

Еще можно продать особняк и переселиться в трехкомнатную квартиру. А на деньги, оставшиеся после продажи дома и покупки квартиры, можно безбедно просуществовать лет десять.

Когда Стефан высказал эту идею Чону, тот покачал головой.

— Я собираюсь жениться на твоей сестре и хочу сохранить этот дом для всех нас. Не беспокойся, мы проживем, это я тебе обещаю…

Стефан не знал, как отнестись к этому заявлению — то ли счесть его бесцеремонной выходкой, то ли, напротив, принять его как факт и постараться увидеть в Чоне надежду и опору, — и решил никак к нему не относиться. Пусть решает Стася.

Однажды вечером, когда они втроем — Стася, Марианна и Стефан — собрались за ужином в так называемой Стасиной мастерской, Стефан решил расспросить сестру:

— Павел сделал тебе предложение?

Стася кивнула утвердительно.

Для Марианны это, похоже, явилось новостью.

— Вот как? — настороженно произнесла она. — Что же ты ответила ему?

— Я выйду за Чона, — наклонив голову, безрадостно сказала Стася. Она все еще не могла прийти в себя после смерти отца и считала себя виноватой.

— Почему ты говоришь это таким тоном? — Стефан неправильно понял Стасю. — Кажется, никто из нас ничего против Павла не имеет.

— Я считаю, об этом пока не следует говорить, — помолчав, сказала Стася.

— И Чон так думает? — спросила Марианна.

— И он так думает, — кивнула Стася. — Но в принципе я согласна. — Голос у нее дрогнул.

Чуткое ухо Марианны уловило это.

— У тебя есть какие-то сомнения, детка?

— Нет. — Стася нахмурилась, упрямая складка залегла у нее меж бровей. — Но у меня только что умер отец, и я не могу думать о личной жизни.

Стефана задели слова сестры.

— Между прочим, и у меня умер отец… Ты так говоришь, словно его смерть касается тебя одной…

Марианна обняла его.

— Что ты! Стася ничего такого не имела в виду. Мы просто говорили о Павле.

— Не поговорить ли нам также и о Софии? — увернувшись, тонким голосом выкрикнул Стефан.

Стася и Марианна испуганно переглянулись. Стефан заметил это.

— Могу я узнать об истинной причине смерти моего отца! — продолжал он. — Что вы скрываете от меня? Если бы она, — Стефан ткнул пальцем в плечо Стаси, — не улетела в свой Петрозаводск…

— Если бы ты не брякнул отцу, что я улетела в Петрозаводск, — ожесточенно бросила ему Стася.

— Замолчите! — прикрикнула на них Марианна. — Еще не хватает, чтобы вы поссорились!

— Тогда объясните мне все, — тихо, но упрямо проговорил Стефан.

Марианна вынужденно усмехнулась.

— Это старая история, Стеф. Твой отец очень давно любил женщину по имени София… Но она совершила необдуманный поступок, и он расстался с нею, после чего София уехала в Петрозаводск.

Стася, воткнувшись взглядом в пол, кивала на каждое слово Марианны.

— Ты знала эту женщину? — Стефан приподнял пальцем подбородок сестры.

— Да. Я знала ее.

— Каким образом ты ее узнала?

— София иногда приезжала ко мне, — торопливо вмешалась Марианна. — Мы дружили. Я познакомила ее со Стасей.

— И чем эта София настолько пленила мою сестру, что она повадилась ездить к ней в такую даль?

— Я не к ней ездила! — вырвалось у Стаси.

Марианна под столом сжала Стасино колено.

— Погоди… — Стефан наморщил лоб, что-то вспоминая. — Ты давно познакомилась с Софией?

— Три с половиной года тому назад, — ответила Стася.

— А Марианна сказала отцу, что три года тому назад София умерла! — взволнованно произнес Стефан. — Я точно это помню! Отца это известие сразило наповал! Он, видно, и вправду любил эту женщину, а не нашу маму!

— Любил, — со вздохом подтвердила Марианна.

— Так к кому же, черт побери, Стася ездила в Петрозаводск после ее смерти?

— Я просто полюбила Карелию, — угрюмо произнесла Стася.

— Послушай! — звенящим от злости голосом проговорил Стефан. — Я ведь и Павлу сказал, что ты уехала в Петрозаводск! Так вот, если он тебя спросит, что ты там делала, ты сможешь ответить?

— Я полюбила Карелию, — упрямо повторила Стася. — Голубые озера, бирюзовое небо…

Стефан сжал голову руками.

— Лжешь! Столько лжи! Отец делал вид, что любит нашу маму, а на самом деле всю жизнь любил другую женщину, так любил, что сердце у него не выдержало, когда он узнал о ее смерти! Марианна делала вид, что предана отцу, а за его спиной поддерживала отношения с оскорбившей его женщиной. Наконец, ты… ты предала родную мать, встретившись с этой женщиной!

— Я никого не предавала, — тихо ответила Стася.

— Она не предавала, — таким же тихим голосом вступилась за Стасю Марианна.

— А как еще все это назвать? — заорал Стефан. — Чем ее пленила эта женщина? Она что — оставила Станиславе наследство у себя в Петрозаводске? Или моя сестра ездила к ней на могилу?

— Я полюбила Карелию, — в третий раз сказала Стася.

Стефан стукнул кулаком по столу, так что чашки с тарелками зазвенели, и выскочил из-за стола.

— Ну все, с меня хватит! — Он сорвал с вешалки плащ и натянул на себя. — Не хочу мешать вам обеим! Оставайтесь вдвоем со своими тайнами!

После того как за ним захлопнулась дверь, Марианна осторожно сказала:

— Может, все-таки расскажешь ему все?

— Нет, — покачала головой Стася. — Я дала слово обо всем молчать, и кроме тебя никто ничего знать не должен…

Глава 12

Танец семи покрывал

Стефан вошел в ночной клуб — и за ним словно упал непроницаемый полог, мгновенно отсекая шум дождя и печальные заботы последних дней.

Он оказался в мирном праздничном уюте, окутанном мелодией скрипки, и к нему сразу, как к долгожданному гостю, устремился уже знакомый официант в белом фраке.

— А мы вас ждали…

— Вы? — подняв брови, рассеянно озираясь, переспросил Стефан.

— Зарема каждый день спрашивает о вас… Цветы — ей? — Стефан на сгибе локтя держал охапку хризантем.

— Да, конечно, — торопливо молвил он. — Когда ее выход?

— Она уже выступала. Но еще здесь, здесь, — заметив испуганное движение Стефана, сказал Володя. — Вы усаживайтесь на свое место, я приглашу сейчас Зарему, так вам никто не помешает, — интимно понизив голос, добавил официант.

Стефан уселся за тот же столик, за который в прошлый раз посадил их с Чоном Володя, с нетерпением поглядывая в сторону сцены.

Он сейчас не думал ни о чем, кроме того, что через минуту увидит эту пленительную девушку, память о которой не могло стереть даже свалившееся на него несчастье.

Володя принес высокий узкий бокал с каким-то напитком.

— Это наш фирменный коктейль «Белый ферзь»… Знаю, вы отдаете предпочтение водке, но все же рекомендую попробовать…

— Благодарю, — отозвался Стефан.

— Ради вас я сделаю исключение и для Заремы, — почтительно продолжал Володя. — Сегодня она может немного выпить вместе с вами.

— Замечательно! — потирая руки, сказал Стефан. — Спасибо вам!

Володя принес еще один бокал и тарелку с солеными орешками.

— Чем будете закусывать?

В портмоне у Стефана лежала пачка денег, оставшихся после похорон.

— Вы лучше знаете вкус Зары. Я буду есть то же, что она…

Володя понимающе кивнул и исчез.

Стефан трясущимися от волнения пальцами достал из пачки сигарету и прикурил от свечи, стоящей на столе.

И сейчас же девушка-официантка подошла к нему с хрустальной пепельницей.

Стефан чуть не до слез умилился этому знаку внимания.

Просто удивительно, до чего его здесь все любят, как ему рады! Это потому, что она интересуется им! Боже мой, она им интересуется! Из множества своих поклонников, да, наверняка из множества, она выделила его, Стефана! Чем он может заплатить за такое великое доверие к нему? Может, с замиранием сердца думал Стефан, это не просто доверие, а она, как и он, влюбилась в него с первого взгляда? От этой мысли у него голова пошла кругом.

И тут он увидел Зару, спускающуюся по боковой лестнице сцены.

Как ни готовил он себя к этой встрече, красота этой девушки снова ослепила его.

На ней было золотистое, как у Золушки на балу, платье из какой-то воздушной ткани, пышное, с глубоким вырезом, волосы ее были подняты наверх и сколоты большим гребнем на затылке. Ее большие серо-зеленые глаза так и дышали радостью, уголки нежного детского рта подрагивали от улыбки.

Зара приблизилась и стала перед Стефаном, грациозно наклонив голову.

— Это мне? — коснувшись пальцами растрепанной головки цветка, спросила она.

— Да, вам, — не замечая, что пепел сигареты летит на скатерть, ответил Стефан.

Снова подошла девушка и поставила цветы в вазу с водой.

Стефан спохватился, вскочил, бросив сигарету в пепельницу, отставил кресло и усадил в него Зару.

Она протянула ему руку через столик.

— Здравствуйте!

Стефан взял в руки ее узенькую ладошку, поднес ее к губам с чувством, будто прикасается к святыне, поцеловал длинные, прозрачные пальцы.

— Здравствуйте, Зара… Не знаю, как я жил без вас все эти дни.

Девушка забавно наморщила носик.

— Почему же вы прежде не приходили?

— Я? Прежде?.. — смешался Стефан. — У меня умер отец, — с интонацией совершенно неподходящей к этому признанию добавил он.

Серо-зеленые глаза распахнулись.

— Простите меня, Стефан, я не знала… Я вас ждала, а вы не шли, и я решила, что просто не понравилась вам…

— Вы… мне… Да я… Не знаю, как сказать… — взволнованно пролепетал Стефан. — Как выразить… Вот, потерял самого близкого человека, прошло чуть больше недели, как это случилось, а я сижу напротив вас, смотрю на вас — и радуюсь, как ребенок! Давайте выпьем, Зара! Володя сказал, что вам сегодня можно!

— Пусть земля будет пухом вашему папе, — тихо промолвила Зара.

— Да, мир его душе, — с чувством сказал Стефан.

Зара чуть пригубила из своего бокала.

Незаметно появился Володя, стал расставлять на столе закуску.

— А мне есть не хочется, — объявил Стефан. — Но вы ешьте, ешьте, Зара!

— И мне не хочется…

— Так что же будем делать?

— Поговорим немного… Вы очень любили папу?

— Да, любил, — сказал Стефан.

— А мама у вас есть?

— Мама давно умерла.

— Значит, у вас никого нет? — с жалостью спросила Зара.

— Только сестра и нянька.

— Сестра… Она старше вас или моложе?

— Старше, — ответил Стефан.

— Она такая же красивая, как вы?

Стефан поперхнулся.

— Вот уж никогда не считал себя интересным, — промолвил он, — мы с сестрой не похожи. Она светлая, с такими русыми прямыми волосами, маленькая, очень хрупкая…

— А вы — брюнет, высокий, сильный, — польстила ему Зара. — Но все же ваша сестра, она хороша собой?

— Наверное… Не знаю… Каждый судит о красоте по-своему…

— Она замужем? — продолжала расспрашивать Зара.

— Нет, она совсем девочка, хоть и старше меня… По виду — девочка. Такая, как вы… только совсем другая… Я хочу сказать, она тоже выглядит моложе своих лет, моя Стася.

— Стася? — переспросила Зара. — Какое странное имя. Анастасия?

— Нет, Станислава. У нее тоже, как и у меня, польское имя. Наш отец был наполовину поляк.

— А у Стаси есть жених?

— Да, ты его видела, — вдруг перешел на «ты» Стефан. Он немного выпил и уже совсем освоился.

— Как, тот суровый парень, что был тогда вместе с тобой, — жених твоей сестры?

— «Суровый»?

— Впрочем, я его хорошенько не рассмотрела… Стася его любит?

— Очень любит, — сказал Стефан.

— А он ее?

— И он ее… Но что это мы все о других да о других… Давай поговорим о нас с тобой, — вконец осмелел Стефан. Такого головокружительного ощущения он еще никогда не испытывал. — Ты правда хотела меня видеть?

— О, я совсем не умею притворяться, скрывать свои чувства, — воскликнула девушка простодушно. — А можно говорить тебе «ты»?

— Выпьем на брудершафт, — предложил Стефан. Он и не заметил, когда на столе появилась откупоренная бутылка «Токая».

Девушка просунула руку калачиком под его руку, они чокнулись.

— Теперь?.. — выжидательно глядя на нее, произнес Стефан.

— Теперь можно на «ты»?

— В общем-то не совсем… Ты что, никогда не пила на брудершафт?

— Нет, никогда.

— Отлично! — Стефана невероятно обрадовало это обстоятельство. — Теперь надо поцеловаться…

Он поднялся из-за стола и протянул девушке руки.

Она тоже встала и приблизилась к нему.

Они долго смотрели друг другу в глаза, прежде чем Стефан, смежив ресницы, коснулся губ девушки.

Это был первый в его жизни поцелуй, и он едва удержался на ногах.

Полуоткрытые губы девушки были горячи, как и его собственные.

Поцеловавшись, они снова отстранились друг от друга. Оба выглядели смущенно, как школьники.

— Ну вот, — прошептал Стефан.

— Здорово, — мечтательно выдохнула Зара. — Спасибо.

— Разве за это говорят спасибо?

— Говорят. Я ведь много в жизни испытала, а такого со мной еще никогда не было.

Какой-то непонятный холодок пробежал по спине Стефана.

— Много испытала? Ты шутишь?

Зара скорбно усмехнулась:

— Да, эти испытания пронеслись как ураган сквозь мою душу, но не изменили ее. Я была замужем.

— Ты? — Стефан смотрел на девушку во все глаза. — Ты шутишь!

Она печально покачала головой:

— Нет. Отец выдал меня, когда мне не было и шестнадцати лет. Мой муж был очень суровый человек, адыг из старинного рода, отцу очень хотелось породниться с ним… Муж запер меня в доме, а сам жил так, как ему хотелось… И однажды я решила сбежать. К отцу побоялась вернуться. Мама втайне от него отдала мне мои документы, немного денег… Я с детства занималась акробатикой… И вот приехала в Москву, сразу поступила в училище… Что ты на меня так смотришь, Стефан? Я разочаровала тебя?

Стефан сам не мог понять, почему признание Зары так сильно поразило его. С одной стороны, да, он почувствовал себя разочарованным, с другой — ощутил, что любовь проникла в него еще глубже, прошла сквозь его поры, пронзила до мозга костей. Он вдруг заметил, что по щекам Зары заструились слезы. Стефан промокнул их своими ладонями — и поцеловал ладони.

— Ты целуешь мои слезы?

— Все твое, — отозвался Стефан. — Я люблю тебя. Я очень полюбил тебя, Зара, как увидел… Но давай поговорим об этом позже. Ты слишком переполняешь меня… Расскажи мне про этот твой танец, тебе не страшно? Ты не боишься этих ножей?

— О, нисколько! Тут нужна сноровка… Мы долго репетировали. Лобов, который придумал этот номер, он ведь поразительный танцор! И постановщик тоже. Он увидел меня в училище на выпускном экзамене и сразу предложил мне работать вместе, — с наивной гордостью сказала Зара. — Это огромная честь для начинающей танцовщицы. Мы сделали этот номер, теперь работаем над другим…

— Надеюсь, вокруг тебя не будут плясать мужчины с топориками?

— Нет. У меня будет всего один партнер.

— Без ножа?

— Ты что-нибудь слышал о танце семи покрывал?

Стефан порылся в памяти.

— Что-то библейское?

— Верно. Это танец Саломеи, дочери Иродиады, которая очень им угодила своему отчиму, царю Ироду. Он обещал исполнить любое ее желание.

— Да-да. Она требовала голову Иоанна Крестителя. Ее надоумила мать. И ей подали голову пророка на блюде… Тебе тоже что-то принесут на блюде? Моя голова не подойдет для этой цели?

Зара рассмеялась:

— Нет, никаких голов. Просто танец. Под музыку Иоганна Штрауса. Тут важна идея и цветовая гамма. Семь покрывал. Первое, розовое, символизирует наивность человека, видящего мир сквозь розовые очки…

— Эту роль исполняет твой партнер?

— Он просто помогает воплотить идею. Он незаметно подает мне покрывала, под которыми я буду танцевать… Следующее — голубое, затем — зеленое, цвет самой природы, которая венчает молодую пару…

— Три, — подсчитал Стефан. — Она их меняет, как маски, твоя героиня…

— Четвертое — белое, цвет невинности, венчальный цвет…

— Хорошо бы, чтобы на этом дело и кончилось, — заинтригованный, проговорил Стефан.

— В жизни бывает иначе, — возразила Зара. — Пятое покрывало — цвета счастья, алого цвета.

— Цвета крови…

— Любовь и кровь рифмуются, — заметила Зара.

— Шестое?

— Желтое. Цвет измены, цвет разлуки…

— Становится страшно, — насмешливо проронил Стефан, хотя ему в действительности сделалось немного не по себе. — И последнее?

— Черное, — молвила Зара. — Я танцую под черным покрывалом и в конце номера накрываю им юношу.

— Оба погибают? Такова идея?

— Нет, юноша падает под черным покрывалом, а девушка продолжает танец с остальными шестью в руках как ни в чем не бывало…

Стефан немного помолчал.

— Этот Лобов… Что он за человек?

— Он — гений, — пожала плечами Зара. — Да, гений. И этим все сказано.

Глава 13

Баркарола

В доме Марианны горел свет.

Чон отворил ветхую калитку, прошел по влажной от густого тумана дорожке между старых берез и позвонил.

Марианна открыла ему дверь, кивнула, посторонилась, давая Чону пройти.

— Твой дом меньше, чем Стасин, — сразу определил Чон.

— Мой отец был рангом ниже Стасиного деда, — объяснила Марианна. — Проходи, садись в кресло. Рада, освободи гостю кресло.

Большая черно-рыжая кошка лениво спрыгнула с кресла и улеглась у ног Марианны.

Но Чон уже подошел к стене, увешанной фотографиями и старинными афишами.

— Посмотреть можно? — обернулся он к Марианне.

— Смотри на здоровье.

— Этот бравый военный твой отец?

— Похож? Он самый.

— А дама в мехах — мама?.. А это кто… Знакомое лицо…

— Это Надежда Андреевна Обухова, величайшая певица.

— Знаю, — отозвался Чон. — А это?

— Это современная великая певица, Виктория Николаевна Иванова, божья дудка, сопрано.

— А кто эта великая женщина? — продолжал расспросы Чон.

— Ты не ошибся, это тоже великая женщина. Зара Александровна Долуханова.

— А эта великая женщина?

— Эта — не великая, — ответила Марианна.

— Наконец-то! — обрадовался Чон. — Кто же она?

— Это я в роли Полины.

— Понятно. Эта зловещая физиономия принадлежит Германну?

— Да, это Нэлепп. Горжусь тем, что пела с ним вместе. А это — Ирина Архипова в роли Лизы.

— А это кто?

Марианна мельком взглянула на снимок и замялась. Этой секундной заминки оказалось достаточно для того, чтобы Чон внимательно принялся изучать лицо женщины на снимке.

— Одна знакомая.

— Страдальческое лицо, — определил Чон. — Сквозь такие лица просвечивает судьба. У этой женщины, наверное, была на редкость несчастная судьба?

— Да, сложная… А это Владимир Федосеев дирижирует Шестой симфонией…

Но взгляд Чона приковался к снимку женщины.

— Эта женщина, часом, не родственница Стасе?

Марианна сглотнула и быстро покачала головой.

— Нет? — проговорил Чон. — А что-то общее есть в выражении глаз… и наклоне головы… И взгляд… Стася так иногда смотрит, точно видит что-то жуткое в темноте и не может отвести от этого взгляд.

— Тебя не было три дня, — перевела разговор на другое Марианна. — Стася волновалась.

Чон удивленно обернулся.

— Как? Я же предупредил ее — нам с Пашкой подвернулась халтура в районном клубе, мы бодро собрались и поехали в Калужскую область…

— Наверное, Стася тебя неправильно поняла…

— Да нет же! Я ясно сказал ей… — убежденно проговорил Чон.

— Она часто не слышит то, что не хочет услышать, — согласилась Марианна.

— Это точно. — Чон помолчал. Потом, что-то вспомнив, вытащил из внутреннего кармана плаща пачку денег. — Это тебе. Возьми, Марианна.

— Зачем?

— Ведь ты ведешь хозяйство. А Стеф последнее время жил на широкую ногу. Думаю, вы сидите на мели.

— Да, Стефан как-то сошел с рельсов, — промолвила Марианна. — Ты не в курсе, что с ним случилось?

— Догадываюсь, но пусть он сам расскажет… Почему ты не берешь деньги?

— Не знаю, могу ли взять их у тебя.

— Проконсультируйся со своими кошками. — Чон поднял с пола Раду. — Сколько нахлебниц кормишь. Бери деньги.

Марианна спрятала пачку в ящик стола.

— И еще вот что… В клубе, который мы с Пашкой приводили в божеский вид, денег нет, но нам обещали заплатить натурой. Тебе привезут картошку, капусту, морковь. Подвал имеется?

— У Михальских.

— Сухой?

— Прежде мы все там хранили.

— Отлично, — сказал Чон. — Ну, живность, брысь. Пока, Марианна, пойду к Стасе.

Терра встретила Чона радостным лаем.

Чон отворил Террину калитку, и собака, бросившись к нему, положила лапы ему на плечи.

— Здорово, псина, — поприветствовал собаку Чон. — Ты позволишь пройти через твою комнату?

На пороге зала, освещенного пламенем камина, Чон остановился, прислушиваясь к нежному голосу, льющемуся со старой, хрипящей пластинки.

Тихо, так тихо по глади вечерней,

Тихо качаясь, плывет наш челнок.

О, как на сердце легко и спокойно,

Нет ни волнений, ни бед, ни тревог…

— Кто это так хорошо живет без бед и волнений? — входя в залу, спросил Чон.

Стася сидела в кресле перед камином в длинном льняном платье с ожерельем из крупного, разных оттенков янтаря на груди. Янтарный отблеск огня играл на ее лице. Стол был сервирован на троих; посередине его в чаше, полной расплавленного воска, теплился огарок свечи.

— Ты меня ждала? — снимая плащ и расстилая его у ног Стаси, спросил Чон.

— Нет, не тебя… Я уж думала, ты совсем пропал…

Чон потерся щекой о Стасину щеку и уселся у ее ног, положив голову ей на колени.

— Ты все забыла, дитя. Я предупреждал тебя, что три дня меня не будет. Нам с Пашкой подвернулась работа.

— Ах да! — Стася хлопнула себя по лбу. — Я и забыла, прости. Волновалась, плакала даже, думала, ты меня бросил.

— Неправда. Этого ты не думала. Так для кого накрыт стол, если не для нас троих — Стефа, тебя и меня?

— Стефан сегодня приведет свою возлюбленную, чтобы нас познакомить.

Чон напрягся.

— Вот как? Кого? Кто эта счастливица?

— Толком не знаю. Какая-то артистка.

Чон поднялся на ноги, отошел к дверям террасы.

— Ты недоволен?

— А? — рассеянно спросил Чон. — Нет, как я могу быть недоволен. Просто не ожидал такой прыти от Стефа. У него совсем недавно умер отец, месяца не прошло.

— Ему уже двадцать, — вздохнула Стася. — И он здорово влюблен. Может, эта любовь утешит его…

— Да уж, — проронил Чон. — Утешит… Я, кажется, знаю, о ком идет речь. Я сам повел его в ночной клуб, где она выступает, эта артистка.

— Ты ее знаешь?

— Нет, но Стеф попросил, чтобы ее пригласили за наш столик. Это случилось в один из тех мрачных дней, когда ты уехала в Петрозаводск. Кстати, все не имел возможности спросить, что ты там делала?

— Да так. У меня там знакомые… А тебе понравилась эта девушка?

Чон поцеловал свесившуюся с подлокотника Стасину руку.

— Мне нравишься ты, — сказал он.

— Это очень кстати, — кивнула Стася, — поскольку и ты мне очень симпатичен.

— Рад это слышать. Так когда явится эта парочка?

— Сними пластинку с проигрывателя, — сказала Стася. — Она уже давно закончилась. Только осторожно, она очень старая.

— Перешла тебе по наследству?

— Отец прятал ее у себя в столе, не знаю почему. Ты знаешь эту баркаролу?

— Знаю, конечно, Шуберт… Кстати, стол накрыт рукою художника, — похвалил Чон. — В ход даже пошел кузнецовский сервиз, если меня не обманывают глаза.

— Они говорят тебе правду. Кузнецовский.

— Кто научил тебя так красиво закручивать салфетки?

— О, я многое умею! — оживилась Стася. — Когда у отца бывали гости, еще при жизни мамы, я помогала ей сервировать стол! Я и готовить сносно умею! Правда, Марианна не одобряет моей стряпни. Говорит, не столько вкусно, сколько красиво. Лучше смотреть, чем есть.

— Ты сама такая, — усмехнулся Чон. — Тебе самой интереснее смотреть, чем есть… Не как всем людям. Ты питаешься как будто из чувства долга.

Во дворе ожесточенно залаяла Терра.

— Что это она? — удивилась Стася. — Не узнала шаги Стефа?

— Он ведь не один, — с непонятной интонацией проговорил Чон.

— Ты как будто не рад гостям, — упрекнула его Стася ласковым голосом.

Чон пожал плечами.

— Пойду загоню Терру. Кстати. — Он обернулся в дверях. — Это Обухова пела баркаролу?.. Так я и думал.

Чон видел, как в калитку вошли две окутанные туманом фигуры.

Терра, не умолкая ни на минуту, буквально бросалась на заборчик, отгораживающий главный вход от сада.

— Забавно, — пробормотал Чон. — Терра, домой!

— Это мы, — сказал Стефан.

— Я понял, — пробормотал Чон.

Он притащил упирающуюся собаку за ошейник в комнату и с минуту помедлил, вслушиваясь в оживленные голоса у входа.

— Знакомство состоялось, — объяснил он Терре и вышел в прихожую.

— Просто сказка какая-то, — взахлеб говорила Стефина гостья Стасе. — И это почти в центре Москвы! Тропинки как в лесу. Ветви деревьев усыпаны капельками растаявшего снега точно как в лесу…

— Рада, что вам понравилось, — светским тоном произнесла Стася. — Чон, познакомься: это подруга Стефа, Зара. Ах да, вы знакомы.

— Едва-едва, — молвила девушка, подавая Чону руку. — Зара, очень приятно.

Стефан включил свет.

Чон заметил, что складка прорезала лоб Стаси, когда она при свете посмотрела на Зару. Стася как будто силилась что-то вспомнить. Но видимо, усилия ни к чему не привели.

— Мы прежде не встречались? — спросила она Зару. — Мне как будто знакомо ваше лицо…

Зара окинула ее удивленным взглядом.

— Нет, уверена, нет. У меня хорошая память на лица.

— Моя сестра — художница, — пояснил Стефан. — У нее тоже отличная память на лица. Стася, наверно, заприметила тебя, Зара, на улице, у тебя запоминающееся лицо…

— Да, очень запоминающееся, — машинально пробормотала Стася.

— Вы тоже, кажется, художник? — спросила Зара Чона.

— Кажется, да, — сдержанно ответил Чон.

— Павел — жених моей сестры, — напомнил Заре Стефан.

— Вот как? — Девушка слегка улыбнулась. — Приятно быть невестой? — обратилась она к Стасе. — Ох, простите меня за бестактность. Стефан рассказал мне о вашем несчастии. От всей души сочувствую вам.

Стефан помог девушке снять серебристое кожаное пальто с капюшоном. Зара была в скромном коричневом свитере и коротенькой шотландской юбочке.

— Мы взяли шампанского, — объявил Стефан.

— А я накрыла на стол, — проговорила Стася, все еще роясь в своих воспоминаниях и не находя в них этой девушки. — Прошу, проходите…

— Если можно, мне сперва хотелось бы познакомиться с этим домом…

— Стеф, проведи экскурсию, — предложил Чон. — Стася, а мы тем временем немного поскучаем за пианино…

В музыкальной комнате Стася спросила Чона:

— Знакомая Стефана не понравилась тебе?

Чон пробежал пальцами клавиатуру.

— Немного расстроенна…

— Зара? Чем?

— Нет, клавиатура.

— Она не понравилась тебе, — утвердительным тоном сказала Стася.

— Мне не понравился Стеф, — перебирая пальцами клавиши, объяснил Чон. — Уж очень у него раздуваются ноздри на эту юную особу.

— Он влюблен, — пожала плечами Стася.

— А она?

— Откуда я знаю?

— А что нашептывает сестринская интуиция?

— Мне кажется, он ей симпатичен, — неопределенно выразилась Стася.

— Не более?

— Не знаю. Ты для меня подбираешь баркаролу?

— Нет, для Терры. Псина исключительно музыкальна. Слышишь, подвывает?

— Да, странно. Как в день смерти нашего отца…

На втором этаже над их головами послышались шаги.

— Сейчас твой брат станет читать девушке свой роман, — предположил Чон.

— Он не настолько уверен в себе… А я не уверена, что она по достоинству сможет оценить прозу Стефа, — заявила Стася.

— Вот видишь, это тебе она не понравилась, — уличил Стасю Чон. — Тебе девушка кажется не слишком умной.

Стася положила ему пальцы на губы.

— Не будем обсуждать человека за его спиною… Пойдем, Павел, они спускаются вниз.

— Право, никогда не видела такого чудного дома, — весело объявила Зара за столом.

— Тебе хотелось бы жить в нем? — спросил Стефан.

Чон уронил вилку на пол.

— О, я хотела бы жить везде, буквально везде, — рассмеялась девушка. — Знаете, я ужасная фантазерка. Стоит мне прийти в незнакомый дом, я сразу же начинаю воображать, будто живу в нем… И живу совсем иной жизнью, чем в своем доме…

— Ну, это понятно, — проговорил Чон. — Ведь вы все-таки артистка.

— Не совсем так, я танцовщица, — мягко поправила его Зара.

— Может, потанцуешь для нас? — вдруг вдохновился Стефан. — Стася, она в клубе танцует потрясающий танец на ножах…

— Как это — на ножах?

Стефан рассказал о танце. Стася заинтересованно слушала его, а Чон, склонившись над своей тарелкой, ел жаркое.

— Ну, мы со Стефом не годимся на роль этих страшных мужчин с ножами, — заметил он.

— Я могу сымпровизировать, — предложила Зара. — Хотите, я исполню для вас танец на лунном луче?..

— Как красиво! — восхитилась Стася. — Но где мы возьмем луч?

Зара выскользнула из-за стола и, щелкнув в прихожей включателем, оставила дверь залы слегка приоткрытой, чтобы на полу была полоска света.

— Это будет моей сценой, — пояснила она, указывая на полоску света. — С нее я не сойду.

— Но вам, наверное, надо как-то переодеться?

— Если позволите… — Зара взяла в руки старый плед, брошенный на спинку кресла, и завернулась в него. — Вот я и одета.

— А музыка?

— Я готов аккомпанировать, — приподнимаясь из-за стола, сказал Чон.

— Но ты тогда не увидишь танца, — сказал Стефан.

— Вы мне расскажете, как оно было… Какой вам нужен ритм, Зара?

— Ритм лунного луча, — улыбнулась девушка.

— Понятно, вальс, — кивнул Чон и вышел, оставив щель в двери.

Через минуту послышались звуки «Грустного вальса» Яна Сибелиуса.

Девушка, застыв, как статуэтка, на полоске света, несколько тактов как бы размышляла… И вот решительно сбросила плед на пол.

Ожили пальцы ее рук, потом — руки, пришло в движение все ее гибкое тело — ноги оторвались от пола, и она полетела вдоль по «лунному лучу».

Каждая ее поза выражала какое-то новое чувство, сообразно с изгибом мелодии — тревогу, истому, печаль, смирение. Она вдруг начинала быстро перебирать ногами, а руками точно отталкивала от себя что-то страшное, что видела перед собой… Потом упала на одно колено и перегнулась назад, так что голова ее коснулась пола. Перекувырнувшись, села на шпагат, обхватив свое тело руками… Вскочила, закружилась на одном месте, как безумная Жизель, — и стала постепенно затихать, опускаться на пол… Музыка закончилась. Стася и Стефан принялись хлопать изо всех сил. В дверном проеме возник Чон.

— Что, понравилось? — небрежно осведомился он.

— Потрясающе! — в один голос воскликнули Стася и Стефан.

— Ну что ж, продолжим наш ужин, — холодно произнес Чон.

— Как жаль, что ты не видел танца Зары, — сказала ему Стася.

Чон вдруг поднял руку, как бы призывая всех к тишине.

— Слышите?

Все замерли, прислушиваясь.

— Нет, ничего не слышно, — произнесла Зара.

— Ничего, — подтвердила Стася.

Терра уже не подавала голоса, было тихо.

Чон, обхватив голову руками и зажмурив глаза, проговорил:

— Бьюсь об заклад, что я не ошибаюсь…

— Да в чем дело, Павел? — думая, что Чон их разыгрывает, рассерженно проговорил Стефан.

— Что-то случилось там, за окнами, — таинственно проговорил Чон. — В природе сделалось на несколько децибеллов тише… У меня абсолютный слух, я слышу это… И знаете, что это может значить?

— Что же? — подала голос Зара.

— Что над городом идет снег, — подходя к террасе и раздвигая шторы, промолвил Чон.

Снег падал, падал, падал на землю, небеса сучили свою неистощимую белую нить, деревья стояли в снегу как в цвету… Это был первый снегопад уже давно наступившей зимы.

Глава 14

Путь Чона в тумане

На другой день снег растаял, и над городом снова повис туман.

С утра Чон готовил Пашу Переверзева к поездке в Чебоксары.

Две недели назад он забрел в художественный салон на Ленинском проспекте, пробежал взглядом картины, выставленные на продажу, и уже хотел было уйти, но смутное ощущение чего-то необычного, связанного с одним из полотен, заставило его снова подняться на второй этаж салона и отыскать ту самую картину.

Картина называлась «Отрешение океана».

Чон, собиравшийся уже было уйти, простоял у «Океана» около часа, и из забытья вывел его голос директрисы:

— Что ты тут нашел, Павел?

— Вот пытаюсь понять, Марина Юрьевна… Что-то есть… Философия… Кто автор?

— Забавный такой старичок, — зная, что Чон интересуется художником не из праздного любопытства, стала рассказывать директриса. — Из породы нищих дервишей… Он привез много картин, но не смог их пристроить, а в этой меня что-то зацепило, а что — толком не пойму.

— Правильно зацепило.

Картина была написана резкими, грубыми мазками, но непередаваемо нежны были оттенки цветов. Краски вибрировали, переливались на свету, стекаясь то здесь, то там к вкраплениям охры. Чон подумал, что картину мог написать либо абсолютный дилетант — так и у графомана бывают проблески гениальности, либо настоящий мастер, точно рассчитавший четверть тона и внутри них наметивший основную тему сгущением разбавленной золотом охры.

Чон приобрел это полотно и выпросил у директрисы адрес художника. Дома он как следует рассмотрел картину, и отбросил мысль о дилетанте.

Но сам он решил не ехать в Чебоксары. Чон долго воспитывал понимание живописи у Переверзева и теперь хотел испытать его.

— Отбери у старика то, что сочтешь нужным. Дай денег, сколько попросит, и будь я проклят, если через пару лет его картинами не заинтересуется какой-нибудь Майкл Джексон…

С этим напутствием Чон закрыл за Пашей дверь, а сам в изнеможении упал на кушетку, собираясь вздремнуть, ибо он не спал уже третью ночь и чувствовал, что еле стоит на ногах.

Чон отыскал в аптечке пачку люминала, вытащил одну таблетку и хотел уже бросить ее в рот, — но тут зазвонил телефон.

Чон не взял трубку.

Он так и остался стоять, держа на ладони таблетку и слушая треньканье телефона.

Звонки не прекращались, и Чон поднял трубку.

Он долго слушал чей-то голос, смежив веки, потом бросил «Нет!» и положил трубку.

Телефон снова зазвонил. Чон швырнул таблетку на пол, прошелся по мастерской взад-вперед и снова поднял трубку.

На этот раз он не стал слушать голос, а сразу сказал:

— Часа через три на том же месте, — и положил трубку.

Несколько минут Чон просидел на кушетке, сжав голову руками и качаясь из стороны в сторону, как человек, которого мучает зубная боль.

Потом резко поднялся на ноги, воткнул в розетку электрический самовар и, пока вода закипала, побрился.

Он подумал, что нехудо бы перекусить, но консервы, имевшиеся в доме, Чон уложил в переверзевский рюкзак — Пашка толком не умел о себе заботиться и был способен всю экспедицию в Чебоксары провести на пустой желудок.

Чон заварил чай, в несколько больших глотков осушил стакан и почувствовал себя гораздо лучше.

Переодевшись в чистую фланелевую рубашку и свитер, он накинул на плечи черный плащ, подцепил из гипсового сапожка купюру и вышел на улицу.

Декабрьский ветер ударил ему в лицо.

Стоял один из тех сумрачных, безнадежно унылых дней, которые природа, кажется, посылает людям в наказание за их грехи перед нею.

Чон шел по улице, втянув голову в плечи, и думал: «Этот туман не от испарений земли и не из коптящих труб… Это туманом моего духа окутана эта бедная земля».

В тумане, как серебристые рыбины, проплывали не выключенные по халатности каких-то служб фонари, люди, идущие навстречу Чону, проносили свои угрюмые лица… Огоньки вывески «Бистро», однако, весело мигали, им было все нипочем, они свидетельствовали о том, что куры-гриль и шампиньоны в горшочке могут разогнать хмарь в душе… Но это было заведомое лжесвидетельство, хотя куры и грибы апеллировали к куда более древнему человеческому инстинкту, чем ощущение всеобщей беды, навеваемое туманом.

Чон спросил себе бутерброд с семгой и баночку пива; пиво выпил, а к бутерброду почему-то не смог притронуться; оставив его на бумажной тарелочке, он ушел из бистро.

Дошагав до метро, он почувствовал приступ дурноты и решил, что ему все-таки хочется есть. Чон отыскал глазами освещенный киоск, сунул в него руку с деньгами и получил хот-дог и пакетик с солеными орешками.

В метро Чон вяло сжевал хот-дог, а орешки отдал оборванному мальчишке-попрошайке, слонявшемуся по вагону с жалобной песней про операцию, которая нужна его сестренке.

— Чем она у тебя больна? — остановил мальчишку Чон.

Попрошайка почесал в затылке, сделав уморительную рожу и ткнул пальцем себе в грудь. Чон не успел перехватить его руку.

— На себе ничего нельзя показывать, брат, если речь идет о болезни, — нравоучительно изрек Чон и, порывшись в карманах, сунул мальчику пятерку. — На, угощайся. — Он вложил в другую руку мальчишки пакетик с орешками.

Мальчишка кивнул и пошел дальше, а красивая девушка, сидящая рядом с Чоном, раздраженно заметила:

— Все они врут. А такие, как вы, им потакают.

— Врут или нет, это их дело, — вяло огрызнулся Чон.

— Нет, не их. Вам легче так думать, легче откупаться от серьезной проблемы деньгами, вот и все.

Чон не стал спорить. Он давно уже старался ни с кем не спорить.

Его грызла дремучая тоска, с которой необходимо было как-то справиться, но как?..

Обычно, когда это настроение одолевало его, Чон садился за инструмент и изливал душу в резких какофонических звуках или мыл, чистил, скоблил мастерскую, доводя ее до блеска.

Еще он охотно поспал бы. Прилег, как бомж, на обитую дерматином лавку в вагоне и вздремнул, пока бы его не растолкал милиционер. Прокатился бы по кольцу, но на «Павелецкой» нужно было переходить…

Чон прошел по переходу, с отвращением посматривая на здесь и там продававшиеся цветы, сбежал по гранитным ступеням вниз и снова вошел в вагон поезда.

Там он все-таки слегка задремал — пару станций пролетел в отключке.

Но этого оказалось достаточным для того, чтобы Чон почувствовал себя гораздо бодрее.

Выйдя из метро «Коломенская», он уже не чувствовал прежней тоски и усталости, только жажду. Еще — желание закурить.

Чон порылся в карманах, извлек пачку «Кэмела», на ходу прикурил — жажда стала еще сильнее.

Перед самым входом в парк он взял в ларьке бутылку пепси, откупорил ее и сделал пару глотков.

И, держа бутылку в руках, пошел, пошел мимо знакомых красот, которые когда-то очень любил, мимо высокого храма, мимо старых деревьев — некоторые были обнесены оградами, мимо старых могильных плит…

Он остановился у развалин храма Усекновения Главы Иоанна Предтечи. Запрокинул голову вверх с неясной улыбкой, будто одна уцелевшая башня вызвала в нем какую-то пугающую и одновременно забавную ассоциацию.

Чон поднялся по ступенькам на террасу возле башни и огляделся.

Там никого не было.

Он бросил взгляд на часы и решил, что человек, с которым он должен сегодня встретиться, поджидает его в другом месте — там они тоже довольно часто назначали встречи.

Чон не торопился.

Он выкурил еще одну сигарету, задумчиво поглядывая в сторону шлюзов на Москве-реке, на саму реку, свинцово-холодную, на пустырь, расстилающийся на том берегу, наполовину съеденный туманом.

Облокотясь о каменный парапет, Чон долго смотрел на струящую свои воды, еще незамерзшую реку…

Затем повернулся, сбежал вниз и по тропинке, петляющей между оврагами, пошел вперед.

Поднявшись на холм, прошел мимо одинокого старого домика, обнесенного обветшавшим забором, — в этом домике он когда-то мечтал поселиться. Глянул вперед, отыскивая взглядом знакомую скамейку, на которой виднелась человеческая фигура.

Чона ждали.

При звуках его шагов она не шевельнулась.

Девушка сидела уткнувшись лицом в колени, рассыпав свои длинные волосы по мерзлой земле.

Чон приблизился и встал перед нею, сделал пару глотков из бутылки.

И вдруг девушка неуловимо-стремительным движением выбросила руку и ребром ладони сильно ударила его под колени.

Чон не удержался на ногах, упал.

Послышался звон разбитого о камень стекла.

В следующее мгновение он вскочил на ноги и, намотав на руку волосы девушки, полоснул ее по щеке осколком разбившейся бутылки. На щеке выступил багровый след, показалась кровь.

Девушка не вскрикнула.

Казалось, она не почувствовала боли.

Чон приподнял ее за волосы со скамейки.

Лицо его было искажено злобой до неузнаваемости.

Вокруг было безлюдно, тихо, только ветви деревьев позванивали, как подвески хрустальной люстры. И непонятно было, то ли моросит дождик, то ли еще больше сгустился над городом, над Москвой-рекой туман.

Они стояли лицом к лицу.

Бешенство, секунду назад пылавшее в груди Чона, постепенно затихало.

Глаза девушки, напротив, горели от ненависти и нестерпимой обиды.

Теперь на лице Чона выразилось ледяное спокойствие.

Лицо девушки исказила презрительная улыбка.

— Скотина, — сказала она, вытирая с лица кровь. — Грубая скотина.

— Ты же знаешь, что со мной нельзя так обращаться, Зара, — холодно вымолвил Чон.

Глава 15

Наши палестины

Много лет назад, когда Чон играл на «ионике» в уже получившем известность на Северном Кавказе вокально-инструментальном ансамбле и только-только еще начинал пробовать свои силы в угле, карандаше и сангине, его друг и учитель, художник Ибрагим Шалахов, сказал ему:

— Ты бешено честолюбив, Павел!

Сказано это было без какого-либо видимого повода, и Чон ужасно удивился:

— Ты шутишь? Я? Честолюбив?

— Да-да. Внешне ты как будто открыт людям, эдакий рубаха-парень. Но я изучил тебя, как родного, — Ибрагим время от времени делал с Чона наброски, — в тебе, парень, до поры до времени дремлют такие бесы!

Чон отнесся к замечанию друга довольно иронично.

Про себя он знал, что ничего не желает так, как спокойной, размеренной жизни, не той, которой жили его родители, постоянно скандалившие и в конце концов разбежавшиеся. Чон хотел жениться на певице из своего ансамбля, славной, доброй девушке, и всегда жить здесь, в Майкопе, в этом праздничном, почти курортном, теплом городке, где он всех знал и его самого все знали.

Чон писал тексты для своего ансамбля «Старая легенда», днем репетировал, вечера проводил в доме своей невесты Светланы, родители которой были средней руки коммерсанты. В доме невесты рано укладывались спать, и от нее Чон шагал к Ибрагиму или другим своим друзьям-художникам, смотрел новые картины, помогал изготавливать подрамники, отбирал лучшие работы друзей для выставки, участвовал в организации этих выставок. Словом, все считали его порядочным и бескорыстным человеком, веселым и обаятельным парнем.

Женившись на Светлане, Чон перебрался в просторный дом тестя, выходивший окнами на центральный рынок. Дом ему нравился, нравился его прочный, неторопливый уклад, приверженность новых родичей к традициям, хотя теща была хохлушкой, а не черкешенкой, нравилось вместе с женой петь для тестя его любимую песню «Адиф», слушая которую тот неизменно промокал глаза носовым платком, нравилось тянуть скорбный припев этой песни «Ело-ва, е-ло-ва…». И Чон почти не обращал внимания на свою двенадцатилетнюю свояченицу, девочку с резкими, страстными чертами тонкого лица, очень похожую на его жену, но вместе с тем совершенно другую.

Зара занималась спортивной гимнастикой и даже ездила на областные соревнования. В упражнении на брусьях девушке не было равной, ей присудили высокий балл, но, сорвавшись с бревна, она не получила никакого места и вернулась домой раздосадованная, вся в слезах.

Чон со Светой жили исключительно дружно, ее родители относились к нему как к родному. Чона все больше и больше привлекала живопись; бывая вместе с «Легендой» на гастролях в разных городах и весях региона, он перезнакомился с многими художниками, а потом стал совершать набеги на Москву, на Малую Грузинскую и в другие места, где можно было посмотреть приличные картины.

Света ничего против его увлечения живописью не имела.

Все шло хорошо, как вдруг Чон стал ощущать какое-то смутное беспокойство: за ним постоянно следили внимательные и как будто чего-то от него ожидающие глаза Зары.

Чон стал замечать, что девочка так и норовила как можно чаще попадаться ему на глаза: то просила поиграть ей на пианино, чтобы она смогла размяться под музыку, то навязывалась вместе с ним в гости к художникам под предлогом, что ей необходимо знакомство с искусством, как человеку также в какой-то степени творческому.

Чон не мог понять, в чем дело, пока тот же Шалахов не раскрыл ему глаза:

— Эта малютка по уши влюблена в тебя.

— Да ну! Она еще школьница! Ей четырнадцать лет только-только стукнуло!

— Вот именно, четырнадцать. Берегись этой маленькой Карменситы, — многозначительно добавил Ибрагим.

Теперь Чон совершенно другими глазами стал смотреть на девочку.

Он жалел ее, тоненькую, молчаливую сестренку. Девочки в ее возрасте вечно вбивают себе в голову любовь к взрослым мужчинам, начинают донимать их своим преследованием. Чон решил быть настороже и держаться с малышкой совсем по-братски. Но когда он специально в ее присутствии обнимал и целовал свою жену, девочка смотрела на него с таким выражением лица, что ему становилось не по себе. Она точно хотела сказать: подожди еще немного, самую чуточку, дай мне подрасти, а там — посмотрим!..

Это становилось все более и более тягостным для Чона, но тут случилась беда: во время занятий Зара получила травму — и ее на целый год увезли в Москву, где сначала она лечилась в клинике, а потом — в санатории.

Чон жалел малышку, каждую неделю вместе с тестем отвозил к поезду очередную посылку с фруктами и орехами для Зары, передавал ей приветы, когда сочинялось общее послание девушке в уютном семейном кругу, старался придумать для нее что-то забавное, веселое. А в общем — выбросил ее из головы.

За год отсутствия Зары он вырос как художник, стал принимать участие в выставках. Технике живописи Чон учился в основном у Шалахова, который хотя и сильно пристрастился к выпивке за последнее время, но уже сделался общепризнанным художником: его работы покупали в Москве, московские живописцы ценили Ибрагима и звали его в столицу. Но Шалахов не хотел оставлять в Майкопе мать, и мечта его о Москве как бы по наследству перешла к Чону.

Ему вдруг сделалось тесно в этом городке.

Он чувствовал, что задыхается в нем.

Чона уже не интересовала музыка, и последние годы в Майкопе он жил в основном на содержании тестя, который не слишком верил в Павла как в художника, но ценил его как хорошего, порядочного мужа своей старшей дочери.

Тут вернулась из Москвы Зара.

Когда Чон снова после продолжительной разлуки с «сестренкой» увидел ее, он буквально остолбенел.

За год она выросла, вытянулась, определилась как юная женщина со своей женской повадкой, со своей победоносной, оригинальной красотой.

Чон был смущен, увидев ее. Он подал Заре руку, но она спрятала свои руки за спину и подставила ему щеку.

Чон не впервые целовал свояченицу, но сейчас, коснувшись губами ее бархатистой щеки, почувствовал еще большее смущение.

Он боялся, что эта новая, повзрослевшая Зара снова станет преследовать его.

Но вначале она даже не смотрела в его сторону.

И в то же время Чон ощущал, что постоянно находится в поле ее внимания.

Она как будто играла с ним в какую-то новую, опасную игру. Она незаметно для посторонних глаз, для глаз своих родителей и сестры, донимала его.

Зара уходила в школу, когда Света и Чон еще спали, а возвращалась, когда Светы уже не было. Она надменно, не глядя на Павла, приветствовала его кивком, как будто была на него за что-то в обиде и своим поведением провоцировала на объяснение с нею.

Однажды, когда за ужином собралась вся семья, он вдруг заметил, что она, как в зеркале, повторяла все его движения: он поднимал бокал с напитком шиповника, и она подносила свой бокал к губам, он тянулся вилкой к маринованным грибам, и она накалывала на свою вилку гриб, он брал кусок хлеба, и она делала то же самое, он промокал губы салфеткой, и она вытирала рот, он поднимался из-за стола, — и она тут же вставала… При этом ресницы Зары были опущены вниз, ему не удавалось поймать ее взгляд.

…Дальше — больше.

…Он хотел снять с вешалки дубленку и выйти из дому и тут заметил, что поверх его одежды висит Зарина кроличья шубка; Чон брал ее в руки, как живое существо, и его обдавало ароматом дорогих, тонких духов — Светлана не пользовалась такими, ее претензии к подобным вещам были невелики, она не была кокеткой…

…Чон работал у себя в комнате, делал эскизы к будущей картине и слышал, как Зара в проходной комнате начинала репетировать танец с лентой, включала магнитофон, из которого лился «Экспромт» Шуберта, — он слышал ее легкие шаги, прыжки, перелеты из одного угла комнаты в другой, и ему казалось, лента обвивалась вокруг его шеи…

…Он приносил Светлане гвоздики, и жена, чмокнув Чона в щеку, ставила их в вазу. Зара, делая свои арабески, вдруг смахивала рукою вазу с тумбочки… Странная неуклюжесть со стороны такого грациозного и точного в движениях существа, как Зара. Она заливисто смеялась над своей неловкостью, а Чон принужденно усмехался.

Он постоянно натыкался на ее вещицы: раскрытую коробочку с тальком на подоконнике, заколку, которой Зара схватывала свои каштановые с ореховым отливом волосы, тетрадку по физике, из которой вдруг выпадала промокашка, вдоль и поперек исписанная его именем — он так думал, что его именем, хотя это просто был адрес клиники, где когда-то лечилась Зара, — «Чонгарский бульвар, Чонгарский бульвар, Чонгарский бульвар…». И Чону приходилось все это закрывать, подбирать, класть на место, подальше, с глаз долой!..

Наконец, Света с изумлением показала Чону свое новое кожаное пальто, которое он недавно купил ей на свой первый гонорар от проданной картины, — вся спина была изрезана бритвой… «Наверное, в троллейбусе порезали завистливые люди», — огорчилась Света, но Чон успел заметить мстительную усмешку на губах Зары.

…Дождавшись вечером, когда жена ушла в ванную, — Света любила плескаться долго-долго, — Чон обратился к Заре:

— Это сделала ты?

— Что? — Зара, склонившись над тетрадью, даже высунула кончик языка от усердия, строчила сочинение и даже не смотрела на Чона.

— Ты испортила Свете пальто?

— Что? — Зара даже не подняла головы.

— Ты испортила Свете пальто?

— Ага, — равнодушно, точно Чон спросил, не брала ли она телевизионную программку, отвечала Зара, и у него дух перехватило от этой открытой наглости, от сознания девушкой какой-то своей власти над ним и уверенности, что он не станет поднимать шум.

Чон подавил в себе желание схватить ее и хорошенько встряхнуть.

— Зачем?!

— Как пишется слово «интеллигент»? — спросила Зара. — Два «л» или одно?

Чон смел со стола ее тетради, выхватил из рук учебник.

— Я спросил: зачем?!

— Безвкусная вещь, — потягиваясь всем телом, нахально отвечала Зара. — К тому же кожаное пальто моей сестре не идет. Она слегка полновата для него…

И наклонилась, чтобы поднять с пола свои тетрадки.

Непременно следовало пойти и пожаловаться на нее отцу, но Чон отчего-то не сделал этого.

Прошло какое-то время, он явился в гости к Шалахову — и увидел у него на мольберте портрет Зары.

Ибрагим был смущен, у него даже лысина вспотела, он не знал, что сказать, не смотрел в глаза. Да, девушка иногда навещала его, приносила фрукты, цветы; его, Ибрагима, это трогало, пожилой художник не был избалован вниманием женского пола… К тому же у девушки такое необычное лицо, что он не смог удержаться от искушения и попросил ее попозировать ему… Чон предвидел, к чему могут привести подобные сеансы: Шалахов хоть и гениальный художник, но наивен, как дитя, влюбчив, как студентка, девушка может веревки из него вить… Наконец, мысль о том, что его друг, который гораздо талантливее самого Чона, может прельстить Зару, выводила его из себя, он готов был измутузить ни в чем не повинного Ибрагима, своего друга, учителя…

— Запрещаю тебе ходить к Шалахову, — перехватив Зару в коридоре перед зеркалом, злобно шипел Чон.

Зара сделала пируэт — и оказалась в объятиях Чона.

— Ты что-то сказал? — шептала она у самых его губ, примагничивая все его тело…

— Я сказал: не смей ходить к Шалахову… — Чон невольно склонился над ее ртом.

— Кто ты такой, чтобы что-то мне запрещать! — Зара вывернулась из его рук и продолжила невозмутимо причесывать свои пышные волосы.

Ночью, обнимая Свету, он не мог заснуть… Зара, стоя на балконе, напевала: «Ело-ва, е-ло-ва…», и Чона охватывал озноб…

Однажды Чон отпер дверь своим ключом, будучи уверен, что дома никого нет, и направился в свою комнату. Открыл дверь в гостиную — и остолбенел: на ковре лежала Зара, бледная, волосы разметались, руки раскинуты… Чон бросился к ней, думая, что девушка потеряла сознание, — и вдруг Зара распахнула свои зеленые, хищные глаза и изо всех сил обхватила Чона, вставшего перед ней на колени, ногами… И смотрела, смотрела на него своими невыносимыми глазами, силой взгляда склоняя его все ниже, ниже… И вдруг, как пантера, вскочила на ноги, бросив его, распластавшегося по полу, выскользнув из-под его падающего на нее тела, — и с хохотом убежала.

Света заметила, что с мужем что-то происходит.

— Не поехать ли тебе в Москву, Павел, может, немного отвлечешься? — заботливо говорила она.

Чон согласился.

И вдруг вечером выяснилось — Зара едет с ним.

Она, видите ли, решила показаться своему врачу, и, раз случилась такая оказия, что Чон едет в столицу, пусть заодно отвезет свояченицу, добродушно говорил тесть.

Зара ухмылялась — на лице Чона и в самом деле была написана такая растерянность, что в голове у тестя промелькнула мысль, не поджидает ли Чона там, в Москве, какая-нибудь пассия. Но Чон тут же взял себя в руки:

— Знаете, я передумал. Пусть с Заремой едет Света. Ей полезно немного отдохнуть.

Да чего же, в конце концов, добивалась от него эта наглая девчонка?

Он снова приходил к Ибрагиму — в дверях его жилища Чона настигал знакомый аромат духов.

— У тебя кто-то был?

Ибрагим смотрел в сторону.

— Да.

— Кто?

— Девушка.

— Зара?

— Зара, — вздыхал Ибрагим.

— Зачем она приходила? Ты закончил ее портрет!

— Зашла поболтать. Очень умная девушка, очень…

Как-то Чон вошел в комнату Зары, чтобы как следует разобраться с ней, — она танцевала под магнитофон, держа в руках бутылку коньяка и бокал!

— Дай сюда. — Стукнув по клавише магнитофона, Чон властно протянул руку за початой бутылкой.

Зара с готовностью сделала навстречу Павлу несколько шагов, протягивая ему бутылку и бокал, — и вдруг у самых его ног уронила то и другое…

— Ох, беда-то какая! — насмешливо вскрикнула она.

Коньяк вылился на домашние тапочки Чона.

Зара гибким движением встала перед ним на колени.

— Дай-ка я тебя переобую, — сказала она, глядя на него снизу вверх.

С коротким гневным криком Чон пнул бутылку и убежал прочь…

Наконец, как-то утром он проснулся от запаха знакомых духов — рядом с ним, подперев лицо ладонью, лежала Зара, совершенно голая.

Несколько секунд они смотрели друг на друга, а потом начали обнимать друг друга с такой силой ненависти и любви, что захрустели кости…

После этого наступило сплошное безумие.

Зара подстерегала его повсюду, в разных углах дома, нисколько не заботясь о том, что их могут увидеть, даже напротив, желая этого.

Она требовала, чтобы он бросил Свету и уехал вместе с нею в Москву.

Зара хотела учиться в эстрадно-цирковом училище и была уверена, что поступит туда. Она убеждала Чона, что и ему Москва тоже необходима как воздух. В наших палестинах ни он, ни она никогда ничего не добьются, а там их обоих ждет слава, деньги, любовь, свобода, все-все, что только может дать человеку эта жизнь, если только он не спасует перед трудностями, как перед любящей женщиной.

Чон слушал ее и поражался — откуда в этом юном существе столько честолюбия, столько высокомерной, страстной силы и цинизма.

— Ну и что из того, что Света мне сестра, — пожимала плечами Зара. — Я люблю тебя! Ты мне больше чем родной! Мы с тобой одной крови! Все другие, — пренебрежительно говорила она, — бескрылые, обыкновенные, скучные! Света — певица, а ведет себя так, будто она — никто! Совсем не придает значения своему таланту! Как так можно? Нет, мое имя очень скоро будет известно всему миру, увидишь! И твое тоже, Павел!

А потом все смешалось в такой густой клубок чувств и событий, что Чон, сколько позже ни пытался припомнить их последовательность, ничего толком не понимал: в памяти остался только разговор со Светой, потрясенной двойным вероломством сестры и мужа, но сумевшей сохранить чувство собственного достоинства и скрыть то, что она узнала, от родителей. Вину за развод Чон взял на себя, сказав, что в Москве у него есть любовь. Чон переехал к матери, которая долго не хотела его принимать, потому что у нее в этот период был бурный роман с молодым человеком. Ревность к Ибрагиму, с которым Зара напропалую кокетничала, гибель Шалахова, по пьяной лавочке врезавшегося на своем «жигуленке» в дерево, — все это как будто вытолкнуло их обоих, Зарему и Павла Чонгара, из родного городка.

Зара сказала родителям, что едет в Москву поступать в училище, куда благополучно и поступила, сняв для себя квартирку, а Чон уехал вслед за нею, долгое время кочевал по знакомым, — Зара почему-то не пускала его жить к себе, редко даже позволяла ему оставаться у нее на ночь, — а потом Пашка Переверзев свел его со знаменитым скульптором, который оставил на них с Пашей свою мастерскую и укатил за границу.

Глава 16

Прощание

— Ты знаешь, что со мной нельзя так обращаться, — спокойно, внушительно повторил Чон.

— А со мной так можно? — яростно выдохнула Зара.

— С тобой нельзя иначе. — Чон еще туже намотал волосы девушки на кулак.

Несколько секунд они смотрели друг на друга, как два смертельных врага, потом Чон впился в губы девушки поцелуем, так что зубы стукнулись о зубы.

Он обнимал ее с такой свирепой нежностью, словно хотел задушить.

Наконец, Чон оторвался от Зары, опустился на скамейку, стер помаду со своих губ.

— Ненавижу твою помаду, — произнес он.

— А что еще ты во мне ненавидишь? — промокнув платком снова выступившую на щеке кровь, ожесточенно поинтересовалась Зара.

— Все ненавижу.

— Дурак, — присаживаясь рядом с ним, сказала Зара. — Порез будет заживать долго… Что мне теперь сказать Лобову?

— Скажешь, что тебя заклеймил за твою низость мужчина, — совершенно успокоившись, сказал Чон.

— Я потому кажусь тебе низкой, что слишком много знаю о тебе, Чон!

— Что ты знаешь обо мне такого, чего бы я сам о себе не знал?

Зара окинула его злым взглядом.

— Это ты убил Ибрагима, — сказала она.

Чон вздрогнул.

— Ну-ка, ну-ка, это что-то новенькое, — высокомерно произнес он, но в его голосе не было уверенности. — Как же это я его убил?

— Ты знал, что ему нельзя пить, и специально напоил Ибрагима, зная, что он на колесах… Ты завидовал его таланту и зверски ревновал меня к нему!

— Никому я не завидовал, — угрюмо отозвался Чон.

— Еще скажи, что не ревновал!

— Ты с ним спала?

— Сколько можно спрашивать у меня одно и то же! — вырвалось у Зары. — Да! Нет! Нет! Да!

— Врешь, — проскрежетал Чон.

— Что вру — что спала или что не спала? — подначивала его Зара.

Чон скрипнул зубами.

— Мне уже наплевать на то, с кем ты спала, а с кем нет, — сказал он.

— Ты сам подложил меня под Лобова, — напомнила ему Зара. — Ты ничего не мог сделать для меня, Павел, ты знал, чего потребует от меня этот тип…

Чон снова закурил сигарету, мрачно глядя перед собою.

— Это так. Просто мне хотелось отделаться от тебя, наконец.

— Но тебе это не удалось, Чон, — проговорила Зара. — Ты по-прежнему хочешь меня.

— Я не люблю тебя.

— Это другой разговор. Но ты без меня жить не сможешь, — убежденно заметила Зара.

Чон, засунув руки в карманы, сделал несколько затяжек и выплюнул сигарету.

— Оставь мальчишку, — совершенно другим, умоляющим тоном произнес он.

— Стефана-то? Да если я брошу его, он с ума сойдет! — ухмыльнулась Зара.

— А если я возьму и расскажу ему о тебе?

— Тогда тебе придется рассказать все о себе его сестре, — ехидно заметила Зара. — А ты вроде собираешься на ней жениться… Ты правда хочешь этого, Чон?

— Правда.

Зара немного помолчала. Лицо ее помрачнело.

— Ты любишь ее?

Чон не ответил.

— Любишь, — вздохнула Зара. — Понятно. Я-то сначала думала, что ты просто приводишь в действие наш с тобой план. Помнишь, мы договаривались, что кто-то из нас женится или выйдет замуж для прописки, а потом… У тебя ничего не получится с ней, Павел.

Чон пристально посмотрел на нее, пытаясь понять, искренне говорит Зара или нет. У этой девушки была такая богатая голосовая палитра, что понять это было почти невозможно.

— Почему?

— Во-первых, потому, что ты не сумеешь выбросить из головы меня…

— С этой проблемой я справлюсь, — пообещал Чон. — Дальше.

— Нет, ты не так силен, как кажется, — промолвила Зара таким печальным голосом, точно душевная немощь Чона угнетала ее. — Во-вторых, ты сам говорил, что она талантливей тебя… А уж через это тебе точно не переступить. Ты не сможешь жить с человеком, который занимается тем же, чем и ты, и делает это лучше тебя…

— В-третьих?

— В-третьих, она не будет интересна тебе как женщина. В ней нет этого. Ты быстро с ней соскучишься и снова прибежишь ко мне.

Чон делано улыбнулся, отчего лицо его искривилось в какой-то горькой гримасе.

— Ладно, я выслушал тебя. Теперь ты меня послушай. Я люблю эту девушку и не позволю никому причинить вред ее брату, которого она любит. Пусть лучше я потеряю ее, но оставь Стефа в покое.

— А может, я влюбилась в него? Может, я хочу за него замуж! Вообрази! — Зара залилась истерическим смехом. — Мы все станем жить в одном доме, вчетвером. Правда, ведь прежде мы с тобой мечтали поселиться в таком особняке! И они нам не помеха, Павел, эти брат и сестра! Нет, Чон! — Зара снова сделалась серьезной. — Нет, я не оставлю Стефана, и не надейся. Считай, что он — моя последняя попытка обрести свою душу. Я, как и ты, имею право попытаться воскреснуть для настоящей жизни! Стеф — добрый, чистый, порядочный парень, может, он вытащит меня из той помойной ямы, в которую ты меня бросил.

— Я?! Ты сама мне проходу не давала!

— Ты — мужчина! И ты старше меня! И ты был мужем моей сестры!

— Сестры, вот именно, — пробормотал Чон. — Так что — ты ради Стефа бросишь своего Лобова?

— Там видно будет, — хмуро отозвалась Зара. — Неужели ты и правда любишь ее?.. Это не игра? Это не желание свести со мною счеты? И не любовь к этому шикарному особняку? Нет, не отвечай. — Девушка запахнула пальто и поднялась. — Я не хочу слышать о том, что ты ее любишь. Пусть нас с тобой рассудит время, Павел. Мне тоже плохо, Чон. Я тоже сама себе противна. В это ты способен поверить?

Чон угрюмо кивнул.

— Прощай, Павел! — сказала Зара. — Сердце мое чувствует, что ты вернешься ко мне. Не знаю, можно ли назвать любовью то, что я испытываю к тебе, но, будь я проклята, ты сводишь меня с ума, Чон!

Чон долго смотрел, как она бежала по тропинке мимо старого домика, бежала, закрыв лицо руками.

— Прощай, Зара, — проговорил он.

Глава 17

Путь Зары сквозь снегопад

Зара шла по широкому, шумному проспекту, названия которого не знала и знать не желала.

Но она хотела здесь жить.

Именно здесь, в одном из этих красивых сталинских домов, пронизанных духом могучей империи, с плавно шелестящими лифтами, с вежливыми консьержками в освещенном парадном, с балконами, нависающими над праздничной, блестящей, стремительно проносящейся в автомобилях жизнью.

Именно здесь, где проживает публика, некогда обладавшая всеми благами и привилегиями, которые дает власть. Эта публика, постаревшая, но не утратившая своей номенклатурной прыти, успела переметнуться к властям предержащим, уже, правда, не в той силе и не в том ранге, но она уцелела, поспешно перегруппировалась, как во времена Ледового побоища, образовала новый конгломерат и принимала участие в этой жизни уже на вторых ролях.

И в этом было что-то грустное, романтическое, как в старой драме, какая-то таинственная обреченность сквозила в величавой походке прежних первых дам ушедшего на дно королевства, благородная растерянность и нерешительность — в движениях бывших первых его мужей и трогательная нервность в повадке теперешних наследников.

Этот проспект заселяли новые люди, и Зара мечтала стать одной из них, эдакой струей свежего, молодого вина в старые мехи, потому что она, как и Чон, в силу своего воспитания уважала все, что дышало традицией и странным туманом минувших времен.

Свежий порез на ее щеке горел, раны не мог остудить даже летящий в лицо мокрый снег.

Он снова вдруг повалил на город — крупный, как египетская саранча, и на потоке машин, останавливающихся у светофора, тут же вырастала снежная пелена.

Зара пыталась вспомнить, когда это началось, когда идея завоевать этот город завладела ею.

Во всем виноват Ибрагим Шалахов.

Это он убедил ее в том, что Чон принадлежит к породе завоевателей и что для того, чтобы Павел заставил землю вращаться вокруг себя, ему нужна только точка опоры.

Эта точка опоры, полагал Ибрагим, находилась не где-то еще, а в Москве.

— Нет, как художник Павел не представляет собою ничего особенного, — отвечая на ее жадные расспросы, как-то промолвил Ибрагим. — И тем не менее он — гений.

— В какой области? — недоумевала Зара.

Она верила словам Ибрагима — раз он говорил, что Чон не обладает талантом живописца, значит, так оно и есть.

— Сам не знаю, как это определить, — раздумчиво продолжал Шалахов. — Чон не слишком большой художник, но он смог бы стать замечательным общественным деятелем. У него прекрасный вкус, большое чутье, он мастер заводить знакомства с различными людьми, он инициативен, в нем есть чувство собственного достоинства, которое позволяет ему на равных разговаривать с кем угодно. А это людей всегда подкупает… Даже те, кто привык окружать себя шестерками и лизоблюдами, даже они ценят в человеке независимость и раскованность, отсутствие провинциальных комплексов и искательства… Чон мог бы стать прекрасным экспертом на самых престижных выставках… Организатором различных творческих объединений… Ну, не знаю… Такие люди всегда нужны, во все времена. Павел один из тех, кто может сделать для общества что-то прекрасное, полезное, как Савва Морозов, или напротив — он может стать и большим бедствием для окружающих… играть в людей, как в шахматы, жертвовать ими, как пешками, для красоты комбинации… Мне кажется, в глубине души он презирает всех нас, — с какой-то глубокой грустью в голосе закончил Ибрагим.

Чон ошибался, предполагая, что Зара изменяла ему с Шалаховым.

Именно на Ибрагиме Зара опробовала простую женскую игру — обещать и не давать обещанного, заманивать — и застывать, доводя партнера до умоисступления, привлекать — и отвергать, всякий раз рискуя сделаться жертвой насилия или предметом ненависти.

Девические ее мечты были бесформенными, как туман…

Она любила Павла Чонгара и не сомневалась в том, что он — единственная ее любовь на всю жизнь, что он нужен ей как воздух. В ту пору она была готова ради него отказаться от себя, от своей карьеры гимнастки, от больших стадионов, где одерживают победы, от своего собственного имени, набранного крупным шрифтом в газетах.

И в то же время в глубине души Зара понимала, что если бы она отказалась от всего этого, то сделалась бы попросту неинтересной Чону.

Но в Москве сложилось все как-то не так, как предполагала Зара.

Для нее — исключительно благоприятно.

Она поступила в училище.

Отец снял ей квартиру.

Итак, у нее сразу же появилось в столице дело, которым надо было заниматься, крыша над головой, родственники — сестры матери, и деньги, которыми снабжала ее собственная семья.

У Чона — ни крыши над головой, ни денег, ни родных…

Но главное — Зара почувствовала, что ему, оказывается, всего этого и не надо.

Если в Майкопе Павлу необходимо было ощущение прочности бытия, то здесь его устраивало безалаберное существование свободного художника, кочующего по друзьям — месяц здесь, месяц — там…

Зара требовала от него каких-то действий: устройства на работу, обретения собственного дома, но Чон вяло отмахивался от ее слов:

— Дай мне оглядеться. Не торопи меня.

Он как будто не понимал, что своим поведением держит ее в подвешенном состоянии.

А ведь время-то шло…

Это «оглядеться» затянулось на год, два, три…

Зара могла бы, конечно, приютить его у себя так, чтобы об этом не узнали ее родные, иногда навещавшие ее, но она боялась, что это станет привычным — то, что ей приходится проявлять инициативу.

Сначала они строили какие-то планы на будущее, подумывали о фиктивных браках, о долгой совместной жизни, но потом совершенно перестали говорить об этом.

Появился Лобов.

Когда Зара рассказала Павлу, какое сильное впечатление произвела она на Юрия Лобова, Чон все понял.

Он бы мог тогда запретить ей идти на сближение с Лобовым — но не сделал этого.

— Поступай как знаешь, — сказал он ей.

Как знаешь?! Но что должна делать молодая, честолюбивая девушка, чувствующая в себе недюжинные творческие возможности, которая вдруг нежданно-негаданно находит себе мощного покровителя?..

Лобов снял ей квартиру в том же доме, где арендовал помещение для своей студии, в которой занимались двадцать юношей и девушек, собранные по разным хореографическим училищам…

И, впервые приведя Зару в эту квартиру, показал ей два ключа.

— Этот — твой, — сказал он, вложив в руки девушки один ключ, — а этот, — другой он положил в карман своего пиджака, — будет моим, если ты, конечно, ничего не имеешь против…

А что Зара могла иметь против своего блестящего будущего, которое, без сомнения, ожидало ее при покровительстве знаменитого человека?

Тем более, что, в отличие от Чона, она была с самого детства нацелена на победу.

Можно сказать, это было врожденное чувство.

И каждое свое поражение Зара воспринимала как большую личную трагедию.

Они понимала, что несчастье и страх, буквально разлитые в воздухе в последнее время, как будто во Вселенной образовалась дыра, сквозь которую на Землю просеиваются угрюмые духи отчаяния и уныния, не должны коснуться ее своими черными крыльями, иначе она проиграет.

Маясь среди усталых, раздраженных людей в общественном транспорте, Зара старалась не пропитаться всеобщим отчаянием, не подымать глаз на измученные лица, не уступать места пожилым и больным, потому что это было бы уступкой духу поражения.

Она пыталась научиться у женщин, выпархивающих из автомобилей, осторожно подбирающих края своих меховых шубок, благоухающих тонкими духами, этой отстраненности, этой беспечности, этой уверенности в том, что их-то никогда не коснется нужда… Той естественности, с которой они принимали дары добрых фей и которая сквозила буквально в каждом их движении, этому изяществу, с которым они вплывали в двери роскошных магазинов со своими кредитными карточками, предоставляя мужьям и отцам заботу о том, чтобы их праздник жизни никогда не кончался.

— Честолюбие — это исключительно здоровое чувство, — учил ее Лобов, — пока в человеке жив дух соревнования, живо всякое творчество…

Честолюбия Заре было не занимать.

На пути, который она для себя избрала, приходилось проливать много трудового пота.

Пота, а не слез!

Зара не хотела, не имела права разводить сырость, и тем не менее сколько слез она пролила из-за Чона — об этом знала лишь ее подушка.

Она корила себя за эту любовь, как за непростительную слабость, но ничего не могла с собой поделать.

Юрий Лобов был очень хорош собою, хоть и старше ее на целых тридцать лет; дополнительное обаяние придавала ему его европейская слава, и, если бы Зара влюбилась в него, как часто ученицы влюбляются в своих учителей, это было бы понятно, это было бы нормально.

Но Чон…

Как часто ей хотелось вцепиться в это прекрасное, ненавистное лицо ногтями, вырвать его серые, мглистые глаза, чтобы, они не смели смотреть на Зару с таким жестоким высокомерием!

Уж она ли не пыталась забыть его?! Она ли не крутила шашни со своими однокурсниками, не заводила романов с партнерами в студии Юрия Лобова, не вступила в любовную связь с самим Лобовым, баловнем судьбы? Уж она ли не старалась отворожить свою любовь у старой знахарки, к которой пришла, прочитав объявление в газете? Она ли не срезала прядь волос у спящего Чона, чтобы знахарка сожгла ее в чашке с растопленным воском вместе с ее, Зары, кровью из-под левой груди? И знахарка обещала, что Павел уйдет теперь из ее сердца, крови, костей, мышц, из ее снов и мечтаний. И Чон, словно поддавшись внушению, вдруг сделался так ласков, что Зара решила: я победила его — и ощутила в своей душе легкость и презрение к нему! Но не тут-то было! Не прошло и двух недель, как Павел переменился, снова стал терзать ее вопросами об Ибрагиме и о Лобове, снова целовал ее с такой злостью, точно кусал, и снова уходил к себе — непобежденный, непобедимый!

Зара летела сквозь снегопад, и с ее губ то и дело слетало:

— Будь ты проклят! Да, будь ты проклят! Будь проклята твоя гнусная девка! Я уничтожу вас обоих!

Прохожие с удивлением смотрели на эту красивую, с безумным лицом девушку в распахнутом серебристом пальто, с волосами, занесенными снегом. А снег все длился, как бесконечная песня, висел в воздухе вниз головой и заносил своим чистым покрывалом все темное и страстное, что было внизу, на земле…

Свернув в свой переулок, где Лобов снимал ей квартиру, Зара посмотрела на окна: темно.

И она не знала, радует ее это или нет.

С одной стороны, Юрий сейчас ей был нужен, чтобы утопить в нем боль и тоску, с другой — Зара побаивалась его: в одну из тяжелых своих минут она рассказала ему о Павле, и Лобов был неприятно поражен тем, что имеет соперника. И с тех пор он всякий раз присматривался к ней, не от любимого ли своего она пришла к нему и не потому ли Зара так пылка сегодня, что тот, другой, снова унизил ее и оскорбил. И к тому же этот свежий порез на щеке…

…Зара открыла дверь своим ключом, и в ноздри ей ударил запах запеченного в духовке мяса.

Включила свет: Лобов лежал на тахте, закинув руки за голову, с закрытыми глазами.

— Выключи свет, — сказал он ей негромко, — и иди сюда…

Глава 18

Краса гарема

Много-много лет назад Юрий Лобов сделался знаменитым благодаря спектаклям, поставленным на сцене Большого театра выдающимся балетмейстером Касьяном Голейзовским.

Рецензенты писали, что Лобов в этих постановках танцует не только всем своим телом, но каждой его клеточкой, пульсирующей ритмом и взрывчатой силой.

Это был не просто темперамент — а умная, победная борьба классической виртуозной формы с бьющей как лава, неуемной, страстной энергией танца.

И вместе с тем отмечали, что рисунок танца Лобова совершенно ясен, благороден и прозрачен, а пластика — изящная и в движении и в статике.

Юрий, совсем молодым, дебютировал в «Красном цветке», но с балета «Франческа да Римини» на музыку Чайковского его имя сделалось знаменитым.

После Паоло он шел от балета к балету, с пылкой юношеской энергией создавая все новые и новые образы, и вскоре сделался обладателем двух престижных международных премий — Вацлава Нижинского в Париже и золотой медали в Варне.

Казалось бы, чего ему недоставало?

Но Юрию больше всего хотелось поставить собственный балет. И вот мечта сбылась.

Не прошло и трех лет, как Лобов сделался общепризнанным балетмейстером. Его приглашали в разные театры страны, он ставил спектакли в Питере и в Киеве.

Лобов создал свою особую хореографию — орнаментальный сплав музыки, танца, пантомимы и акробатики; скульптурная лепка композиции его спектаклей сочеталась с графически точным танцевальным рисунком. Он сам сочинял движения или па с тем прихотливым своеобразием, на которое способна ответить музыке пластика выразительного человеческого тела.

Юрий тщательно изучал эпоху, о которой шла речь в либретто. Уклад жизни, обычаи, обряды, характер народа, бытовые танцы — ничто не должно было ускользнуть от его внимания. Его рабочий стол всегда был завален грудами книг, рисунками и копиями фресок и орнаментов, зрительно воссоздающих картину жизни людей интересующей его эпохи, нравы и манеры, бытовавшие в том или ином обществе.

С ним нелегко было работать всем, даже дирижеру. Что уж говорить об артистах!

Юрия не удовлетворяли движения вообще, а только в тончайшей разработке, в тысячах пластических нюансов.

Когда Зара начала заниматься в его студии экзерсисом — Юрий хотел сам воспитать нужных ему танцоров, — она сразу поняла, какой это адский труд.

После всех своих достижений в гимнастике и акробатике ей пришлось снова начать с изучения элементарных пяти позиций экзерсиса, усваивать плие, батманы, прыжки, аттитюды, арабески и другие элементы и фигуры классического танца.

Потом — знакомиться заново с основными типами поз — круазе, эфаше, осваивать все виды вращений.

Далее — стоять и танцевать на пуантах, вырабатывать апломб — чувство устойчивости.

Юрий то и дело покрикивал на нее:

— Забудь к чертовой бабушке свою гимнастику и акробатику! Позже их вспомнишь! Прыжок танцовщицы отличается от прыжка акробатки! Кроме элевации тут еще должен быть и баллон, искусство выдерживать в воздухе позу, взятую на земле! А то, как ты летаешь, — это цирковой трюк! Вперед, Зарема — звезда гарема!

Пушкинским образом Юрий первое время всегда украшал обращение к ней, Заре.

На занятиях ей всегда доставалось больше всех — если бы сторонний наблюдатель послушал, как ругает Лобов Зару, он пришел бы к выводу, что она — самая бездарная и тупая девочка во всей набранной им группе.

Но вся студия знала, что все как раз наоборот.

И когда Лобов кричал на Зару, что она тупица, рыночная торговка, а не артистка, что грации в ней как у слона, что с его стороны — чистая благотворительность возиться с такой идиоткой, это были всего лишь слова — Лобов поставил именно на нее, на Зарему.

Все знали, что он видит в ней будущую солистку своего будущего театра, что он надеется, как новый Пигмалион, изваять свою Галатею, что есть в этой девушке нечто, отвечающее пониманию Юрия об истинном искусстве, что он верит — именно ей суждено воплотить на сцене самые смелые его идеи.

Лобов мечтал о своем театре, в котором сочетались бы балет с акробатикой, гимнастика с пантомимой, музыка с вокалом. В этом театре он намеревался стать драматургом, либреттистом, музыкальным оператором и балетмейстером. И ему необходимы были молодые, свежие силы, доверчивые сердца, вдохновенные умы.

По части интеллекта, надо сказать, Зара не слишком устраивала Лобова.

Ее тело было гораздо выше, тоньше, вдохновеннее ума.

Оно понимало то, что ум, увы, не схватывал.

Уму недоставало самостоятельности, глубины и благородства, но пластика выражала и то, и другое, и третье.

Уму не хватало пытливости и артистизма — тело свидетельствовало о том, что все это имеется в существе Зары, но в дремотном, непроявленном состоянии.

И именно это отчетливо ощущаемое им противоречие делало Зару для Юрия загадочной и привлекательной.

Юрий вышел из ванной в Зарином коротком махровом халате. Мокрый ежик полуседых волос, голубые глаза на загорелом лице — он недавно вернулся из Гаваны — и обида, читавшаяся на нем, делали его похожим на мальчишку.

— Ты виделась с ним? — лениво поинтересовался он, но Зара, уже изучившая Лобова, услышала в его голосе досаду.

— Зачем тебе это? — сквозь зубы процедила она.

— Все-таки соперник, — неопределенно отозвался Лобов.

— Он тебе не соперник, — отрезала Зара. — Я люблю его.

Лобов плюхнулся в кресло напротив Зары.

— А уж это вовсе не обязательно мне докладывать, честное слово, — проговорил он.

— Ты спросил, я ответила… Знаешь что, Юра… — Зара, не стараясь прикрыть наготу, приподнялась на локте, глядя на Лобова сквозь гриву спутавшихся волос. — Ты бы женился на мне…

Досада на физиономии Лобова сменилась выражением крайнего удивления.

— Это еще зачем?

— Ведь я нужна тебе…

— Я еще больше нужен тебе, — мгновенно отреагировал Юрий. — Если бы я стал жениться на всех, кому нужен, то давно бы прослыл персидским шахом…

Зара раздраженно отбросила с лица волосы.

— Я серьезно говорю. Женись на мне.

— Да с какой стати? — продолжал удивляться Юрий. — С какой это радости я должен жениться на тебе, чучело ты гороховое! Ты любишь другого и имеешь наглость прямо говорить мне об этом, хотя, честное слово, зачем мне это знать? И опять же, если бы я стал жениться на каждой своей любовнице…

— Я не каждая, — гордо промолвила Зара. — И тебе это хорошо известно.

— Хорошо, не каждая… — согласился Юрий. — Но и я ведь не каждый… Тебе, дурочка моя, мужа надо поискать среди посредственности. Такой человек станет терпеть все твои выходки… Видно, Павел не такая уж серость, как ты считаешь, раз он до сих пор не женился на тебе…

— Я не говорила, что он серость…

— Нет, ты как-то упоминала, что в нем нет большого таланта, — напомнил ей Лобов. — А действительно, почему он не женился на тебе, раз такая любовь?.. Хотя, действительно, как можно жениться на тайфуне и вулкане…

— Он меня не любит, — завернувшись в простыню, мрачно сказала Зара.

— И я его понимаю, — серьезно ответил Лобов.

— Понимаешь? Почему? Неужели я не стою любви?

— Глупая ты девочка, — пожал плечами Лобов. — Ты прожила на свете больше двадцати лет и до сих пор не поняла, что суп отдельно, а мухи, как говорится, отдельно… Любить можно много всяких женщин, но женятся на одной. Ну какая из тебя, в самом деле, жена? Что ты умеешь делать? Разве ты умеешь любить?

— А что — нет? — многозначительно осведомилась Зара.

Юрий рассмеялся:

— Я не это имею в виду. Я имею в виду способность человека забывать себя ради другого. В тебе этого — ни на грош!

Зара покачала головой:

— Ты говоришь ерунду, Юра. Павел разлюбил мою сестру, которая этой способностью еще как обладала… она по натуре жертвенница. Она даже не красилась, чтобы не привлекать к себе внимания.

— Неужели? — заинтересованно промолвил Лобов. — Твоя сестра так не похожа на тебя?

— Полная противоположность…

— Хотел бы я с ней познакомиться. Твой Павел просто молодой кретин, который в силу своей молодости не смог оценить такую женщину… Она красива?

— Мы с ней очень похожи внешне, но она какая-то бескостная…

— Это — большое достоинство, — изрек Юрий.

— Если бы я была такой, ты бы и не посмотрел в мою сторону.

— В тебе я искал актрису, а не женщину, — объяснил Юрий.

— Да? — удивилась Зара. — А что же ты делаешь, в таком случае, в моей квартире и в моем халате?

— Квартира — моя, — ответил Лобов. — Я за нее плачу. И халат ты купила на мои деньги. В «Ферзе» ты не столько зарабатываешь, сколько разминаешься… Я просто хочу приучить тебя к сцене и публике. И не говори, что ты что-то имеешь в этом городе. Не будет меня — не станет и тебя. Это я в тебе вижу нечто. Другие не увидят, не надейся.

— Юра… — Зара помолчала, собираясь с мыслями. — Скажи, а ты бы мог влюбиться в женщину, которая намного способней тебя самого?

— Почему ты спрашиваешь?

— Так.

— Не так. Почему?

— Не спрашивай почему, — устало произнесла Зара. — Ответь, пожалуйста.

— Смотря какая женщина, — пожал плечами Лобов. — Если она добра, почему нет?

— Неужели тебя не унижало бы сознание ее превосходства над тобой? — допытывалась Зара.

— Во-первых, от меня не убудет… Во-вторых, если бы у этой женщины хватило такта не показывать мне свое превосходство… Постой! Я понял! У тебя есть соперница?

— У меня есть соперница, — кивнула Зара. — Она, как и Павел, художница. Он говорит, ужасно талантливая…

Лобов хотел было рассмеяться, но у Зары был настолько горестный вид, что он передумал и поманил ее к себе. Усадив девушку к себе на колени и покачивая ее, как ребенка, он сказал:

— Выбрось из головы этого человека, дурочка. Мы с тобою столько великих дел совершим! Мы вместе пойдем от победы к победе! Ты будешь более знаменита, чем Дина-египтянка в Каире со своим танцем живота, — у тебя тоже поразительное чувство ритма, такое бывает только у восточных женщин… И тогда твой Павел станет для тебя одним из зрителей… вот чем он сделается для тебя…

— Боюсь, что это невозможно, — вздохнула Зара. — Павел не один из… Он — единственный, и в этом вся моя мука!..

Глава 19

Путь Стефана в цветении снегов

Стефан шагал по предрассветной, окутанной новогодними снами Москве, и переполняющее его сверх меры счастье бросало праздничный отблеск на весь мир, простирающийся у его ног.

Он не был уверен, что идет в верном направлении, если иметь в виду Тимирязевский парк, возле которого был его дом, но не сомневался, что идет в сторону ослепительно сияющего, как этот совершающий свой полет снег, собственного будущего, встающего над всей природой, как солнце, которого пока не видно.

Только когда Стефан миновал громаду здания Московского университета, он осознал, где находится, и зашагал дальше по заметенным поземкой тропинкам к Москве-реке, намереваясь перейти ее по льду.

Он то и дело останавливался, запрокидывал лицо навстречу плавно летящему с темного неба снегу, обхватывал себя руками, бормотал те самые слова, которые еще пару часов тому назад слышала от него Зара, — теперь пусть их слышит небо, окутанные снегом деревья, простирающие свои ветви ему навстречу, церковка на Воробьевых горах, возле которой он вдруг встал на колени и помолился пришедшими на ум словами, и снег, сверкающий в свете фонарей, переливающийся всеми своими неуловимыми гранями и кристаллами.

Снег был похож на новогоднее платье Зары, которое Стефан, получив аванс за новый роман, купил в маленьком модном магазине на Арбате.

Платье было сшито из какой-то невероятно тонкой переливающейся ткани, напоминающей нити сверкающего снега, — его можно было, как турецкий шелковый халат, продернуть сквозь перстенек и взять в горсть, как пригоршню драгоценных камней.

Когда Зара надела его и вышла, чтобы показаться Стефану, у того от восторга перехватило дыхание. Платье было словно создано именно для нее. Она была хороша в нем, воистину как сказочная принцесса; оно обвило ее изящную фигурку, придавая ей еще большую гибкость, и колыхалось вокруг Зариных тонких щиколоток, как морская пена.

Сперва они не планировали встречать Новый год вместе, хотя, конечно, Стефан горячо мечтал об этом.

Но потом Зара сказала, что родственник, который обещал навестить ее под праздник и поднять с нею первый новогодний бокал, куда-то уехал по делам, и, таким образом, она оказалась свободной.

За день до праздника Стефан принес ей новогоднюю елку и целый ящик игрушек, которые уволок из собственного дома.

Это были старинные игрушки, наверное реквизированные его доблестным дедушкой из бывших купеческих домов, хрупкие и вместе с тем необыкновенно прочные — исполненные большого достоинства фигурки, сделанные с той тщательностью и даже с особенным проникновением в характер персонажа, которыми были отмечены вещицы минувших времен, — веселые зайцы с барабанами в лапах, медвежата с подарочными мешками на загривках, смешные гиппопотамы с зонтиками, кокетливые снежинки-куколки в пачках из папиросной бумаги, разноцветные стеклянные бусы, посыпанные толченым стеклом, крохотные храмы с золотыми куполами, серебряные шишки и много-много другого.

И все это они с Зарой извлекали из ящика на свет, как драгоценности, и развешивали на ветках елки.

…Новый год им освещали только крохотные свечи, закрепленные на ветках в специальных подсвечниках; игрушки в их неверном свете переливались, как новогодний снег, и вино в узких бокалах светилось, как будто в нем было растворено по звездочке, и так же светилось платье Зары в полутьме — но, когда она скинула его, свечение ее тела оказалось настолько ослепительным, что ошеломленный Стефан прикрыл глаза…

И сейчас весь этот блеск минувшей ночи, умножаясь на блеск снега, вел его вперед, сквозь застывшие в зимней грезе деревья, спускающиеся с холмов, мимо пустых беседок, хранящих воспоминания о влюбленных, мимо занесенной снегом, оледеневшей лестницы, сбегавшей ступенями к набережной.

Стефан в эту минуту был счастлив своим одиночеством и зимней сказкой, и вместе с тем он жаждал кого-нибудь встретить, какого-нибудь молодого безумца, такого же, как он сам, который попросил бы у него прикурить, — он был готов броситься на грудь к любому прохожему, первому встречному дворнику с огромной лопатой, чтобы хоть немного избыть это разрывающее грудь счастье.

Каждая минута этой ночи освещала тьму его жизни, как факел.

И он знал, что каждая минута его одиночества в этом зимнем парке — драгоценна и что надо ее запомнить, поселить в памяти навеки, чтобы, когда придут трудные времена, он смог бы отпереть шкатулку прошлого и извлечь на свет любую из этих минут, на которые, как на дорогие каменья, можно скупить весь мир.

Стефан боялся вспоминать о том, как его руки скользили по гладкому телу Зары, потому что это воспоминание, равное по силе ожогу, могло повернуть его стопы в противоположную сторону; он бы опрометью бросился к Заре, а этого делать было нельзя: девушка побаивалась, что уехавший родственник может в любую минуту вернуться, и она торопила Стефана, хотя ему легче было вырвать из собственного тела кусок плоти, чем оторваться от нее.

Но ее просьба — закон.

Он всегда, всегда будет ей послушен!

…На чистом снегу оставались его следы — следы то ли пьяного, то ли сумасшедшего, бросающиеся из стороны в сторону, петляющие вокруг одного и того же места, — и отпечаток тела… Время от времени Стефан ложился на снег и смотрел в темное, глубокое небо, смотрел, как летит наискосок снег, как играет, полный какой-то младенческой радости, в свою сказочную игру, пытаясь убаюкать Стефана, усыпить его в себе, как в колыбели, — но сердце Стефана горело в груди с таким накалом, что могло растопить снег в целой округе…

Он все повторял про себя это чудесное, как заря, имя — Зара, Зара, Зарема…

Новый год Стася встречала в компании двух Павлов — Чона и Переверзева.

Днем она съездила к родителям на кладбище, смела веником, всегда лежавшим в полиэтиленовом пакете под скамейкой, снег… Положила на могилы искусственные цветы, купленные по дороге в ларьке, посидела немного, всплакнула…

А когда вернулась домой, то застала уже накрытый Марианной в гостиной стол и обоих мужчин, сидящих на полу и клеящих из разноцветной бумаги гирлянды.

Стася подключилась к этому делу: она работала ножницами, мужчины продолжали клеить; потом стали привязывать нитки к конфетам, потому что ящик с елочными игрушками Стефан уволок к Заре, что очень расстроило Чона.

— Вообще-то Новый год принято встречать в семье, — заметил он по поводу Стефана.

— Может, Зара и есть его будущая семья, — возразила Стася.

Она не заметила, что Пашка Переверзев ухмыльнулся на эти слова.

— Да уж, — с непонятным раздражением ответил Чон, и Переверзев вдруг с нажимом произнес:

— Чон, это тебя не касается, где и с кем твой будущий шурин встречает праздник.

Решили нарядить деревце в саду — там росла одна-единственная ель. Она уже была щедро украшена снегом, и ей недоставало только Деда Мороза и Снегурочки.

Звезду Переверзев сделал из Стасиных бус, обвив ими проволоку, а с Дедом Морозом и Снегурочкой получилась небольшая заминка.

— Неужели в доме нет никаких игрушек? — сварливо осведомился Чон.

Тут Стася, хлопнув себя по лбу, вскричала:

— Есть, конечно есть! В чулане!

Открыли чулан.

Войдя в него, Чон притих, охваченный тем же странным чувством, которое испытали, впервые войдя сюда, маленькие Стася и Стефан.

— Почему они все в двойном экземпляре? — наконец спросил он.

— Я все ломала в детстве, — объяснила Стася. — Мне все покупали с запасом…

— Но игрушки совершенно целые… — не поверил ей Чон.

Стася пожала плечами и перевела разговор на другое:

— Ну что, вот эта принцесса тебе подойдет для Снегурочки? А мишку можно нарядить Дедом Морозом…

Оделись, нарядили ель, стали лепить из снега фигурки — да так увлеклись, что не заметили, как наступил Новый год, хотя оставили в доме радио включенным. Спохватились, когда было уже половина первого.

Переверзев сбегал за вином: выпили в заснеженном саду за новое счастье.

И решили не возвращаться в дом — перетащили еду в сад, выстроили из снега импровизированный стол и перенесли с террасы кресла.

Закусив, отправились к Марианне, которая не спала, смотрела телевизор в окружении своих кошек; выпили вместе с нею, поздравили няньку, а когда возвращались домой, Чон первый заметил, что на втором этаже горит свет.

Стася с Переверзевым остались внизу у камина, а Чон поднялся наверх.

В обоих комнатах Стаси был включен свет, горели даже настольные лампы…

Стефан стоял в своем сером ангорском свитере на веранде, подняв руки к падающему снегу, точно священнодействовал, и в его позе было столько восторга и ликования, что Чон понял: его худшие опасения сбылись.

Стефан не услышал шагов Чона и обернулся, лишь когда тот, приоткрыв дверь веранды, негромко окликнул его:

— Стеф?!

Стефан обернулся.

Полубезумное выражение лица, блуждающая на губах улыбка, горящие счастьем глаза… Чон, стиснув зубы, повернулся к нему спиной и направился к лестнице.

— Павел!

Чон остановился.

Стеф, покачиваясь, как пьяный, смеясь от внутреннего возбуждения, приблизился к нему.

Если бы Стефан внимательно всмотрелся в лицо Павла, улыбка слетела бы с его лица.

Но он ничего не видел. Все как будто расплывалось перед его глазами.

— Обними меня, брат! Я так счастлив!

Неуклюже обняв его, Чон смотрел невидящими глазами на снег, залетавший на веранду.

— Я невыносимо счастлив!

Чону хотелось заткнуть уши, закрыть глаза — но он как будто окаменел.

— Павел, она такое чудо! У меня нет слов… Павел, я не стою ноготка на ее ножке… Как это возможно, чтобы она полюбила меня?!!

Чон перевел дух, высвободился из объятий Стефана.

— Как ты думаешь, меня можно любить?

Чон положил ему руку на плечо, больше всего желая в эту минуту придушить Стефана.

— Прости, — проговорил он. — Я пойду к твоей сестре…

— Иди, иди, брат, — залепетал Стефан, — сегодня все должны быть счастливы, и Стася, и Марьяша, и ты, и все! Я так вас всех люблю, так люблю, что слов нет!

На Чона смотрели глаза, которые ничего не видели, ослепленные счастьем.

«Будь ты проклята, — пронеслось в голове у Чона, — будь проклята, Зара!»

— О, я ее страшно люблю! Я ее обожаю! Я боготворю эту удивительную женщину!

Впору было испытать жалость к этому идиоту.

Но Павел испытывал полнейшее опустошение и злобу.

Он оттолкнул Стефана от себя — тот даже не почувствовал грубости этого движения, — сбежал по ступеням вниз, быстрым и решительным шагом вошел в залу, где сидели и тихо переговаривались Стася с Переверзевым и, набычившись, глядя куда-то в пространство между этими двумя, проговорил:

— Стася, я прошу тебя выйти за меня замуж как можно скорее!

Глава 20

Медовый месяц Стаси и Чона

В конце мая Стася с Чоном поженились и сразу же укатили в свадебное путешествие, взяв билеты до Симферополя.

Всю весну Чон проработал в мастерской уехавшего скульптора, малюя картины, которые Переверзев довольно успешно продавал «простому обывателю», как снисходительно именовали оба Павла покупателей их творений, хотя именно обыватели в основном давали им средства к существованию.

Стася предлагала Переверзеву и свои работы на продажу, но против этого решительно восстал Чон, сказав, что он скорее даст отрубить себе правую руку, чем позволит Стасе расстаться с ее замечательными творениями, которые когда-нибудь украсят лучшие музеи мира.

На деньги, вырученные Переверзевым, можно было закатить грандиозную свадьбу, но жених и невеста категорически отказались быть объектом зрелища, и тогда Паша пообещал им какой-то роскошный свадебный подарок к их возвращению из путешествия, после чего они с Родионом, бывшим на регистрации свидетелем со стороны невесты (Переверзев был свидетелем жениха), посадили молодых на поезд.

Стася сказала, что они с Чоном еще не решили, где остановятся, возможно, в Алуште или в Симеизе, а может, доберутся до Бахчисарая, но через сутки, когда поезд застрял на каком-то полустанке посреди донских степей, Чон неожиданно для самого себя сказал Стасе:

— А ну его к лешему, это море! Давай здесь вылезем! — и Стасе эта идея понравилась.

Проводница открыла дверь вагона, Стася с Чоном сбросили обе сумки на землю и спрыгнули следом за ними.

Впереди действительно расстилалась зацветшая степь, которую пересекала какая-то медленно струящая свои воды речка, примеченная ими еще час назад, — она протекала вдоль железнодорожных путей. За речкой белел, как пасхальное яичко, какой-то хутор в отцветающих садах, — к нему-то Стася и Павел направили свои стопы, перейдя вброд речушку, причем Чон сразу определил, что в ней каким-то чудом уцелела многочисленная рыба, и пообещал Стасе каждый день приносить улов к их раннему завтраку.

Не торгуясь, сняли комнату в просторном и чистом доме молодой казачки Люды, муж которой каждую весну уезжал в Сибирь на заработки, — и зажили душа в душу.

Стася каждое утро вставала вместе с Людой провожать в стадо ее корову и двух коз. Потом помогала Людмиле кормить гусей, уток и прочую живность, которая у хозяйки водилась в изобилии.

Люда была девушкой городской, из Доброполья Донецкой области, где познакомилась со своим будущим мужем, проходившим службу в тех краях, и недолго думая вышла за него замуж.

Она приехала сюда городской белоручкой, но за три года жизни на хуторе сделалась такой замечательной казачкой, что деревенские женщины ставили ее в пример своим дочерям и невесткам.

Люда научилась доить коров и коз, ухаживать за своей животиной, сбивать масло и делать творог. Ее куры неслись лучше всех, от коз она имела шерсть, которую отдавала прясть хуторским бабулям; они же вязали свитера и носки и носили продавать к поездам.

У Люды была самая откормленная живность, ее пироги таяли во рту, и она все на свете успевала переделать. К ней приходили за рецептами и за семенами, за советом, чем лечить прихворнувшую коровку и какого сорта прикупить кусты смородины.

И дом Люды сверкал чистотой.

Стася отыскала на хуторе несколько пригодных для картин досок, послала Чона в Новочеркасск за красками и кисточками и, пока они жили у Люды, написала ей четыре картины по временам года: голубые незабудки (вид сверху), розовые растрепанные пионы в банке, львиный зев и ноготки, завернутые в газетный лист, и разноцветные астры на клумбе. Эти картины должны были еще больше украсить стены Людиного жилища.

Чон за время их жизни на хуторе совершенно преобразился.

Если раньше в нем было что-то тяжелое, угрюмое, непонятное Стасе, то здесь он сделался спокойным, веселым, как будто все, что тяготило его прежде, безвозвратно покинуло Павла.

Рано утром он действительно уходил на рыбалку, а когда возвращался, Люда и Стася кормили его завтраком.

Под кривой сливой накрывали дощатый стол — Чон сработал прочную, хорошую скамью и вкопал возле стола. Крутые яйца, пластовый творог, желтое свежее масло, маринованные огурчики, зеленый лук — все, что имелось в Людином хозяйстве, появлялось на этом столе — ничего покупного. Это была совершенно лубочная картина, и Чона она умиляла до слез… И ни разу, пока они гостили в этом чудесном доме, не подвела погода — их мирные застолья освещало набирающее свою силу солнце. После завтрака Чон впрягался в работу на огороде; Люда и Стася отправлялись в поселок за пять километров от хутора за хлебом и сахаром. Возвращались, Стася шла к небольшому леску срезать молодые ветви ивняка и березки для коз, Люда чистила и скоблила свой дом, варила щи. Накрыв на стол, женщины отрывали Чона от пересаживания кустов малины вдоль ограды и приглашали за стол. После обеда отправлялись на реку; вечером Чон снова копался в огороде, Люда готовила пойло для коровы и коз, а Стася писала картины. После того как стадо возвращалось на хутор, доили животину, а потом садились за ужин.

«Жизнь Званская» — так отозвался впоследствии об этом периоде их жизни Чон.

— А не остаться ли нам здесь насовсем? — однажды предложил он Стасе, млея на солнышке у берега реки.

Стася, лениво процеживая песок сквозь пальцы, отозвалась:

— Что мы тут делать будем?

— Как что? — вдохновился Чон. — Поставим избу… там, где околица… чудное место…

— Там начинается гречишное поле, — напомнила ему Стася.

— Гречиху попросим потесниться. От нее не убудет… Нет, ты подумай! — продолжал Чон. — Поставим дом, пристройки, разобьем грядки, заведем скотинку… Людмила ведь тоже городская, а вон как здорово орудует… Мы разве хуже?

Стася с интересом посмотрела на него.

— А как же Москва? У нас там все… Мы там картины пишем…

— Мы и здесь будем писать. Построим дом с большой-большой мастерской.

— Нет, — не согласилась Стася. — А Стеф, а Марьяша? Я без них не могу.

— Марьяшу выпишем сюда, — решил Чон. — Что ей делать в Москве? А Стефу тут тоже будет неплохо… Представляешь, выстроим ему кабинет с видом на гречишное поле — пусть себе стучит под окном на своей машинке…

— Неужели тебя в Москве ничто не удерживает?

Чон перекувырнулся через голову, вскочил на ноги и заплясал на берегу речки, как папуас.

— Абсолютно ничего! Я — свободный человек! И я не страдаю москволюбием! Я не хочу быть, как многие, помешанным на этом городе! Что в нем хорошего, кроме твоего особняка! Но здесь мы построим еще лучше! С двумя, нет — тремя комнатами для Терры! С одной — для нас!

— Это почему такая дискриминация?

— Потому что нам с тобой и в одной комнатушке никогда не будет тесно!

Стася просияла, услышав это.

— Правда?

— Правда! И здесь нам будет здорово! И мне и тебе! Тебе особенно! Я тебя вижу насквозь…

Стася похлопала по песку, приглашая Чона приземлиться рядом с нею.

— Ты как эта речка, — продолжал Чон. — Сквозь тебя речные камушки видно…

— Если нам не будет тесно в одной каморке, — вернулась к прежнему разговору Стася, — то зачем тогда строить большой дом с кучей комнат?

— У меня слабость к хоромам, — посмеиваясь, объяснил Чон. — Я тебе когда-то говорил об этом. Мне всегда хотелось жить в просторном доме со многими людьми… Да-да, чтобы он всегда был полон оживленными голосами и шумом, как в праздники…

— А мне казалось, ты любишь одиночество…

— Да, но его легче любить, когда вокруг тебя полно народу, — объяснил Чон.

И неожиданно для Стаси Павел вдруг заговорил о своем прошлом.

— Моя первая жена родилась в таком доме… Ты не представляешь, какое обаяние ей придавал этот дом вместе с ее родными, с которыми мы собиралась за общим столом… поесть, попеть песни, поговорить… Можно сказать, что я женился на ней с корыстью, хотя и любил Свету.

Он умолк, рассеянно глядя на воду.

— И вы хорошо жили? — спросила Стася.

— Прекрасно! — с чувством проговорил Чон. — На праздники приезжали из аулов родичи ее отца, бывало, до двадцати человек… И это было так здорово! Никому не было тесно. Да, это был настоящий дом…

— Так что же произошло?..

— Ах, Стася, — с горечью промолвил Чон. — В этом доме завелся один совершенно ужасный человек, который все взял и разрушил своими руками.

— Какой человек?

Чон со всего размаху ударил себя в грудь рукой.

— Я. Вот этими самыми глупыми, подлыми руками все взял и разрушил…

— Почему ты это сделал? — почему-то не удивившись его ответу, спросила Стася.

— Это отдельный разговор. — Чон нахмурился, и Стася явственно ощутила, что он как бы закрылся от нее и что задавать вопросы не стоит.

Возможно, Стася бы не унялась и потребовала, воспользовавшись его откровенностью и хорошим настроением, чтобы он рассказал ей все до конца.

Но она не чувствовала себя вправе это делать.

Ведь у нее тоже имелась тайна, которую она пока не собиралась раскрывать мужу…

Глава 21

Низкое солнце Павла Переверзева

Когда Стасю спрашивали, кого она считает своим учителем, то она безо всякого кокетства отвечала:

— Низкое солнце.

Конечно, рассеянное бормотание Стаси можно было принять за ответ, но он все-таки нуждался в кое-каком пояснении. А вот пояснять Стася ничего не умела и не пыталась. Люди, не обладающие ассоциативным мышлением, казались ей иностранцами, языка которых она не знала, а они не владели ее языком.

Но Павел — не Чон, а Переверзев — понимал ее с полувздоха.

Павел ночевал на веранде, и каждое утро его, как сонное постукивание созревших плодов, будили шаги Стаси.

При низком солнце она обходила свои владения, а они были гораздо обширнее соток, описанных в техническом паспорте домовладения. Наблюдая за ней сквозь неплотно прикрытые ресницы, Переверзев думал, что Стасины владения простираются с земли до неба, с рассвета до заката; с этого света на тот вели крохотные Стасины следы, неуловимые глазу, как пушинки-парашютики майских одуванчиков — они залетали, казалось Паше, в глухонемые космические бездны, спрятанные за колесами созвездий, за мятущимся пламенем комет, оставляя там легкие метки нашей жизни, осторожные силки, по которым человечество, может быть, когда-нибудь сострочит расползающиеся края жизни.

Итак, Стася любила низкое солнце. Павел, наблюдая за ней, всякий раз пытался вспомнить картины, написанные на открытом воздухе при низком солнце… В лучах заходящего солнца Пластов писал «Ужин тракториста». Сумерки там поглощают звонкие краски, лучи заходящего солнца заливают окружающий мир оранжевым светом, а тени становятся холодными, лилово-багряными… У Стаси он не помнит картин, написанных в лучах восхода или заката. «Настурции» у нее написаны против света, льющегося из окна комнаты, непривычное освещение, называемое «контражур», выражающееся в контрасте, когда на светлом фоне окна темные пятна синей воды в хрустальной вазе и на рыжих лепестках цветов видятся почти силуэтами в ореоле света.

Отличная картина. Но вообще она любит писать на открытом воздухе, цвет тогда становится более трепетным, подвижным, обогащается тончайшими холодными оттенками от голубого неба и солнечных лучей.

Переверзев чувствовал Стасино появление в саду, как прикосновение солнечного луча к запыленному углу веранды.

Сад ощущал легкое сотрясение от того, как мгновенно вплетались нити света в шелестящее ночной тайной гнездо тьмы. И темень, как ночная птица, снималась с гнезда, мелкие птахи разносили паутинки света по всему саду. Клевер с бусинкой росы на детской стриженой головке оказывался освещенным насквозь — так и напрашивался на полотно. И сирень встряхивалась, как Терра, — темно-лиловая, серебристо-серая, дымчато-голубая, бледно-сиреневая… Луч касался небритой щеки Павла, — и тут он слышал стук калитки. Это входила в сад Стася.

Да, еще было низкое солнце. Оно посылало почти горизонтальные лучи. Но с каждым Стасиным шагом, с каждым взмахом ресниц угол преломления лучей менялся, рос, — через час он сделается слишком старым для того, чтобы чему-то учить ее… Но пока лучи проходили сад навылет, пока апельсиновый детский пушок еще не отлетел от света, пока еще, если прищуриться, можно было увидеть весь спектр цветов, полную радугу, обвивающую ветви деревьев.

Павел смотрел на то, как смотрела Стася.

Ему казалось, он смотрел ее глазами и ее сердцем: под тем же ракурсом, что и ей, виделась ему вся в росе, как драгоценный царский убор, паутина, освещенная солнцем под еловой ветвью. Смежив веки, он устремлял взгляд на невыносимо яркую клубничину, выглядывающую из своего трилистника, на строгий можжевеловый куст, напоминавший какую-то средневековую готическую фигуру…

Да что только не приходило ему в голову, когда он видел, как русое, распушенное солнцем крыло Стасиных волос касалось ветки яблони, ветки сливы, ветвей кустарника… Один раз она надолго застыла вдалеке у забора, залюбовавшись вдруг ржавым гвоздем, который Павел физически разглядеть не мог, он видел, что это был именно гвоздь, — такое получилось оптическое чудо…

Он понял, почему она так долго стояла у забора — тень гвоздя была похожа на трогательный кувшинчик для молока…

О, как она была понятна ему, эта девушка, каждый волосок в пряди ее волос был ему понятен, как дождь, как утренний туман, как любое явление, трогающее душу художника.

Как хотелось ему временами, чтобы Стася все-таки проявила себя как женщина. Оглянулась бы на него, чтобы убедиться, что он следит за нею, перебросила бы ему через край веранды цветок календулы… Но он знал, что ее женская суть глубже игры и легких касаний кокетства, что Стася черпает свои краски из такой невероятной глубины, на которую не рискуют опускаться мифические тролли, из тех сокровенных запасов женственности, которые пока еще сохраняют эту планету от катастрофы.

Нет, она не кинет на него взгляд, не бросит ему цветок… Их много в саду, и все они принадлежат ей, он может взять себе любой на память о ней, может даже вытащить ржавый гвоздь вместе с тенью, которую он отбрасывает, и выцарапать им на груди грозное Стасино имя и умереть от заражения крови.

Утренний сад весь дрожал от нежности, от корней деревьев до самых птиц на вершинах елей; ему как будто передалась нежность Павла Переверзева.

Вечером при низком солнце они часто гуляли по саду вдвоем.

Лучи солнца ложились на землю под тем же углом, и рисунок облаков был почти утренним, но что-то вечернее сквозило в окраске травы. Трава была очень чутка; под ней спали мертвые. Солнце подмешивало немного грусти в краски цветов. С каждой секундой печаль росла как тень, на стушеванном фоне горизонта как будто слышалось приглушенное филирование скрипок и альтов.

В кувшинчике, подвешенном на ржавом гвозде, уже была не тень, а ночь. Волны синей прохлады слоями сходили с сиреневой высоты, как музыка с крутящегося диска.

— Что ты здесь все высматриваешь? — однажды отважился спросить Стасю Павел.

— Себя, — засмеялась Стася, — кого же еще? Эта груша — я, кусок коры — тоже я… Так создается рисунок. Сперва узнаешь себя в каком-то жесте растения, в шорохе кукурузы, в зыбком очертании тучи, а потом это узнавание незаметно переходит в руку… Так Анна Павлова, должно быть, смотрела на лебедей, напевая про себя «Карнавал животных»… В саду столько всего, что он кажется больше всей нашей планеты!..

— В нем много тебя, поэтому он просто бесконечен, — усмехнулся Переверзев. — А ведь здесь каких-то тринадцать — четырнадцать соток, не так ли?

— Вроде того, — согласилась Стася. — Но он и правда огромен. И до обидного незнаком. Я не знаю по именам все мои цветы, например, некоторые розы. Их высаживала мама — она знала о них все. А я не знаю, как они называются, и это мешает мне рисовать их. Как-то даже брала в библиотеке книгу под названием «Розы», там были цветные фотографии, но отчего-то эта книга вызвала во мне такое отвращение, что я завернула ее в газету и тут же отнесла обратно… Уж не знаю, что подарила бы тому человеку, который бы представил мне вон ту красотку в платьице из бледно-розового шелка…

— Ее зовут «глория ден», — отозвался Павел. — Парнецианская роза.

Стася, пораженная, запрокинула лицо и долго разглядывала Переверзева.

— Конечно «глория»! Как я сама этого не услышала! А откуда ты знаешь, Павлик?..

— Считай, что я — цветок в твоем саду, о котором ты ничего не знаешь, — засмеялся Павел. — Когда-то в молодости я был главным художником-декоратором при Министерстве иностранных дел. В моем ведении было двадцать восемь дач наших высших сановников. Мне приходилось делать все — от закладки будущего сада и цветника до выращивания самых капризных растений. И жил я тогда в летней кухне рядом с дачей Вячеслава Михайловича Молотова…

— Бог ты мой! — Стася развернула Переверзева лицом к солнцу. — Так сколько же тебе лет, Павлик? Да-да, вижу морщины, но у тебя такие ясные глаза, синие-синие, как будто ты только вчера народился на свет. А ты, оказывается, живешь на свете давно и вращался вон в каких кругах…

— Так вышло, — пожал плечами Павел, — мой дядюшка тоже принадлежал к советской знати, он меня, лоботряса, и пристроил к этому делу… Я сады страшно любил… А тут все было в моем распоряжении, любая земля, любая рассада, удобрения, рабочая сила… Ну и люди… Рядом был дом отдыха, из него, собственно, приносили на все эти дачи завтраки, обеды и ужины. Могу свидетельствовать — Молотов очень скромно питался; что все ели в доме отдыха, то и ему в судках носили. Правда, шофер его был до такой степени раскормлен, что все время сидел в машине — ему трудно было оттуда лишний раз вылезти… А Молотову жена носки чинила, сам видел… Публика в доме отдыха была разная — актрисы, писатели, художники, вот и я стал с ними потихоньку играть, писать пьесы, рисовать… Портрет Вячеслава Михайловича нарисовал, не очень похожий, правда, но его у меня недавно Зюганов купил, причем заплатил в пять раз больше того, что я запросил. И долго тряс вот эту самую руку.

— Значит, тебе уже за пятьдесят? — спросила Стася.

— Поговорим о цветах, — молвил Переверзев. — Я тебе все сейчас представлю! Вот эта «гулбахор» из семейства древних дамасских роз, с махровыми соцветиями, эта — с ярко-розовыми — «тина-тин» из семейства центнофольных роз… «Де катр сезон» — чайная, или индийская, роза, цветет с начала июля до самых заморозков…

— А эти, похожие на дуэт Иоланты и Водемона?

— Это кусты «галлики», французских роз, белые, розовые, красные… «Мадам коше» — очень нежная дама из Прованса, ее обязательно укрывают на зиму… Кстати, в вашем саду поработал человек, знакомый с моим творчеством, — я первый в нашей стране догадался использовать розу «рулетти» как бордюрный материал… Если позволишь, на следующий год я посажу для тебя белоснежную «фрау карлу друшки», которая, правда, не пахнет, но хороша, как Элен Безухова при венчании… Еще посадил бы серебристо-жемчужную «дебору бесс», бронзовую «изабел», сливочно-абрикосовую «офелию», карминного «везивиуса»… Да, я бы ужасно хотел создать для тебя такой сад…

— Какой? — заинтересовалась Стася.

— Чтобы при взгляде на него у самого черствого человека на глазах выступали слезы.

— А еще какой? — поддразнивала Стася.

— Чтобы самый скупой на свете человек, побывав в нем, развязал свою мошну и раздал бы деньги нищим…

— Замечательно! А еще какой?

— Чтобы, когда ты вышла утром на веранду, тебе казалось, что сновидение твое не кончилось…

Стася, до этого времени слушавшая Павла с открытым ртом, вдруг как будто спохватилась, отвела от него глаза и страшно покраснела.

Павел понял, почему она так смутилась.

— Я не собираюсь говорить тебе о своих чувствах, — пожал он плечами. — Я только описываю сад.

— Эй, вы там! — окликнул их с веранды Стефан. — Сигаретой не угостишь, Павлик?

— Однако странно, — пробормотал Переверзев, извлекая сигарету из пачки, — Чон гораздо моложе меня, однако его все величают Павлом, а меня, старика, Павликом… Лови свою сигарету, Стеф! Что ты во двор носа не показываешь?

— Стеф взял заказ от издательства на роман о каком-то из Рюриковичей. Пытается занять себя, пока Зара на гастролях…

— А когда она вернется? — закуривая, поинтересовался Переверзев.

— Право, не знаю. Стеф тоже не в курсе.

— А когда Чон вернется из Германии?

— Тоже не знаю. Пишет, выставка Ибрагима произвела там впечатление… Он очень много делает для своего покойного друга… Может, потом во Францию выставку повезет, не знаю.

— Ты, наверное, очень скучаешь? — покосившись на нее, спросил Переверзев.

— Скучаю, наверное. Но в голове у меня все время крутится идея одной картины…

Глава 22

Годовое колесо

Переверзеву было ясно, что Стася не просто так проводит все свои утра и вечера в саду: она готовится к какой-то большой работе, не иначе.

Сначала на ее втором этаже стали появляться рисунки очередной модели, прикрепленные булавками к планшету, оклеенному белым листом бумаги: фрагменты растения или оно само целиком. Зарисовки делались когда карандашом, когда пером и тушью, когда акварелью. Укрупненный лист или головка цветка в разных поворотах с лицевой и тыльной стороны, в профиль, сверху. Иногда планшет с моделью отсутствовал, рисунок делался по памяти.

Павел Переверзев ломал голову, как из этих разноязыких, разностилевых растений можно составить букет. Изысканные садовые цветы и сорняки… Хор из частушечников и сопрано. Что же задумала Стася?

— Увидишь, — хитро улыбалась Стася.

Цветы были разные, но кое-что было в них общее — поза растений, жертвенный наклон цветка или бутона; они располагались по касательной какой-то неведомой окружности, под одним, строго вычисленным углом, некоторые из них как будто обвивали стеблями обруч.

Павел сам, случалось, прикалывал к Стасиному планшету георгины «звездопад» с острыми трубочкообразными лепестками, наивные с лепестками-ладошками «веселые ребята», свежий растрепанный цикорий, но делал это как бог на душу положит, без учета нужного Стасе угла.

Стопка рисунков множилась, Павел без устали рассматривал ее, сидя в плетеном кресле на веранде рядом с неутомимым трудягой Стефом, — все цветы были куда-то устремлены, за край бумаги, за предел искусства и его законов, как плывущие по реке в ночь на Ивана Купалу.

Лилия, кувшинка (Павел сам лазил за ней в соседский пруд, рядом с которым днями достраивал новым хозяевам летнюю кухню), одуванчики, хризантемы, лютик, маргаритки, маки, анютины глазки, бархотка, пастушья сумка, резеда, лимонник, орхидея, жимолость, — нет, это не составится в букет.

Через неделю после того, как Стася принялась за рисунки, явился Родя.

Он принес готовый к работе загрунтованный холст. Стася его забраковала:

— Ленишься, Родион.

— Все равно его не ты грунтуешь, а я, — забастовал Родя. — Подрамник тебе, верно, Павел сделал (Переверзев кивнул). Молодец. Хорошо выдержал сосну… А это холст нормальный, эмульсионный.

Стася упрямо крутила головой.

— Ну хорошо, — смягчился Родя, — я сделаю грунтовку.

Стася снова мотнула головой.

— Что? Снова нет?

— Я сама сделаю. Все от «а» до «я», — объявила Стася и позволила Роде только натянуть холст на подрамник, но запас закрепила сама, а натяжку ткани помог ей сделать Переверзев.

Дальше пошла обычная работа, и Родя, попрощавшись, ушел, а Переверзев, раз уж его не гнали, остался наблюдать, как Стася, обвязавшись длинным полотняным фартуком, варила клей, аккуратно помешивая его. Когда клей остыл, Стася проверила его на «отлип» от пальцев, добавила несколько капель глицерина. Попросила Павлика, раз уж он все равно болтался без дела, увлажнить холст из пульверизатора.

После первой проклейки Стася долго шлифовала высохший слой пемзой, чтобы убрать ворсинки волокна. Ее движения были точны и пластичны, Павел подумал, что даже если бы он не знал, на что способна Стася, то догадался бы об этом, увидев несколько ее жестов. Каждый предмет мира, в котором она сейчас жила, отвечал ей взаимностью.

Пока Стася готовила клеевой грунт, Переверзев просеивал для нее мел, а потом — для второго слоя грунта — смешивал его с порошком сухих белил. После просушки и шлифовки Стася достала палитру из клеевой фанеры, масленку, мастихин и краски. Переверзев сидел тише воды ниже травы — он чувствовал, что его скоро отправят восвояси.

— Ужасно люблю названия красок, как детскую считалку, — проговорила Стася. — Внутри каждой краски своя мелодия. Ну-ка, нажми эти клавиши…

— Охра светлая, охра золотистая, сиена натуральная, сиена жженая, умбра, марс коричневый…

— Спасибо; кадмий красный, стронциановая желтая, изумрудно-зеленая, кобальт зеленый светлый, окись хрома, ультрамарин, краплак средний, кость жженая… Артист перед выходом на сцену настраивается с помощью грима перед зеркалом, а я твержу про себя эти волшебные слова. Их можно положить на шум прибоя, как гекзаметр.

На другой день Стася набросала сперва углем, а потом кистью эскиз. Кисть позволяла делать тоновый подмалевок светотени.

— Так что это будет? — не утерпел Переверзев.

— Натюрморт.

— Так я тебе и поверил.

Стася умброй прописала теневые части «натюрморта», набросала структурную форму предметов-растений, уточнила композицию.

Теперь кое-какие смутные догадки относительно сюжета полотна появились у Павла, но, чтобы Стася не выжила его прежде времени из мастерской, он затаился в углу как модель.

Пошли в ход жидкие краски, наметился цветовой подмалевок. Стася пока не вдавалась в детали, искала большие цветовые отношения.

Наконец по прозрачному подмалевку она принялась прописывать освещение и полутеневые места форм. Освещенные — корпусно, плотно, пастозными мазками с применением белил, тени — легкими прозрачными красками. Но перед тем как приступить к нюансировке, она все же вспомнила о присутствии Павла:

— Ступай, Павел. Дальше я пойду одна.

Он был вынужден спуститься вниз, испытывая зависть к Стефу, чье присутствие в мансарде не мешало Стасе.

Внизу на кухне Марианна готовила плов.

— Что, спровадила? — спросила она.

— Боюсь, на этот раз Стася затевает нечто сверхвеликое, — почтительно произнес Павел.

— Как раз ты-то этого не боишься, — пробормотала Марианна, оборачиваясь к нему. — Ой, какой лохматый! Нагни голову, я приглажу тебе волосы. Ты-то не боишься ее дара, а вот Чон…

Переверзев резко выпрямился, не дав пригладить свою шевелюру.

— Не надо так, Марьяша. Не надо так о Чоне. Он любит Стасю. Если б он ее не любил, я… я не знаю, что бы ему сделал…

— Любит, — равнодушно согласилась Марианна. — Но согласись, ее дар — огромное искушение для мужчины. Мало кто способен простить женщине ее дар. Вот ты — можешь.

— У каждого свои искушения, — молвил Переверзев.

— А я придумала кое-что, чтобы ты не поддался искушению, Павлик. Озеровская, певица, строит себе дачу по какому-то особому проекту в Родниках по Курской дороге. Она ищет для строительных работ честного, трезвого бригадира. Я уже порекомендовала ей тебя, Павлик. Чон вот-вот приедет, поезжай, Павлик, в эти самые Родники, не искушай судьбу.

Переверзев тяжело вздохнул:

— Что, неужели так заметно?..

— Шила в мешке не утаишь. Езжай с богом. И так голова кругом. Тут еще Стефан с этой Зарой… Она тоже скоро приедет…

— Тебе она не нравится? — помолчав, спросил Переверзев.

— И тебе она не нравится, — ответила Марианна.

Спустя две недели в девятом часу утра стукнула калитка.

Чон прошел в сад, запрокинул голову, глядя на веранду второго этажа.

Стеф сидел спиной к саду; голова его была окутана дымом сигареты.

Чон вытащил из кармана монетку и запустил ею в Стефа. Тот подскочил, обернулся, увидев Чона, просиял и открыл было рот, но Павел приложил палец к губам.

Он взял стремянку, стоявшую под вишней, обобранной перед отъездом в Родники Переверзевым, приставил ее к стене и вскарабкался на веранду.

Стася не слышала его шагов. В своем широком сарафане, запачканном краской, она стояла перед холстом с масленкой в одной руке и бутылочкой дамарного лака в другой.

Чон подошел ближе — и тогда увидел картину.

И он как будто выпал из реальности, позабыл про Стасю, про себя самого…

«Увидел» — в значении узнал, как узнают иногда незнакомую девушку, лицо которой жило в глубинах твоей памяти всегда.

Картина, написанная Стасей, принадлежала к шедеврам, которые словно вечно существуют в природе, но они невидимы до тех пор, пока не придет художник, которого позовет именно эта картина. Да, некоторые творения гениев как будто спускаются с небес, когда приходит их время, — а их творцы со своею неудачной судьбой, непризнанные, растерянно стоят в стороне…

Картина представляла собою колесо обозрения, на котором любят кататься дети, сплошь увитое цветами и обрамленное знаками зодиака, под которыми они восстают из земли. Нижняя часть колеса была оплетена мартовскими цветами — багульником, подснежником, дремотной фиалкой, дальше шли апрельские мать-и-мачеха, ландыш, незабудка, на стыке Овена и Близнецов расцветали жасмин и сирень, акация, кукушкины слезки, васильки, цикорий, ромашка, пион — все это перепадало Раку, добавлявшему в этот пир цветов настурцию, бархотку, колокольчик, календулу, розу; наверху из созвездия Льва, как из рога изобилия, сыпались гладиолусы, астры, орхидеи, лилии, тигровые и речные, кувшинки; Дева добавляла к ним лотос; внизу, в садах Скорпиона и Стрельца, распускались белоснежные хризантемы, декабрьская вьюга приносила морозоустойчивые гвоздики, и Козерог добавлял к ним морозные лилии, украшающие окна наших теплых жилищ…

Чон очнулся. Он забыл, что они со Стасей давно не виделись.

Он не помнил, что она — его жена.

С бешено колотящимся сердцем он всматривался в краски, которыми Стася написала иней на стекле, недоумевая, как ей удалось добиться эффекта теплой голубизны…

— Ты лессировку делала ультрамарином?

— Как ты догадался? — спросила Стася.

Стыд обжег сердце Чона. Он понял, что означал этот ее машинальный ответ — Стася всегда ощущала его рядом с собою. Она отозвалась как будто на свой внутренний голос.

Стыд стиснул его горло. Он ничего не мог поделать с собой. Это была боль, это была зависть.

— Мелкие комочки видны, — ответил он хриплым голосом.

— Значит, плохо флейцем прошлась, — задумчиво произнесла Стася — и вдруг, вжав голову в плечи, стала медленно оборачиваться.

Она побледнела, масленка выпала из ее рук.

С криком Стася бросилась Чону на шею, покрывая его лицо быстрыми, детскими поцелуями.

Чон крепко, изо всех сил обнимал ее, зарывшись в ее волосы.

Но сквозь них он видел картину.

В глаза вливалась небесная красота, в слух — музыка сфер, а сердце никак не могло вытолкнуть наружу тяжелый, черный сгусток, никак не могло, никак.

Глава 23

Янтарь Балтии

«Ничто так не способствует успеху как успех», — любил говаривать Юрий Лобов, и Зара на личном опыте убедилась, что это — святая истина.

Лобов бросил свою пластическую группу в гастроли по Прибалтике, как маленьких детей в воду, выплывут — станут отличными пловцами, не выплывут — пусть поищут себе другое поприще.

Там, в Прибалтике, у него были связи и люди, готовые предоставить ему помещение и собрать зал, но Юрий, человек осторожный и осмотрительный, несмотря на то что любил производить совсем другое впечатление, повез в турне вместе со своей труппой и двух звезд — Стаса Снитковского и Люду Одарову, сумев, правда, обставить дело так, будто и Стас и Люда, особо любимые в Прибалтике, сами милостиво разрешили лобовской труппе вклиниться со своими номерами между их выступлениями.

И Стас и Люда позже на всю оставшуюся жизнь возненавидели Лобова, и, если бы не высшие экономические соображения (считать все артисты хорошо умеют), расторгли бы с Юрием договор меньше чем через месяц.

Уже с четвертого выступления (было это в Краславе) стало ясно, что «Нереиды», так Юрий назвал свою группу, вызывают у публики куда больше интереса, чем поднадоевшие Снитковский и Одарова. Выступления Стаса проходили уже с такими жалкими аплодисментами, что он сам был вынужден предложить поменяться очередностью номеров с «Нереидами». Группа стала выступать последней, после песен Люды и Стаса.

И тогда наступил звездный час Зары.

Однажды вечером после выступления в маленьком городе Даугавпилсе — Зара снимала грим перед зеркалом — Лобов вошел в гримерку с какой-то книгой в руках, бросил ее на столик, подняв облачко пудры.

— Ты Пушкина читала?

— В школе, — буркнула Зара.

— В школе? И все? Неужели тебе самой никогда не хотелось раскрыть книгу поэта и выяснить, на самом деле он воздвиг себе нерукотворный памятник или нет…

Зара метнула на него взгляд, означавший, что она с покорностью готова вынести вступление Юрия к основной части его речи, которая, она знала по опыту, может уместиться в одно предложение.

— Как это можно не читать Александра Сергеевича и не чтить, — нудным голосом продолжал выговаривать Юрий, обращаясь теперь к остальным трем девушкам, намазывающим лица кремом. — И вы, молодые леди, незнакомы с произведениями этого автора?

Девушки все как одна отвернулись от Зары, подставляя ее как единственную мишень под ехидные остроты мастера.

— Так вот, Зара, — ощутив силу этого общего движения, обратился к девушке Лобов. — Тебе что-то говорит название «Египетские ночи»?

— Ну, это где Клеопатра убивала своих любовников за ночь любви, — припомнила Зара и порывисто обернулась к учителю с тревожными и вопрошающими глазами.

— Нет, ты меня неверно поняла, — ответил он, я не собираюсь облачать тебя в одеяние великой египетской стервы с тем, чтобы вокруг твоей персоны выплясывал миманс…

Девушки с облегчением переглянулись.

— Что еще ты можешь вспомнить из этого выдающегося произведения русского гения?

— Ну, там какой-то был тип… стихи сочинял… — неохотно ответила Зара.

— Не просто стихи, а импровизации… Вообще, Зарема, в свободное время прошу тебя заняться самообразованием. Я сам дам тебе список книг, понятно? А теперь промокни лицо лигнином, и пойдем ко мне в номер, я хочу показать тебе по видашнику одного артиста…

Барышникова Зара видела, и не раз, — эту же самую кассету тайно крутили в училище. Так и есть: отрывок из «Отчаяния», кусок из «Пробуждения после моря», целиком «Варяги»…

— Ну и что? — спросила она, когда Барышников застыл на шпагате в последнем эпизоде «Варягов».

— Вруби ассоциативное мышление… Сперва я спросил тебя о «Египетских ночах», напомнил об импровизаторе, кстати итальянце, затем прокрутил тебе три танца Барышникова… Тебя все это не наводит на какую-то мысль?

Зара немного подумала. Ей так хотелось угодить Юрию, благодаря которому она имела бешеный успех в «Нереидах», что она заставила свою мысль нырнуть в самые глубокие залежи серого вещества, после чего нерешительно произнесла:

— Эти танцы Барышникова — не совсем импровизации. Он их ставил. Но и импровизировать он, говорят, умеет.

— А ты бы сумела? — Юрий наконец подошел к главному.

— Один раз пришлось, — проговорила Зара, и тень набежала на ее лицо. — В одном доме.

Юрий слегка потрепал ее за ухо.

— Забудем об этом доме… Под какую музыку ты плясала?

— «Грустный вальс» Сибелиуса.

— «Грустный вальс», «грустный вальс»… — Лобов потянулся и, не глядя на телефонный аппарат, нажал три кнопки: — Олег, не спустишься ли в концертный зал на часок? Нет, твоя девушка пусть подождет в баре. Спасибо, дружище. Переоденься в трико, Зарема, пойдем вниз…

Зара, не задавая лишних вопросов, но всем существом ощущая, что сейчас наступает в ее жизни какая-то решающая минута, на глазах Юрия, который, правда, не видел ее, погруженный в свои размышления, переоделась, и они спустились вниз, в концертный зал, где Олег уже наигрывал на рояле арпеджио последовательных тональностей.

Поднявшись на сцену, Зара по привычке разминалась, пока Юрий включал два боковых софита. Наконец он обратился к Олегу:

— «Грустный вальс» Сибелиуса, пожалуйста! Нет, стоп! Отставить Сибелиуса. Будем делать так, Зара: я называю тебе музыку, даю минуту на размышление, после чего Олег начинает играть…

— Я не все знаю на память, — возмутился Олег.

— Можешь подбирать, — отрезал Лобов.

— «Подснежник» Чайковского, — произнес Лобов.

— Мне не нужна минута, — сказала Зара и сделала знак Олегу.

…Через минуту Юрий хлопнул в ладоши.

— Отлично, — сказал он, — но будет гораздо лучше, если ты выбросишь из памяти Айседору в исполнении Майи, а именно «Музыкальный момент».

— Хорошо, — согласилась Зара.

— Олег, предложи ей музыку, — сказал Лобов.

— «Интродукция и рондо-каприччиозо» сойдет? — с любопытством спросил Олег.

— Да хоть «Варшавянку», — высокомерно бросила Зара.

Так начались Зарины импровизации.

Совместные гастроли «Нереид», Стаса и Люды закончились, и «Нереиды» стали выступать одни. Они проехались по тем же сценическим площадкам — вторая часть выступления «Нереид» была отдана на откуп импровизациям Зары, которые страшно понравились зрителю. Олег таскал с собою кучу нот. Публика не ограничивалась набором известнейших произведений Рахманинова и Шопена, Олегу пришлось попотеть, но Зара танцевала каждый номер так, будто он был десятки раз опробован на репетиции. Публика пыталась озадачить ее кодой из симфонии Стравинского или «Колыбельной» Мусоргского: Олег напоминал Заре мелодию, и она начинала танцевать. Лобов позволил ей обзавестись кое-каким реквизитом — мячом, золотистой лентой, хрустальной чашкой, бусами, цыганским платком… Она танцевала под русские народные песни, под музыку Паулса, под классику, каждый раз поражая Лобова и публику неожиданными идеями. Ее то и дело вызывали на бис.

— У тебя не тело, а целая библиотека движений, — восхищенно сказал ей Юрий.

Зара выступала с колоссальным успехом. Сбор превзошел все ожидания Юрия. Часть денег он решил использовать для полноценного отдыха «Нереид» и снял несколько номеров в пустынном теперь отеле Юрмалы.

«Нереиды» поселились в старом четырехэтажном корпусе на берегу моря, все, кроме Зары, которая выпросила себе отдельный, так называемый семейный домик и напомнила Юрию о его обещании пополнить ее образование. Лобов съездил к приятелю в Ригу и привез Заре целый багажник тщательно отобранных им книг. В его номере поселилась новенькая, Цилда, которую Юрий подобрал в ночном баре Вильнюса. Зара не чувствовала ревности. Она и правда стала много читать. Она чувствовала, что эти книги вливают в нее неожиданную энергию, язык некоторых из них обучал ее совсем иной пластике: Зара даже пробовала как-то протанцевать перед зеркалом «Глазами клоуна»…

Ей необходимо было собраться с силами перед возвращением в Москву.

Зара запрещала себе думать о Стасе и Чоне.

Благодаря Юрию она ощущала в себе такую уверенность, что мысль об этой паре уже не терзала ее. Наоборот, в ней родилось предчувствие торжества. «Я одержу победу над вами обоими», — думала она. Чон просто не представлял, кем она была в его жизни. Она проросла сквозь него. Да, проросла сквозь его тело, как тростник, — есть такая китайская казнь. Тростнику не больно. Он просто растет сквозь тело казнимого. Ему не больно, нет.

Зара бродила с книгой по золотистому песку дюн босиком, воображала себе музыку, плясала на песке — сухом в дюнах и влажном на побережье.

…Она затанцует Павла насмерть, как виллиса…

Зара лежала на воде и смотрела в небо, учась у него терпению. Терпение, а не талант и не подвиг, питает эту жизнь. Терпение источают небеса. Терпение накапливают волны.

Терпение теплое и крепкое, как янтарь.

Зара купила всем подарки: Стасе длинное, из льняной нити платье, расшитое на груди мелким янтарем, Чону — янтарный мундштук, Стефану — янтарную подставку для письменных принадлежностей, Марианне — ожерелье из старого, необработанного янтаря, Переверзеву — картину с вкраплением янтарной крошки. Себе она сделала один только подарок. Она купила у одной старой рыбачки янтарик с дырочкой посередине, заплатив за эту безделицу все свои наличные деньги.

Рыбачка сказала Заре, что этот темный камень, сквозь который пела свою древнюю песенку вода, поможет ей победить всех своих врагов.

— Это мне и надо, — отозвалась Зара.

Глава 24

Сад в жемчужно-зеленых тонах

— Ты не находишь, что Чон какой-то странный? — как-то заметил Стефан. — Задумчивый, отвечает невпопад…

— Нет, не нахожу, — резковато откликнулась Стася на попытку обсуждения поведения своего мужа. И Стеф, сконфуженный, умолк.

Но если б ему было позволено продолжить беседу, он все-таки высказал бы одно предположение, которое не давало ему покоя.

Он видел лицо Чона до того, как тот влез по лестнице на веранду, чтобы поразить своим возвращением Стасю, и видел его после того, как оба, сестра и зять, обнявшись, через некоторое время вышли из мастерской.

Лицо Чона… Стеф давно ощущал себя полноценным прозаиком. Ему пришла в голову такая метафора: лицо Чона подтаяло, как пластилин, и не отлипло еще от картины, на Стасином полотне остались его зрачки, кончик носа — любой художник не откажет себе в удовольствии понюхать свежую краску, — щеки, изъеденные бледностью, и язык, — Павел не мог говорить, слова крошились на его зубах, как будто он забыл звуки.

Стеф принес чемодан Чона, оставшийся в саду, и, пока они его распаковывали, Павел, как девушка, подставляющая лицо лучам вечернего солнца, оборачивался к картине, невидной из-за стены, но как будто испускавшей какие-то загадочные лучи… Время от времени настороженный, тревожный, испытующий его взгляд останавливался на беспечно разглядывающей подарки Стасе.

«Неужели он завидует?» — думал Стефан. Устыдясь своей мысли, он сбежал вниз, чтобы подготовить Марианну к приезду Чона.

Павел всем привез подарки: Марианне просторное платье из мелкого вельвета, Стасе — несколько альбомов древних японцев, Стефу — пару роскошных модных рубашек, Переверзеву два свитера, даже Родю не позабыл — купил ему дорогие очки в золотой оправе.

За обедом он рассказывал о выставке Ибрагима. Стеф прислушивался к его оживленному голосу; ему казалось, что Чон включил какой-то моторчик в глотке, который позволил ему автоматически вести рассказ. Три картины немцы купили — не самые лучшие, лучшие Чон по уговору с Третьяковкой придержал, а деньги, вырученные от продажи этих, пойдут в реставрационный фонд музея, куда Чона пригласили сотрудником. Но пока он хочет отдохнуть, поразмять мышцы…

— У тебя есть идея? — сразу уцепилась за его слова Стася.

— Хочу написать сад, — уже совершенно другим тоном произнес Чон, будто они со Стасей были наедине. — Глухой, заброшенный сад, темный, как легенда о Лорелее, не викторианский парк, а таинственную глухомань, в которой Шерлок Холмс и Ватсон обнаружили очередной труп. Сад в серо-зеленых тонах, когда от земли поднимается туман.

— Это больше похоже на кладбище, — не удержалась Марианна.

— В нем будет похоронено много тайн… Я еще не вижу картину, но слышу отдельные призвуки, стоны… У тебя так бывает? — обратился он к жене.

Стася энергично кивнула:

— Бывает, я, как композитор, иду от звука.

— Ну вот, я слышу что-то вроде эха рога в сырой Ронсевальской долине, — объяснил Чон. — Ну а как ты поживаешь, друг Стеф?

И опять Стефан уловил нечто необычное в вопросе Павла, как будто Чон спросил вовсе не о нем, а о ком-то другом, кого прямо назвать не мог.

Не успел Стефан открыть рот, как Марианна, опустив взгляд, ответила:

— Счастливо он поживает. Зара его вернулась из гастролей. Она тоже всем нам подарки привезла…

— Вот как? — равнодушно бросил Чон. — Какие же?

— Тебе, наверное, это будет не слишком интересно, — искоса глянув на него, произнесла Марианна.

— Пожалуй, — зевнул Чон.

— Но почему? — запротестовал Стефан. — Стася, покажись Павлу в том платье, он обомлеет…

— Не стоит, — отнекивалась Стася.

— Оно тебе безумно идет! Ты в нем похожа на ундину!

Через минуту Стася спустилась в столовую в сером льняном платье, осторожно придерживая края юбки.

— Правда, потрясающе? — спросил Стефан.

— Да, — согласился Чон.

— В этом платье Стася похожа на потомка Гедимина, — заметила Марианна.

— Скорее, Ягайлы, — усмехнулась Стася. — В моих жилах все-таки течет польская кровь. Ну все, пойду переоденусь.

— Стася, — взмолился Стеф, — посиди с нами в этом наряде! Чон, скажи ей, чтобы она не снимала его! Она почему-то не любит это платье…

— Да? — как будто удивился Чон. — Ну, это ее право. Гераклу тоже не понравился подарок Несса, — пробормотал он себе под нос, но Марианна услышала:

— Несса? Кентавра? Там вроде был плащ, пропитанный отравой? Расскажи-ка, Павел!

— Устал. — Чон потянулся за столом. — Всем спасибо. Было очень вкусно. Стася, хочешь, я тебе поиграю?

— Только переоденусь, — отозвалась Стася.

— Нужно пригласить к нам Зару в гости, — спустя несколько дней сказала Стася.

— Я все ждал, когда вы до этого додумаетесь, — с обидой произнес Стефан. — Зара исключительно талантливый человек и тактичный. Я приглашал ее, но она боится, что явится некстати. Понять не могу, отчего вы все против нее настроены?

— Мы? — ответила за всех Марианна. — Да ты что! С какой это стати! Правда, Чон? Передай, Стеф, Заре мою особую благодарность за бусы.

— Ты сама можешь это сделать! — свирепо молвил Стеф.

— Но она же не приходит!

Стефан понял, что этот лукавый разговор пошел по замкнутому кругу и сурово промолвил:

— Завтра же приглашу Зарему к нам!

— Ну конечно, — согласилась Стася.

— Что скажешь, Павел?

— Стася сказала: ну конечно, — ответил Чон.

Марианна внимательно посмотрела на него…

Чон вовсе не был так спокоен, как пытался убедить себя.

Если б он мог вынуть из груди собственное сердце, как старинную медаль, то на одной стороне увидел бы оттиск одного профиля — светлобровый, русоволосый, чистый, а на обратной — смуглый, с разлетающимися бровями, черный профиль в ореоле черных волос… Тень этой черноволосой падала на его истинную любовь, как крыло Коршуна на Одетту, он отгонял ее от себя, он брал Стасю на колени и часами слушал, как она пересказывает ему в библиотеке сюжеты старинных романов, которые читала в юности.

Чон писал картину — и тень, клубившаяся в его сердце, изливалась в краске. Нет, он не боялся Зары! Пусть приходит. Она увидит его спокойным и счастливым. Если только у него получится эта картина. Если только она получится. Он не смел договорить фразу до конца — если только она получится не хуже, чем у Стаси…

Эскизы, сделанные углем, ужасно понравились Стасе. Она вообще считала, что уголь, сангина, карандаш и тушь — это его епархия. Но Чон как на грех рвался к краске.

— Деревья у тебя разговаривают страшно, как в грозу, — отметила Стася.

— Как в грозу?

— Да, они таят угрозу для человека. Я бы на твоем месте сделала все это в графике… А это еще зачем?

Стася ткнула пальцем в нарисованную в углу морскую раковину.

— Она мне нужна здесь; прежде на месте сада было морское дно.

— Убери, штамп. Голландцы, а за ними Сальвадор Дали напичкали ракушками многие картины. И вообще, избегай мнимой многозначительности.

Чону хотелось раздраженно молвить: не учи меня! Но Стася говорила дело.

— Твои бабочки тоже прилетели из «Прогулки заключенных», — лишь буркнул он в отместку.

В тот день, когда Павел стал делать подмалевку, явилась Зара.

Сперва он услышал ее голос в саду. Он замер с кистью в руке.

Ему почудилось, что из кисти тут же ушла вся сила, которую он ощущал минуту назад.

Он слышал ее голос как будто не слухом, а всем своим существом — кровью, жилами, кожей.

Вот теперь ему сделалось страшно.

Он понял, что так и не смог забыть ее, что она все еще представляет для него опасность.

Чон скрипнул зубами.

Стася о чем-то разговаривала в саду с Зарой, Стеф срывал спелые яблоки с дерева и бросал их себе за пазуху.

Чон вышел на веранду.

Две девушки в саду…

Он был уверен, что Зара почувствовала на себе его взгляд, как и Стася, которая уже успела позвать его взглядом: спускайся, мол, к нам. Но Зара — Зара не шелохнулась. Она стояла в необычной для себя скромной позе, пятки вместе, носки врозь, первая позиция, прижимая к груди лакированную сумочку, в скромном коричневом платье с белым воротничком, с волосами, уложенными ракушкой.

Чон был вынужден спуститься.

Когда он шел к ним навстречу, то увидел, что Зара неторопливо, вежливо обернулась на звук его шагов, наклонила голову в знак приветствия. Чон ответил ей полупоклоном. У него все поплыло перед глазами, настолько красивой показалась ему Зара, хотя если бы он пригляделся, то заметил бы, что она бледна, похудела, казалась усталой.

Она рассказывала Стасе о Прибалтике.

Что-то необычное было теперь в манере ее речи… Степенность и благородство, даже некоторая величавость и яркая образность, вместо прежних сленговых словечек. Зара как раз описывала концерт в Домском соборе, на котором выступала певица Лина Мкртчян.

— Да, у нее изумительное контральто, — подал голос Стеф, который знал о голосе Лины от Марианны. — Она произвела на тебя впечатление?

Зара ненадолго задумалась.

— У Борхеса есть рассказ, не помню название… О том, как приговоренного к сожжению на костре волокут к месту казни… И вот его привязали к столбу, палач поднес к хворосту факел… И дальше такая фраза: «И костер кричал…» Ее голос — это кричащий костер.

Чон с изумлением воззрился на нее. Что за перемены произошли в этой девчонке? Откуда ей вдруг сделался известен Борхес? Кто поставил ей речь? Кто этот Пигмалион, ожививший Галатею? Откуда эта тихая, размеренная интонация, эта скромная женственность в повадках? Чон всегда хорошо чувствовал эту девушку, особенно чутко ощущал поток энергии, изливаемый ею на него. Но сейчас никакого потока не было, точно он Зару больше не интересовал. Можно было вздохнуть с облегчением, но камень давил на сердце, и Чон никак не мог перевести дух. Все краски смешались на мольберте: любовь к Стасе, страсть к Заре, картина жены, которая не уходила у него из глаз и сквозь которую, увы, он видел свою собственную.

— Да попрощайся же с Заремой! — услышал он голос Стаси.

Чон очнулся, встретил спокойный, благожелательный взгляд Зары.

— Уже уходите?

— Да, у меня репетиция, — проговорила Зара. — Прошу меня извинить. Всего доброго, Павел. До свидания, Стася…

— Может, вас проводить? — машинально спросил Чон.

— Стефан меня проводит, — спокойно отозвалась Зара.

Глава 25

Встреча

Однажды Родя и Саша Руденко, молодой поэт-авангардист, еще год тому назад числившийся в приятелях Чона, прогуливались по Даниловскому кладбищу.

Саше недавно перевалило за тридцать пять, как поэт широким кругам он был известен единственной строчкой «Дожди транслируют ноябрь»… Но отнять у Александра статус авангардиста было невозможно, поскольку он приятельствовал решительно со всеми имеющимися в Русской земле авангардистами: Еременко, Ждановым, Кальпиди, Парщиковым, Шварцем. Вечно он занимался бытовыми проблемами вышеперечисленных и не вошедших в этот список поэтов: кого разводил и устраивал новое местожительство, кому пробивал комнату, кому — книгу, кому — выступление, кого выводил из состояния запоя, кого встречал с зашитыми венами в Склифосовке.

В том, что оба молодых человека степенно обходили Даниловское кладбище, тоже был повинен очередной авангардист из города Нижневартовска, напоминавший Саше молодого Бродского. Этот поэт, человек верующий, попросил Сашу отыскать в Даниловском некрополе могилку блаженной Наталии, знавшей на память всю Псалтырь и скончавшейся в возрасте тридцати лет.

Сначала Родя попытался пристроиться к толпе, собравшейся возле часовенки над блаженной Матронушкой. Возле оградки могилы две матушки нараспев пели акафист преподобному Серафиму Саровскому, так как приближался день памяти святого, первое августа. В этой толпе все были иногородние, и о блаженной Наталии они не слышали.

Тогда молодые люди вошли в храм, но объяснения старушки, продающей свечечки, были столь путанны, что Саша и Родя вышли на улицу совершенно разочарованные, И тут хлынул дождь! В одно мгновение он смыл нищих, сидевших возле Матронушкиной аллеи, и покрыл разноцветными зонтами ожидавшую своей очереди толпу.

К Роде и Саше подошла какая-то женщина в прозрачном клеенчатом плаще и дружески обхватила их своими непромокаемыми крылами. Она повела их по какой-то аллейке, спрашивая, не блаженную ли Натальюшку они разыскивают. Пораженные проницательностью этой странной, улыбчивой женщины, Саша и Родя хором подтвердили ее предположение.

— А как вы догадались? — решил выяснить пытливый Саша.

— Я сама к ней иду, — показав на свечки в руке, простодушно объяснила женщина.

— Сестра, а правда, что блаженная знала на память всю Псалтырь? — продолжал Саша.

— Да, правда. Здесь многие упокоились такие замечательные…

И вот раба Божия Антонина повела поэта и художника к святым могилкам. Они побывали у преподобного, на могилке которого просят о детях, чтобы росли верующими, у исповедницы Александры, замученной в Бутырках, у Татьяны и Павла, юродивых ради Христа, творивших чудеса в пятидесятых годах. На каждой могилке под часовенкой, где теплилась лампада, Антонина оставляла по свечке и прочитывала «Богородицу», «Достойно есть» и «О Премилосердный Отче Безначальный…». Саша и Родя, притихнув, крестились.

Наконец, добрели до блаженной Наталии, узнали от Антонины, что она была в течение десяти лет прикована к постели, за что неустанно благодарила Господа. Саша взял ком земли с могилы Наталии, о чем просил его бедолага из Нижневартовска, у которого что-то случилось с ногами, тепло распрощались с женщиной. Последняя алмазная капля сорвалась с белоснежного облака, распростершегося над некрополем, — и в эту минуту женщина, выполнившая обе свои миссии, таинственно исчезла.

Они двинулись дальше, и на одном участке, огороженном чугунной оградкой, увидели Стефана, изрядно промокшего, с бидоном лака в руках. Рядом с ним Зара в рабочей одежде вытирала ветошью мокрые памятники.

— Привет вам, — обратился к ним Родя.

— Здравствуйте, — поклонился девушке Саша, незнакомый со Стефаном.

Девушка будто не расслышала его приветствия, отвернулась.

— Ты к отцу, — утвердительно промолвил Родя.

— Да вот дождь некстати. Хотел крест полакировать.

— Успеешь еще, дождь кончился. Привет сестре.

— До свидания, — сказал девушке Саша.

Она не повернула головы в его сторону.

— Странно, — сказал Саша, отойдя на несколько шагов от могилы. — Эта девушка сделала вид, что не знает меня…

— Разве вы знакомы?

— Чон нас знакомил. Она одно время ходила к нему, а потом перестала. Это было еще до твоего появления на его сборищах.

— Чон?! — Родя приостановился. — Ты что-то путаешь, парень.

— Нет, не путаю.

— Чон? Этого быть не может. Стефан познакомил эту девушку с Чоном, вот как было дело, полгода тому назад.

— Какие там полгода, когда я видел их вместе пару лет тому назад… Я поэт, у меня потрясная память на лица. Сейчас я вспомню, как ее зовут… какое-то необычное имя…

— Нет, ты что-то путаешь, — решительно сказал Родя. — Вот и девушка тебя не узнала.

— Она сделала вид, что не узнала. При взгляде на тебя и на меня особенно в ее глазах промелькнул страх. Такие лица, как у нее, не забываются. Помню, первый раз увидев ее, я подумал: «Ну, Павлу с этой восточной красоткой несдобровать…» Зара! Ее зовут Зара! Да, именно Зара. Я еще тогда сказал: заря вечерняя… Сам себе сказал, заря вечерняя, а не утренняя.

У Родиона лицо как будто окаменело, но Саша этого не заметил.

— Точно, это была она. Я видел ее у Чона пару раз, у них были какие-то отношения, как я успел понять… Потом она исчезла… Ну, чего молчишь? Я правду говорю!

— Ужасно, если это правда, — пробормотал себе под нос Родя.

На другой день Родя пришел как бы за яблоками к Стасе, решив осторожно все выяснить.

Стася сказала, что яблоки соберет позже, а сейчас Павел работает, его раздражает лай Терры, которую пора прогулять, и она пригласила Родиона в Тимирязевский парк.

Сколько раз ни бывал здесь Родион вместе со Стасей, а все равно — стоило ему остаться одному, он тут же терял дорогу.

На центральной аллее, как всегда, дети и взрослые кормили белок. Масса народа навалилась на трех чахлых белочек со своими орешками и семечками, три фотоаппарата и одна кинокамера запечатлевали этот момент для вечности. Умная Терра чуть ли не на цыпочках обошла взрослых и детей и устремилась к пруду — ей хотелось искупаться.

Родион и Стася брели по тропинке сквозь высокие с золотистыми стволами сосны, по земле, устланной мхом и сосновой иголкой. Родя осторожно косил глазом на свою старинную подругу. Что-то в ней за последнее время изменилось. Она всегда была молчаливой, скрытной, задумчивой, но сейчас какая-то тень лежала на ее лице. Правда, Стася шла с опущенной головой, словно разглядывая мох под ногами. Но Родя чувствовал, что теперешняя ее прогулка не будет иметь отношение к живописи, как обычно: Стася всегда что-то приносила с собой, зажимала между ресницами какую-то деталь, рисунок листа, цвет тени у воды… Сейчас взгляд ее был рассеян, даже когда Родя попытался обратить ее внимание на особо живописный папоротник, похожий на древнее дерево.

— Как ты поживаешь? — промолвил Родя.

— Очень хорошо, — ответила Стася и на все дальнейшие его расспросы отрывисто отвечала: «Очень хорошо».

Тогда Родя набрался смелости и произнес имя Зары.

— Очень хорошо, — машинально отозвалась Стася.

— Эта девушка у вас живет?

— Нет, просто бывает. Она ведь невеста Стефана, ты знаешь.

— Мне казалось, она давняя приятельница Чона.

Стася пожала плечами:

— Чона? Нет, с чего ты взял. С Чоном Зару познакомил Стеф.

— И как они между собою?

— Кто? — равнодушно спросила Стася. — Стеф с Зарой?

— Ну да.

— Очень нежно.

— А как Зара с тобой? — продолжал спрашивать Родя.

— Сдержанно, но приветливо. Да ведь я тоже не люблю в подруги набиваться.

— А как к ней относится Павел?

— Мне кажется, он ее не выносит, — снова пожала плечами Стася. — Не понимаю почему. Зара достойно держится.

— Может, его раздражает частое появление Зары в вашем доме? — предположил Родион.

— Не знаю.

— Тем более она не его знакомая, а Стефана.

— Да.

Стася снова замкнулась в себе, сосредоточенно глядя под ноги. Роде удалось выяснить одно: она действительно ничего не знала о прежнем знакомстве Чона с Зарой, если оно правда имело место, если Саша ничего не напутал. Но если нет — что же это все может означать?

Отчего-то Родиону стало страшно за Стасю.

Глава 26

Грешная душа

Наступила осень, и полдня Чон оставался в доме совершенно один, не считая Марианны, которая хозяйничала на кухне.

Стася с Родей уходили на занятия в училище, а Стефан ехал в Литературный институт, куда поступил, еле-еле сдав экзамены, по протекции Саши Руденко, опекавшего теперь Стефа, как гениального прозаика-авангардиста.

И все это было замечательно.

«Молодежь», как Чон называл жену и шурина, оставляла его одного, сад, тихо шелестя листвою, раздвигал границы его одиночества до какого-то поистине космического масштаба, так что он терялся в саду.

Он спускался за кофе и парой бутербродов на первый этаж к Марианне, обменивался с нею парой дружелюбных фраз или прочитывал письмо от Переверзева, адресованное всему дому, соглашался днем сгонять за молоком и хлебом, перебрать поленницу… Это, собственно, являлось интродукцией к одинокому утру, к тихой, кропотливой работе — Чон уже был занят прорисовкой деталей.

И все как будто складывалось хорошо.

Сначала он опасался, что Зарема станет его преследовать, но Зара, во-первых, бывала в доме так редко, что даже Марианна это одобрительно отметила, во-вторых, в эти свои посещения она старательно избегала Чона, но и не уединялась со Стефаном, предпочитая нейтральное общество Стаси, которую норовила увести с Террой в парк, интересуясь системой посадок конца прошлого века.

Стася, которой отец об этом когда-то рассказывал, с удовольствием взяла на себя роль гида.

Со временем Чон заметил, что его жена стала носить прежде не нравившееся ей платье, Зарин подарок, и убирать свои светлые волосы ракушкой, как Зарема. Когда Зара звонила и трубку брала Стася, она не торопилась позвать Стефа, и обе девушки с удовольствием болтали, а Стася даже громко смеялась, что было не слишком обычно.

Чону все время хотелось предостеречь жену от этого сближения, но он понятия не имел, как это можно сделать. И наконец, Заре-то это зачем? С какой целью она добивалась дружбы со Стасей? Зная Зару, он догадывался, что стоит за этой внезапно возникшей симпатией… Но сейчас главным для него все же была картина.

Чем старательнее Павел смешивал охру золотистую с зеленым светлым кобальтом, со стронциановой желтой, краски, как в истории с беднягой Дорианом Греем, за его, Чона, спиной, вели свою какую-то самостоятельную лукавую игру, уклоняясь то в дымчатую синеву, то в алмазную изморось. Точно пока Чон дремал над акварелями японцев, подзаряжаясь и дожидаясь Стасю, кто-то являлся в мастерскую и, обмакнув кисть в ультрамарин с краплаком, добавлял несколько штрихов.

Это было странно.

Это была какая-то мистика.

Чон был готов запирать картину под замок на те часы, когда не работал над нею, но этот кто-то все равно проходил бы сквозь стены, как звук. Сад все темнел и темнел, наливался неведомой угрозой, кисть выражала непонятный автору состав его собственных чувств.

Павлу хотелось сделать сад не то чтобы несколько светлее, но пронзить его неким мерцающим светом, оттенок которого он хорошо помнил по предгрозовой траве на сорняковом поле, но с каждым новым мазком в саду сгущались сумерки. Дошло до того, что вольфрамовая нить, очерчивающая облако, за которое зашла луна, потемнела, хотя Чон очень точно рассчитал эффект подмалевки и ему было необходимо это яркое пятно на полотне.

Картина начинала жить какой-то своей самостоятельной жизнью.

В ней что-то происходило, и вдруг Чон вычислил, что все эти чудеса связаны с появлением Зары. Он так ее ни разу и не увидел, но слышал то ее голос в саду, то шлепанье босых ног по веранде, она импровизировала под пластинку, поставленную Стефом, то край ее платья мелькал за деревьями… И тогда корни деревьев, которые он писал, начинали приподниматься, выступать из-под земли, как будто под ними медленно разгибался оживающий мертвец… Тогда деревья все сильнее клонились от ветра, изнанка листьев странно серебрилась — это, правда, лучшее, что было пока в картине, это серебристое течение листвы по реке ветра…

Наконец, картина стала его пугать как какое-то мрачное пророчество, хотя Чон уже понимал, что это — лучшее, что он написал, не считая нескольких давних работ тушью, сделанных еще при Ибрагиме.

Стася тоже видела, что картина хороша, но пугающе хороша, так она и выразилась.

— Что ты имеешь в виду? — спросил Чон.

— В этом саду я не живу, — с грустью произнесла Стася. — Но ты в нем живешь.

Чон закрыл ладонью ее глаза.

— Что ты, золотая ласточка! Мы живем в одном и том же саду, но ты днем, а я ночью, пока ты спишь.

— Мой сад и ночью другой, и, когда я ослепну, он все равно будет другим, — еще печальнее возразила Стася. — Как называется картина?

— Понятия не имею. Ты назови…

— Поправь в этом месте воду, слишком широкий блик… да, здесь… Знаешь, Павел, ты с кем-то другим живешь в этом саду, — жалобно добавила она.

Чон не вздрогнул, он как будто ожидал этих слов.

Он только подумал, сжав кулаки: я должен прогнать ее, эту…

На другой день, услышав Зарин голос на кухне, Чон бросил работу и спустился вниз.

Зара, оказывается, сначала зашла за Марианной, а теперь они вдвоем чистили форель, которую принесла Зара: Стефу захотелось свежей рыбы.

Чону необходимо было переговорить с Зарой, но он не знал, как это сделать. Она явно не стремилась остаться с ним наедине, иначе бы явилась прямо сюда, не заходя за Марианной.

— Где Стефан?

— Еще не явился, — ответила Марианна. — Вот, Зара принесла вам на обед воз рыбы.

Зара не подняла головы от ножа.

Точность и аккуратность ее движений вдруг вызвала в Чоне такую волну желания, что он круто повернулся и, не сказав больше ни слова, бросился наверх.

И потом весь день не мог работать.

После этого Зара долго не появлялась, потом он увидел ее в саду вместе со Стасей, сгребающей опавшую листву.

Стася пересказывала Заре какой-то свой давний разговор с Марьяшей; как Марьяша, человек не от мира сего, пыталась учить жизни ее, Стасю, которую нянька считала уж совсем не от мира… Ничего особенного в этом разговоре не было, но Чон знал Стасю — для нее это высший пилотаж откровения, значит, она отчего-то прониклась большим доверием к Заре… Она уже видела в ней подругу. Стася ушла сметать листья за угол, а Чон, не ожидая этого от себя, вдруг спрыгнул с веранды, очутился перед Зарой, схватил ее за руку и втащил в дом.

— Что тебе нужно? — задыхаясь, грубо спросил он.

Зара посмотрела на свою руку, перевела строгий взгляд на Чона. Он отпустил ее. Зара повернулась и хотела было выйти, но Чон положил руку ей на плечо.

— Я задал вопрос, Зара.

Зара пожала плечами и указала ему на веранду. Они вышли и уселись в кресла друг напротив друга.

Зара все еще молчала, насупившись, и Чон снова произнес:

— Я по-хорошему спрашиваю тебя, что тебе надо от Стаси.

— Я расскажу тебе одну легенду, — отозвалась наконец Зара. Звонкий ее голос, казалось, витал по всему саду. — Один святой горячо молил Господа вытащить из ада грешную душу его матери. Бог внял его молитве и послал своего ангела в ад по ту грешную душу. Ангел разыскал ее, взял на руки, и тут за эту душу уцепились другие грешники, почуяв в ангеле спасителя. Ангел взмахнул крыльями и полетел. Он несся над бесконечным адом, над ледяным Коцитом, над огненным озером, а душа грешной женщины, боясь, что у ангела не хватит сил донести до рая так много грешных душ, стала отбиваться от тех, кто уцепился за нее. Она боролась изо всех сил, и с каждой сброшенною ею в вечное мучение душою, взмах крыльев ангела делался все тяжелее; ангел ослабевал, изнемогал, а она, думая, что помогает ему этим, боролась и боролась с теми, кто надеялся вместе с нею спастись. И когда она столкнула в геенну последнюю грешную душу, уцепившуюся за нее, ангел в изнеможении разжал руки, и душа грешной матери святого снова упала в ад…

На середине этого рассказа с метелкой в руке появилась Стася, положила локоть на край веранды и заслушалась…

Она первая и нарушила молчание, воцарившееся после рассказа Зары.

— Красота без правды не ходит, — вздохнув, сказала художница.

Чон не понял ее слов, а Зара уловила подтекст.

— И это справедливо, — молвила она. — И «в тени смертной сидящим» нельзя забывать об этом, иначе с ними может произойти то, что произошло с душой этой бедной матери святого. Никого нельзя сбросить вниз, кто цепляется за луч света, никого.

Чон не знал, чего ему больше всего сейчас хочется: то ли чтоб земля разверзлась под его ногами, то ли схватить за руку Стасю и бежать, бежать с нею отсюда, пока за них не уцепились грешные души того написанного на куске холста ада, который стоит наверху, как образ Страшного Суда, в мастерской.

Глава 27

Снегурочка и Купава

Со странным чувством смотрела Стася на стремительно облетавшие в эту осень деревья: дух жизни улетучивался из них, лето было жаркое, листва пожухла прежде времени, краски октября гасли одна за другой, как лампы в кинотеатре перед началом сеанса.

Когда эти листья только народились на ветках, она вышла замуж; во время их с Чоном медового месяца они достигли своей зрелости и полноты красок, затем, когда вернулись домой, а Павел отбыл в Германию, листва стала желтеть, точно ей не хватало кислорода, как ей — Чона… Но Стася добирала кислород из красок, создавая свое «Годовое колесо».

Но вот колесо сделало полный оборот!

Прежние созвездия выкатили на небо, возле старой скворешни поселилась та же знакомая сиреневая звезда.

Стрелки хризантем застыли на том самом месте, когда Павел впервые пришел в этот дом.

С той поры произошло столько перемен, страшных и прекрасных, грозных и счастливых, что не стоило удивляться измене листьев, бросивших свою осень прежде времени раздетой… Но голые ветви золотило солнце, среди высокого золотого плетения веток краснели поздние яблоки.

Стася сгребала листву метлой, а потом подолгу ворошила в ней руками, ворожила, прощалась со свидетелями чуда, которых уносил сизый дым. Легче бы, наверное, ей было сжигать любовные письма. И в самом деле: на каждом листочке березы, акации, вишни, осины, боярышника было что-то написано, какое-то сообщение значилось в листве, возможно, повествование это было прочитано стрекозами и птицами и по слову унесено в южные края, теперь страницы были пусты, буквы улетели в небо. Но дым, поднимавшийся к облакам, писал и писал одно и то же слово: утрата.

Утрата!

Стася слышала это слово в шорохе листьев и в блаженной тиши собственного сердца, оно вдруг обдавало сердце сквозняком.

Такое чувство было у нее в детстве во время бессонницы: ей казалось, дверь чулана открыта и из нее валят сны мимо ее комнаты. Стася на цыпочках добегала до кладовки: там висел замок.

…Павел любил ее, и она это знала.

Больше того, он восхищался ею, уважал ее…

Больше это любви или меньше?..

От натурщицы Марии, женщины опытной, она слышала, что, если теперешний мужчина преклоняется перед нравственными достоинствами женщины или ее талантом, это значит, что он ее очень скоро бросит.

Но какие у нее достоинства — разве что умение малевать, которым от души восхищался Чон. Лучше бы поменьше восхищался. Мария еще говаривала: лучше поменьше восторга да уважения, а побольше физиологии.

О господи, она чувствовала, что не нравится ему!..

Что в этом темном лесу, где царствует плоть, ей страшно. Карта этого леса известна любой, самой глупенькой женщине, она в нем ориентируется как в собственной косметичке, а для Стаси — это не лес, а океан леса, космос леса, вселенная леса!

…Она сознавала, что любит Павла не так, как бы хотелось ему.

Она слышала легкий, как падение листа в отдаленном углу сада, вздох разочарования, слетавший с его губ после их близости.

Что она делала не так?

Она ведь так любила его, так дышала им! Она вся была рекой нежности, но, может, он привык к водопаду? Может, ему нужно видеть дно, помутившееся от бури, идти ко дну и выныривать на поверхность тогда, когда уже в легких почти не осталось кислорода?

Может, ему действует на нервы пение скрипки, истончающееся нежностью на кончике смычка, может, ему нужна какофония разом взорвавшегося звуками оркестра без дирижера, без публики, без музыки, без звезд, без Бога?..

Что ему от нее нужно — этого она не могла прочитать кончиками пальцев.

Она все думала и гадала, как бы поговорить на эту тему с Зарой.

Во-первых, кроме Заремы, у нее подруги не было.

Во-вторых, Стефан обожал Зару. Стася понимала, что он влюблен именно в ее тело — душу Зары не знал никто, кроме ее танца. Марьяна говорила: Зара — женщина с прошлым. Но раз с прошлым, с ней удобно будет поговорить о том, какой должна быть женщина с мужчиной, какой, если не рекой нежности?..

Стася все ближе и ближе подступалась к Заре, надеясь выведать от нее какие-то особые женские секреты, которые не узнаешь из книг — из тех противных книг, которые были тысячекратно одобрены Минздравом и рекомендованы правительствами всех стран.

Однажды Стефану удалось снять обеих девушек в саду. Стася и Зара стояли как сестры, прислонясь к стволу сливы, в этот момент Стеф окликнул их — и птичка вылетела.

Поразительный получился снимок.

Девушки принадлежали к двум совершенно разным типам, одна была русой, светлой, с мягкими на ощупь волосами; другая смуглая, с густой и жесткой шевелюрой. Но что-то общее сквозило в выражении их лиц — жертвенность и обреченность. Обе получились очень красивыми на снимке. Этой фотографией все любовались, и все хвалили Стефа, пока Родя не сказал:

— По моим наблюдениям, такие разные люди на снимках получаются похожими, если их снимает человек, в которого они влюблены.

— Естественно, они обе любят меня, — рассмеялся Стефан.

— Да, но они обе смотрят как бы сквозь тебя, будто за твоей спиной стоит еще некто… — продолжил Родя, глядя на Зару. Та встретила его взгляд, не изменившись в лице. Он опять подумал, что, наверное, Саша Руденко что-то напутал.

— Почему-то хочется взять и разлучить этих девушек, — вдруг произнес Чон и аккуратно разорвал снимок пополам. — Каждому — своя девушка. Как, Стеф, прикнопим наших девушек к стенке или будем носить их изображение в паспорте?

— Такую фотографию испортил, — пробурчал Стеф. — Они были как Снегурочка и Купава.

— И обе любили этого купчишку… Мизгиря, — вспомнил Родя.

— Ошибаешься, — ровным голосом промолвил Чон, — обе любили сладкопевца Леля.

— Когда вы поженитесь со Стефаном? — спросила как-то Стася Зару.

— Успеем. — Зара слегка улыбнулась. — Стеф все-таки моложе меня. Нет, обоим нам рано…

— А почему ты не переедешь к нам?

— Ты бы этого хотела?

— Да.

Зара внимательно, чуть ли не любовно посмотрела на нее.

— Спасибо. Но твой муж меня не любит.

— Он не всегда бывает справедлив, — смущенная ее словами, сказала Стася.

— Да, конечно. Зато к тебе он справедлив. Он ужасно любит тебя.

— Ты так думаешь? — еле слышно проронила Стася.

— Ты считаешь иначе? — удивилась Зара.

— Знаешь, мне как-то не с кем об этом поговорить… я… он…

— Продолжай, — мягко произнесла Зара.

— Понимаешь, я ночью с ним какая-то не такая. — Стася страшно покраснела, вымолвив это; Зара пристально посмотрела на нее — и быстро отвернулась. Она так и думала. Она все верно рассчитала. — Может, он хочет видеть во мне другую женщину… — продолжала Стася со страхом. — Но это я его люблю, а не другая! И я, которая его люблю, не могу быть другой, — почти с отчаянием закончила она.

— Вы просто еще слишком мало времени пробыли вместе, — произнесла Зара с улыбкой. — Так бывает, пока люди не привыкнут друг к другу.

Стася с надеждой посмотрела на нее:

— Правда?

«До чего тебя легко обмануть, девочка», — почти с состраданием подумала Зара.

— Конечно правда. У вас все будет хорошо, можешь мне верить.

Стася уже, отвернувшись от нее, стирала волосами катившиеся по щекам слезы. Слезы шумели внутри нее как дождь, и она не расслышала сквозь его шелест жестяной музыки последних слов Зары: «У вас все будет хорошо, можешь мне верить».

Глава 28

Последний человек планеты

Обычно у брата и сестры это, как инфлюэнца, начиналось одновременно, точно одна и та же муза осеняла их своими крылами.

Хотя оба работали все время, без перерывов на тяжелое настроение или любовные испытания, — Стефан строчил заметки, статьи, рассказы, Стася писала этюды, выезжала на пленэр.

Но примерно раз в году оба принимались за большую работу, причем каждый по подготовке, незаметной для окружающих, но знакомой им обоим, догадывался о том, что у другого в это же время созрел какой-то замысел.

Стефан видел, что Стася «нагуливает глаз», изучая те или иные предметы в свете косых лучей солнца. Паша Переверзев чувствовал в этих Стасиных прогулках нечто романтическое и возвышенное, а Стефан знал, что Стася в эти минуты всматривается в себя через предмет или игру теней с трезвостью оценщика ломбарда и отстраненной холодностью нотариуса.

Стася уже замечала, что на письменном столе брата появился Уильям Блейк — первая ласточка, пущенная приближающейся музой. Затем — Рембо (с ним под руку Верлен), потом «Принцесса Клевская», появление которой было для Стаси загадкой, затем — Бунин, заложенный на одном и том же рассказе «Старуха». Эти книги уже давно помогали вдохновению Стефана. Существовал ряд мелких приживалок, вроде «Смирительной рубашки» Лондона и «Игры в классики» Кортасара — два томика, снятые с полки профана и сноба, — фантазия Стефа прихотливо соединяла несоединимое; залетали на веранду и случайные бумажные самолетики, вроде прелестного стихотворения Франсиса Жамма «Боже, сбереги от смерти маленькую девочку…» или «Молитвы» Лермонтова.

Когда количество зарисовок, сделанных Стасей к будущей картине, достигало своей критической массы, замысел Стефана созревал окончательно.

И прежде чем взяться — одной за кисть, другому за карандаш, — брат и сестра проводили вечер-другой наедине. Сначала они вели необязательный разговор, осторожно нащупывая интонацию того, что их волновало. Поговорив об этом, они расходились по своим клетушкам на втором этаже; если было тепло, Стефан работал на веранде.

Тень дикого винограда, обвившего веранду, падала на исписанные им страницы. Тень Зары падала на ровно ложившиеся строки. Стефан считал, что ей он на этот раз обязан вдохновением. Иногда к нему в своем запачканном красками сарафане входила Стася; он зачитывал ей куски, в которых сомневался.

Слог Стефана мужал, слово его становилось прозрачнее, поэтичнее, но он еще не знал, сумеет ли поднять свой собственный замысел.

Слишком мало было у него информации о каких-то необходимых ему научных проблемах, все это приходилось «покрывать» поэзией, характерами, психологией.

Тень Зары лежала на каждой исписанной им странице, но отрывки он почему-то читал вслух не ей, а сестре.

Как-то Стефан, читая Стасе одну свою длинную фразу, вьющуюся как дикий виноград, вдруг буквально онемел, когда эта мысль пришла ему в голову — почему не Зара, а Стася?

— Ты что? — спросила Стася.

Стефан изумленно покрутил головой:

— Ничего. Я просто представил на секунду, что ты — Зара. И онемел. Я бы не стал Заре читать свои вещи.

Стася задумчиво посмотрела на него.

Стефан с тем же детским изумлением в голосе продолжал:

— Но ведь и ты тоже не стала бы рассказывать Чону о том, что предполагаешь написать…

— Почему? — пожав плечами, спросила Стася, как бы не соглашаясь с братом.

— Не знаю. Не стала бы.

— Я Павла люблю больше, чем тебя, — произнесла Стася.

— Я Зару тоже обожаю, — высокомерно отозвался Стефан, — но, оказывается, в деле творчества это мало что значит. Близость — это то, что между тобою и мной, хотим мы этого или нет. Мы близки, как близнецы.

— Что ты знаешь про близнецов, — нахмурилась Стася, поднялась и ушла к себе, а Стефан долго и безуспешно в этот день сидел над эпизодом уничтожения будущего человечества горсткой ученых-экстремистов, не столько потому, что не мог сочинить химический состав оружия уничтожения, сколько пораженный этим разговором с сестрой.

В сентябре Стефан благополучно решил эту задачу, обойдя вопрос формул описанием нравственного разложения общества, от которого ученые, по сути идеалисты, решили освободить землю. Он просто констатировал факт, что в результате какого-то испытания учеными этого оружия женщины планеты перестали зачинать и рожать детей. Последний из рожденных на Земле, плод случайной связи женатого летчика и старшеклассницы, стал героем этого романа.

В октябре, когда вернулась из Прибалтики Зара, Стефан почувствовал себя совершенно счастливым. Вдохновение не оставляло его, и любимая женщина была рядом. Это ощущение счастья он сумел передать человечеству, которое вдруг познало неслыханную свободу и вместе с тем сладость обреченности. Жить стало просторно, старики умирали, дети не рождались, но людей еще хватало для того, чтобы они могли продолжать подчиняться своим привычкам и прихотям. Пресса каждый день освещала события из жизни «посчела» — последнего человека Ивана…

Сладость свободы! Сладость гибели! Как будто Стефан уже изведал и то и другое! Не знал он, какие события накликал своим словом. Он легко думал о смерти, держа в пальцах тонкую руку Зары, думая о том, что эта тонкая кость переживет глаза, кожу, любовь, душу.

…Быстрее, чем листья опадали с деревьев в эту осень, отлетали в вечность с земли человеческие жизни — пара исписанных Стефаном страниц уносила целые поколения… Жизнь начинала притормаживать, замирать, застывать… Перестало работать то-то и то-то, остановились заводы и фабрики, испортилась канализация, погас в домах свет. Жизнь ветшала, дичала, Ивану уже было тридцать пять… На планете осталось не много людей, никто не знал сколько, не было никаких средств сообщения…

Стефан разыскал в библиотеке отца и перечитал различные послевоенные и послереволюционные хроники, написанные авторами разных времен и стран, истории, связанные с чумой, землетрясением, чтобы вникнуть в ощущение «мерзости запустения», на фоне которой он тщательно рисовал жизнь Ивана с ее бытовыми подробностями, поездками на велосипеде по обезлюдевшей Москве в поисках нужных для себя вещей, вроде керосинки, чтобы оставшуюся жизнь прожить запершись в доме. Ему уже и не хотелось выходить из дома.

В свою последнюю осень, которая выдалась исключительно холодной, Иван вырубил в саду все деревья, пустив их на топку, а потом принялся за библиотеку.

Библиотеку Стефан сжигал, конечно, как диктовал ему его собственный вкус.

Стефану исполнился двадцать один год, но пока он писал этот роман, он повзрослел и почувствовал, что книги утратили над ним свою обаятельную власть.

По утрам, когда иней ложился на листья дикого винограда, Стефан принимался сжигать Иванову библиотеку.

Сперва Иван жег в своей печке сочинения, питавшие его отрочество: Лондона, Бальзака, Роллана, Дюма, Гюго, обоих Маннов. Из трубы вылетали, обнявшись, как духи, Паоло и Франческа, Марион де Лорм, Виолетта Валери, Луиза Лавальер, Агнесса Сорель, Корали, Эсмеральда, Дерюшетта, все эти чудные женщины, которых он любил в те мечтательные времена, когда внимание человечества еще было устремлено к нему, «посчелу».

Затем он послал в печь книги, читанные им при свете, последнем электрическом свете: Шекспира, Данте, Диккенса, Достоевского, Шестова, Толстого. «Все смешалось в доме Облонских» — Наташа Ростова и Оливер Твист, Ганечка Иволгин и Офелия, Эстелла и маленький Пип…

Как славно грелся Иван, предав огню колесницу Арджуны и все священное поле гуру, дерево Бо, Майтрейю и Катаинь, в отблесках огня, питаемого Аввакумом, Монтенем и Аристофаном, он перечитывал Гомера. Но при свете последних сжигаемых им кораблей глаза его вдруг ухватили строки книги, оставленной им напоследок: «Я вам сказываю, братия: время уже коротко, так что имеющие жен должны быть, как не имеющие; и плачущие, как не плачущие; и радующиеся, как не радующиеся; и покупающие, как не приобретающие; и пользующиеся миром сим, как не пользующиеся; ибо проходит образ мира сего».

И тут Иван понял, что это было: это действительно была не действительность, это реально была не реальность, эта жизнь не была такою по существу, этот мир был только образом!

В эти дни Иван (на самом деле — Стефан) решил: либо он мертв, а мир жив, либо никакого мира на самом деле не было, а был Иван, который долго не мог родиться сам в себе, то есть сделаться живым…

Наступила зима, отлетел первый пух декабря, валькириями провыли вьюги января, а в начале тихого, притаившегося в ожидании какой-то неведомой добычи февраля Стефан вместе с Иваном отложили все свои дела и оба углубились в спасенную ими из огня книгу, которую им помешали дочитать страшные события ледяного начала марта.

Надо думать, Стефан еще вернется к этой книге.

Глава 29

Последний лист

То ли сам этот дом, шелестевший старыми тайнами, то ли явления Зары, то ли работа обострили в Чоне чувство мистического.

В нем постепенно нарастало ощущение, что за порогом этой осени его ждет какое-то несчастье, которое он не в силах будет предотвратить.

Он пытался иронизировать над собой, но сквозь иронию проступала тревога, как сквозь кленовый лист просвечиваются его жилки.

Каждый день Стася приносила ему с улицы какой-то особенно диковинной расцветки лист, как напоминание о том, что осень неслышно проходит мимо своей собственной золотой красы: багряный, зеленый с огненными брызгами, шафрановый с карими краями, желтый, испещренный золотыми письменами…

Тут ему припомнился рассказ какого-то знаменитого писателя о больной девушке, которая твердила своему возлюбленному художнику, что умрет тогда, когда с дерева, которое она видит из окна, упадет последний лист.

Он спросил Стасю, не помнит ли она, кто написал этот рассказ.

К его удивлению, Стася вдруг расплакалась.

Чон, бросив кисти, крепко обнял ее, пораженный. Ему еще не приходилось видеть Стасиных слез.

— Золотая ласточка, что с тобой?

Стася тут же высвободилась из его объятий, вытирая слезы кулаками.

— Ох, не знаю. Дело в том, что последние дни я только и думала, что об этом рассказе. Все он приходил мне на память, этот последний лист.

Чон уселся перед нею на корточки, зарылся лицом в длинное темное Стасино платье.

— Наши мысли движутся в одном направлении. Что же ты плачешь, золотая ласточка? — наконец вымолвил он.

— Но почему мы оба вспоминаем этот лист?

— Мы оба художники, вот и все, — решительно проговорил Чон.

— Нет, тут что-то другое, — глухо возразила Стася.

— Вот что мы сделаем, — произнес Чон. — Ты нарисуешь мне кленовый лист, и мы повесим его на вишне, как тот художник.

Стася серьезно покачала головой:

— Ни за что. Ты помнишь, чем оканчивается рассказ?

— Да. Девушка выздоровела, — отозвался Чон, обнимая ее.

— Девушка выздоровела, — повторила Стася, — но художник простудился и умер… Молчи! — Она положила Чону пальцы на губы. — Я знаю, ты хочешь сейчас сказать какую-то шутку… Не надо, это нам не поможет. Что-то происходит, Павел, в воздухе, а что — я понять не могу… Ой, не будем об этом!

По батарее громко постучали. Это означало, что Стасю кто-то зовет — брат или Марианна.

Стася высвободилась из рук Павла, сбежала по лестнице, и через полминуты он услышал ее радостный голос.

«Кто-то приехал, — тупо подумал Чон. — Не Пашка ли?»

Спустившись вниз, он увидел на кухне Зару в чем-то белом, Стасю и Стефана, и сердце больно повернулось в нем…

Рядом с ними стояла знакомая Чону большая Зарина сумка с вещами.

Он сразу все понял, еще до того, как Стеф и Стася стали оживленно объяснять ему, что Зара решила, наконец, переехать к ним.

Лицо Павла не выразило никакого чувства, хотя в душе в эту минуту он ощутил такую усталость, будто только сейчас отчетливо осознал, что он в борьбе с судьбой — ноль и она играючи положила его на лопатки. И у него один теперь выход — изобразить объятие.

Он и изобразил.

Чон пошел на Зару с распростертыми объятиями и с неподвижным лицом, говоря:

— Какая радость! Какая радость!

Зара испуганно отскочила в сторону, прежде чем он успел сжать ее в объятиях, и Чон тут же повернулся и пошел наверх, предоставив брату и сестре бормотать извинения Заре за его нелепую выходку.

Стася поднялась к нему через несколько минут.

— Павел, это невежливо, наконец! Ну не нравится тебе Зара, надо скрывать свои чувства! Она ведь невеста моего брата, и тебе придется считаться с этим!

— Да. — Чон кивнул. — Зара здорово похожа на невесту. Я обратил внимание, на ней белое платье. А на тебе сегодня почему-то черное.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Ничего. Надеюсь, вы с братом извинились за меня перед Зарой… А листья все падают и падают, вот что нехорошо, Стася…

Прошло несколько дней с момента водворения Зары в доме.

Чон еле скрывал раздражение и злобу. Он почти не спал по ночам и днем не мог работать.

Со Стефаном у Чона пропала вся прежняя близость.

Прежде они чувствовали друг к другу настоящую симпатию, от которой теперь ничего не осталось. Не только Павел избегал Стефана, но и тот, несмотря на полноту своего счастья, сторонился Чона, потому что видел, что сестрин муж не в восторге от его возлюбленной, и это еще мягко сказано.

Однако Стефан не пытался выяснить с Чоном отношения — мало ли кто кому не нравится.

Они с Зарой стали жить внизу, в спальне, но работать Стеф сначала приходил наверх; позже тяжелое молчание шурина вытеснило его оттуда, и он перебрался со своими бумагами и машинкой в библиотеку.

Больше Стефан ничем не выразил перемену в отношениях с Павлом, потому что безмятежное блаженство переполняло его: работа двигалась успешно, он был в этом уверен, любимая женщина была рядом и вела себя тихо, как ангел, Стася относилась к Заре по-родственному — что особенно бесило Чона.

Он не верил ни на йоту, что Зара въехала сюда исключительно ради Стефана. Хотя она ни разу за это время даже не задержала взгляда на Павле и не сказала ему ни одного лишнего слова, он ощущал, что ни на минуту не выпадает из ее пристального внимания, что она стережет свою добычу до поры до времени, которое — она твердо верила — еще придет, и тогда она насладится своей победой над Чоном сполна.

Павел бесился, сопротивлялся своей злобе и вожделению, охватившему его с новой силой, как только мог, ночами выходил покурить на веранду, чтобы холодный воздух охладил его фантазии, навеваемые мыслями о жизни Стефа и Зары внизу… Он постоянно видел внутренним взором эти два сплетшиеся тела, и ему хотелось упасть на них сверху, как коршуну, выхватить Зару из теплой постели и взмыть с нею в небо или втоптать ее в грязь, в ее родную стихию. И особенно когда он вдруг сталкивался со Стефаном на кухне, со Стефом, носившим в себе такой заряд блаженства, который мог разнести его, Павла, в клочья…

Чон ел теперь через силу и был как больной.

Однажды, после того как он очередной раз не спустился к общему завтраку, Марианна поднялась к нему с омлетом на тарелке и остывшим чаем: Павел лежал на разобранной кровати, уткнувшись в «Декамерон».

— Уж не заболел ли ты? — осведомилась она.

Чон отбросил книгу и устремил на нее усталый взгляд.

Последнее время ему казалось, что Марианна знала не только о нем и Заре, но кое-что о нем лично, что он сам о себе толком не знал. Бывают такие старухи, похожие на графиню из «Пиковой дамы», которые смущают людей с нечистыми думами своим проницательным, орлиным взором и способны спровоцировать их на безумные поступки.

— Уж не заболел ли я? — переспросил Чон. — Нет уж, не заболел.

— Замечательная картина, — проговорила Марианна, кивнув в сторону его работы.

— А тебе казалось, что я безнадежен?

— Мне так не казалось.

— Потому что так есть на самом деле?

— Перестань самоедствовать, Павел.

— На фоне Стаси я действительно безнадежен, — произнес Чон.

— На фоне Стаси все безнадежны, — безжалостно отозвалась Марианна, — она ясная и прозрачная, не то что ты и…

— И кто еще? — вцепился в нее Чон.

— Так ты не хочешь есть?

Чон в изнеможении снова взялся за книгу.

— Оставь, я позже поем, — ответил он.

Как только Марианна вышла за дверь, он в бешенстве запустил книгой в стену.

— Нет, — произнес он вслух, — бежать надо отсюда, вот что, бежать.

Куда, с кем — этого он не мог придумать.

Но как будто желая отрепетировать будущий побег в неизвестность, однажды утром Чон собрался и поехал к Коле Сорокину, детскому художнику.

В прежние, «брежние» времена Коля был богат и все свои деньги раздавал налево и направо, как будто они жгли ему руки, всем нуждавшимся в них, и они не переводились — и деньги и нуждающиеся. Сейчас Коля наверняка сидел без гроша, и Чон прихватил с собою сто марок.

Коля жил недалеко от метро «Аэропорт», на тихой улочке Усиевича в однокомнатной квартире. Ему давно пора было стать Николаем Устиновичем, пятидесятипятилетнему Сорокину, но он про себя говорил, что, во-первых, родился Колей и умрет Колей, а во-вторых, все смешалось в поколениях художников, некоторые двадцатилетние «имели достоинство», как говорил Коля, на все пятьдесят, тогда как некоторые пенсионеры его не имели, и к ним обращались запросто, как к студентам.

Чон давно уже не бывал в этих краях, но не ожидал застать здесь большие перемены. Ну, ларьков прибавилось, ну, стали еще роскошнее магазины. И раньше «Аэропорт» не был бедной родственницей Москвы, а теперь, похоже, приблизился к центру, задевая глаз своей роскошью. «Почему, собственно, мой глаз это ранит? — задал себе вопрос Чон, никогда особенно не нуждавшийся. — Неужели я еще жив и могу испытывать те чувства, к которым взывают святые отцы? — Улыбка искривила его губы. — Или я сделался таким лицемером, что сочиняю их на ходу? Сочувствую ли я бедным? Жалею ли калек? Сострадаю бездомным?»

Чон остановился, увидев себя в зеркальной витрине цветочного магазина. Тот, кто на него смотрел в обрамлении лилий и гвоздик… От него хотелось отвести глаза. Но Стася не отводит. Стася смотрит, наглядеться не может. Что она в нем видит? Он ведь вот какой — жестокий, своевольный и похотливый.

— Анекдот я тебе рассказывал про похороны Брежнева? — такими словами встретил его Коля, похудевший и совсем облысевший.

— Рассказывал, — отмахнулся Чон. — Голодаешь?

— Нет, сейчас как раз имею крупный заказ от одного издательства. — Коля тут же принялся метать перед Чоном наброски в карандаше. — Братья Гримм. Гениально?

— Гениально.

— Ты что такой?

— Какой?

— Пасмурный, — определил Коля. — Говорят, на чудесной девушке женился. Вроде я видел ее у тебя, черненькая такая?

«Это он о Заре», — подумал Чон.

— Нет, беленькая.

— Саша Руденко говорил, она потрясно рисует?

— Верно, — согласился Чон.

— Так чего не радуешься жизни? Беленькая жена, да еще хорошая художница…

— Послушай, — перебил его Чон. — Ты давно в Конакове не был?

— Месяц как оттуда.

— И как там?

— Все держится. Зачем тебе Конаково? С женой отдохнуть?

— Нет, один хочу вырваться по старой памяти.

— Выбирайся, Бог в помощь.

Чон собирался погостить у Коли до вечера, даже предвкушал, какой отличный вечер они проведут за бутылкой вина, но еще не доходя до улицы Усиевича почувствовал, что зря предпринял попытку тряхнуть стариной. Тяжесть на душе, неопределенность, туман — с таким настроением не разгуляешься.

— Денег тебе оставить? — спросил он Сорокина.

— У меня есть, — отозвался Коля, еще пристальней приглядываясь к нему.

— Что ты так смотришь?

— Ты не болен, Павел?

— Болен. — Чон поднялся. — Наверное. Пойду домой, приму пирамидон.

— Так зачем приходил-то? — удивился Сорокин.

— Посмотреть на тебя, — сказал Чон. — И себя показать, такого пасмурного.

Глава 30

Сад маркиза де Сада

Зара стояла в мастерской Стаси и Чона и внимательно рассматривала картину Павла. Снизу до нее доносился успокаивающий стрекот машинки Стефана; Чона и Стаси не было дома, да и она сама через полчаса собиралась на репетицию.

Можно сказать, она воспользовалась отсутствием Павла и пробралась сюда, чтобы посмотреть на работу.

Зара мало что смыслила в живописи, несмотря на то что в свое время бедолага Ибрагим пытался просветить ее.

Ее интересовала не живопись вообще, а только работы Чона.

От одной к другой она пыталась проследить течение его внутренней жизни, которая, хоть он этого и не понимал, волновала ее ничуть не меньше, чем его тело. Это Чон настаивал на том, что их близость носит чисто плотский характер, Зара была уверена, что он ошибается, их отношения выстроились на более высоком, духовном уровне, укоренились в мире духов («духов злобы поднебесной», как-то возразил ей Павел), которые правят их жизнями, вот почему они обречены любить друг друга — несмотря ни на какую Стасю, золотую ласточку.

Зара не испытывала прежней ненависти к Стасе, разобравшись в ней до конца, и даже где-то понимала Чона. Стася стала его попыткой прорваться к свету — он сам так когда-то обмолвился, — но дело в том, что он, глупенький, не понимает до сих пор, что его родная стихия — тьма, сумерки, в которых рождаются звезды завтрашнего дня.

И это тоже свет, но свет ночи…

В этой тьме, в этом родном, тихом мраке проговорилась его суть на картине. Эти сумеречные, скошенные безумной луной тени, эти в бессильном бешенстве переплетенные ветви вечернего сада, похожие скорее на сизо-зеленые человеческие внутренности, этот ветер, склоняющий весь мир на свою, ветра, сторону, облака, несущиеся по-над жестокой луной, — вот где живет он на самом деле, и никакие фиалки и маргаритки его жены не вытащат Павла на свет божий, как бы он того ни желал.

Зара могла бы протанцевать под его картину, как под Пятую симфонию Чайковского или под «Франческу да Римини», под адское завывание скрипок высокого регистра и тромбонов, уловившее в свои сети с не меньшей, чем у Данте, силой две влюбленные тени, — именно так.

Юрий Лобов рассказывал ей о древнегреческом и древнеегипетском искусстве, учил понимать язык поз и жестов героев давно минувших эпох, и она легко, как попадают руками в рукава услужливо поданного пальто, попадала в эти жесты и позы, ощущала живое биение крови тех людей, которым они когда-то принадлежали.

Как актриса, надевая наряд своей героини перед началом спектакля, вживается в образ, так Зара, перенимая движения, обретала заодно с ними целиком внутренний мир героев, их бывших владельцев, бедняжки Ио, прячущейся от овода, Филомены, бегущей от мести мужа, Чона, спасающегося от нее, Зары.

Что он от нее спасается, было ясно как божий день, достаточно взглянуть на картину, попасть в ритм этого сада, ввинтиться в пазы корней деревьев и начать раскачиваться в темпе ветра, при котором дерева привстают на корни, опираясь на кости мертвецов, схороненных под ними, потрясая тихую жизнь неведомых кладбищ.

Все мы ходячие кладбища, думала Зара, и даже танцующие кладбища. Столько в нас уже похоронено и будет еще похоронено иллюзий и людей, что непонятно, живы ли мы сами или уже незаметно перекочевали в мир иной вслед за ними, а то, что сердце болит в груди, — это еще ничего не доказывает.

И невозможно отменить это положение вещей, мы не принадлежим сами себе, как ни уверяем себя, что это не так, мы носимся, как семена засохших растений, кружим над землею, не зная ни часа, ни места нашего приземления, не испытывая уверенности в том, что, если нас наконец прибьет к земле, мы примемся и прорастем травой.

Можно только отдаться течению ветра — пусть делает с нами что хочет…

…Это была изумительная, как танец в воздухе, игра, то, что вытанцовывалось сейчас в этом доме, а заодно и в доме Юрия Лобова, с которым Зара теперь встречалась только на занятиях и на репетициях. Лобов вел себя с нею примерно так же, как Чон, так же грубо и непримиримо, невзирая на смягчающий раны компресс в виде Цилды.

И он, дурашка, не рассчитал своих сил, насмешливо думала о Юрии Зара, когда говорил ей, точь-в-точь как Павел, что думает о ней лишь низом живота, — когда-то эти признания обоих мужчин причиняли ей сильную боль.

В том-то и дело, что тут не найти концов, низом живота или душою любит мужчина женщину, а женщина мужчину, а слова ничего не значат.

В данном случае обоим мужчинам понадобился Стефан, чтобы понять, что с Зарой у них было не все так просто, как они полагали, и Зара почти любила Стефана за это…

Да и как его не любить! Он-то не играл ни в какую сугубую мужскую независимость, он вообще не догадывался, что для того, чтобы быть победителем в этом мире, необходимо научиться играть по его законам, и те двое, Чон и Лобов, увидели теперь Зару в совсем ином свете — в свете любви Стефана. И они оба полюбили ее по-настоящему только тогда, когда из ее полноправных партнеров перешли в разряд зрителей, прикованных взглядом к тому, что теперь происходит на сцене.

Чон выдал себя в этой картине, Юрий выдавал себя в новых постановках. Злость, ревность, вожделение просвечивали в творчестве обоих, и чем больше они оба страдали по ней, тем увереннее чувствовала себя Зара, — она только не знала, чем это все может кончиться…

Какой бы танец можно было поставить на этот сюжет с тремя партнерами! И что ни ставил теперь Лобов, было так или иначе связано именно с темой странной, больной любви.

Каков век, такова и любовь.

…Они думают, что сердце человека — кусок холста или сценическая площадка. Вернее, они так думали.

Что ж, она теперь рада тому, что они так считали!

Как с полным желудком невозможно становиться на молитву, так со спокойным сердцем невозможно творить; может, Чон и Лобов это подспудно ощущали и сами напросились на такой поворот событий…

Но именно потому, что эти двое нанесли Заре столько ран, она и любила их, каждого по-своему, ибо где раны, там кровь, а дело прочно, когда под ним струится кровь.

Оба они выбили из нее понимание любви в чистом смысле, перевели любовь в плоскость игры и творчества. И это представлялось обоим высшей областью духа, как будто что-то может быть выше просто жизни.

Что ж, Зара хотела быть честной — сначала с одним, потом — с другим. Но им не нужна была простота и ясность отношений, им понадобилась сценическая площадка и холст для воплощения своего бреда, как единственная твердая почва под ногами.

А теперь, когда земля уходила из-под их ног, они, черт бы их побрал, стояли еще прочнее в воздухе своего творчества, и она последует их примеру, выстроит свои фантазии на тему жизни как актриса и как танцовщица между небом и землей, скользя в высоте по-над своими реальными переживаниями…

Заскрипела лестница, но машинка Стефана все стрекотала.

Что ж, Зара сейчас сыграет еще одну сцену, протанцует сегидилью перед глупым Хосе, зажав крепкими белыми зубами алый цветок, и от каждого ее движения он будет терять силы…

— Что ты здесь делаешь? — охрипшим голосом справился Чон.

— Смотрю вот на твою картину. Все смотрят, а мне нельзя?

— Тебе — нельзя, — подтвердил Чон.

— Это почему такое исключение? — как бы не поняла Зара.

— Вон отсюда, — устало сказал Чон.

— Напрасно ты гонишь меня, Павел. Я уйду в дверь, но войду через окно, и ты это знаешь.

— Уходи, — повторил Павел, не двигаясь с места, хотя в голосе его слышалось бессильное битье кулаками по воздуху.

— А знаешь, дорогой, ты, похоже, садист, — спокойно продолжала Зара. — И эта картина называется «Сад маркиза де Сада». В саду угадываются умученные им души. Но это ничего. Ты что-то слышал о возмездии, Павел? По лицу твоему вижу, что слышал. Ты бледен, как убийца в старинных романах с кровавым пятном на лбу. Конечно, я уйду, но прежде…

…Сколько раз приходилось Чону отрываться от этих губ и от этого тела, но никогда еще он не выходил из поцелуя как из битвы, в которой потерял много крови…

— Счастливо оставаться, Павел, — ударившись всем телом о стену, отброшенная им, насмешливо произнесла Зара и скользнула мимо Павла вниз по лестнице, уносясь, недоступная, в свою мучительную музыку.

Глава 31

Зима

Выпал первый снег, потом второй, третий… Обнажилось пространство зимы, и из окна мастерской стал виден затылок скульптуры вождя, никем не востребованной из бывшего сада Вучетича.

В эту зиму Стася особенно заинтересовалась снегом, который шел и шел. Она научилась угадывать форму снежинок, летящих за окном, не вставая с постели, по свету в комнате. Если утром здесь было темновато, как во время ноябрьских дождей, это означало, что снег валил влажными, тяжелыми хлопьями. Если можно было читать, не включая настольной лампы, значит, снег был более легким и сухим; еще одна порция света, при которой вполне можно было рисовать карандашом, разделяла снежинки друг от дружки, как танцовщиц в балете. Когда чувствовалось, что вот-вот проглянет солнышко, снег делался рассеянным, отчетливым по форме и редким, точно на небе кто-то время от времени встряхивал ветви огромного дерева.

Стася в комнате брата угрюмо рисовала чертежи различных снежинок, сравнивая их между собой, углубляясь в детали, заметные лишь ее глазу, расцвечивая их своей фантазией, составляла их в букеты, сплетала из них венки, отливала диадемы. Чон в это время, если не был занят в музее, читал ей вслух чудесный роман Чарльза Диккенса «Большие надежды», в конце которого, смутно помнилось Стасе, появлялся большой заброшенный сад, куда однажды вернулись герой и героиня. Финал романа оставался открытым — что будет с ними после этого сада, об этом можно было только догадываться. В молодости легко выйти из такого сада, легко отворить калитку и, обернувшись, прощально взмахнуть рукой, но проходит время, и воздух в нем как будто густеет от воспоминаний прошлого, и движения людей поневоле делаются замедленными, ноги по щиколотку утопают в прошлогодней листве, и зов прошлого в новой акустике звучит настойчивее и чище суетных призывов будущего.

Мирная картина! Чудная картина, она отпечаталась на сетчатке нашей мечты! Жена рисовала, муж ей читал английский роман. Да, именно роман, и именно английский, отменно длинный… И в доме было тепло, и Стася отнюдь не мерзла в просторном вязаном свитере мужа, но ей казалось, снег идет сквозь крышу, засыпая их обоих хлопьями, превращая живых людей в ледяные статуи, которыми прославилась Анна Иоанновна.

Чон читал, Стася слышала его голос; голос, покинутый человеком на произвол судьбы, голос, посланный им, как солдат на последний, не взятый еще врагом форт, чтобы дать возможность всему войску отступить… С каждым днем этот голос делался все более и более пустым, уже не различал прелестей английского пейзажа и вообще английского романа, не интонировал фразу, не обозначал знаки препинания, проходя сквозь текст навылет, как сапожная игла.

Чону еще оставалось несколько глав до заключительного сада, а он убивал своим голосом героев, им уже было не добраться до заветной калитки, которая открывалась в чудесную осень. Они слабели друг у друга на глазах. И Стася уже еле держала в пальцах карандаш, ломая голову над тем, что происходит.

Самое главное, что ничего, по сути, не происходило.

Она по-прежнему была золотой ласточкой. Но что-то тихо плелось на клеточном уровне, какая-то невидимая, разрушительная работа велась за спиной зримого мира, все разрушалось изнутри, материя слабела, но предметы еще стояли, все исчезало, но фантомные боли испепеляющей внутри них жизни были так сильны, что Стасе казалось: от каждой вещи в ее комнате идет тихий, безнадежный вопль.

И какие же вопросы она могла предложить Чону? Что с тобой происходит? Отчего ты стал другим, а я все та же? Любишь ли ты меня еще? Но на такие вопросы мужчины, посылающие свою душу, как солдата, охранять безнадежный форт, дают, как правило ответ: ничего, все нормально, я такой же, люблю, конечно, — и эти ответы распадаются в воздухе на отдельные бессмысленные звуки, не достигая слуха вопрошающего.

Как хорошо жили Стефан с Зарой! Снизу то и дело доносились взрывы смеха, оживленные голоса, а то и пение… Чем веселее жила пара внизу, тем печальнее делались те, наверху.

Стася иногда выходила на веранду, жмурясь от яркого снега, смотрела, как брат с Зарой играют с Террой, возятся в снегу, — а он все шел, шел — куда только он собирался завести Стасю, этот снег? Ей казалось, из этой зимы уже не выбраться им обоим…

А между тем замечательно (по крайней мере, с внешней стороны) прошел Новый год.

Чон решил тряхнуть стариной и созвал прежних своих друзей, из которых Стася знала только Марию и Родю, а тут уж познакомилась с остальными: с добродушным Колей Сорокиным, с ироничной художницей Таней Марининой и ее мужем, тихим Львом Лопотовым, которого Таня называла Заяц Лопотов, с Семой Шороховым, строчившим детективы из американской жизни под псевдонимом Шор Семус.

Чон играл Прокофьева и Глиэра, Зара показала в общих чертах новый танец, который ставил Юрий Лобов, Марианна принесла послушать запись с последнего концерта Лины Мкртчян, голос которой шел, как снег, с заоблачных высот, благословляя и леса, и поля, и горы…

И все было чудесно, но что-то по-прежнему оставалось ужасным, хотя Чон был довольно весел, особенно его обрадовало ружье профессора Михальского, извлеченное подвыпившим Стефом из чулана, — он тут же отправился чистить его на кухню.

— Чон не изменился, — сказала Стасе Мария.

— Нет? — обнадеженная ее словами, улыбнулась Стася.

— Ни капельки, все такой же разный. То мужик мужиком, то мальчишка… Какой, спрашивается, из него охотник, что он так вцепился в это ружье?

— А я изменилась? — спросила Стася.

— Похорошела, — признала Мария. — Счастье красит человека.

Лицо Стаси искривила такая жалкая ухмылка, что Мария встревожилась:

— Я что-то не то сказала?

— Нет, все в порядке, — сказала Стася.

Так, может быть, действительно ничего не изменилось и она понапрасну мучила себя? Вот листья уже облетели, а ничего такого не произошло. Но Стася чувствовала; обычно то, что происходит, происходит исподволь, подготавливается месяцами, а потом вдруг вырастает перед человеком как ошеломляющая данность. Что там парки прядут для нее в небесах? Как ни всматривалась Стася в рисунок снежинок, она не в силах была прочитать по нему сообщение зимы, посланное с неба. Очевидно, буквы выпадали не в том порядке или пророчество посылалось на незнакомом ей языке. В периодической системе зимы оставалось несколько свободных клеток для открытия неких элементов, которые способны опрокинуть все наши представления о химии любви, да, химии, которая теперь проницает все: творчество и жизнь, жизнь и смерть.

И об этом лучше было не думать.

В конце января Стефан и Зара подали заявления в ЗАГС.

Когда они сообщили об этом Стасе, лицо ее, вместо положенной по этому случаю радости, изобразило озабоченность.

— Я знаю, о чем ты подумала, — сказал Стефан. — О Чоне. Ерунда какая-то получается. В конце концов, это наш с тобою дом, Стася, а не Чона. Я уж не говорю о том, что вообще не понимаю его отношения к Заре.

— Более чем сдержанного, — жалобно добавила Зара. — Я уж стараюсь не попадаться лишний раз твоему мужу на глаза.

— Ты прав, Стеф, — согласилась Стася. — Это наш с тобою дом. И Зара скоро станет полноправным членом семьи. Павлу придется примириться с этим.

— Действительно, дикость, — пробормотал Стефан. — Мы его все стали бояться, как отца. Еще не хватало, чтобы мысль о Чоне отравила бы нам такой счастливый день, — продолжал он, обнимая сестру и невесту. — Нам следует откупорить бутылку шампанского, отметить это дело.

— Непременно, — поддержала его Стася.

Чон вернулся с работы ближе к вечеру и, не найдя жены наверху, спустился в гостиную.

— Что отмечаем? — осведомился он, увидев накрытый стол, гвоздики в вазе и вино, разлитое по бокалам.

— Мы с Зарой подали заявление в ЗАГС, — объяснил Стефан.

— Поздравляю, — равнодушно бросил Чон. — Стало быть, свадьба не за горами?

— Выпей с нами, — предложила Стася.

Чон, не сняв пальто, плюхнулся на стул и протянул пустой бокал Стефану. Тот налил вина. Стася напряженно смотрела на мужа. Зара улыбалась.

Чон поднял свой бокал, но держал его так, что с ним неудобно было чокнуться.

— У тебя уже есть белое платье, Зара? — не замечая протянутых к нему рук с бокалами, спросил Чон.

— Пока нет, — ответил за нее Стефан. — Но салон для новобрачных рядом, мы купим…

— Непременно купите белое, — продолжал Чон. — Хочешь, Зара, я подарю тебе свадебный наряд? Это будет моим свадебным подарком.

Чон произнес эти слова вполне дружелюбным тоном, как будто желал разрядить атмосферу за столом, и тем не менее продолжал держать свой бокал так, что надо было привстать со своего стула, чтобы дотянуться до него.

— Нет, это я сам, — возразил Стефан, твердо держа свой бокал перед самым носом Чона. — Ты что-нибудь другое подари, друг…

— Что другое, Зара? — осклабясь, спросил Чон. — Может, книгу о вкусной и здоровой пище? Или набор столовых ножей?

— Мы что-нибудь придумаем, — почти строго сказала ему Стася.

— Хорошая вещь шампанское. — Павел быстро чокнулся со Стефаном. — Особенно по такому славному случаю.

Все выпили, и только после этого Зара спохватилась:

— Ты не пожелал нам счастья…

— Ах, счастье! — пренебрежительно махнул рукой Чон. — Конечно, счастье… Все только и думают напряженно с утра до ночи о том, как бы им стать счастливыми, — пьяным голосом продолжал он. — Что ж, от души желаю вам этого самого счастья, чтобы оно не слишком быстро прошло…

Стася подумала, что он говорит о себе, и к горлу ее подступили слезы. Последнее время такие приступы, похожие на приступы удушья, часто случались с нею, но она не давала волю слезам.

Стася постаралась успокоить себя мыслью, что, слава богу, помолвка брата прошла нормально, по крайней мере с чисто внешней стороны.

Да и все как будто немного успокоились.

Но на другой день Чон выкинул такую безобразную шутку, после которой сделалось ясно — той или другой паре придется покинуть дом.

Зара в саду развешивала на веревки, протянутые между деревьями, выстиранные простыни и пододеяльники, которые, по мере выполаскивания, подносил ей Стефан. Стася стирала. Стоял солнечный, сухой день.

— Эй! Зара!

Зара обернулась на оклик Чона и взглянула на веранду.

Чон стоял наверху и целился в нее из ружья.

Зара завизжала, упав на снег и обеими руками заслоняясь от выстрела, который сейчас прозвучит, в этом она не сомневалась.

Из дома выскочил Стефан и, не поняв еще, что произошло, стал поднимать Зару с земли.

— Он убьет меня! Он убьет меня! — вцепившись в Стефана и пытаясь заслониться им от пули, кричала Зара.

— Кто?

— Я, — отозвался со своей веранды Чон, не отводя прицела с двух фигур. — Я, Стеф, брат. Это она про меня.

Стефан заслонил собою Зару. Зара припала к его спине.

— Ты переходишь всякие границы, Павел, — холодно произнес Стеф. — Убери ружье. Если не боишься, что я врежу тебе между глаз, спускайся вниз.

Чон положил ружье на пол, перелез через перила и спрыгнул вниз.

Не успел он приземлиться, как Стефан бросился на него.

Тут подошла с новой стопкой белья Стася, которая ничего не слышала из-за шума стиральной машины, и бросилась их разнимать.

Никто не взглянул в сторону Зары. Но если бы кто-нибудь из них успел перехватить усмешку, искривившую ее губы, тому человеку стало бы не по себе.

— Все, все, — произнес Чон, вырываясь из рук Стефана и стряхивая с себя руки Стаси, обхватившие его. — Все, кончено. Завтра уезжаю в Конаково.

Глава 32

Кактус расцвел

Павел Переверзев выскочил из маршрутного такси возле салона для новобрачных с чувством, будто он вернулся домой.

Это чувство возникало у него всякий раз, когда он возвращался в какой-нибудь временно обжитый им угол — в клуб, где он подряжался делать халтуру, в квартиру приятеля, оставленную на его попечение, в мастерскую скульптора Веселова…

А между тем у него в Москве была своя однокомнатная квартира, отданная им восемь лет назад семье двоюродной сестры, которая долго не могла получить собственное жилье, а недавно известила Павла открыткой, что ордер уже получен, осталось только назначить день переезда.

Открытка была получена Павлом в начале февраля; еще месяц он прокантовался в летнем домике возле дачи, которую его бригада подвела под кровлю в конце осени. В начале марта Павел наконец вернулся в Москву.

Сначала он было собрался ехать к себе в Строгино в надежде, что семья сестры уже выехала оттуда, но, во-первых, надежда была, а уверенности не было, а во-вторых, ему очень хотелось увидеть Стасю, да и Чона тоже.

Но когда Павел миновал бывшее здание горисполкома на Тимирязевской, вышел на дорожку, петляющую между особняков, прошел под гигантским бюстом вождя, он решил, что, наверное, не стоит сваливаться на голову любимым друзьям среди ночи. Павел чуть было не повернул назад, но тут вспомнил о Марианне.

Лучше будет, если он сначала стукнется к ней, может, даже переночует у нее, если она его пустит. Да и надо ли ему видеть Стасю? Чон все поймет по его лицу, Переверзеву так и не удалось в течение своей долгой жизни научиться скрывать свои чувства.

Марианна встретила его так, как будто он только вчера уехал.

— Тебя покормить?

— Если можно, — озираясь в ее комнате, полной уже знакомых ему кошек, согласился Павел.

— У меня, правда, ничего нет, — тут же сообщила Марианна. — Печенье, чай… Я по-прежнему у себя дома не готовлю.

— Печенье сойдет.

— Озеровская тебя хвалила. Сказала, трудились стахановским методом. Поставили, значит, хоромы?

— Теперь работа только отделочникам, — сказал Павел. — Но это весной.

— Заплатила тебе нормально?

— Нормально. Что-то я у тебя никогда не видел котят?..

— Я стерилизую своих девчат. Не могу топить потомство.

— Как там? — не выдержал Павел, кивнув в сторону Стасиного дома.

Марианна молча удалилась на кухню, поставила чайник, дождалась, пока он закипит, заварила чай в глиняной чашке, вернулась с подносом, на котором стояли только этот чай и печенье.

— Марьяша, я спросил, как Чон?

Марианна нехотя пожала плечами:

— Мы бы все хотели знать, как Чон… Твой друг однажды утром собрался, поехал за вещами к тому скульптору, у которого вы жили, а потом умотал в Конаково.

— Чон и Стася расстались? — выкатил глаза Павел.

— И это все хотели бы знать, расстались они или нет, — пробурчала Марианна.

— Они со Стасей поссорились? — продолжал допрашивать Переверзев.

— Нет, ссоры не было. — Марианна раздумчиво пожевала губами. — Ссоры не было, — раздраженно повторила она, — а Стася места себе не находит. Может, это и хорошо, что ты приехал… Чон всегда был такой странный…

— Мы все несколько странные, — уклончиво ответил Переверзев. — Так почему он уехал в Конаково? Чон это как-то объяснил?

— Мне лично нет, — ответила Марианна. — И я думаю, он этого и Стасе не объяснил. Иначе бы девочка так не мучилась. Еле на ногах держится, стала совсем как тень, ни с кем не разговаривает.

— Может, Стеф что-то знает?

— Стефан живет своею жизнью. Он ведет себя как законченный эгоист. Они с Зарой собираются пожениться, и он счастлив.

Тут Павел все понял.

Последняя фраза Марианны как вспышка осветила перед ним все, что произошло между Чоном и Стасей за время его отсутствия. И чувство вины, которое он долго гнал от себя, больно кольнуло его в сердце. Они все ее предали. Чон, который уверял его, Павла, что ненавидит Зару. Он, Переверзев, который догадывался о том, что связь Чона с Зарой так легко не оборвется. Стефан, которому сейчас не было до сестры дела. Все, кто ее трепетно любили, — предали.

— Зара еще осенью переехала к ним, — продолжала рассказывать Марианна. — Мне кажется, с этого все и началось… Чон ее не переносил… Ты что-то хочешь сказать, Павел?

— Ничего, — глухо откликнулся Переверзев. — Продолжай.

— Потом между ними произошла какая-то ссора, между Стефаном и Чоном, из-за Зары. Стасе было очень плохо, она недели две жила у меня. Потом решила съездить в Петрозаводск, но оттуда вернулась такая же…

— Петрозаводск… — повторил Переверзев. — Я что-то слышал от Чона о Петрозаводске. Кто у нее там?

Марианна, как бы спохватившись, что сказала лишнее, другим тоном произнесла:

— Да никого. Она любит этот город. Всегда оттуда возвращалась бодрой. Но на этот раз как будто никуда не ездила. Еле приплелась домой, поставила сумку с вещами и затворилась наверху… Может, ты съездишь в это самое Конаково, поговоришь с Павлом?

— Может, съезжу, — неопределенно отозвался Павел. — Не знаю, будет ли от этого толк…

Он поднялся, взглянул на часы. Половина первого.

— Как думаешь, Марьяша, она уже спит?.. Схожу взгляну на ее окошко…

— Сходи, — пожала плечами Марианна. — Я постелю тебе на раскладушке.

С темного неба сыпал легкими блестками снег. Дорожка от Марианниного дома к Стасиному была запорошена легким пухом, сквозь который просвечивалась тоненькая тропка. Ко всем остальным домам вела широкая асфальтированная дорожка, в том числе и к дому Марианны, а этот особняк стоял в тупике, и тропинка была еле заметна в тусклом свете фонаря. Этот дом был как бы отделен от всего остального мира, может быть, именно поэтому в нем происходили странные вещи.

Как ни осторожно Павел открыл щеколду, дверь заскрипела; и Терриной калиткой он стукнул — собака в доме заворчала. Павел обошел темный дом и с колотящимся сердцем взглянул на веранду.

Ему показалось, в окне второго этажа промелькнула какая-то тень.

Через несколько секунд он услышал, как хлопнула дверь… И вдруг увидел несущуюся к нему, как видение, с распростертыми руками Стасю. Шлепанцы слетели с ее ног; Переверзев, почувствовав невыразимую радость, шагнул ей навстречу.

— Павел!

Но, не долетев до него, Стася вдруг застыла на месте.

Она узнала Переверзева.

Стася медленно схватилась руками за голову.

Павел все понял. Она приняла его за Чона.

Стася пошатнулась. Павел одной рукой подхватил ее, другой яростно стал срывать с себя штормовку, чтобы укутать ее. Стася была в одной ночной сорочке. Павел подхватил ее и понес к дому.

На лестнице Стася обессиленно сказала:

— Отпусти меня.

— Ты босая, — возразил Павел.

Он отнес ее в комнату, где по-прежнему стояла картина Чона. Мельком взглянув на нее при свете ночной лампы, Переверзев почему-то подумал: «Плохи дела…»

Он посмотрел на Стасю.

Она сильно переменилась.

С осунувшегося лица на него глянули больные, усталые глаза. Руки, торчавшие из рукавов ночной рубашки, страшно похудели, пальцы, как веточки, не смогли бы удержать в руках кисть. Стася поняла взгляд Павла и криво ухмыльнулась:

— Что, нехороша?..

— Чем я могу помочь? — с усилием произнес Переверзев, и тут как будто услышал эхо, которым отозвался весь дом: «Мог бы помочь, но не помог. А теперь — поздно».

— Ничем, — проронила Стася холодно. Она немного опомнилась. Стася немало пережила ужасных минут после отъезда Чона, но минута, когда она увидела вместо мужа Переверзева, была несравнима с прежними. И ей не хотелось сейчас видеть Пашу.

— Иди переночуй внизу, — проговорила Стася совсем отстраненно. — Завтра увидимся, если можно.

— Тебе надо выспаться. У тебя есть снотворное?

— Я буду спать без снотворного. Со мной все в порядке. Ты не буди меня завтра, может, я поздно встану.

— Хорошо.

Павел вышел от нее с чувством, как будто оставил человека под обвалом, обломками после землетрясения. Он не мог представить, каким образом вытащить ее из-под развалин. Только время могло проделать эту работу, только время.

Утром Марианна возилась, как всегда, на кухне.

В доме было тихо. Стефан уехал в Ленинку, Зара — на репетицию. Со второго этажа не доносилось ни звука. Все было тихо, спокойно, но Марианну не покидало чувство, что даже здесь, на кухне, произошли какие-то перемены, которые пока не замечают ее глаза.

Время уже перевалило за полдень, когда Переверзев, дожидавшийся возвращения Марианны с сообщением о том, что Стася встала, не выдержал и пришел в дом.

Марианна мыла полы в гостиной.

— Не встала еще? — спросил он.

— Нет, спит.

— Что-то долго спит…

Марианна вдруг бросила тряпку.

— Мне почему-то кажется, что в доме никого нет, — шепотом сказала она.

В несколько прыжков Переверзев оказался на втором этаже.

— Стася!

На стук его никто не ответил.

Павел открыл дверь, прошел в коридор, стукнулся в Стасину комнату. В ответ — ни звука. Приоткрыв дверь, он увидел, что там никого нет. На кровати лежала записка: «Я уехала в Конаково».

С этой запиской Переверзев вернулся к Марианне.

И тут она поняла, что было не так…

Недаром на кухне ей казалось, что кто-то смотрит и смотрит на нее разверстым взглядом.

Марианна устремилась туда, обвела взглядом стену и всплеснула руками.

Старый кактус в углу полыхал яркими рубиновыми цветами.

Глава 33

Конаково

Стася выехала из дому до света и села в электричку, когда небо медленно, словно нехотя, просветлело, и помчалась в этих разбавленных зарею сумерках навстречу своей судьбе.

На душе у нее было так легко, словно снега, под которыми она была погребена этой зимой, наконец сошли с лица земли, и радость, переполнявшая ее в первые минуты путешествия, может согреть воздух и чудным образом вызвать листву на деревьях.

Ей действительно казалось, что к моменту завершения ее путешествия кругом зазеленеет, земля окутается прозрачным, салатовым маревом весны, и она, окрыленная давно забытым вдохновением, теперь не понимала, почему медлила столько тяжелых, невыносимых дней, почему сразу же после отъезда Чона не осуществила этот прорыв в весну.

К поездке ее подтолкнуло неожиданное появление Паши Переверзева.

С момента ухода Чона из дома слух у Стаси истончился до такой степени, что она слышала шорох падающего снега, поступь крадущейся к ней по снегу беды.

Измученная бессонницей, она эти два месяца засыпала ненадолго среди дня или ночи, просыпаясь от незнакомых звуков в таком тесном ужасе, будто ее заживо похоронили.

Ни голоса Марианны, Зары и Стефана, ни привычный лай Терры не будили ее. Она вскакивала от скрипа какой-то дальней калитки, визга тормозов машины на Старом шоссе или жестяного позвякивания веток в парке.

Стася пыталась дотянуться слухом до тех отдаленных пространств, которых невозможно достигнуть зрением.

Она была готова пожертвовать своим разумом и отдаться галлюцинации, лишь бы та донесла до нее голос Чона или звук его шагов.

В эти мучительные дни Стася поняла, что на самом деле означают слова «равнодушная природа».

Природа никогда до этих пор не была к ней равнодушна. Они действовали заодно. Стася умела видеть ее красоту в чем угодно: в талом мартовском снеге на дорожке, ведущей к дому, в мерцающих вечерней голубизной сосульках, в величавом перелете дятла с ветки на ветку.

Но с того дня, как Чон ушел из дома, она почувствовала, что вся красота природы косяком, как ночные сны, устремилась следом за ним, оставив ей многочисленные пустые ячейки, где она прежде гнездилась.

И было невыносимо видеть голубые тени на ярком, освещенном солнцем снегу, боль причиняли переливы драгоценных граней снежинок, вся эта новогодняя, искрящаяся игра света на его поверхности.

От всего на свете хотелось отвести глаза, которые могло насытить теперь лишь видение Павла.

Стася знала, что любой боли рано или поздно приходит конец, но что может исчезнуть эта — поверить было невозможно. Напротив, боль росла и росла с каждой минутой, как некое мифическое существо, которому должна быть принесена жертва.

Когда Стася среди ночи услышала скрип шагов по снегу и стук калитки, ее с головы до ног обдало жаркой радостью — она была уверена, что это вернулся Чон. Стася вскочила с кровати так легко, словно в мгновение ока сбросила с себя слежавшийся покров январских и февральских снегов, заточивших ее в отчаянии, и побежала навстречу своему счастью.

Разочарование сокрушило ее.

Показалось, косточки в ее теле треснули.

Если б у нее были силы, она бы в ту минуту ударила Переверзева — ненависть к нему ужалила ее сердце, ненависть за то, что это он пришел, а не Чон.

Ужасную шутку сыграла с ней эта ночь, но она же подвигла Стасю на решение ехать в Конаково.

Обманувшая надежда, казалось, отняла у нее последний воздух, которым можно было как-то додышать до возвращения Чона — и то при условии строжайшей экономии, — и, прижатая к стене безвоздушным пространством отчаяния, Стася поняла: надо ехать к мужу за кислородом.

И тогда ей стало легко.

Она набрала номер Коли Сорокина.

Коля, немного удивившись тому, что его разбудили среди ночи, дал Стасе координаты.

Коля диктовал их в трубку, глухо покашливая, карандаш Стаси летал по бумаге, и с каждым новым ориентиром она чувствовала физически, будто приближается к Чону.

С этим ликующим чувством в душе, с уверенностью, что теперь-то все будет хорошо, Стася села в электричку, завернулась в свою беличью шубку, просторную для нее, как в одеяло, глядела на небо проснувшимися от долгой спячки глазами, радуясь красоте темнеющих вдали деревьев, которые бежали назад, в то время как электричка неслась вперед.

И слух ее тоже пришел в норму. Уже почти два месяца, как она слышала голоса людей, но не различала слов, как будто их произносили на слишком высокой частоте.

Сейчас она с удовольствием прислушивалась к беседе двух молодых людей, очевидно студентов, сидевших напротив.

Она догадывалась, что они подсели к ней нарочно, с целью завязать знакомство — вагон был почти пустой.

Они говорили о времени.

О том, что время так быстро и сильно изменилось, как, случается, меняется в одну ночь человек, получивший страшное известие.

— Такое ощущение, — говорил один из них громким голосом, — будто в механизме времени произошел какой-то сбой, и оно понеслось, как петух с отрубленной головой в последнем сумасшедшем беге…

— Да, — соглашался другой, — может быть, в сутках уже не двадцать четыре часа, как мы полагаем, а несколько меньше, ведь ничего толком не успеваешь сделать и перечувствовать…

— Наступают последние времена, — беззаботно продолжал первый, — нам, наверное, суждено увидеть конец света.

— Нет, — возразил второй, поглядывая на Стасю, — помнишь, в Евангелии даны приметы последних времен — глад, землетрясения, мор…

— А разве это не происходит на земле там и здесь?

— Там также сказано, что светила на небе поколеблются, а мы этого пока не наблюдаем…

— А вы как думаете, девушка? — обратился к Стасе первый.

Стася медленно покачала головой.

— Время неподвижно, — проговорила она. — Неподвижно, как этот пейзаж, мимо которого мы с вами пролетаем на электричке. Это наше, человеческое движение к бездне мы приписываем времени. А оно неподвижно, как пространство.

— Интересный взгляд, — недоверчиво ухмыльнулся второй. — Но вы чувствуете, что на нас с вами закончится история человечества?

— Почему? — с улыбкой спросила Стася.

— Потому что любовь оскудела в сердцах человеков!..

— Любовь, — глухо повторила Стася и вдруг почувствовала, как в эту самую секунду в ней все переменилось. Она умолкла и неприступно зарылась лицом в воротник шубки.

Парни, удивленные тем, как резко она прекратила разговор, тоже умолкли.

Внешний слух как бы выключился у Стаси: внутри нее все вдруг зашумело, как лес в грозу.

Такое с нею уже случалось в те долгие ночи, когда она просыпалась от незнакомых звуков и больше не могла уснуть.

Этот шум рос, усиливался, смятение нарастало. Ей казалось — еще немного, и сознание покинет ее.

Она припала лбом к оконному стеклу.

Вероятно, у нее давно неладно с психикой.

Иначе — откуда, из каких таких реальных причин соткалась ее утренняя радость и почему так же внезапно вдруг покинула ее?..

— Вам нехорошо? — наклонился к ней один из парней.

В ответ Стася только выпростала руку из рукава, чтобы заслониться от чужого голоса. Он причинял ей боль.

Никто из посторонних не мог избавить ее от этого страшного шума внутри, только Павел.

Она ехала к нему за спасением, но только сейчас осознала, что все это было иллюзией.

То есть, если он обрадуется ее появлению, тогда будет спасение, а если нет, что скорее всего, — теперь она это чувствовала, — тогда ей нет возврата домой…

Она не могла представить, что станет делать после того, как прозвучат его слова, которые она услышала вдруг сквозь бешеный вой деревьев внутри себя: зачем ты приехала?

Стася подняла свои налившиеся тяжестью веки: деревья, водокачка, домики, снег — безотрадный пейзаж. Деревья размахивали своими ветвями, точно кричали: нет тебе спасения, мы не зазеленеем!

«Надо было переплыть через эту зиму дома, — подумала Стася, — весна бы сама пришла и все переменила… Но мне не дотянуть до весны. До нее далеко. Каждая минута ожидания возведена в степень моей бедой, оттого день кажется годом… Мне не перебраться через эти снега. Я не увижу Павла!»

Уверенность в том, что ей уже не суждено увидеть Чона, как судорога пронзила все ее тело.

— Но как же не увижу, — пытаясь взять себя в руки, вслух произнесла Стася, — я ведь к нему еду…

— К кому вы едете? — снова наклонился к ней тот же парень.

Стася опять выпростала руку, умоляя, чтобы ее оставили в покое.

«Я еду к нему, — закрыв рот ладонью, сказала она самой себе. — Как же я его не увижу?»

И снова полчища духов взвыли в груди:

«Не увидишь! Нет, не увидишь!»

Но сразу после этого отзвучавшего в ее душе вопля со Стасей произошло третье за время ее путешествия превращение.

Сознание ее раздвоилось.

Страдание как бы затворилось в ней за семью печатями. Взгляд ее, когда она снова подняла голову, обрел прежнюю трезвость и отчетливость видения, как будто глаз уже не касалось то, что происходило внутри нее.

Она увидела, что перед нею сидят уже не прежние парни, а супружеская чета: крепкая, мужеподобная женщина в черном платке и добродушный костлявый мужчина, в чертах которого проглядывала улыбка, хотя он и не позволял себе улыбаться, потому что они ехали с похорон.

— Сейчас об этом неудобно было заговаривать, а пройдет сорок дней, и я заберу у них оба ковра, — говорила женщина.

— Зачем тебе? — адресуясь больше к Стасе, смотревшей на него, сказал мужчина. — У нас есть ковер, зеленый, — хвалясь перед Стасей, добавил он.

— Ну и что ж? Тот положим в Славину комнату, а себе постелим бабы-Катин.

— А второй? — как бы подтрунивая над ней, спросил мужчина.

— Второй на стену. Все-таки память о бабе Кате. Она меня любила. И я ее тоже.

— Ну да, — не поверил мужчина, — вы последний раз виделись десять лет тому назад…

— Мы переписывались, поздравляли друг друга с праздниками, — осадила его жена. — Я ей родная кровь, а эти — пятая вода на киселе…

— Зато они доглядали бабу Катю.

— Ну и что же, что доглядали? Велика важность, что ей надо было, старушке… Я бы тоже с радостью ей помогала, если б была такая возможность… А они, наверное, надеялись на ее жилплощадь. Никто же не предполагал, что Георгий вернется в Москву, законный наследничек. Зато мебель — вся им, Георгий так и заявил.

— Подумаешь, мебель, — подмигнул Стасе мужчина, — рухлядь старая…

— Не скажи. Сейчас все цену имеет, даже ее старенький «рекорд». Я уж не говорю о швейной машинке. Нет, если посчитать — диван, шкаф, холодильник…

Они принялись считать, что сколько стоит.

Стася с завистью смотрела на эту плещущую вокруг нее как ни в чем не бывало жизнь. Она умирала — а здесь шел разговор о собрании сочинений Лавренева и паре кресел. Она бы все отдала, чтобы приобрести эту уверенность в себе, это понимание жизни женщины в черном платке, самовластно, как государыня, правящей своим мужчиной… Ей захотелось превратиться в любого человека, на котором только ни останавливался ее взгляд, избавиться от себя, от собственного горюшка… Возможно, у каждого, сидевшего в этом вагоне, имелись свои личные несчастья, но такой беды, как у нее, не было ни у кого…

…Выйдя из электрички в Конакове, Стася снова бросила взгляд на листок бумаги, исписанный ею под диктовку Коли Сорокина.

«Терра»! Какой-то остряк назвал эту турбазу на берегу Волги «Террой». Имя Стасиной собаки. К чему это совпадение, явно не случайное, как не случайно было все, что происходило до сих пор: разговор двух парней в электричке о времени, женщина в черном платке…

Всем своим существом Стася ощущала, что ей не следует ехать туда. И тем не менее, добравшись до дороги, она подняла свою точно свинцом налитую руку, и первая же попавшаяся машина притормозила возле нее.

Стася вышла в сосновом лесу возле турбазы и пошла по протоптанной в снегу тропинке.

Коля объяснил ей, что эта тропинка приведет ее к бревенчатому домику сторожа Игоря. Таких домиков в лагере три, в одном из них поселился Чон.

Стася останавливалась на каждом шагу, как будто раздумывая, идти вперед или повернуть, пока не поздно, назад… Но преодолеть эту бешеную тягу было невозможно, ее точно подхватило мощной волной и несло, несло прямо на чернеющие среди леса по берегу реки домики. У нее больше не было своей воли, всю ее выпило январское и февральское солнце.

Внутри нее царили темнота, страх. А кругом было светло от снега и солнца. И по-весеннему пели птицы. Но все это не имело к ней отношения.

…На ее стук в дверь из-за дома вынырнул бородатый парень с топориком в руках, в штормовке.

Стася объяснила, кто она и зачем приехала. На лице бородатого засветилась улыбка.

— Чон рассказывал о вас. Только сейчас он подался в поселок за продуктами, придет вечером… А изба его за этими дощатыми домиками… Может, лучше подождете у меня? Боюсь, что у него холодно…

Стася отказалась.

Взгляд ее притягивал остров посреди замерзшей реки.

Коля говорил, что летом Павел обычно перебирался туда, ставил палатку и целыми неделями жил в полном одиночестве, питаясь сухарями и рыбой, которую удавалось поймать.

Проследив за ее взглядом, Игорь сказал:

— С этого островка открывается замечательный вид. Сейчас до него не добраться, лед может провалиться под ногами. До вон той полыньи еще можно дотопать, а дальше опасно… Может, все-таки останетесь до прихода Чона у меня?

Стася поблагодарила за приглашение и пошла искать указанный домик.

Милая избушка! Стася немного потопталась на пороге, прежде чем открыть дверь. Милая избушка, но отчего страх сотрясал ее тело? Ведь там сейчас никого нет, даже Чона, который мог встретить ее суровым возгласом: «Зачем ты приехала?»

Стася, стиснув зубы, открыла дверь и вошла в домик.

Топчан, застеленный старым спальным мешком, небольшая печурка, возле которой лежали поленья. Стол, заваленный бумагами, у окошка табурет — вот и все убранство комнаты.

Стася подошла к столу.

На нее снизу, как лицо утопленницы, глянуло ее собственное лицо.

Она сразу же вспомнила этот рисунок. Чон набросал ее портрет сангиной в первый день их знакомства.

Стася придвинула к столу табурет, присела на него и стала смотреть вдаль, на остров.

Отчего-то ей казалось, что там, на острове, сейчас находится Чон. Он вовсе не за продуктами ушел, а отправился на остров за тишиной и одиночеством.

Но тишины и одиночества хватало с избытком и здесь.

Тишина до звона в ушах, слышно было биение крови в жилах. И одиночество такое, словно она находилась на дальней звезде, а не на Земле.

И вместе с тем Стасе казалось, что здесь, в избушке, она не одна. Кто-то смотрел и смотрел на нее, чего-то ждал, но чего?

Кто? Кто?

Рисунок снова притянул ее взгляд.

Стася пододвинула лист ватмана ближе — и вдруг вздрогнула.

Страх, рассеянный по всему ее существу, страх, который она никак не могла унять, собрался в один тяжелый ком в груди и, медленно толкнув сердце, стал опускаться к низу живота.

Сквозь ее лицо проступили черты другого лица — знакомого ей резкого, хищного лица…

И, еще не перевернув лист ватмана, Стася все поняла.

Все, что до сих пор было неясно, расплывчато, туманно, восстало перед нею как отчетливое видение.

Она вспомнила, чье лицо было нарисовано на оборотной стороне ватмана.

Она поняла, отчего в первый день знакомства с Зарой в ней появилось это чувство, будто она где-то видела ее.

Все сошлось.

Молния озарила тьму, тьму неведения, в которой до сих пор пребывала Стася. Она увидела все, что до сих пор скрывал от нее покров тьмы.

Оставалось только убедиться в том, что это не злой мираж.

Чон был знаком с Зарой до того, как познакомился с нею!

Он сделал вид, что не знает ее!

Для чего понадобилось это притворство?

Он знал ее прежде, знал давно, он любил Зару!

А потом познакомил ее со Стефаном.

Потом Зара вошла в их дом…

Все эти умозаключения представали перед Стасей в образе ослепительно ярких видений.

Она видела перед собою Чона, склонившегося над листом ватмана, с озабоченным видом взглядывающего на нее и набрасывающего ее портрет…

Она видела фигуру Зары, за которой маячил улыбающийся Стефан, и даже услышала свой собственный голос: «Где я могла вас видеть?»

Она увидела угрюмое, злое лицо Чона, чуть не стиснувшего кулаки в тот момент, как Зара произнесла: «Хорошо, наверное, быть невестой…»

Потом она увидела Чона, осторожно поднимающегося ночью с постели, чтобы выйти на веранду: Зара уже поселилась в их доме, и это мучило его.

Он разрывался между двумя женщинами.

Зара не любила Стефана. Она пришла в их дом за Чоном!

Наконец Стася увидела двух боровшихся на снегу мужчин — брата и мужа, и тут часовая стрелка бешено завращалась в обратном направлении, позволяя ей устремить взгляд в сторону Зары, виновницы этой драки: улыбка торжества искривила тогда губы Зары.

…Но может, это все лишь плод больного воображения Стаси и на обратной стороне ватмана нет никакого лица?..

Стася перевернула лист.

Черты ее лица мгновенно растворились в страшном лице Зары, глядевшей на нее с торжеством и ненавистью.

Это ей Стася доверчиво, по-сестрински жаловалась на Чона!

Сухой смешок слетел со Стасиных губ, точно пузырьки воздуха взорвались у нее в голове, толкнувшись в мозг тупой болью, но сразу после этого ей вдруг стало легче; она смотрела на остров, соображая, кто там живет из ее знакомых, кого ей необходимо увидеть, кого? И не могла вспомнить.

Она огляделась, сморщила лоб, пытаясь вспомнить, зачем она здесь, что это за место, то ли Стася с кем-то играла в прятки, то ли еще что… У нее как будто была маленькая сестра, да, они играли в прятки, но при чем здесь эта комната, играли они в большом доме… Куда исчезла сестра? Стася снова бросила хитрый взгляд на остров. Сестра там, где же еще, здесь-то негде спрятаться! Сестра вообразила, будто там Стася не отыщет ее, это уж дудки, Стася лазила по чердакам в поисках сестры, спускалась в бомбоубежище, что ей стоит дойти до какого-то острова?

— Что-то холодно, — поежившись, произнесла Стася вслух, выйдя из дома.

Было уже темно.

Лед трещал под ее ногами, и Стася злилась на сестру — зачем она спряталась в таком месте? Осторожно обогнув полынью, Стася похвалила себя: уже темно, а она видит, куда можно ступать, а куда нет. Вот какое у нее зрение, вот какая она бесстрашная.

Странно, что впереди не видно сестриных следов, но, может, их занесла поземка, ведь сейчас зима, зима, зима — а когда ее не было?

Тут на ее пути впереди выросло какое-то препятствие, стало подниматься перед нею, а она куда-то провалилась — тело ее обожгло ледяным холодом. Стася инстинктивно рванулась изо всех сил, стараясь уцепиться руками за острый край льдины, но ее уже тащило вниз, льдина вывернулась из-под ее рук.

Глава 34

Водолазы

Чон приехал спустя сорок минут после того, как Игорь вызвал бригаду спасателей.

Собственно, это были не спасатели, а водолазы, которые должны были поднять тело Стаси со дна реки. Летом они приезжали по пять-шесть раз за купальный сезон, но зимой — на памяти Игоря это был первый случай.

Как только появился Чон, Игорь с трясущимися губами стал рассказывать о том, что произошло на его глазах: он видел Стасю, идущую по льду, кричал изо всех сил, звал ее обратно, но она шла вперед, точно не слыша его голоса. Он кинулся следом за нею, чувствуя непрочность льда, и увидел, как она вдруг взмахнула руками — и ее накрыло треснувшей льдиной…

— Я бы не успел, понимаешь, — бормотал Игорь, — она ушла под воду в ста метрах от меня, ее сразу потянуло на дно…

— Кто? — глядя сквозь него, спросил Чон.

— Да что с тобой? — Игорь сморщил лицо, стараясь удержать слезы, и отвернулся. — Ты что, не слышал, что я говорил?

— Слышал. Кто ушел под воду?

— Твоя жена. Твоя Стася. Она ушла под воду прямо на моих глазах.

— Моя жена, — задумчиво повторил Чон. — Куда, ты сказал, она ушла?

Игорь сжал голову руками.

— Это я виноват, Чон, прости меня. Я ей говорил, что летом на том острове ты иногда живешь подолгу. Она шла к острову.

С губ Чона сорвался сухой смешок.

— Ты бредишь. Моя жена не могла сюда приехать. Она дома, в Москве. Стася ждет меня, и я сейчас к ней поеду. Сейчас же.

Чон круто развернулся и направился к избушке. Но, не дойдя до порога, сел на снег, точно ноги у него подкосились. Игорь подбежал к нему, поднял его.

— Там, — произнес Чон, указывая глазами на крыльцо.

На крыльце валялся припорошенный снегом вязаный шарфик Стаси.

— Это ее? — шепотом спросил Игорь.

— Ее? — тоже шепотом переспросил Чон. — Да, это ее, Стаси. Стаси, — повторил он, становясь на четвереньки. — Ну, дай же мне руку!

Игорь помог ему подняться и подхватил шарф. Чон этого не заметил, вошел в дом, Игорь — за ним.

— Никого нет, — оглядевшись, удивленно сказал Чон.

Он подошел к окну, упершись обеими руками о стол, наклонил голову, пытаясь привести мысли в порядок. Со стола на него глянуло нарисованное им когда-то лицо Зары. Чон с минуту смотрел на него, а потом пробормотал:

— Ты прав, Стася была здесь. Так, говоришь, она пошла к острову?

И, не дожидаясь ответа, оттолкнувшись от стола руками, вышел из дома и широким шагом направился к реке.

Игорь догнал его неподалеку от трещины, в которую провалилась Стася.

— Ты что? Ты куда это? Туда нельзя. Вот здесь она ушла под воду. — Он схватил Чона за плечо, тот оттолкнул его и пошел вперед. Игорь снова догнал его, свалил с ног. Межу ними завязалась короткая борьба. Они катались по льду, ожесточенно вцепившись друг в друга. Наконец Чон обмяк в руках Игоря.

— Туда нельзя, сказано тебе. Пошли назад.

Чон больше не сопротивлялся. Он лежал на льду раскинув руки и пустыми глазами смотрел в небо.

— Пойдем, — откатившись от него в сторону, сказал Игорь.

Чон не пошевелился.

Игорь, ухватив его за ворот куртки, поволок обратно по льду, как раненого. Чон, подгребая ногой, помогал ему.

На берегу Игорь отдышался.

— Вставай, — сказал он Чону. Тот не ответил. Игорь подтащил его к перевернутой лодке, помог Чону сесть.

— Вот-вот приедут водолазы и вытащат тело, — сказал он. — Посиди, я принесу спирт.

Чон поднес к глазам свои руки и стал их рассматривать.

— Ты чего? — осторожно спросил его Игорь.

— Ничего. Видишь эти руки? Этими руками я убил свою жену. Свою Стасю.

— Что ты несешь! — яростно крикнул Игорь. — Что ты на себя наговариваешь? Смотри не сболтни этого ментам, а то они тут же ухватятся за твой бред… Как ты мог убить свою жену, когда я все видел вот этими, своими собственными глазами!.. Видел, как она ушла под воду…

— Ушла под воду, — повторил Чон, вздрогнул всем телом. — Знаешь, я всегда боялся воды. Больше всего на свете. Я думал: смерть моя будет от воды. Но это хуже, чем моя смерть. Моя смерть ничего от жизни не отнимет.

— Замолчи, — одернул его Игорь. — Возьми себя в руки. Вон они едут…

Сквозь сосны было видно, как тащился по заледеневшей дороге желтый милицейский «уазик». За ним — зеленая машина спасателей.

Чон не шелохнулся.

Он и головы не поворотил, когда к нему подошли люди в милицейской форме, стали задавать вопросы, и не проронил ни слова.

Пока Игорь рассказывал милиционерам, что произошло, четверо спасателей снаряжали двух водолазов. Чон с каким-то болезненным любопытством смотрел, как на них натягивают черные водолазные костюмы, застегивают «молнии», надевают на ноги ласты и прикрепляют им на спины баллоны с воздухом.

Игорь поднес к его губам оловянную кружку со спиртом:

— Выпей.

Чон вздохнул и, зажмурившись, выпил спирт. Водолазы, пятясь к реке спинами, пошли по нетвердому льду.

Чон смотрел поверх их голов на остров, еле видный из-за тумана.

— Согрелся? — спросил его Игорь.

— Я бы нарисовал это в ракурсе падающей диагонали… У фотографов есть такой термин, — вяло проговорил Чон.

Водолазы, один за другим, соскользнули со льдины в воду.

— Тело могло отнести далеко по течению, — произнес один из спасателей.

— Посмотрим, — отозвался другой. — Здесь вода чистая, — обратился он к Чону, как будто это могло успокоить его. — Быстро отыщут.

— А может, не отыщут? — вдруг горячим шепотом произнес Чон. — Может, ее там нет, в воде?!

Водолазы несколько раз показывались на поверхности и снова уходили под воду. Наконец один из них вынырнул и поднял руку.

— Нашли, — крикнул кто-то из спасателей милиционерам, греющимся в «уазике».

Из машины вышел врач.

Чон видел, как один водолаз, подтянувшись, перебросил тело на лед. Другой, держась рукой за край льдины, сделал знак спасателям. Один из них побежал по льду и бросил первому водолазу веревку. Второй вместе с другим концом веревки снова ушел под воду, спустя некоторое время вынырнул и тоже вскарабкался на лед. Оба водолаза отползли немного от края льдины и стали тянуть на себя веревку…

Они подтащили тело на веревке почти к самому берегу и оставили там. Подошел врач, скрыв на время от Чона Стасино тело с согнутыми, как у куклы, ногами. Чон не мог встать. К врачу подошли милиционеры и стали составлять протокол.

— Еще спирта? — спросил Игорь у Чона. Тот мотнул головой.

Спасатели сноровисто разоблачали водолазов.

Чону казалось, что он медленно погружается в дремоту… Вдруг он, сильно задрожав, открыл глаза.

Тело Стаси, брошенное, никому не нужное, с посиневшим лицом и схваченными льдом волосами, лежало прямо перед ним. Чон сполз с лодки, подошел к мертвой Стасе и лег на снег рядом с нею, повернув ее лицо к себе. Но вдруг испугался, отполз подальше и уже не видел, как тело положили на носилки и внесли в машину…

Глава 35

Интервью

Очевидно, Заре стоило меньше усилий нажать на кнопку звонка в квартире Лобова, чем ему — открыть ей дверь. По крайней мере, когда он все же сделал это, она увидела на лице Юрия выражение такой открытой злобы, какой не видела никогда.

Тем не менее Зара, пока Лобов не передумал и не выставил ее за дверь, решительно прошла в комнату и уселась в кресло, которое только что покинул Юрий. Передача уже началась, и посмотреть ее Заре было больше негде, абсолютно негде. В доме Стефана занавешены черным были не только зеркала и экран телевизора, но даже последняя картина Стаси. А напрашиваться к гости к Марианне было бесполезно.

Впрочем, передача была для нее только предлогом — Заре хотелось помириться с Юрием. Когда она пропустила первую репетицию, он позвонил ей и сухим тоном осведомился, в чем дело. Это было на второй день после похорон Стаси. Зара, прикрыв трубку ладонью, в нескольких словах объяснила Лобову, что случилось. Тот сказал:

— Ну и что? Для тебя-то, кажется, все складывается удачно? Место рядом с твоим бесценным теперь вакантно, так почему столь трагический голос?

— Чон в шоке, — объяснила Зара. — Он в больнице. Даже не был на похоронах.

— Интересное дело, — хмыкнул Юрий, — вы оба старательно вели к этому печальному финишу бедную девочку. А теперь один изображает шок, а другая — шок по поводу его шока… Вот что, милая моя! Чтоб в среду была на месте!

— Я не приду, — откликнулась Зара.

Лобов, выдержав паузу, внушительным тоном произнес:

— Ты не танцовщица. Ты — моллюск!

Это было самое грубое ругательство, которое в его устах могло означать разрыв. Тем не менее Зара положила трубку.

…Лобов уселся на полу перед телевизором, скрестив ноги. Зара то поглядывала нерешительно на его выбритый затылок, то смотрела на того же Лобова, оседлавшего стул посередине студии, на экране. Оператор снимал его сбоку, со спины, с пола наездом на лицо крупным планом. Выглядел Юрий на экране замечательно. Что-то завораживающее было в его суровом, почти неподвижном лице, в перекрещенных кистях рук, свисавших со спинки стула, в спокойной, как бы незаинтересованной интонации, с которой он отвечал на вопросы известной ведущей. Зара стала вслушиваться.

«У него была феноменальная балетная и сценическая память. Он знал наизусть великое множество балетных постановок разных стран, различных народов. Помнил каждую мизансцену, каждое движение. Не знаю, уместно ли в случае Жана говорить о заимствовании, даже не прямом, в его балете все было органично, даже то, что в «Ромео и Юлии» Берлиоза у него слышен рев летящих самолетов и падающих бомб, что музыка Баха в «Утре мира» у него смешивается с аргентинским танго…»

— О ком это ты? — спросила его Зара.

— О Жане Бежаре, — хмуро отозвался Юрий.

— Ты его знал?

— Знал. Не мешай.

«Уровень хореографического мышления на Западе выше, чем у нас… Впрочем, в последнее время я видел и кое-что отечественное, весьма неслабое…»

Зара на какое-то время отключилась. Ей вдруг пришло в голову, что она здесь — как будто у себя дома. Здесь — привычно, здесь — покой, а там, в доме, о котором она так страстно мечтала как о своем собственном, — все чужое. Чужой спектакль, в котором она, героиня, должна играть несвойственное ей амплуа инженюшки. Зара уже изнемогала от собственного притворства, от необходимости утешать Стефана, когда душа рвалась к Чону, в больницу. Его никто не навещал. Пашка Переверзев уехал в Архангельскую область на другой же день после похорон, и счастье, что Чон лежал в шоке — возможно, если бы не это обстоятельство, Пашка свернул бы ему шею. Марианна не выказывала никакого желания навестить Чона. Стеф и сам был очень плох.

На похоронах было не много народа. Зара поддерживала Стефана, неизвестно, как бы он повел себя, если бы не она… Но никто не выразил ей сочувствия, хотя, когда гроб опускали в землю, Зара залилась искренними слезами — в те минуты ей было так жалко Стасю, так жутко от мысли, что она приложила руку к ее гибели…

«Вы идете в ногу со временем или впереди?» — спросила ведущая. «Идти в ногу со временем — это и значит идти впереди, — отвечал Юрий. — Жизнь скучна, мне в ней скучно, не то что в искусстве…» — «Чего вы добиваетесь от своих артистов?» — «Боюсь, что добиться от них того, что я хочу, — невозможно. Добиться можно бесконечного повышения техники. А я хочу, чтобы они были индивидуальностями. Чтобы люди помнили их лица, глаза, как они улыбаются, как принимают цветы… Я хочу, как ни странно, чтобы они что-то значили помимо меня, были независимы…»

— А я что-то значу для тебя? — снова подала голос Зара.

— Решительно ничего, — отрезал Юрий, нажимая пальцем на кнопку пульта. — Все. Передача окончена, можешь идти.

— Но я не хочу! — возмутилась Зара. — Я хочу чаю!

— Ты хочешь поплакать мне в жилетку, — поднимаясь с пола, объявил Лобов, — а я не гожусь для этой скорбной роли. Ступай к Стефану или к своему Чону. Вот что тебе действительно нужно. Именно это, а вовсе не искусство. Ты обыкновенная восточная интриганка, одна из жен шаха, причем не самая любимая…

Зара наконец-то перевела дух. Раз уж Юрий разразился столь длинной тирадой, есть надежда на примирение. Если б он намеревался ее выставить, она бы через секунду после того, как он нажал пальцем на пульт, оказалась за дверью… Это бы был настоящий урок со стороны друга и учителя — впустить ее, чтобы послушала передачу, а потом тут же выставить.

— Интересно, — произнесла Зара, — кто из нас двоих все же более циничен?

— Я вообще не циник, Зарема. Я романтик. Не будь я романтиком от корней волос до ступней, ничего бы у меня в искусстве не вышло.

— Напротив. Не будь ты циником от пяток до макушки, черта с два у тебя что-то бы получилось, — парировала Зара. — И к чему этот безжалостный тон? Ты должен понимать, что я хотела не этого… я виновата, да, но этого я не хотела…

— А чего же ты хотела? Ты хотела свести девушку с ума, и у тебя это здорово получилось. Теперь тебя немножко мучает совесть, и ты пришла ко мне, чтобы я наложил на твою небольшую царапину пластырь… Говоришь, чувствуешь вину? Грош цена твоему раскаянию, ведь ты намерена плести свою интригу до конца… Я правильно улавливаю твои намерения? Ты собираешься с Чоном под венец?

— Если ты поставишь мне прямой вопрос, я прямо на него и отвечу, — мрачно отозвалась Зара.

— Какой вопрос?

— Спроси, люблю ли я его по-прежнему, — сверкнув глазами, сказала Зара.

— Ты по-прежнему хочешь чая? — угрюмо спросил Юрий.

— Тогда я отвечу: да, люблю. Ничего не могу с этим поделать. Люблю его. Без него я танцую словно с привязанными к ногам гирями. Устала я от этого всего…

Лобов нетерпеливо махнул рукой:

— Про гири — извини, неинтересно. Ты намерена работать дальше со мною или нет, вот что важно?

— Намерена, — отрывисто сказала Зара.

— Если намерена — чтоб я больше про твои гири и прочие дела не слышал. Жизненные катастрофы надо уметь переплавлять в искусство. Наши поражения и беды — материал для искусства. И не более того. Это говорит тебе человек, переживший и не такие крушения надежд. Тем паче, что с тобой-то самой ведь ничего не случилось. Ты-то, кажется, по-прежнему здорова и невредима, и надеюсь, завтра придешь работать… Мои надежды справедливы?

Зара вздохнула:

— Да уж, на роль жилетки ты точно не годишься. Хорошо, завтра я буду.

Она поднялась и пошла к двери.

— Только не опаздывай, — вслед ей промолвил Лобов.

Глава 36

Пепел

Чон не сошел с ума, чего опасалась Зара, которая время от времени стала навещать его в больнице, с тревогой выспрашивая лечащего врача Павла о его психическом состоянии.

Напротив, он вышел из шокового состояния раньше, чем его организм справился с тяжелым воспалением легких.

Он обнаруживал перед психиатром, приглашенным на консультацию, такую трезвость ума и бодрость духа, что тот отклонил всякие подозрения насчет умопомешательства больного.

Чон не сошел с ума, его поведение было абсолютно нормальным. Нужен был куда более опытный врач, чем тот консультант, чтобы распознать в его ответах на вопросы хитрость сумасшедшего, который хочет, чтобы его считали нормальным.

Было ли это действительно сумасшествие? Сам Чон считал, что он на пути к безумию, что с этого пути, как со скользкой наклонной плоскости, ему уже не вывернуться, если не произойдет чуда. Ему вовсе не улыбалось загреметь в психушку, где его будут колоть аминазином и серой. А что готовит ему это учреждение, он догадался с помощью одной книги, которую читал его сосед по койке, — «Справочник практикующего врача».

Внимательно прислушавшись к своему состоянию, Чон выписал на листок признаки душевного нездоровья, которые обнаруживал в себе. Сильное сердцебиение. Скользкий, прохладный страх где-то в области сердца, страх, граничащий с паникой. Сильная тяга к окну — палата, в которой он находился, была на пятом этаже, и Павел с трудом удерживал в себе желание, особенно ночами, броситься вниз. Дрожь сердца, которое точно висело на тонком-тонком волоске. Бессонница и полная потеря аппетита — он больше делал вид, что ел, притрагивался к хлебу и каше, а суп и котлеты скармливал выздоравливающему после плеврита соседу. И еще что-то было такое, что он не мог уловить, — страшное чувство разрастающейся тревоги, какой-то тонкий монотонный звук, сопровождавший его последние месяцы. Все это можно было отнести к признакам классической депрессии, только очень тяжелой, которая может привести к настоящему безумию, — так он решил, сверившись со справочником.

И еще постоянная близость слез… Если бы он осмелился дать себе волю, они потекли бы из глаз ручьями. Павел узнал в эти дни, как можно любить мертвых. До сих пор он об этом только слышал. Стася постоянно была перед его глазами. Он и врача, задававшего ему тонкие вопросы, видел сквозь нее. Каждое воспоминание, связанное с ней, приводило его в такое умиление, точно он был малым ребенком, потерявшим мать. Он мог разрыдаться при звуках ее имени. Да что там разрыдаться — грызть руки, кататься по полу… Конечно, это имя никто не произносил, ни Зара, ни Марианна, которая после того, как его перевели в терапию, приходила каждый день и до дрожи пугала его своими приходами.

Марианна держалась ласково, приносила соки и минеральную воду, но Чон, хотя его мучила жажда после антибиотиков, скорее бы дал отрубить себе руку, чем сделал бы глоток из бутылок, которые она приносила. Марианна садилась на стул рядом с Павлом, брала его за руку, расспрашивала о том, как он себя чувствует, что ест… Как только пальцы ее касались его руки, Чон стискивал зубы, ему казалось, что она через его пульс пытается разведать какую-то его страшную тайну. Сосед по койке говорил: «Какая славная, заботливая старуха, как она тебя любит, переживает за тебя, как за сына», а Чон чувствовал в теплых пальцах Марианны прикосновение самой смерти, через них в его организм поступала отрава… Он боролся с желанием спрятаться под одеяло, забиться головой под подушку, когда она возникала на пороге палаты, вся в черном. И ненавидел ее за то, что Марианне удалось увидеть его слезы.

Это случилось через несколько дней после похорон Стаси. Забывшись после укола, Чон впервые увидел во сне жену. Он был уверен, что это не сон, он слышал свой собственный голос, произнесший вслух: «Я вижу тебя, ты — моя жена». Стася сидела на земле в какой-то пыльного цвета хламиде, которой Чон никогда на ней не видел, в подоле у нее лежала охапка незабудок. Глядя на Павла неотрывно, Стася перебирала цветы пальцами. Чон смотрел на нее, и через вены в него стал проникать холод, как будто ему вкалывали ледяную воду. Губы у него смерзлись, он с трудом разлепил их, чтобы вымолвить: «Стася, мне холодно». — «На, укройся», — сказала она ему, бросив на его руку горсть земли…

Чон пришел в себя, когда почувствовал, что его голову приподнимают: это Марианна снимала мокрую от слез наволочку. «Ты видел ее во сне», — утвердительным тоном произнесла она, и Чону показалось, что на ее губах промелькнула улыбка.

В мае его выписали. Чон упросил врача не говорить ни Заре, ни Марианне о дне его выписки. Он переоделся в те же рубашку и брюки, в которых его привезли в больницу, накинул на плечи куртку и вышел из больничных дверей.

И тут сразу понял, что с белым светом что-то произошло за то время, что он провалялся на койке. Солнце светило, и молодая зелень плескалась вокруг, и люди сновали по улице как ни в чем не бывало… Но что-то случилось. Город, как древняя Ниневия, был покрыт пеплом. Зелень была черная, небо — белое, бумажное, люди одеты либо в белое, либо в черное. Но все виднелось сквозь какую-то муть, мельчайшую взвесь, висевшую в воздухе. Клавишу цвета заело, вяло подумал Чон. Он не различал цвета!

Чон повертел головой, протер глаза, прошел несколько шагов вперед. Перед ним заплескались торговые ряды рынка. Прилавки с черно-белым чем-то, припорошенным пеплом. Пепельное облако, белое небо.

Чон сел в троллейбус и поехал в центр, чтобы там пересесть на автобус, идущий к дому Стаси.

В сущности, куда более охотно он отправился бы к кому-то из приятелей, хоть к Коле Сорокину. Но не мог представить себе, что будет делать, когда Коля выйдет куда-то из дома по делам. Чон не мог находиться в одиночестве, это было ему ясно. Он должен был кого-то постоянно видеть рядом — Зару, Стефа, даже ужасную Марианну, только бы не оставаться одному. В Стасином доме всегда кто-то был, и гости все время приходили…

Чон вышел из троллейбуса в районе Третьяковки. Судя по черному диску солнца, было около пяти часов вечера. Оглянулся — его длинная черная тень шла за ним. Чон прошел вперед, по Большой Ордынке, миновал церковную ограду, вошел в ворота храма с мозаичным изображением святителя Николая, взялся рукой за железное кольцо.

Всенощная еще не начиналась. К окошку, где продавали свечи, стояла небольшая очередь. Чон к ней пристроился, наскреб мелочи в кармане куртки, купил свечку. Он смутно помнил, что существует в храме какое-то особое место, куда принято ставить свечи за упокой души человеческой. Чон спросил об этом хромого старика. «На канун», — ответил тот, указав рукой в сторону большого подсвечника с крестом посередине. Потом остановился и, всмотревшись в Чона, взял его за руку и подвел к распятию со множеством горящих вокруг него свечек. «Сюда».

Чон зажег свечку, воткнул ее в подсвечник и спросил хромого:

— Что нужно сказать?

— Молитвы какие-нибудь знаешь?

— Ни одной, — ответил Чон.

— Усопший был крещеным?

— Усопшая, — поправил Чон. — Кажется, да.

— Хочешь, я за тебя прочитаю молитву? Имя усопшей?

— Стася, — произнес Чон. Судорога пробежала по его лицу.

— В крещении как будет?

— Анастасия, — неуверенно промолвил Чон.

— Повторяй за мной. «Боже духов и всякия плоти…»

Чон шепотом повторял слова молитвы, осенял себя крестным знамением. Закончив молитву, хромой оборотился к нему и спросил:

— Узнаешь меня?

— Нет. Мы знакомы?

Хромой усмехнулся.

— Да какое знакомство… Я у тебя пару лет тому назад пытался украсть чемодан на вокзале. А ты отдал мне свитер. Спасибо, брат. Я тебя запомнил. Буду за тебя и за твою усопшую молиться. Как твое имя?

— За меня не надо, — сказал Чон.

— Ты мне и тогда точно так же ответил, — возразил хромой. — Ты-то крещеный?

— Я? Нет.

— Скажи имя свое, я за тебя келейно молиться буду. А ты бы покрестился… Сам бы стал молиться…

— Нет, — сказал Чон, — не могу. Тогда бы еще мог молиться, а теперь не могу. Скажи, брат, что вон там за икона висит?

— Икона Божией Матери «Умягчение злых сердец».

— Спасибо, брат. Скажи теперь, какого цвета на Богородице покрывало?..

Глава 37

Цветущая вишня

Ближе к осени поэт-авангардист Саша Руденко нанимался охранять дачи своих более преуспевающих собратьев по перу. Надо сказать, от предложений не было отбоя. Братья по цеху знали Сашу как честного охранника, который не приведет в дом беспечную компанию, нищих гениев, нарушителей тишины и порядка писательского поселка, и не поселит в комнатах странствующих поэтесс. Саша во вверенном ему жилище время от времени наводил порядок, не позволяя скапливаться пыли. К тому же он был большим мастером огородных дел и по весне засаживал участок вокруг дачи кабачками и морковью, натягивал теплицы для огурцов. Поэтому звонить Саше хозяева дач начинали уже с марта. Саша сам выбирал себе хозяина не с точки зрения удобств в доме или величины вознаграждения, а исключительно из творческих соображений, о чем, правда, вслух не говорил: объект его охраны должен был располагаться в живописном месте, желательно рядом с лесом или с озерком. Близость деревьев и воды способствовала появлению вдохновения у Саши, который в городе не имел возможности творить, ибо всякий день оказывался втянутым в разрешение проблем своих многочисленных друзей. Возможно, именно врожденный альтруизм помешал Саше добиться успехов на ниве творчества, тех самых, за которые другие, менее талантливые люди, получали дачи и поездки за границу.

На этот раз он обретался на даче не у собрата по перу, отчего несколько снизил уровень своих обычных правил: за эту дачу после смерти знаменитого писателя шла драка, вдова предъявляла свои претензии, дети прозаика от первого брака — свои, но в конце концов здесь поселился владелец банка, которого Саша не мог так уважать, как людей творческих, и он пригласил на дачу свою добрую знакомую, уральскую писательницу Надю Майорову. Надя решала проблему с изданием своего нового романа. Саша всей душой сочувствовал Наде, хотя и считал ее слишком уж большой традиционалисткой, не подозревающей о существовании в литературе Набокова и Саши Соколова. Но те, кто хорошо знал творчество этих авторов, уже надоели Саше — эпигоны и подбиратели крох с пиршественных столов двух величайших прозаиков столетия. Надина преданность традиционному письму и подробному описанию быта простых россиян внушала Саше теперь большее уважение.

Но вместе с тем в настоящем быте Надя оказалась совершенно неприспособленным человеком. Ни сготовить толком не умела, ни постирать, ни прибраться. Сашу это не напугало. Со свойственной ему преданностью многочисленным друзьям он стал заботиться о Наде: кормил, поил молоком, пришивал пуговицы к ее старенькому пальто, сам звонил по издательствам, пытаясь отыскать среди них те, из которых можно выжать максимальный гонорар. Надя, давно знаменитая, и этого делать не умела.

Но зацвели вишни — и Саша ощутил в своей крови легкие звоночки рифмы. Ему самому захотелось писать, пока его не согнали с дачи на лето. Он объявил Наде, проживающей сразу во всех шести комнатах дачи — в одной она писала, в другой — перепечатывала написанное, в третьей — обдумывала новый сюжет, в четвертой… Словом, Саша объявил Наде, что хочет пожить немного в угловой комнате совершенно автономно, в тишине и покое. Надя согласилась, но выговорила себе право вызывать Сашу из его угловой, если ей вдруг срочно понадобится его совет, валдайским колокольчиком.

И все же работать, ощущая спиной мощный энергетический поток, исходящий от рядом живущего человека, оказалось нелегко. Стук машинки мешал. Валдайский колокольчик, звеневший по десять раз на день, выводил из себя. Саша решил перейти на ночной образ жизни, пока Надя не уедет. Надя заканчивала свою работу в девять часов вечера, а Саша принимался «искать звук», как он говорил, с десяти. Ходил по поселку, нагуливая аппетит к слову, забредал в самые живописные уголки, стараясь насытить глаз красотой природы.

В один из таких походов он вспомнил об одном вишневом деревце на даче его друга Родиона в соседнем поселке. Саша, если ему случалось бывать у Роди в конце мая, не уставал любоваться деревцем у серой каменной стены дома, распростершим облако своих цветов от окон до крыльца. Оно напоминало ему троянскую царевну Гесиону, прикованную к скале. Так и вишня раскинула свои ветки вдоль стены, будто пыталась спрятаться в ней, как Гесиона в скале. Саша неторопливо побрел на встречу с вишней.

Было около девяти часов вечера, когда он вошел в поселок. Солнце садилось далеко впереди, и последние его лучи пронзали высокие кроны берез, окутанные светящейся листвой. Мысли Саши соскользнули с образа цветущей вишни на образ девушки, которая одна могла бы ее как следует нарисовать. И обязательно нарисовала бы, думал Саша, если бы увидела вишню. Саша отдал бы, ни минуты не задумываясь, все девять своих месячных окладов сторожа за одну картину этой девушки. Но теперь ее нет на свете, а говорить о таких вещах с ее безутешным братом или с не менее безутешным Родионом, который сидел в Москве и не поднимал трубку, было бы дикой бестактностью.

Размышляя обо всем этом, Саша незаметно дошел до забора, окружавшего Родионову дачу, и собрался было отворить калитку из металлической сетки, но вдруг остановился, удивленный. На крыльце, низко наклонив голову, так что русые волосы стлались по земле, неподвижно сидела какая-то девушка.

Если бы Саша твердо не был уверен в том, что Стасю два месяца тому назад похоронили, он бы решил, что это она… Та же гибкая поза, фигура, задумчивая неподвижность, волосы… Кто она, эта девушка? Он хотел было подать голос, окликнуть ее: «Девушка!», но тут она подняла голову, и ноги Саши приросли к земле…

Это была Стася.

Девушка смотрела прямо на него сквозь металлическую сетку, но Сашу видеть не могла. Зато он видел ее отлично. Сомнений быть не могло — это Стася, одетая в какую-то серую хламиду, похожая на призрак! Да она и была призраком, иначе быть не могло, Саша присутствовал на ее похоронах! Видел, как гроб со Стасей зарыли в землю!

Девушка поднялась и тихо вошла в дом. Дверь за ней закрылась. Саша с бешено колотившимся сердцем нажал кнопку звонка над калиткой. Из дома — ни звука. Он хотел открыть калитку, но она оказалась запертой изнутри каким-то незнакомым ему запором. Прежде там была обычная задвижка. Саша и думать забыл про вишню. Он думал: это видение. И на цыпочках отошел от дачи.

Он вернулся к себе, когда Надя уже улеглась. Саша открыл окно, сел на подоконник, закурил. Пальцы у него дрожали. Речи не могло быть о том, чтобы сесть за работу. Он снова и снова воскрешал в своей памяти увиденное. Наконец, сам не сознавая, что делает, пошел в прихожую и набрал номер телефона Родиона.

Трубку не поднимали. Но Саша не нажимал на рычаг. Прошло несколько томительных минут, прежде чем он услышал голос Родиона:

— Слушаю.

— Родя, это Саша Руденко. Спасибо, что взял трубку.

— Ну, взял, — неохотно отозвался Родион. — Чего тебе?

— Знаешь, чушь, конечно… Но я не пил, не подумай. И я в своем уме…

— Рад за тебя, — нетерпеливо отозвался Родя. — Что случилось?

— Знаешь, я сегодня ходил к тебе на дачу…

В трубке — глубокое молчание.

— Ты меня слышишь?

— Ну, слышу, — как будто со злобой отозвался Родион. — А зачем ты туда ходил? Это чужой дом!

— Я в дом не входил.

Саше показалось, что на другом конце провода вздохнули с облегчением.

— Ну правильно, кто бы тебе открыл. В доме никого нет.

— Точно? — спросил Саша. — Ты в этом уверен?

— На все сто. Папа дома, я тоже, как видишь… В доме никого нет, — настойчиво повторил Родион.

— Да, но мне показалось…

— Тебе показалось. До свидания. — Родя положил трубку.

Саша, совершенно растерянный, тоже положил трубку. Из этого короткого разговора он вынес твердое убеждение, что Родион знает о том, что у него на даче кто-то живет. Но кто?! Призрак?

Глава 38

Откровения

Спустя три недели после похорон Стаси к Стефану приехал на «рафике» Родион и сказал, что он хочет забрать все ее картины.

— Зачем? — запротестовал Стефан. — Я не хочу этого…

— Поверь мне, — с нажимом сказал Родя. — У меня они будут целее.

— Но я не собираюсь продавать ее картины, — снова возразил Стефан.

— Знаю, что не собираешься, но Павел… — В голосе Родиона прозвучали железные нотки. Стефан удивленно посмотрел на него. — Ты не так меня понял, — отвернувшись, продолжал Родя. — Павлу сейчас тяжело будет видеть Стасины работы. Он, кажется, очень болен душевно. — На лице Родиона проступило выражение непримиримой злобы.

— Ты винишь Чона в Стасиной смерти, — утвердительно произнес Стефан. — Но Павел тут ни при чем. Я во всем виноват. Я не углядел. Бросил ее одну. А ведь видел, как она мучается. Но был занят самим собою. Я виноват.

— Брось. Ты бы ничего не смог сделать. И я ничем не смог бы ей помочь. Насчет Павла… — В лице Роди что-то дрогнуло, но он справился с собой. — Да и он тут ни при чем, ты прав. Никто ни при чем. Судьба.

Что-то необычное проступило в облике Родиона, и даже голос его изменился. Стефан не видел его со дня похорон сестры, хотя думал, что кто-кто, а уж Родя-то не покинет его. Но Родион и сейчас как будто ужасно торопился. У Стефана была непреодолимая потребность говорить о Стасе, но видно было, что Родя не намерен задерживаться. Одна Зара у него и осталась. Марианна как будто ушла в сторону. А Зара утешала Стефана, плакала вместе с ним, и он растроганно думал: как же все-таки она успела привязаться к его сестре…

Стефан помог Родиону упаковать картины, и они вместе отнесли их в «рафик». Не расстался Стефан только с «Розовой весной».

Это была первая из написанных маслом Стасиных картин. На ней она нарисовала ветку цветущей акации с мелкими розовыми цветами. Картина была небольшого формата. Стефан поместил ее в шкаф, в котором когда-то лежали Стасины вещи. Марианна все куда-то унесла.

Чон, как только вернулся из больницы, сразу заметил, что картин нет.

— Где? — односложно спросил он Стефана, кивнув на голые стены.

— Родя забрал, — развел руками Стефан.

Чон больше не проронил ни слова. Он подошел к своей собственной картине, так и оставшейся стоять на подрамнике, вперился в нее тусклым взглядом. Выглядел он ужасно. Зара сказала Стефану, что в больнице Чон начал седеть. Стефан хотел рассказать ему, как прошли похороны, но тот слабым движением руки сразу остановил его. Оторвавшись от картины, Чон плюхнулся на стул, стащил с себя ботинки, надетые на голые ноги, скрестил босые ступни и с полчаса просидел неподвижно, свесив голову на грудь, точно задремал… Потом пришла с репетиции Зара — и тут стало происходить что-то непонятное, за чем Стефан как будто не успевал уследить, но сердце странным образом опережало зрение и слух, словно оно что-то предчувствовало заранее, словно всегда стояло на пороге ужасного открытия, но не позволяло себе переступить за порог…

Зара поднялась на второй этаж и, увидев Чона, приблизилась к нему и, как будто не замечая сидящего напротив Стефана, опустилась перед Павлом на корточки, уткнув голову в ступни его ног.

Ошеломленный Стефан попытался поднять ее с пола, но Зара, вскинув голову, обожгла его взглядом, полным ненависти:

— Все, хватит! Сил моих больше нет!

Чон протер глаза и некоторое время смотрел на Зару с бессмысленным выражением лица. Она встала на колени и взяла его лицо в ладони, потянулась к нему губами. По спине Стефана поползли мурашки… И дальше между Зарой и Чоном произошел разговор, как будто Стефана не было и в помине. Стефан слушал, и ему казалось, будто он присутствует при собственной казни, точно палач ножом отворял жилы на его теле… Между тем Стефан оставался нем, как зритель.

— Ну что, Зара, — громким шепотом произнес Чон, — ты теперь довольна? Ты же этого хотела?

— Не этого я хотела, — простонала Зара, — ты сам знаешь, что не этого… Этого я и представить не могла.

— Нет, представляла, — не согласился Чон, — ты именно этого хотела, чтобы ее не стало. Только ты немного промахнулась. Целила в Стасю, а попала в меня. Труп я теперь, понимаешь?

— Ни в кого я не целила! — воскликнула Зара. — Разве я виновата, что любила тебя, как безумная!.. Я смотрела на мир сквозь розовый туман, когда ты вошел в мою жизнь! Я полюбила тебя! Что я могла тогда сделать с собой? Я была слишком молода.

— А я оказался чересчур подл, — монотонно продолжил Чон, — мне надо было бежать от тебя как от чумы, а я…

— Ты пытался бежать, — убежденно сказала Зара, — ты тогда уехал в Москву. Ты хотел убежать от меня. О, в этом можешь себя не винить! Сначала убежал от меня в этот город, а потом, после того как я разыскала тебя, попытался убежать от меня к Стасе… Но она оказалась слабым убежищем…

— И ты его разрушила. Дохнула, как серый волк на домик Наф-Нафа, — и разрушила.

— Да-а? Так ты, выходит, только жертва?

— Уж какая я жертва. Самый палач и есть. Невольный, но палач. Мы убили ее. Я ее убил. Теперь она лежит в земле, но я еще глубже… И оттуда ты меня не вытащишь.

— Вытащу, — яростно промолвила Зара. — Я тебя отовсюду достану. Ты еще оживешь, Павел. Иначе быть не может. Мы оба начнем новую жизнь. Ты только со мною можешь спастись.

— Спастись, — рассмеялся Чон. — Ты не знаешь, о чем говоришь. Мы вдвоем убили ее. Мы вдвоем убили и его. — Чон кивнул в сторону неподвижной фигуры Стефана.

— Меня? Нет, — отозвался Стефан. На него давно, еще с первых произнесенных этой парой фраз напала дрожь, которую он пытался унять, сунув руки под мышки и съежившись всем телом. Чувства его не поспевали за тем, что воспринимал слух, ум как будто катился вниз по бесконечной лестнице, а чувства застревали на ступеньках. Мутная пелена, которая так долго застилала ему взгляд, разорвалась перед его глазами, но свет катастрофы был настолько пронзителен и ярок, что он уже давно не видел лиц Чона и Зары. Взгляд его пытался измерить ту пропасть, в которой должны исчезнуть все его прежние чувства, вся его жизнь. «Огненная купель». Эти слова пронеслись в его мозгу, но еще не могли достигнуть сердца, которое, казалось Стефану, стучало так сильно, что могло разбудить мертвого. Уже давно ему должно было быть очень больно, но боль была слишком сильна для того, чтобы он мог воспринимать ее своими прежними чувствами. Страшно колотящееся сердце, казалось, вытеснилось из груди Стефана, в нем было пусто, холодно, как в Стасиной могиле.

— Что мне за дело до него, — мельком взглянув на Стефана, отчетливо выговорила Зара. — Моя любовь к тебе одержала верх над моим терпением. Мы все тут побежденные. Разбитые наголову. Пусть Стеф это знает.

— Да, брат, — как эхо отозвался Чон, — мы все разбиты, кровь течет из сердца. Я слаб, как ребенок, одна Стася сильна, как смерть. Твоя сестра одним мизинцем положила меня на лопатки. Она придумала умереть, чтобы убить меня. Она достигла своей цели. Теперь мы с ней, — Павел протянул руку и положил ее на голову Зары, — неразлучны. Ты, Зара, не сумеешь победить мертвую, как победила живую.

— Ну, это мы еще посмотрим, — сквозь зубы сказала Зара.

— Не сможешь. Тебе уже не согреть эту груду костей, которая сидит перед тобою.

— Вы мне мешаете, — сказал Стефан. — Это моя комната. Пожалуйста, идите к себе.

— Он хочет остаться один. — Чон, поддерживаемый Зарой, поднялся на ноги. — У Стефа, по крайней мере, остались хоть какие-то желания. А у меня их нет. Делай со мной, Зара, что хочешь. Пойдем.

— Пойдем, Павел. — Зара, обняв Чона, повела его вниз.

Стефан закрыл за ними дверь.

Глава 39

Луна

Стояла та дивная пора года, когда в саду, облитом лунным светом, не слышно ветерка, все неподвижно, каждый отдельный листик на дереве замер, завороженный лунным светом, и между тем сад пребывал в скрытом движении медленного, величественного роста весны. Из прогретой солнцем земли вытягивалась трава. Рост ее был неслышен, как музыка, звучащая где-то вдали, на другом берегу жизни, но она приближалась, как пожар, охватывая пространство от неба до земли, насыщая воздух забытыми ароматами. Черные тени деревьев казались глубокими, как реки, свившиеся в океан тьмы, на поверхности которых видна лишь лунная рябь листвы. Две расцветшие сливы по углам сада, как две лампады, освещали эту тьму колеблющимся призрачным светом. Их цветы уже начали ронять лепестки, которыми была устлана молодая трава.

Стефан стоял у перил веранды, все так же дрожа всем телом, и смотрел в темноту, которая плыла на него из сада. Чувства его наконец достигли того края пути, где каждое движение бессмысленно. Он был еще от кончиков волос до ступней ног человеком, с этим невозможно было поспорить. Рука, которую он подставил под лунный свет, была реальна, как реален был сад, тьма вперемешку со светом, расстилавшиеся под ним. Но тепла в нем не было. Воздуху вокруг него передавался его ужас, в воздухе роилось что-то страшное, безнадежное, гибельное. Стефан чувствовал, что одним движением руки может уничтожить этот разрастающийся в пространстве ужас, но никак не мог собрать свои мысли воедино, чтобы вспомнить, каким именно движением… В каком направлении он должен действовать?

Внизу на веранде открылась дверь. Он услышал голоса, доносящиеся из залы.

— Я боюсь, — сказала Зара. — У него наверху ружье. Он убьет нас обоих.

Послышался сухой смешок Чона.

— Скажешь тоже — убьет. Нет, нам с тобой теперь так легко не отделаться от жизни. Нам предстоит долгая смерть, мучительная. Ложись спать, Зара.

— Я боюсь, — повторила Зара. — Я запру двери.

— Да, — проговорил Чон. — Запри хорошенько. Нам бы только ночь простоять да день продержаться.

Ружье! Это было первое живое слово, прозвучавшее в этой ночи, которое разверзло слух Стефана. Вот о каком движении он думал! Вот это движение, вот это спасение, последнее оставшееся в нем тепло он истратит на него. Пуля согреет сердце. Один глоток огня — и он свободен от этих двух голосов, сжегших его внутренности, от этой роковой неподвижности ночи. Пуля приведет в движение его чувства, как рука хозяина приводит в движение маятник часов. А то время что-то застыло на какой-то мертвой точке, и его не сдвинуть обычными усилиями. Смерть горяча, она восстановит ток кровообращения, приведет в порядок мысли… Едва слуха Стефана коснулось слово «ружье», как он обрел способность хоть как-то мыслить. Он осмысливал предстоящее ему движение: привязать веревку к курку и большому пальцу ноги… нет, сперва проверить, заряжено ли ружье… Дуло в рот… Только зубы стучат, выбивают дробь.

Ружье было на месте. Последний раз его брал в руки Чон — когда целился в Зару. Теперь ясно, почему он хотел ее убить. Если б убил, что тогда бы сделалось со Стефаном? Он сошел бы с ума от горя, но это было бы живое и горячее горе… Стоп! Почему живое и горячее? Только потому, что тогда он еще ничего не знал о ней. Незнание как условие жизни. Теплота неведения, в ней все мы барахтаемся. В этой мелкой воде. И живем на мелководье сознания. Стучим по нему руками, пытаясь плыть. На самом деле никто из живущих не хочет знать глубин. Неведение обволакивает, как материнская ласка. Сигнальные огни подлинной реальности сквозят где-то за ее пределами. Не теряя из вида мысли о предстоящих ему движениях, Стефан пошел на кухню, достал ружье, проверил наличие патронов в обоих стволах и вернулся на веранду. Не много времени прошло с тех пор, как он ходил за ружьем, но в саду что-то изменилось… Тьма пришла в движение, зашуршала, треснула какая-то ветка. Стефан, машинально ведомый слухом, подошел к перилам и, сжимая в руке ружье, глянул вниз.

Прямо на него смотрело запрокинутое вверх лицо Стаси…

Глава 40

Утро

После того как они с Чоном спустились вниз, Зара дала ему две таблетки родедорма. Чон покорно выпил лекарство, только спросил почему-то, какого цвета пилюли. Потом разделся и лег на диван в зале. Зара примостилась рядом, но заснуть не могла, лежала, прислушиваясь к шагам наверху. Так прошло с полчаса. Потом она услышала шаги Стефа, спускающегося вниз по лестнице, и затаила дыхание. Зара была уверена, что Стеф сейчас начнет ломиться к ним. Но вместо этого Зара услышала стук входной двери. Стеф вышел из дома. Зара приподнялась на локте, всматриваясь в залитую луной веранду, — там каждую секунду могла возникнуть фигура с ружьем. Она бросилась к двери веранды и заперла и ее. Заре казалось, она слышит в саду шаги, шелест, шепот. Чон, свесив голову с дивана, казалось, заснул. До нее доносилось его ровное дыхание.

Шелест в саду усиливался. То ли поднялся ветер, то ли кто-то бродил по саду. Лунный луч, падая сверху, ярко освещал веранду, но за нею, там, где столпились деревья, стояла непроницаемая тьма.

Зара улеглась на диван. Подняла голову Павла, чтобы положить ее на подушку, — и невольно отпрянула, глянув в его широко открытые глаза. Но дыхание у него было по-прежнему ровное, как у спящего. Зара снова склонилась над ним. Неподвижные, как у мертвого, белки. «Павел», — прошептала она. Он так же ровно дышал. Немигающие глаза смотрели сквозь нее. Мороз пополз по коже у Зары. Она уже и думать забыла про Стефа. Осторожно коснулась рукою щеки Чона. Попыталась прикрыть ему веки.

«Неужели теперь так будет? — с тоской подумала Зара. — Ну да, муки совести, я читала об этом… Или он ее и в самом деле любил по-настоящему?.. И не может забыть? Но ее нет, она в земле, ее похоронили, и я была на похоронах… Интересно, сколько помнят мертвых? Не всю же жизнь. Сколько он может помнить о ней? Ведь Чон любит жизнь, имеет вкус к жизни. И долго ли я смогу выдержать это его состояние? Не могу же я быть ему пожизненной сиделкой. Нет, я не могу, это она могла бы, а я люблю движение, танец. Да, я хочу танцевать! Павел скован тоской, а я все равно хочу танцевать!..»

Зара заснула под утро, когда по саду уже забродил робкий свет. Проснулась в восьмом часу утра. Солнце уже вышло из-за деревьев, радостно щебетали птицы. Посмотрела на Чона, неподвижного, с полузакрытыми глазами. Хорошенько укрыв его, Зара скользнула с дивана и пошла на кухню — сварить себе кофе.

Наверху послышались шаги — это поднялся Стефан. Она не слышала, как он вернулся домой. Зара досадливо передернула плечом. Подумала о том, что ей предстоит неприятное объяснение с ним. Как это некстати! Стеф, раз уж он не убил их обоих сегодня ночью, наверняка станет уговаривать ее вернуться к нему. Чего доброго, заплачет. Зара с отвращением припомнила, как сильно задрожал Стефан, все поняв про них с Чоном. Слабый паренек, не осмелился поднять на них руку… Но ей надо это испытание выдержать с честью, подумала Зара, услышав шаги на лестнице. Она отперла кухню. Дверь тут же открылась. Зара отвернулась. Услышала как будто незнакомый голос за спиной:

— Доброе утро. Свари, пожалуйста, кофе и на мою долю.

Хлопнула дверь, на этот раз на улицу. Зара глянула на крыльцо. Стефан в тренировочном костюме с гантелями в руках прошел мимо нее, не глянув в окно кухни, и скрылся за углом дома.

Зара на цыпочках побежала в зал, отперла дверь веранды и осторожно глянула из дверного проема. В глубине сада Стефан энергично выжимал гантели. Зара прикрыла дверь и снова отправилась на кухню, немного успокоившись. Ну что ж, Стеф решил показать себя настоящим мужчиной, слава богу. Надолго ли его хватит? Объяснений все равно не избежать.

Зара почувствовала легкое разочарование. Еще вчера она была уверена в том, что он попытается ее убить. Это был бы жест достойный мужчины. Но Стефан решил ограничиться демонстрацией независимости. И отлично. Сама она не станет набиваться на выяснение отношений с ним.

Но вопреки только что принятому решению, заслышав шаги Стефана на лестнице, Зара вдруг подскочила к двери:

— Стеф!

Стефан приостановился, оглянулся. В полумраке сеней Зара успела разглядеть его лицо. Она ожидала увидеть на нем выражение злобы или сдержанной скорби, но лицо Стефана поразило ее своей безмятежностью. Оно было, казалось, обычным, но все же каким-то сильно изменившимся. Но в чем была перемена — Зара не могла понять. Никакого следа слез, перенесенных страданий, бессонной ночи. Только Стефан как будто постарел, хотя лицо его не избороздили морщины и цвет волос не переменился, как у Чона.

— Стеф!

— Да? — отозвался Стефан.

— Я сварила тебе кофе.

— Спасибо.

Лестница снова заскрипела под его ногами. Зара, удивленная тем, что он идет наверх, снова окликнула его:

— Стеф!

— Да?

Он снова обернулся и посмотрел на нее тем же выжидательным взглядом. Зара вдруг вспомнила, что стоит в ночной рубашке, и смутилась. Но тут же одернула себя, вспомнив, что Стефан видел ее сто раз в этой же ночнушке.

— Стеф, я могу поговорить с тобой? — умоляющим голосом произнесла Зара.

— Почему нет?

Мизансцена была для нее невыгодной. Стефан стоял на лестнице, а она была вынуждена смотреть на него снизу вверх. Да еще неприбранная, в ночной рубашке.

— Я виновата перед… всеми, Стеф. Прости меня.

— Не беспокойся.

Стефан снова сделал движение, чтобы уйти.

— Тебе принести наверх кофе?

— Не беспокойся, переоденусь и сам себе налью.

— Стеф!

— Слушаю. — Казалось, терпение его неистощимо.

— Стеф, я сознаю свою вину. — Голос у Зары зазвенел слезами. — Черт меня побери! Перед всеми виновата. Я ночь не спала. Моя вина растет, как вечерняя тень, и чтоб ее не чувствовать… словом, я не такая светлая, как ты думал, но и не такая черная, как ты считаешь сейчас.

— Я ничего не считаю, Зара, — ровным голосом возразил Стефан.

— Ударь меня, если хочешь. Можешь меня убить!

— Ну с какой это стати? — Стефан снова взялся рукой за перила.

— Что будешь делать, Стеф? — трепещущим голосом спросила Зара.

— Позавтракаю да отправлюсь в институт.

— Может, позавтракаешь с нами? — с надеждой предложила Зара.

— Благодарю, с удовольствием. Спущусь через полчаса.

Зара со вздохом вернулась на кухню.

Через полчаса Стефан, одетый в белую рубашку и джинсы, спустился в зал. Чон, набросив на себя махровый халат, угрюмо сидел за столом. Из магнитофона лилась какая-то стеклянная музыка. Стефан, поприветствовав его, уселся за стол и придвинул к себе тарелку гречневой каши.

— Масло закончилось, — извиняющимся тоном произнесла Зара. — Марианна перестала заботиться о нас.

— Ну что ж, — отозвался Стефан.

Чон исподлобья посмотрел на него, потом взял в руки свою тарелку и принялся языком слизывать с нее кашу.

— Перестань, — сказала ему Зара, — возьми ложку.

— Что — неприлично? Хорошо. Стеф, дай мне ложку.

— Я принесу, — заторопилась Зара.

Пока она бегала на кухню за приборами, Чон сказал Стефану:

— Прости, Стеф. Судьба! Честное слово, судьба как-то так повернулась…

— Не беспокойся, брат.

— Ну хорошо, что ты все правильно понял. Мы с Зарой хотим пожениться.

— Хорошо. Что это за музыка?

— Восьмая симфония Шостаковича, — отозвался Чон, немного оживившись. — В юности, когда кошки скребли на душе, я ставил эту пластинку. В унисон душе воют и воют эти чертовы скрипки. Странный мелодический рисунок… Словом, ничего, если мы поженимся?

— Ничего, — равнодушно бросил Стефан.

— Прости, я знаю, ты любил Зару.

— То было дело молодое, — оборвал его Стефан. — В молодости, брат, чего только с нами не происходит. Спасибо за завтрак, Зара. Мне пора.

Когда он ушел, Зара осторожно заметила:

— Какой-то он странный.

— Все мы какие-то странные, — дирижируя ложкой, отозвался Чон.

Глава 41

Экзерсис

Прошло два месяца. За это время Зара сильно переменилась, и Юрий Лобов не мог нарадоваться на нее. Она являлась на ежедневные утренние занятия раньше всех и уходила после того, как оканчивались репетиции тех сцен задуманного Юрием балета, в которых она не принимала участия. Юрий догадывался, что дома у нее происходило нечто такое, что и вызвало необычайное усердие к занятиям, которого прежде не наблюдалось, но вопросов не задавал.

Зара искала утешения в работе. Самостоятельной партии Юрий ей пока не предлагал, но она знала, что предложение скоро последует. Он готовил труппу, которая за последние полгода несколько расширилась, к конкурсу балетно-танцевальных ансамблей. Конкурс должен был состояться в октябре. С какой постановкой Юрий собирался выдвинуть свою труппу на конкурс, никто, кроме Зары, не знал. То есть Зара догадывалась, что это будет балет «Иосиф Прекрасный», который учитель Лобова Голейзовский в 1925 году поставил на сцене Большого театра, поскольку часть труппы репетировала «Еврейский танец» и «Египтянок» — номера, входившие в состав «Иосифа». Как только художники и декораторы заработали в мастерской по соседству с репетиционным залом, сооружая пирамиды с расходящимися по бокам лестницами, Зара поняла, что ее догадка верна и что не кто иной, как она, будет танцевать партию царицы Таиах, пытавшейся обольстить Иосифа.

Это было прямое попадание в образ. Скорее всего, Юрий вспомнил об этом балете потому, что в труппе у него появилась Зара. Ничего классического в этой постановке Касьяна Голейзовского не было, однако сами движения были из арсенала классического танца, иначе говоря, арабески, при которых тело резко откидывается назад с заломленными за голову руками, при этом опорная нога остается в деми-плие на полупальцах… Были прыжки соте, были вращения, но все исполнялось на полупальцах коленями вперед и не в балетных туфельках, облегчающих движения. Костюмы пока существовали только в эскизах, а их Юрий никому не показывал.

Часть утра, когда происходили непонятные, тягостные совместные завтраки с Чоном и Стефом, проходившие неизменно под осточертевшую ей музыку Шостаковича, Зара, едва выйдя из дома, старалась сразу выкинуть из головы. Утро для нее начиналось с гранд-плие, батманов, тандю, жете — то есть с экзерсиса у станка. Утро продолжалось экзерсисом на середине — адажио, большие батманы, деми-плие на левой ноге и так далее.

Менялись музыкальные размеры, менялись движения, неизменным оставался их порядок. Теперь Зара наконец-то отдала ему должное. В прежние времена последовательность одних и тех же движений вызывала в ней скуку, а теперь она с радостью держалась рукой за станок, который в это тяжелое для нее время казался единственной реальной опорой.

Она устала думать о том, в чем была виновата, а в чем — нет. Ее измучила депрессия Чона, которой конца не было видно. Раздражало его безделье, его молчаливое равнодушие ко всему. Она помнила о том, что приближается день свадьбы, назначенной на середину сентября, но теперь не понимала, зачем нужна ей эта свадьба, не понимала, любит она по-прежнему Чона или не любит. Иногда ей даже приходило в голову, что гораздо с большим воодушевлением она теперь готовилась бы к свадьбе со Стефаном, который сумел показать ей свою силу.

Стефан был с нею неизменно вежлив, дружелюбен, и Зара не чувствовала в его поведении притворства. Первое время она все еще ожидала от него взрыва страстей, слез, просьб вернуться к нему. Но ничего этого не последовало. Стеф вел себя так, как будто между ними никогда никаких отношений не было и в помине. Сначала это устраивало Зару, потом почему-то стало раздражать, а в последнее время и сильно заводило ее.

Зара пыталась спровоцировать Стефана на какую-то выходку, которая выявила бы его настроения, каковы они были на самом деле. Стеф не то чтобы уклонялся от знаков внимания, которые она оказывала ему, но относился к ним равнодушно. Он был ровен, спокоен, даже любезен с нею. Это пугало Зару. Что он задумал? Зара не заметила, как усвоила с ним тот прежний кокетливый тон, к которому прибегала, когда хотела понравиться ему. Стефан не замечал ни ее тона, ни попыток как можно чаще попадаться ему на глаза. Он, казалось, довольно охотно общался с Чоном. Павел учил его владеть пилой, рубанком, молотком. Они часами пропадали в мастерской, которая давно бы поросла травой, если бы в один прекрасный день Чон не вернулся к своим юношеским столярным занятиям. Зара должна была радоваться тому, что Павел хоть какое-то время суток посвящал реальному делу, но ее и это раздражало. И пугало то, что Стеф совсем забросил свою писанину.

Ей казалось, что в свое время она хорошо изучила Стефана. Прежде его реакцию на то или иное событие она могла просчитать с большой точностью. Но теперь выяснилось, что она долгое время пробыла с человеком, которого так и не узнала. Предсказуемых людей Зара не уважала, и Чон ей прежде нравился именно своей непредсказуемостью. Но теперь поведение Павла не выходило за рамки, Зара ничего не ждала от него, точно имела дело с конченым человеком, нуждавшимся не в женщине, а в сиделке.

Последняя сцена, которая произошла между ними вчера, совсем опустошила Зару. Чон неделю назад перенес из прежней Стасиной мастерской свою последнюю картину и какое-то время просиживал перед нею, трогая пальцем застывшие мазки. Вчера он тоже уселся перед картиной. Из магнитофона лилась та же стеклянная музыка. Вдруг в какую-то минуту она пресеклась, как будто заело пластинку. И вдруг в комнате зазвучал прекрасный женский голос. Удивленная Зара приподняла голову от своего шитья — она штопала свои старые балетные туфельки — и увидела, что Чон, привстав с места, как будто окоченел. «Тихо, так тихо по глади заката…» — пел женский голос.

— Откуда это взялось? — спросила Зара, удивляясь, как могло вклиниться в надоевшую ей музыку это пение.

Чон, точно разбуженный ее голосом, обернулся к Заре. На лице его был написан ужас.

— Это т-ты записала баркаролу?

— Нет, — ответила Зара.

— Скажи правду: ты?

— Да нет же!

— Может, Стеф? Но когда он успел это сделать?

— Да что такое! — воскликнула Зара. — Подумаешь, пение…

— Тш-ш… — Чон приложил палец к губам. — Эту баркаролу она любила…

Полночи Чон не ложился, ожидая появления Стефана. Стефан, услышав его вопрос, не он ли записал баркаролу посредине Восьмой симфонии, только заметил:

— Ну, брат, у тебя уже глюки…

— Да нет же, вот и Зара слышала… Это Стасина любимая вещь…

— Я не знал об этом, — сказал Стефан, — она мне никогда не говорила, что любит Шуберта.

Павел весь затрясся:

— Но кто-то должен был это сделать?

— Наверное, ты сам записал и забыл…

— Я же не сумасшедший! — закричал Чон.

— Кто тебе это сказал? — сузив глаза, прошипела Зара.

Павел как будто не услышал ее слов.

— Не могла же она встать из гроба!

— Ладно, я иду к себе, — сказал Стеф. — Ты что-то плохо выглядишь, брат…

…Экзерсис закончился. Девушки поливали пол из пульверизаторов. Зара сидела на скамье, потирая ноги. Лобов подошел к ней, присел рядышком.

— На сегодня все свободны, кроме Заремы.

Слава богу, начнется настоящая работа, подумала Зара.

Глава 42

Рассказ Марианны

Марианна открыла Стефану дверь и посторонилась, пропуская его. Стефан молча вошел в комнату, согнал кошек с кресла и сел, вытянув ноги. Кошки тотчас запрыгнули обратно: одна пристроилась на коленях Стефана, две другие на спинке кресла, положив мордочки Стефу на плечи, одна забралась на подлокотник и вытянулась на руке Стефана.

— Помнят тебя, — удивилась Марианна.

— А ты уже и забыла, — упрекнул ее Стефан, — совсем тебя не видно…

— Не хочу к вам заходить. Представляю, что там у вас творится.

— Даже не представляешь, — признался Стефан.

Марианна внимательно посмотрела на него.

— Тогда тем более. Не зайду к вам, пока все это не закончится.

— А как, по-твоему, это все должно закончиться? — поглаживая лежавшую на его коленях кошку, полюбопытствовал Стефан.

— Как-то закончится. Я знаю, что Стелла здесь. Наверное, вы с ней что-то придумаете.

Марианна подсела боком к столу и, вздохнув, умолкла. Взгляд Стефана скользил по стенам, по знакомым портретам, пока не остановился на одной фотографии.

— Это и есть София?

— Да.

— Как это я прежде не замечал? Стася ужасно похожа на нее.

— Ты не заметил, а Чон, востроглазый такой, сразу углядел между ними сходство… Кстати, почему ты говоришь: «Стася похожа на нее»? Стася и Стелла — близнецы.

— Но Стелла совсем другая, — пожал плечами Стефан. — Выражение лица, глаза другие… Когда я впервые увидел ее, я решил, что брежу, что это Стасин призрак. Мы с ней всю ночь проговорили, и к рассвету я пришел к убеждению, что они со Стасей совершенно разные. Полные, можно сказать, противоположности.

— Почему так? — безразлично осведомилась Марианна.

— А ты не находишь, что пришло время мне ставить вопросы?

Рука Стефана по-прежнему ласкала кошку, но взгляд сделался жестким.

— Что ты хочешь узнать от меня? Ведь Стелла тебе все рассказала?

— Расскажи теперь ты. Если можно — покороче. Я как-то устал от всяких открытий за последнее время. — Стефан прикрыл глаза.

— Я любила Софию, — начала свой рассказ Марианна. — Когда она вышла замуж за твоего отца, мы с ней очень подружились. Она вышла замуж без любви, ее родители сильно скандалили, и ей очень хотелось вырваться из собственного дома. Она училась в консерватории. Твой отец в ней души не чаял, и было за что. София была такой… возвышенной, прямодушной и доброй. Через год у них родились девочки-близняшки, и тогда я стала заходить к ним все чаще и чаще, чтобы немного разгрузить Софию от хлопот. Через полгода она уже полностью могла доверить детей мне. Николай Витольдович, зная, как она тоскует по занятиям в консерватории, разрешил ей вернуться туда раньше, чем истек срок академического отпуска… Тот человек, которого она полюбила, тоже был музыкантом, дирижером довольно известного в те годы коллектива старинной музыки. Он жил в Петрозаводске, но в Москве бывал на гастролях. Они познакомились с Софией. Сначала она мне ничего не рассказывала, но я видела, что с ней что-то происходит, что она мало интересуется детьми, исчезает из дому, как только Николай Витольдович уходит на работу, и появляется за полчаса до его прихода какая-то взбудораженная, как будто была не в себе… Я решила с ней поговорить. Помню, сидели мы с ней на крылечке, курили, дети бегали по саду, мы слышали их голоса. И я сказала: «София, с тобой что-то происходит». Она вдруг заплакала, зарыдала навзрыд. Я стала ее успокаивать. Тут-то София все мне и выложила. Сказала, что любит того человека безумно, что хочет уйти к нему от Николая Витольдовича… Сколько слов я потратила, чтобы убедить ее не делать этого! Я ее убеждала, что масса женщин имеют приключения на стороне, заводят любовников, и мужья ничего об этом не знают. Она вдруг вскочила как ужаленная: «Я не могу так! Не могу обманывать их обоих! Я не люблю своего мужа, а его обожаю!» Я снова принялась ее уговаривать, но вижу — бесполезно. Заговорила о девочках, ведь Николай Витольдович их родной отец, а тот… «Не говори так! Он уже их любит, потому что они мои дети!» И сколько потом я ни пыталась вернуться к этому разговору и помешать Софии сделать этот роковой шаг, все было бесполезно. Прошло лето. Тот уехал к себе в Петрозаводск, а София как-то затаилась в себе. Я уж было решила, что тот оставил ее в покое. Но в один ужасный день, когда Николай Витольдович был на симпозиуме в Ленинграде, к дому подъехала машина. София выскочила навстречу, быстро собрала вещи, детей, написала записку мужу… Что мне было делать, поперек колес ложиться, что ли? Но она была в таком состоянии, что, чего доброго, и переехала бы через меня… Но тут заупрямилась Стася. Как будто что-то поняла. Стелла сразу запрыгнула в машину, она думала, они поедут покататься. А Стася как уцепилась за столб на крыльце, так ее и не оторвать было. Тот вышел из машины, хотел силой затащить ее. Но Стася так кричала и плакала, что он отступился. София и плакала, и руки ломала, и на колени перед ней становилась. Стася как приросла к столбу. Я сказала: «Оставьте ребенка, позже ее заберете». Потом как закричала: «София, кто так делает?! Надо было обо всем честно сказать Николаю Витольдовичу! Обо всем договориться!» Она посмотрела на меня с перекошенным от страдания лицом, и я поняла, что все бесполезно, — она вся во власти того человека, молодого, красивого, уверенного в себе. Так они и уехали, оставив Стасю. Ну, не буду рассказывать, что было с твоим отцом, когда он вернулся и обо всем узнал. Сначала София мне часто писала, все спрашивала о Стасе. А потом, видно, между ней и новым ее мужем стали происходить какие-то нелады, и письма от нее перестали приходить. А через десять лет после этого она вдруг однажды поздно вечером явилась ко мне — постаревшая, с лихорадочным блеском в глазах, худая. Она тогда уже знала, что неизлечимо больна, и воспользовалась ремиссией, чтобы прилететь и повидать Стасю. И опять — что я могла сделать? Прогнать несчастную, смертельно больную женщину? Я позвала к себе Стасю, которая совсем не помнила о том, что у нее была другая мать, кроме твоей матери, Стефан… Мы ей все рассказали. Сказали, что у нее есть сестра-близнец. И мне это было странно: София сказала, что Стелла все помнит — и Стасю, и дом с садом, и тот день, когда они уезжали. А Стася все это забыла. Через полгода София умерла, Стася ездила на похороны и там познакомилась с сестрой. Они ужасно друг другу понравились. Остальное ты знаешь. Теперь расскажи о Стелле.

Стефан ненадолго задумался.

— Ну что тебе сказать? Внешностью — это Стася. Внутренне — современная, уверенная в себе, энергичная девушка, модельер. Обожает своего отчима. Он тоже любит ее. Он сейчас живет в Америке, здорово преуспевает. Когда все закончится, Стелла уедет к нему.

— Что закончится?

— Об этом позволь мне умолчать.

— Она и тебя зовет с собою в Америку?

— Я не поеду. Паша Переверзев прислал мне письмо. Он восстанавливает какой-то монастырь под Архангельском. В Бога уверовал. Собирается стать там послушником.

— Уж не собираешься ли и ты сделаться монахом?

— Не знаю. Я, видишь ли, не то что не верю в Бога, но ничего не знаю о Нем. Кто-то должен меня научить. К тому же я некрещеный.

— А обеих девочек София окрестила за спиной Николая Витольдовича, — сказала Марианна. — Передай Стелле, что она крещеная. Пусть знает об этом на тот случай, если вы задумали что-то плохое… Я сначала Чона ужасно ненавидела, но теперь мне его жалко. Он просто развалина.

Стефан слегка усмехнулся:

— Ничего криминального мы не задумали. В действиях Зары и Чона криминал как будто отсутствует. Мы будем действовать их методами. То есть обойдемся без кинжала и яда.

Марианна с жалостью посмотрела на него. Стефан нахмурился.

— Не стоит меня жалеть. Я могу опереться на Стеллу.

— Но ты чувствуешь, что она — твоя сестра?

— Стелла — моя сводная сестра. А Стася была совершенно родной.

— Тебе нужна моя помощь? Деньги?

— Деньгами нас всех снабжает Стелла, а ее — богатый отчим. Зара думает, что я потихоньку распродаю картины Стаси… Так что пока ничего не надо. Прощай. — Стефан, сняв кошку с коленей, поднялся. — Прости, если в чем был перед тобою виноват.

Марианна машинально перекрестила его.

Глава 43

Куст сирени

Наступил сентябрь. Заре показалось, что Чон немного ожил. Он стал понемногу кулинарничать, варил Терре похлебку, играл с ней в саду, собирал упавшие яблоки, прибрался в доме, вымыл окна… Словом, избавил Зару от тяготивших ее хозяйственных забот. Наконец она отважилась подступиться к нему с серьезным разговором.

— Давай рассуждать логически. Твоя жена умерла, ее уже не вернешь. Тебе надо потихоньку возвращаться к жизни, заниматься делом. Съезди для начала в салон за красками…

— Умерла, говоришь? — неуверенно промолвил Чон. — Но кто тогда записал баркаролу со старой пластинки на мою магнитофонную ленту?

— Опять о пластинке! — взвилась Зара. — Да Стефан, кому же еще! Он, конечно, не признался, но что из этого? Ясно, что он страдает, хоть и вида не подает. Хотел напомнить тебе о сестре.

— Стеф говорил…

— Мало ли что он говорил! Конечно это сделал он, больше некому…

Павел неуверенно покачал головой.

— Послушай, вот ты была на похоронах… Ты уверена, что вы похоронили Стасю, а не какую-то другую утопленницу?

Зара возмущенно всплеснула руками:

— Да ты сам видел ее мертвое тело! Своими собственными глазами! Что уж говорить обо мне!

— Знаешь, у меня тогда все как-то плыло перед глазами. Ее русые волосы… Одежда ее…

— Она умерла, Чон, и давай отнесемся к этому как к свершившемуся факту. Ну чем еще я могу доказать тебе, что ее нет в живых?

— Может, ты съездишь со мною на ее могилу? — предложил Чон. — Я так и не побывал на ее могиле.

— Думаешь, я помню, где могила? Конечно, я там была два раза, один раз со Стефаном… Н-да. Стеф с тобой не поедет. Хочешь, я договорюсь с Родионом? Позвоню ему и попрошу, чтобы он показал тебе Стасину могилу. Заодно поговори с ним о ее картинах — почему он их забрал к себе. Ты был ее мужем. Пусть вернет обратно.

— Да, пожалуй, мне ее работ как-то не хватает. Позвони.

Родион не выказал никакого удивления, когда Зара попросила его сводить Чона на Стасину могилу.

— Это правильно, — сказал он. — Пусть побывает на кладбище. Если только он в состоянии самостоятельно передвигаться…

— В состоянии, — заверила его Зара. — Он вовсе не так плох, как прежде.

— Рад за него. Передай Павлу, завтра встречаемся в метро «Тульская», внизу, в зале, где поезда, в четыре часа дня. Удобно ему?..

Зара заверила Родю, что Чону это удобно, и, довольная мирным голосом Родиона, — ей казалось, что он терпеть ее не может, — передала их разговор Чону.

— Видишь, человек с готовностью вызвался проводить тебя… А тебе мерещится, что все тебя ненавидят. Нет, это не так!

На другой день Зара снаряжала Чона на кладбище. Ей хотелось, чтобы он выглядел как можно лучше. Она выгладила его лучшую рубашку, вычистила темно-серый костюм, купила десять белых роз. Чон послушно переоделся. Зара прошлась расческой по его густым поседевшим волосам и вручила ему букет.

— Ну, ступай. Надеюсь, на ее могиле все твои страхи рассеются. Ты попросишь у нее прощения и простишься с нею. — С этим напутствием Зара отпустила Чона.

Родя, как договорились, поджидал Павла в зале метро, прохаживаясь взад-вперед с четырьмя белыми розами. Правда, Чон не был уверен, что его и Родины розы — белые. Но главное, что Родион, который избегал его со дня гибели Стаси, был здесь.

— Здравствуй, брат, — настороженно глядя на него, произнес Чон.

— Здравствуй, брат, — отозвался Родя. — Ну и изменился же ты…

— Горе кого хочешь изменит, — успокоенный тем, что Родион назвал его братом, сказал Чон.

— Это верно. Ну, вперед…

Они вышли из метро. Павел спросил Родю о Стасиных картинах.

— Я забрал их потому, что боялся, как бы Стеф не стал распродавать ее вещи, — объяснил Родион. — Предлагал ему денег на первое время, пока ты не войдешь в норму, но он отказался. Тогда я и увез картины от греха подальше.

— Думаешь, я войду в норму? — с надеждой спросил Чон.

— Почему нет, брат? Все проходит, и счастье, и горе, только ненависть, говорят, вечно живет в человеческом сердце, но нам с тобой, брат, вроде некого ненавидеть, — вдруг осклабился Родион.

Чон не заметил его странной гримасы.

— Кроме самих себя, — сказал он.

Они вошли на кладбище. Родион хорошо помнил дорогу. Он запомнил ее еще с того времени, как одна добрая женщина им с Сашей Руденко устроила экскурсию по могилам преподобных и блаженных. Пока они шли к участку Михальских, Родя пересказал Чону историю блаженной Наталии, которая выучила на память всю Псалтырь. Чон слушал с интересом. Подошли к чугунной ограде.

— Здесь, — сказал Родион, открывая калитку.

Могила Стаси оказалась просто маленьким холмиком, поросшим каким-то декоративным вьющимся растением с мелкими цветами, с большим дубовым крестом в изножье, на котором было вырезано: «Р.Б. Анастасия».

— Значит, в крещении ее именовали Анастасией, — пробормотал Чон. — Я угадал. Знаешь, брат, я попросил одного человека молиться за нее… Скажи, за самоубийц можно молиться?

— Кто тебе сказал, что Стася — самоубийца? — возразил Родион. — Это был несчастный случай, запомни.

— Конечно. Листья-то как нападали, как будто уже настоящая осень…

— А тут под скамеечкой веник. В два счета все разметем…

Родя извлек из полиэтиленового пакета веник и принялся сметать палую листву. Чон прижался лицом к кресту. Он и в самом деле ощутил в душе что-то вроде умиротворения. Но листья деревьев казались ему черными, а небо — белым, бумажным… И розы, положенные им и Родей на Стасин холмик, были припорошены пеплом… «Нет, это не психическое, — с надеждой подумал Павел. — Что-то случилось с глазами на почве нервного потрясения. Надо сходить к окулисту».

Чон пытался припомнить слова молитвы, которую читал в храме тот хромой, но в памяти осталось только «в месте светлом, в месте злачном, в месте покойном»…

— Ты какую-нибудь молитву знаешь? — обратился он к Роде.

— Только «Отче наш». Прочитать?

Чон кивнул. Родя начал читать молитву. Дочитал до конца, сказал «Аминь» и посмотрел на Чона.

Тот стоял в какой-то странной застывшей позе, вытянув шею и вперив куда-то полубезумный взор. На лице его был написан ужас.

— Что с тобой? — спросил Родион.

— Т-там… — пролепетал Чон.

Родя проследил за его взглядом.

— Там ничего нет.

— Нет?

— Нет. Просто куст сирени.

— Возле куста, — прошептал Чон. — Неужели ты не видишь?

Родион снова посмотрел в сторону, куда указывал взгляд Чона.

— Там просто куст сирени, ничего больше.

— Там Стася стоит. Возле куста.

Родя снова глянул в сторону куста.

— У тебя галлюцинация. Там никого нет. Абсолютно никого.

Чон зажмурился и провел ладонью по лицу. Когда он открыл глаза, возле куста и в самом деле никого не было. Только какая-то фигура в сером, скользнув как тень между деревьями, быстро уходила в глубь кладбища.

Родя подтащил побелевшего как снег Чона к скамейке: казалось, что тот сейчас потеряет сознание. Чон сжал голову руками, потом снова бросил испуганный взгляд на черный куст сирени.

— Ты правда никого не видел? — отдышавшись, спросил он Родю.

— Конечно правда. У тебя галлюцинации, — настойчиво повторял Родя.

— Но я ясно видел ее возле того куста…

— Ты не мог ее видеть. Она лежит здесь, в могиле.

Чон перевел взгляд на черное вьющееся растение, затянувшее своими листками и цветами холмик.

— Здесь, говоришь, в могиле… Нет. — Он приложил руку к сердцу, потом к глазам. — Она здесь и здесь.

Глава 44

Сестра и брат

Марианна не вызвала Стеллу на похороны Стаси, и Стелла так сильно была оскорблена этим, что, приехав в Москву, не нанесла визита старой няньке. А между тем дело объяснялось вовсе не тем, что Марианна считала далекую Стеллу не слишком близким к дому Михальских человеком, просто она среди своих многочисленных записных книжек с телефонами клиентуры не сразу отыскала телефон Стеллы, который когда-то оставила ей София.

Зато у Стеллы записные книжки были в идеальном порядке. Получив письмо от Марианны, пришедшее спустя почти месяц после гибели Стаси, она быстро отыскала в своей записной книжке телефон Родиона, которым давным-давно снабдила ее Стася на тот случай, если сестре понадобится остановиться у кого-то в Москве.

Родиону пришлось долго и подробно объяснять, кто она, незнакомая ему Стелла, рассказывать драматическую историю семьи Михальских, — но Родя эту не слишком интересную драму пропустил мимо ушей — так сильно он был потрясен и вместе с тем утешен известием, что у Стаси, оказывается, есть сестра-близнец. Ему не терпелось ее увидеть. Он с готовностью вызвался встретить Стеллу в аэропорту и отвезти ее куда захочет — либо к себе домой, либо на пустующую дачу.

В аэропорту, увидев Стеллу, он чуть было не разрыдался. Как будто перед ним возникла ожившая Стася. Но едва Стелла заговорила — и ужалившее его сердце сходство стало размываться, а потом исчезло вовсе. Стелла в кратких, решительных словах, тоном, совсем не свойственным тихой Стасе, объяснила Роде, зачем она приехала, и заявила голосом, не терпящим возражений: «Надеюсь, ты будешь мне во всем помогать». Родион заверил ее, что готов на все, лишь бы свести счеты с Чоном.

Они приехали на дачу. Стелла тут же, как будто век обитала в этом просторном доме, выбрала себе комнату, выложила из чемодана свои вещи и аккуратно развесила их на вешалки в чужом шкафу, нашла в шифоньере чистое белье. Родион, пока она устраивалась в комнате, по ее приказу сварил кофе и сбегал в ближайший поселковый магазин за продуктами. Когда он вернулся, то застал Стеллу, облачившуюся в шелковый домашний халат, растянувшейся на тахте, словно у себя дома. Ее бесцеремонность даже понравилась Роде. Стелла без лишних предисловий сказала, что ей нужна информация о том, как все произошло.

Пока Родя рассказывал историю знакомства Чона со Стасей с самого начала, ему самому многое становилось ясно. Он вспомнил, как они с поэтом Сашей Руденко встретили однажды на кладбище Стефана и Зару, и Саша сказал, что Зара — старая знакомая Чона. Вспомнил, как он пытался выяснить у Стаси, знал ли Чон Зару прежде, до знакомства с нею, но Стася ответила отрицательно. Вспомнил, как Стеф обмолвился ему однажды, что именно благодаря Чону он познакомился с Зарой. Как после водворения Зары в доме Михальских что-то сильно изменилось в отношениях Чона со Стасей… Стелла слушала его с большим вниманием, сопоставляя рассказ Родиона с тем, что когда-то рассказывала ей о Чоне сестра. Стелле тогда не понравился ее рассказ, уж слишком возлюбленный Стаси походил на авантюриста, желающего хорошо пристроиться в столице. Она всячески настраивала Стасю против него. Но та с негодованием восклицала: «Нет, нет! Я ему верю! Он очень добрый человек, очень искренний…»

Стелла хорошо знала, что природная доброта мало что решает в делах любви. Из рассказа Родиона она поняла, что у Чона было чрезвычайно богатое прошлое. А люди с богатым прошлым обычно имеют в своем шкафу много скелетов, как говорит английская пословица. И эти скелеты, в свою очередь, имеют обыкновение оживать и цепляться мертвой хваткой за живых людей…

Родя со Стеллой проговорили всю ночь, и чем больше они припоминали фактов из жизни Чона со Стасей, Стефана с Зарой, запомнившихся Родиону или описанных Стасей сестре, тем яснее становилась картина… К утру оба пришли к выводу, что Стася, конечно, не просто утонула: эта парочка, Зара и Чон, подтолкнули ее к смерти.

— Что будем делать? — спросил Родион, неожиданно утешенный в своем горе возможностью активно действовать.

— Предоставь мне продумать план действий, — отрезала Стелла. — Но я нуждаюсь в преданном человеке, прежде чем обстоятельства позволят мне открыться Стефану. Мне нужен более закаленный душой человек, чем Стеф, которого я вполне представляю по рассказам Стаси.

— Он вовсе не слабак, — возразил Родион.

— Нет. Но он человек, несколько ослабленный гуманитарным образованием, — определила Стелла. — Излишне совестливый, как я понимаю. Скажи, ты мог бы помочь мне? Мог бы четко исполнять мои указания? Могу я, наконец, положиться на тебя?

— Можешь, — заверил ее Родя. — Ты посвятишь меня в свои планы?

— По мере того как они станут выстраиваться вот здесь, — Стелла ткнула пальцем в свою голову, — я стану это делать…

Первое указание, которое дала Стелла Родиону, — забрать Стасины картины из дома Михальских, чтобы Чон не вздумал ими распорядиться по-своему. «Если они, конечно, представляют какую-то ценность», — добавила она. Родя горячо заверил, что вещи Стаси — прекрасны, что она не выставлялась исключительно из-за собственной беспечности. А в кругу настоящих художников ее имя было хорошо известно.

— Вот и отлично, — сказала Стелла, — значит, тем более их надо забрать.

Родя немедленно выполнил это требование.

Время от времени он навещал Стеллу на даче, они подолгу разговаривали, и эти разговоры, воспоминания о Стасе очень их сблизили. Роде нравилось, что теперь ему есть кому подчиняться. После того как Саша Руденко случайно увидел Стеллу на Родионовой даче, решено было, что она переберется в Москву. Родя в два счета уговорил своего отца отдохнуть на даче. Отправил старика, а Стеллу перевез к себе. Вскоре после этого она открылась во всем и Стефану. Теперь их было трое, посвященных в тайну будущего возмездия. Но Стелла, приглядевшись к брату внимательно, стала жаловаться Родиону, что не находит в нем той твердости, которая необходима для задуманного.

— Ты можешь во всем рассчитывать на меня, — заверил Родя, которому решительная Стелла нравилась все больше и больше. И то, что они затевали, увлекало его, как какая-то азартная игра. Трех месяцев не прошло, как образ Стаси потускнел в его памяти. Он даже втайне досадовал на старую подругу, почему она оказалась такой слабой?

Что касается Стефана, влияние Стеллы на него было не таким серьезным, как она на то рассчитывала. Первые их встречи прошли в разговорах о Стасе. Стефан сначала был так сильно поражен обретением новой сестры, что изо всех сил пытался обнаружить в ней не только внешнее сходство со Стасей. Он чувствовал, что Стелла так же сильно любила Стасю, как и он, и это не могло не расположить его к сестре. Они были такими разными, но, может быть, поэтому и потянулись друг к другу. Стелле хотелось опекать Стасю, Стасе — чувствовать возле себя родную душу. Но Стелла чувствовала, что Стася не такая уж слабая, как кажется. Возможно, в ее слабости крылась и сила, которая так сильно привлекла Стеллу. Стася умела прощать людей, оправдывать их, любить их со всеми слабостями и недостатками. Стелла прощать не умела, не хотела. Она не могла простить отцу жестокого обращения с матерью, которую он не смог простить, и тем более не могла простить Чона.

Каждая новая встреча со Стеллой приносила Стефану разочарование. В конце концов он понял, в чем была главная разница между сестрами — Стася была настоящим художником, чутким к любым явлениям жизни, влюбленным в ее красоту и даже в неизбежную боль существования на земле; Стелла тоже была неплохим рисовальщиком, но из своего дара она сделала ремесло, которое позволило ей зарабатывать хорошие деньги. Стася была куда более глубоким и даже умным человеком, чем Стелла с ее рассудочным романтизмом, который, скорее всего, и подвигнул ее на мысли о мести.

Стелла была призвана повелевать людьми, к этому ее приучил обожаемый ею отчим. Стася всегда была готова подчиняться людям и обстоятельствам, пока от нее не требовали совершить бесчестный поступок, на который она была не способна. В понятиях Стеллы категории честного и бесчестного не было. Она просто действовала так, как считала нужным, а главное, не могла допустить мысли, что кто-то может перехитрить ее. Возможно, гибель Стаси она рассматривала как лично принесенный ей ущерб, с которым гордость не позволяла ей смириться. В сущности, она больше была похожа на Зару, думал Стефан, чем на родную сестру. Но Зара, по крайней мере, была человеком страстей, способным ради любви на бесчестные поступки. В какой-то степени в глазах Стефана это ее оправдывало. Стелла же ничем жертвовать не собиралась. Сила была на ее стороне: она знала о своих врагах многое, а они о ней — ничего.

Стефан не чувствовал себя способным к той утонченной мести, которую навязала ему Стелла, но пока ничего ей об этом не говорил. Ему сейчас больше всего хотелось бросить все и уехать к Переверзеву. Он боялся, что Стелла догадается, что он по-своему жалеет Чона, причинившего ему столько горя. Но Стелла все-таки имела на него какое-то влияние, и он старательно скрывал свои чувства.

Стефан попросил Родю нарисовать ему портрет Стеллы. Он представлял, что это будет портрет Стаси. Стелла согласилась попозировать, и Родион сделал несколько набросков углем и сангиной. Показал их Стефану. То же лицо, те же волосы, те же руки… Но в глазах Стеллы — холодная, беспощадная мысль, в повороте головы — сдержанная злость потревоженного животного, жесткая складка губ, сжатые в кулаки руки… Стефан ничего, конечно, не говорил Стелле о своем разочаровании, но она это чувствовала и в ответ сама все больше и больше остывала к брату, но зато сильнее привязывалась к Родиону, который ловил каждое ее слово и готов был сделать для нее все, что угодно.

— Скажи, если Стеф возьмет и выйдет из игры, — сказала она Родиону однажды, — ты сможешь занять его место?

— Как скажешь.

— Стеф мне нужен хотя бы на день свадьбы этой парочки, а остальное мы могли бы доделать с тобой.

— Что именно? Ты уже знаешь?

— Нет. Нас поведут обстоятельства. Но я обязана с ними покончить.

— В смысле убить? — испуганно спросил Родя.

— Почему обязательно убить? Я должна их духовно уничтожить. Ты мне в этом деле помощник?

— Положись на меня, — ответил Родион.

Глава 45

Свадьба

Всю жизнь Чон и Зара считали себя личностями, способными навязать другим людям свою волю, свое видение мира, свою манеру поведения. Но теперь в этом отлаженном механизме воздействия на более слабых духом произошел сбой. Оба ощутили его как крушение каких-то идеалов. Они понимали, что безумием и вызовом здравому смыслу было назначать свадьбу, пока не прошло по крайней мере года со дня смерти Стаси, но также понимали, что не принять этот вызов невозможно, сделать уступку общественному мнению — немыслимо, иначе они перестанут быть в глазах друг друга тем, кем были до сих пор.

Понимали они также, что обзванивать прежних знакомых Чона и приглашать их на скоропалительную свадьбу бесполезно — наверняка последует отказ. И Стефан не советовал им этого делать. И самим им, честно говоря, не хотелось видеть толпу народа, которую прежде собирал Чон. Стефан пригласил Родиона, Родя позвал малознакомого Чону Сашу Руденко. Они и были свидетелями.

В толпе невест, ожидающих приглашения на регистрацию брака, Зара была самой прекрасной в белом платье с кринолином и низким, обшитым мелкими бусинами лифом, с белыми кружевными перчатками до локтя и черными распущенными волосами, на которых белел венок из живых гвоздик.

Чон надел тот же темно-серый костюм и ту же светлую рубашку, в которых был недавно на кладбище.

Когда они вернулись домой, стало ясно, что, если бы не Саша, никакого домашнего торжества не получилось бы.

Саша прежде не бывал в этом доме. Ему приходилось выступать в роли сторожа во многих прекрасных дачных хоромах, но такого романтического особняка он еще не видал.

Пока Стеф и Родион возились в саду с шашлыками, Зара и Чон повели Сашу осматривать дом. Детское восхищение Саши мало-помалу передалось и им.

— Какое замечательное жилище! — восклицал то и дело Саша. — Оно напоминает старый английский замок с привидениями… Скажите, привидения здесь водятся?

— Одно водится, — добродушно сказал Чон. — И оно перед тобою, брат!

— Эх, мне бы малость пожить в таком доме… да я бы стихи километрами писал.

— А за чем дело стало, — чуть ли не хором подхватили Чон и Зара. — Живи у нас. Стефан собирается нас покинуть на неизвестное время, хочет поехать к Пашке Переверзеву. Нам одним будет скучновато в таком огромном доме.

— В самом деле, ребята? Но я уже вроде нанялся к одному прозаику в сторожа…

— Откажи ему. Поверь, здесь тебе будет здорово. Парк рядом. Там белочки прямо из рук корм едят. Будешь Терру прогуливать по парку, она это любит, — сказал Чон.

— Выбирай себе любую комнату. После отъезда Стефа можешь занять второй этаж, — поддержала мужа Зара.

— Вы серьезно говорите или просто от хорошего настроения?

— Чон, я говорю серьезно, — повернулась к мужу Зара.

— И я. Честно. Ты славный парень. Втроем нам будет веселее. Пойдем на второй этаж.

Они поднялись в бывшую Стасину мастерскую.

— Ну что, нравится тебе здесь?

— Еще бы! — осматриваясь, сказал Саша. — Ребята, я согласен. Спасибо вам.

— Это тебе спасибо, — снова в один голос сказали новоиспеченные супруги.

— Эй, вы там! — послышался голос Стефана из сада. — Тащите вино. У нас тут все готово.

— Павел, ступай помоги им накрыть столик в саду, — сказала Зара. Ей казалось, что Чон пребывает в довольно бодром настроении, и она радовалась этому.

Чон спустился вниз, а они с Сашей вышли на веранду.

Стояла золотая осень. Деревья почти сбросили листву, но в постепенно темнеющем воздухе еще кружились темно-бордовые листья яблонь и золотистые листочки берез. От костерка в глубине сада уютно тянуло дымом. Видно было, как Чон внизу тащит раскладной столик. Отцвели розы. В осеннем саду царили покой и умиротворение.

— Ну что ж, я остаюсь, — сказал Саша. — Только вещички перетащу.

Зара в порыве непонятной ему признательности горячо пожала ему руку. Они спустились в сад. Родион уже сбрызгивал вином кусочки мяса на шампурах.

— Ну что, железно с тобой договорились? — спросил Чон Сашу.

— О чем это вы? — подал голос Стефан.

— Я предложил Саше погостить у нас, пока ты не вернешься, — сказал Чон.

— Думаю, Сашино гостевание затянется на очень большой срок, — ответил Стефан. — Год-другой хочу побыть вдали от столицы. Недоело все тут. Живи, брат, не сомневайся.

Родион бросил на него полный скрытого упрека взгляд. Стефан никак на него не отреагировал. Тогда Родя подумал, что Сашино присутствие в этом доме, пожалуй, ему и на руку.

— Я тебя буду навещать, Саш, если тебе скучно станет… да нет, не станет, ты любишь уединение. Когда захочешь пообщаться — к твоим услугам такие чудесные собеседники, как Зара и Павел.

Зара, так и не сняв свои белоснежные кружевные перчатки, разложила мясо по тарелкам. Чон наполнил бокалы.

— Выпьем за этот дом, — произнес он.

— Да-да, за дом, — поддержала тост Зара.

— За этот таинственный старый дом, затерявшийся между каменными громадами столицы, — сказал Саша. — Чтобы в нем всегда было тепло.

Выпили.

— А вы знаете, — сказал Родя, — в парке возле моего дома чуть не каждое дерево оклеено смешными объявлениями о конце света, который должен наступить не позднее ноября.

— И как к этому относиться? — спросила Зара.

— Таких пророчеств за последние пару тысячелетий было великое множество, — сказал Чон. — Назначались разные сроки. А мы все живем и коптим это небо.

— Да уж, — сказал Стефан, — о конце света только ленивый не пророчил. Я сам, помню, баловался. Даже целый роман написал по этому грустному поводу.

— Не такой уж он грустный, — возразил Чон. — Конец света — это какая-то определенность. К тому же человечество давно уже его заслужило.

Родион вдруг рассмеялся:

— Ну что ты будешь делать! Как соберутся интеллигенты, сразу начинают о Страшном Суде говорить. Господа, какое нам до конца света дело? Пока он не наступил, нечего о нем думать, а когда наступит, мы и сообразить ничего не успеем… все это чепуха. Я предлагаю заняться делом более серьезным и относящимся к теме события. Есть славный русский обычай: прятать невесту. Дом большой. Мы с Сашей спрячем Зару как следует, а Чон будет ее искать. Павел, ты согласен?

— Да чего уж там, прячьте. Только пусть Зара пообещает не превратиться в черную кошку.

— Я за ней пригляжу, — пообещал Стефан.

Заре эта мысль понравилась. Чмокнув Чона в затылок, она побежала в дом. Родя, Саша и Стеф, посмеиваясь, пошли за нею.

Оставшись один, Чон перестал улыбаться. Потер лицо. Лицевые мускулы как будто немного побаливали от улыбки. Он смотрел на пламя костра таким пристальным взглядом, точно хотел погасить его и остаться в полной темноте. Чон сидел глубоко задумавшись. И не слышал, как за его спиной две тени потихоньку пробрались в столярную мастерскую.

— Готово, — крикнул ему с веранды Родион.

Чон поднялся к нему на второй этаж. Вместе обошли комнатки, заглянули на кухоньку, на чердак. Родя азартно потирал руки.

— Не найдешь! Не найдешь!

— А я разве что-то потерял? — рассеянно обернулся к нему Чон. — Ах да, жену… Ну ее теперь вряд ли отыщешь…

Они спустились на первый этаж. В зале Стефан включил тихую музыку. Чон обошел спальню, музыкальную комнату, заглянул к Терре, вышел на кухню и остановился перед чуланом. Неуверенно толкнул дверь, и его обдало затхлым запахом и мраком. Чон включил на кухне свет и снова заглянул в чулан.

Среди пыльных старых кукол стояла фигура в подвенечном уборе с опущенной на лицо фатой. Чон, отчего-то чувствуя страх, приблизился к ней и откинул фату. На него из-под низко опущенного на лоб венка из гвоздик смотрело лицо Стаси. Она была неподвижна, как кукла. Он не слышал ее дыхания из-за шума в голове. Чон осторожно покрыл ее голову фатой и отступил обратно на кухню. Щелкнул выключатель, свет погас. Чон сделал несколько шагов к свету, льющемуся из залы, и вдруг рухнул навзничь на пол, ударившись затылком.

Несколько минут спустя он пришел в себя. Встревоженная Зара в белом платье сидела у его ног. Пока Чон был без сознания, Стефан и Саша перенесли его на диван.

— Что с тобой? — спросила его Зара.

Чон утомленно прикрыл глаза.

— Там, в чулане, — Стася, — прошептал он.

— О господи, опять! — простонала Зара. — Да нет там никого и не может быть!

— Пойди и посмотри, — слабым голосом отозвался Чон.

— Это галлюцинация, — сказал ему Саша, — со мною тоже недавно была галлюцинация…

Вместе с Родионом они распахнули дверь чулана. Зара тоже подошла к ним, опасливо заглянула вовнутрь.

— Ну что? — спросил Чон, приподнимаясь на локте. — Видели?

— Там сидят старые куклы. Ты выпил больше, чем надо, Павел.

— Она будет преследовать меня всю жизнь, — убежденно проговорил Чон.

Родион с Сашей переглянулись и пожали плечами. Стефан стоял отвернувшись, барабанил пальцами по столу в такт тихой музыке.

Глава 46

Царица Таиах

За две недели до начала конкурса на звание лучшего хореографического ансамбля Зара не могла ни о чем другом думать и говорить, как о предстоящем показе «Иосифа Прекрасного».

После репетиции ансамблевых номеров — танцев «египтянок», «евреек», «рабов» и «воинов» — Лобов снова и снова проходил с Зарой и ее дублершей Лизой отдельные номера — танец обольщения и танец с воинами, когда семь юношей поднимали царицу Таиах на щите, и полет царицы «рыбкой» с высокой площадки вниз на руки семи «воинов».

Стефан наконец уехал, и Зара ощутила большое облегчение — она не верила его дружелюбному спокойствию, которое он безукоризненно разыгрывал, и все время опасалась с его стороны взрыва чувств или какой-нибудь каверзы, вроде баркаролы, записанной, как она была уверена, именно им на кассету Чона.

Целый день она проводила в репетиционном зале. Ей хотелось пройти все работы, связанные с постановкой балета. Лиза, стройная длинноногая блондинка, удивлялась рвению солистки номер один, которая, не жалея сил, помогала гримироваться «египтянам» и «арабам». Коричневой и желтой пудрой, разведенной в воде, Зара помогала им гримировать тела, хотя пудра сильно пачкала руки и отмыть эту краску было не так просто.

Час-два она затрачивала на поиски собственного грима. Лицо Таиах должно было быть властным, но во время сцен с Иосифом оно дышало страстью. Гримерша занималась Зариными глазами, бровями, скулами, но Зара сама искала нужные тени, тушь, помаду, грим, затрачивая на эти опыты метры лигнина и целые тюбики вазелина, потому что грим, предложенный гримершей, казался ей грубоватым для этой роли.

Декорации воздвигались по рисункам Бориса Эрдмана, которые сохранились со времен постановки Голейзовского. Это были поистине грандиозные сооружения, очень похожие на эрдмановские, но удобные для быстрого сбора и разборки. На высокой пирамиде была установлена небольшая площадка, на которой восседали фараон Потифар и царица Таиах. На подмостках в виде ступеней лестницы группировались придворные, воины и рабы. У подножия пирамиды исполняли свои танцы «египтянки», «еврейки» и «арабы». Костюмы женского состава труппы были в основном «египетские» — маленькие юбочки с легким узлом спереди и лиф с одной бретелькой. Мужчины танцевали в трико, обнаженные по пояс, и в набедренных повязках. Костюм царицы состоял из парчового бюстье и трусиков, а Иосифа — из трико и легкой греческой туники.

Вечерами, когда Зара возвращалась домой, ноги ее гудели от усталости. Юрий подвозил ее до дома. Но тело все равно требовало движения. И Зара «в полную ногу», не щадя себя, показывала Чону и переселившемуся к ним Саше некоторые движения и ракурсы «египтянок» и «евреек» с антивыворотным положением ног. Она была уверена, что одноактные балеты, подготовленные другими коллективами, например, «Теолинда» и «Сильфида», не идут ни в какое сравнение с «Иосифом».

Уступая просьбам Саши, Зара показала, но не «в полную ногу», свой танец обольщения. Зара извивалась перед своими двумя зрителями как змейка, закидывала тело в арабесках, касаясь головой пола, взлетала в прыжках и мягко, как кошка, приземлялась.

Саша скрыть не мог своего восхищения. Прежде никто ему даже не рассказывал о таланте Зары. А сейчас эта девушка казалась ему почти гениальной. Теперь он понимал Чона, который поторопился со свадьбой, но не понимал его теперешнего безразличного отношения к Заре. Впрочем, Саша относил его на счет потрясения, пережитого Павлом, после того как тот увидел в чулане призрак. Саша теперь не сомневался, что это был тот самый призрак, который он видел на даче Родиона.

Наконец, наступил день генеральной репетиции со светом, музыкой и в костюмах. Зара по опыту знала об опасности генеральной репетиции, которая всегда проходит лучше, чем первый спектакль. Но что делать! Музыка, свет и костюм — это могучие стимулы для вдохновения, и все они вместе сочетались впервые.

Сквозь полумрак в глубине зала она видела Лобова, сидевшего в десятом ряду. Зара так хорошо изучила своего наставника, что по малейшему его движению угадывала, хорошо идет репетиция или не очень. Лобов то подавался вперед, сцепив руки под подбородком, что означало его полное удовлетворение тем или иным номером, то садился боком, подперев щеку ладонью, — это свидетельствовало о том, что данной сценой он доволен и не ожидает в ней никаких промахов. Скверным знаком было, когда он прикрывал растопыренной пятерней глаза. Но пока позы Юрия выражали одобрение спектаклем.

Закончив танец обольщения, Зара снова метнула взгляд в сторону Лобова: он сидел напряженный, подавшись вперед и уткнувшись подбородком в переплетенные пальцы рук. Ликование охватило Зару. Теперь ей предстоял еще один сольный номер, но его она страшилась меньше. Во втором номере главное было не промахнуться, летя вниз головой на руки семи юношей. Но все это было отрепетировано сотни раз.

Заиграли воинственные фанфары, к ним подключилась мелодия гобоя. И вдруг струя непонятной тревоги прошла под сердцем Зары. Тревога никак не могла возникнуть из-за предстоящего прыжка. Когда на сцене появился Иосиф и начался танец воинов, краем глаза она заметила, как дверь репетиционного зала распахнулась и какая-то фигура, скользнув по проходу, остановилась у срединных рядов. Тем временем юноши со щитом приблизились к Заре, и она, распластавшись на щите, извиваясь всем телом, потянулась к Иосифу. Ее движения теперь были резки и темпераментны. Она соскочила со щита, и юноши сбежали по лестнице вниз, к подножию пирамиды. И в тот момент, когда Зара стала готовиться к прыжку, неясная фигура сдвинулась с места. Зара невольно обратила на нее взгляд. Она видела яркое белое пятно в полумраке: наверное, это был букет цветов. Фигура в длинном одеянии шла прямо к сцене и не остановилась на негромкий окрик Юрия. Наконец она подошла к тому месту, на которое падал свет софитов.

Зара уже сложила руки, чтобы ринуться вниз, но не смогла удержаться и вновь кинула взгляд в сторону освещенной светом фигуры.

Прямо на нее смотрело запрокинутое вверх лицо Стаси…

Зара, балансируя на краю площадки, покачнулась и упала вниз, чуть в стороне от приготовившихся поймать ее юношей. Все, кто был в зале, вскрикнули.

Лобов, перемахнув через несколько рядов, бросился на сцену к распластанной на полу девушке.

Воспользовавшись общей суматохой, таинственная незнакомка, рассыпав по полу белые розы, незаметно выскользнула из зала…

Глава 47

Лодка

Письмо Зары с известием о предстоящей свадьбе пришло в Майкоп одновременно с телеграммой, посланной по просьбе Чона, извещавшей, что с его женой произошло несчастье и что она находится в больнице с переломом ноги. В этот же день позвонила сестра Зары Света. Трубку поднял Саша Руденко: Чон отказался подойти к телефону.

Саша рассказал то, что было ему известно со слов Юрия Лобова: Заре сделали операцию, как будто удачную, но танцевать теперь она не сможет. Саша солгал, что Павел находится у Зары в больнице. Света сказала, что она сегодня же вылетает в Москву.

Саша передал этот разговор Чону. Павел, до этого безучастный ко всему, в том числе и к полученному еще вчера от Юрия известию о беде, происшедшей с Зарой, тут же поднялся с дивана и быстро стал собирать вещи.

— Ты что делаешь? — недоуменно спросил его Саша.

Чон молча поднялся на второй этаж. Саша, немного помедлив, последовал за ним и застал Павла, упаковывающего свой рюкзак.

— Куда ты собрался?

— Большинство моих жен будет теперь в сборе, — ответствовал Чон, запихивая в рюкзак спальный мешок, — так что мне здесь нечего делать…

— Твоих жен?

— Света, с которой ты только что беседовал, сестра Зары, была моей первой женой. Хорошая, кстати сказать, женщина. Я бы не прочь повидаться с нею, но не при таких обстоятельствах. Я еду в Конаково.

Саша возмущенно выхватил у него из рук рюкзак.

— Ты что, сбрендил? Зара лежит в больнице, ей сейчас необходима твоя поддержка, а ты хочешь рвать когти?..

— Именно, — отозвался Чон. — Хочу унести ноги, пока Светлана мне их не переломала в порыве гнева. Вообще-то она человек спокойный, но кто знает, что можно теперь ожидать от нее? Чего доброго, мы с Зарой окажемся рядышком в травматологии, а мне не хотелось бы обременять Свету заботой еще и обо мне.

— Как ты можешь шутить в такую минуту, — продолжал возмущаться Саша.

— Я вовсе не шучу. Тебе разве не говорили, что я малость не в себе после смерти второй моей жены? Вот и передай первой, что Павел, дескать, совсем помешался, вследствие чего не может принять ее. Света существо благородное, она поймет.

Чон с невозмутимым выражением лица отобрал у Саши рюкзак.

Саша, не зная, что предпринять, спустился вниз и позвонил Родиону.

— Не удерживай его, — услышал он в ответ. — Пускай себе едет. Куда он, кстати, решил направить свои стопы?

— В Конаково, — ответил расстроенный Саша.

— Вот и пусть едет в Конаково, проветрится, — бодро отозвался Родион. — А ты, брат, оставайся, сторожи дом, тебе не привыкать…

Пока они говорили, Чон упаковал свой рюкзак и спустился к Саше.

— Ну, брат, прощай. Не сердись на меня. Не могу всего тебе объяснить. Я и сам не все понимаю. Чувствую только, мне надо исчезнуть из этого дома. Скажи Роде, что я захватил с собою одну Стасину картину, которую нашел в шкафу. Она будет и там освещать мое жилище.

Он протянул Саше руку. Как ни оскорблен был Саша, он был вынужден пожать протянутую руку. Парень не умел демонстрировать свое возмущение.

Терра бегала по саду. Чон свистом подозвал ее, взялся обеими руками за ошейник и чмокнул собаку в нос.

— Прощай и ты, старушка.

Терра завиляла хвостом и побежала за ним. У калитки Чон сказал:

— Дальше тебе нельзя.

Саша стоял на крыльце и смотрел ему вслед поверх забора. Он видел, как Чон, не оглядываясь, на ходу вскинув на плечи рюкзак, уходил по шуршащей сухой листвой дорожке. Саша прищурился на солнце, необычайно яркое и теплое для конца октября, и стал прикидывать, с чего ему начать уборку дома к приезду Зариной сестры.

Чон сел в электричку с чувством давно забытой молодой, беспечной легкости, которая накатывала на него во времена знаменитых сборищ в мастерской скульптора.

Москва убегала назад, и он был рад этому. «Век бы тебя не видеть», — пробормотал Чон, когда скрылись из виду последние дома новостройки.

Электричка мчалась мимо чахлой березовой рощи. Вблизи от железнодорожного полотна стояли сухие, с обглоданной корой скелетики берез. Поодаль на верхушках деревьев еще желтела листва. Чон чувствовал, что с того момента, как поезд вылетел из города, с ним произошла какая-то перемена, но не мог определить, в чем она состояла.

Он выдвинул ногой заброшенный под лавку рюкзак и извлек из него завернутую в холщовую тряпицу картину Стаси. И тут понял, что с глаз его наконец-то спала черно-белая пелена. Картина светилась нежно-розовыми, переходящими в палевые, красками. Ветка акации была усыпана бледно-розовыми цветами… Чон аккуратно завернул картину, положил ее на колени и перевел взгляд на желтые верхушки берез. Над ними сияло лазурное небо с редкими белоснежными облаками. Видение цвета вернулось к нему! И какая-то пружина, сжимавшая сердце, как будто лопнула. Чон просунул руку под холщовую тряпку и благодарно погладил застывшие мазки. После того как художник заново увидел цвета, он мог бы разглядывать Стасину картину подушечками пальцев, как слепой.

Чон думал о том, что в таком состоянии, которое вдруг снизошло на него, он вполне способен жить в полном одиночестве. Прежде время от времени, вращаясь среди множества людей, он ощущал настолько острую необходимость в одиночестве, что она пересиливала в нем водобоязнь. Он приезжал в Конаково, на лодке с Игорем переправлялся на остров, ставил палатку и, проводив Игоря и наказав ему вернуться недели через две, отдыхал от людей. Жил на своем маленьком острове, как Робинзон — купался, рыбачил, читал захваченную с собой книгу, собирал чернику и блаженствовал в тишине и покое.

Сейчас он не собирался на остров. По ночам уже случались заморозки. Ему будет хорошо и в бревенчатом домике. Вечерами он станет навещать Игоря, играть с ним в шахматы, пить глинтвейн… Чем не жизнь! Выпадет первый снег, река покроется льдом…

При мысли о реке Чон невольно вздрогнул. Стася!.. Но тут же подумал, что там, у реки, в избушке, он станет ближе к ней. Никто не помешает ему думать о Стасе, разговаривать о ней с Игорем…

К Чону вернулась былая благожелательность к людям, которую, казалось, он утратил навсегда.

И сейчас он с удовольствием поглядывал на молодую пару, сидевшую напротив. Женщина с короткой стрижкой и миловидным круглым лицом и бородатый парень со светлыми глазами и длинными, как у девушки, ресницами. Женщина проговорила вполголоса: «Лишь бы моя свекровь не вздумала к нам сунуться… У нее ключ от квартиры…» — «Зачем ей являться к вам, — возразил парень, — она знает, что твой муж уехал». — «Ты ее не знаешь!» — запальчиво произнесла женщина, но, перехватив взгляд Чона, осеклась.

«Любовники, — определил он. — Она изменяет мужу, он, судя по обручальному кольцу на пальце, — жене. Все изменяют друг другу. Зачем? Эти приключения незаметным образом подтачивают наше существование… Эта пара, наверное, думает, что не может справиться со своей безумной любовью! Какая там любовь. Все от внутренней пустоты, сжирающей человека. Если бы все в мире были верны друг другу, какой бы воцарился порядок на земле!»

Выйдя из электрички в Конакове и добравшись до турбазы «Терра», Павел стукнулся к Игорю. Тишина. Должно быть, уехал пополнить продовольственные запасы. На песке стояла вытащенная на берег лодка Игоря. Чон с удовлетворением подумал, что ему-то в ближайшее время не придется идти в магазин: в рюкзаке у него было несколько пачек галет и три банки шпротного паштета.

В избушке было прибрано, только пол затоптан летними постояльцами. Чон застелил топчан спальником, затопил печку сваленными возле нее березовыми кругляшами, сходил на реку за водой и старательно вымыл пол. Выложил на стол продукты, забросил рюкзак с вещами на прибитую к стене полку. Огонь гудел в печке. Сгущались сумерки.

Павел вспомнил, что не захватил с собой лампы и даже фонарика. Это не беда. У Игоря есть запасной фонарик и всегда имеется запас свечей. Еще у Игоря можно одолжить книгу, например, Библию, которую и следовало читать в таком покое. Чон тоже иногда перечитывал книгу книг, в особенности любил Числа и книгу Аввакума, пророка, у которого он кое-что заучил на память. «Для чего Ты смотришь на злодеев и безмолвствуешь, — припомнилось ему, — когда нечестивец поглощает того, кто праведнее его, и оставляешь людей как рыбу в море… Всех их нечестивый таскает удою, захватывает в сети свои… За то приносит жертвы сети своей и кадит неводу своему, потому что от них тучна часть его и роскошна пища его…» Замечательно сказано. Все мы приносим жертвы сети, которая найдет на лицо земли в день, который не знаем, в час, который не ведаем…

Мысли Павла снова обратились к Стасе. Он пытался представить те минуты, которые она провела в этой избушке. Как вошла в дом. Как увидела, что его, Чона, здесь нет… как подошла к столу, по которому были разбросаны бумаги, в том числе и тот зловещий рисунок… Где он? Наверное, Игорь после приезда милиции все бумаги бросил в печь.

Темнело. Чону стало жарко. Под сердцем снова проскользнула струя тревоги. Пламя, горящее в зеве печи, причудливым светом освещало избушку. Казалось, по ней бродили неясные тени. Чон поднялся и подошел к окну. И тут сердце его упало.

По реке с ленивым осенним течением тянулась лунная дорожка. В свете луны на воде покачивалась лодка с двумя фигурами, которые Чон не мог хорошенько разглядеть. Но уверенность в том, что одна из них прекрасно ему знакома, буквально пронзила его. Чон выскочил из избушки.

Сбегая к воде, он чувствовал, как душа его наполняется страхом, смешанным с восторгом. Один человек спиной к нему сидел в лодке, держа наготове весла. Другая фигура стояла к нему спиной. Это была женщина. Ее русые волосы развевал ветер.

— Стася, — охрипшим голосом позвал Чон.

Она обернулась, посмотрела на Павла и поманила его рукой. И тут же человек, лица которого Чон не видел, принялся энергично грести прочь от берета.

— Стася! — крикнул Чон.

Она снова поманила его.

Почти не сознавая, что он делает, Павел скинул с себя спортивный костюм и ступил в ледяную воду. Его обожгло холодом. Лодка стремительно удалялась от берега. Девушка села на корме, окунув в воду белую руку. Чон бросился вперед, уже не чувствуя холода, и поплыл, стараясь догнать лодку. Ему казалось, расстояние между ним и лодкой сокращается. Он плыл и плыл, пока ногу не свело судорогой.

— Стася! — отчаянно закричал Чон, пытаясь сладить с болью. Но она была так сильна, что он не мог плыть дальше.

Последнее, что увидел Павел, — лодку, скользящую по лунной дорожке, которая спустя мгновение исчезла в темноте.

Примечания

1

Гуттузо Ренато — итальянский живописец, график, ведущий представитель социального реализма в период Второй мировой войны.

2

Шёнберг Арнольд — представитель музыкального экспрессионизма, основоположник атональной музыки, додекафонии.

Content

Вера Ветковская
Танец семи покрывал

Глава 1 Портрет стасиного дома

Глава 2 Клетчатый лоскут

Глава 3 Стасины цветы

Глава 4 Его лицо

Глава 5 Чонгаровские сборища

Глава 6 Осень в Стасином саду

Глава 7 Гадание Марианны

Глава 8 Сентябрь, октябрь, но…

Глава 9 Танец на ножах

Глава 10 София

Глава 11 Аквамарин и бирюза Карелии

Глава 12 Танец семи покрывал

Глава 13 Баркарола

Глава 14 Путь Чона в тумане

Глава 15 Наши палестины

Глава 16 Прощание

Глава 17 Путь Зары сквозь снегопад

Глава 18 Краса гарема

Глава 19 Путь Стефана в цветении снегов

Глава 20 Медовый месяц Стаси и Чона

Глава 21 Низкое солнце Павла Переверзева

Глава 22 Годовое колесо

Глава 23 Янтарь Балтии

Глава 24 Сад в жемчужно-зеленых тонах

Глава 25 Встреча

Глава 26 Грешная душа

Глава 27 Снегурочка и Купава

Глава 28 Последний человек планеты

Глава 29 Последний лист

Глава 30 Сад маркиза де Сада

Глава 31 Зима

Глава 32 Кактус расцвел

Глава 33 Конаково

Глава 34 Водолазы

Глава 35 Интервью

Глава 36 Пепел

Глава 37 Цветущая вишня

Глава 38 Откровения

Глава 39 Луна

Глава 40 Утро

Глава 41 Экзерсис

Глава 42 Рассказ Марианны

Глава 43 Куст сирени

Глава 44 Сестра и брат

Глава 45 Свадьба

Глава 46 Царица Таиах

Глава 47 Лодка

Примечания