Жабник Василий

Месье Бонишон и мистер Норберт

Бонишон-младший был страстным чревоугодником. Ему не исполнилось и тридцати, а он уже объездил едва ли не весь свет, пробуя самые изысканные яства, какие только мог позволить себе единственный наследник популярнейшего шансонье, — и поскольку записи Бонишона-старшего, более известного как Жан Бонбон, даже спустя десять лет после его смерти, вызванной чрезмерным употреблением кокаина, продолжали прекрасно раскупаться не только во Франции, но и за её пределами, принося немалый доход их правообладателю, месье Бонишон мог позволить себе очень многое — нередко даже то, что запрещалось законом страны, куда он прибывал в поисках новых и необычных вкусовых ощущений.

В одной из гастрономических поездок он и познакомился с мистером Норбертом. Случилось это на рынке в Нуоро, где месье Бонишон при помощи скверно составленного французско-итальянского разговорника безуспешно пытался отыскать и отведать печально знаменитый сыр касу марцу.

Мистер Норберт говорил без акцента на десяти языках, и ещё на стольких же — с едва заметным американским выговором. Его изящный французский был из числа вторых.

— Здесь вам ничего не добиться, — прокомментировал мистер Норберт отрицательные жестикуляции торговцев, — ибо за продажу formaggio marcio[1] полагается огромный штраф. — Он подмигнул обернувшемуся на звук родной речи месье Бонишону и продолжил сутенёрским шёпотом: — Я помогу вам отведать искомое лакомство — но с условием, что вы разделите трапезу со мной.

Месье Бонишон придирчиво оглядел мистера Норберта, немного подумал и счёл, что тому можно довериться.

— По рукам! — кивнул он.

Вояж к вожделенному сыру занял около трёх часов и оказался весьма утомительным, ибо бо́льшая его часть была пешей и пролегала по горным склонам. Завершился он за столом в хижине пастуха, без долгих уговоров согласившегося попотчевать гостей яством, в производстве которого самое живое участие приняли личинки сырной мухи. Стоил касу марцу в три раза дороже пекорино, из которого был приготовлен.

Мистер Норберт заботливо одолжил месье Бонишону пару очков-консервов, ибо белёсые червячки, копошащиеся в буро-зелёной массе, имели дурную привычку выпрыгивать из неё и повреждать глазные яблоки потревожившего их едока. Месье Бонишон размазал горку касу марцу по ломтику каразау — традиционного сардинского хлеба — и с трепетом вкусил.

— Ну и как вам? — перевёл мистер Норберт вопрос гостеприимного хозяина.

— Если б подполковник Бонапарт отведал касу марцу, он бы вмиг разлюбил эпуас! — провозгласил месье Бонишон, едва переведя дыхание: сыр оказался довольно острым.

— Наполеон был очень нерегулярен в своих обедах, ел скоро и дурно, — возразил мистер Норберт. — Он относился ко вкусам, как слепые к цветам, и я не думаю, что он сумел бы по достоинству оценить сей оригинальный сыр.

— Я вижу, вы тоже читали «Физиологию вкуса», — одобрил месье Бонишон, запивая деликатес крепким каннонау.

— Я знаю её практически наизусть, — похвастался мистер Норберт, — да и не только её.

Он не стал уточнять, что ещё не так давно книжное знание во многом заменяло ему чувственный опыт и что в вопросах гастрономии он был скорее теоретиком, нежели практиком, ибо денег, которые мистер Норберт мог позволить себе истратить на увеселение горла и живота, у него водилось немногим больше, чем калорий в сваренной на воде овсянке.

Зато у него имелись изобретательный ум, настойчивость в достижении цели и отточенное мастерство втираться в доверие к совершенно незнакомым людям. С такими данными мистер Норберт вполне мог бы стать удачливым мошенником или хотя бы знаменитым политиком, однако он выбрал иную стезю. Он сделался особого рода экскурсоводом: добравшись — чаще всего на попутках — до города с интересующей его кухней, мистер Норберт в первый же день выведывал все тамошние кулинарные достопримечательности — а после помогал ориентироваться в них туристам, продавая свои услуги за еду.

На память он тоже не жаловался, так что к моменту знакомства с месье Бонишоном мистер Норберт давно уже стал ходячей энциклопедией странствующего гурмэ, чьей информативности позавидовало бы любое издание «Красного путеводителя». Никто точнее мистера Норберта не мог бы сказать, куда следует идти в Мехико за отборными эскамолес, то есть яйцами чёрных муравьёв, обитающих в корнях агавы, где в Оклахома-Сити подают самые крупные устрицы Скалистых гор, как называют там жареные бычьи тестикулы, и какой ресторан Сеула предлагает самый наваристый посинтхан — суп, укрепляющий организм и доказывающий, что лучший друг человека может послужить также и прекрасной усладой его желудка. И ничего удивительного, что домой месье Бонишон вернулся не один, а в сопровождении мистера Норберта, со своей стороны смекнувшего, что не следует упускать возможность обзавестись двуногим кошельком.

Проживание под одной крышей и совместные турне по заведениям Парижа обнаружили множество иных совпадений во вкусах месье Бонишона и мистера Норберта, кроме пристрастия к изысканной кухне: оба любили модальный джаз, картины импрессионистов, анакреонтическую поэзию, пышногрудых блондинок — и вскоре деловое партнёрство переросло в крепкую мужскую дружбу.

— Нам следует махнуть в Токио, — промолвил мистер Норберт дождливым утром, когда выяснилось вдруг, что по обоим берегам Сены больше не осталось заслуживающих внимания мест, которые друзья ещё не посещали. — Ресторанов, осиянных мишленовскими звёздами, там раза в три больше, чем здесь — а ведь и кроме них есть интересные забегаловки.

Месье Бонишон согласился не раздумывая: он трижды посещал Страну Восходящего Солнца, однако путешествия без мистера Норберта были подобны поиску грибов безлунной ночью: отыскать что-то съедобное и избежать серьёзных пищевых отравлений удавалось только благодаря счастливому случаю.

— Не спрашиваю, чем вы собираетесь удивить нас обоих, — с предвкушением облизнулся месье Бонишон, — ибо не желаю портить себе удовольствие от свидания с неизведанным.

Мистер Норберт принял сказанное к сведению — и в первом же японском ресторанчике, куда они завернули по дороге из аэропорта в гостиницу, весьма озадачил месье Бонишона выбором кушаний.

— Покидать Францию для того, чтобы поесть французских блюд! — воскликнул месье Бонишон. — Вы сошли с ума, друг мой.

— Японцы берут у европейцев всё самое лучшее и прилежно доводят до совершенства, — мотивировал свой выбор мистер Норберт, отложив меню и наслаждаясь растерянностью месье Бонишона. — Французская кухня в этой скромной харчевне такова, что и в самом помпезном парижском ресторане нам никогда не сыскать ничего подобного!

Месье Бонишон привычно препоручился компетенции мистера Норберта — и после первой же ложки был вынужден признать его правоту.

Сытость располагает к праздным беседам. Покончив с гарбюром и тартифлетами и принявшись за клафути, друзья завели дискуссию о том, сухую лозу какого сорта винограда следует брать для обжарки на её огне отваренных в бульоне свиных потрошков, дабы трикандили получились идеальными, — а когда сошлись на Мальбеке, перешли к зависимости вкуса фуа-гра от породы гуся, давшего печень, причём месье Бонишон оказался горячим сторонником тулузцев, тогда как мистер Норберт упорно выступал за ландцев.

— Кстати, — сказал мистер Норберт, прожевав и проглотив добрый кусок пирога, — помните ли вы Дюфура?

— Нет, и не хочу вспоминать, — поморщился месье Бонишон и залпом допил свой кальвадос. Дюфур являлся приятелем мистера Норберта, иначе говоря — одним из тех многочисленных лакомок, которых месье Бонишон регулярно оказывался вынужденным угощать за компанию со своим другом — не всех сразу, впрочем, ибо приятели мистера Норберта были разбросаны по всему свету. Они некогда ссудили мистера Норберта сведениями о местных мастерах кулинарного искусства, и тот никогда не стеснялся оплатить долг за счёт месье Бонишона.

— Я пару месяцев назад случайно столкнулся с ним на улице Леблана, — продолжил мистер Норберт, — и сперва не узнал его — так он отощал. Он всегда был корпулентной особой, а нынче от его объёмов осталась едва ли треть.

— Он заболел? Чем же? — с плохо скрываемым злорадством спросил месье Бонишон.

— Ожирением печени — потому-то наша дискуссия и напомнила мне о нём. Врачи предписали ему строжайшую диету, и отныне бедняге разрешено есть только творожок и кашку, иначе не избежать стеатогепатита — кажется, так эта мерзость называется на варварском языке эскулапов.

— Какой ужас, — притворно вздохнул месье Бонишон, страстно ревновавший мистера Норберта ко всем его консультантам. В Токио, к слову, их наличествовало чуть меньше дюжины, и месье Бонишон уже приготовился к неизбежной встрече с ними.

— Кстати, вам бы тоже не мешало последить за своим весом, дружище, — нетактично добавил мистер Норберт. В отличие от сдобного месье Бонишона, он был костляв и сух, словно щука.

Месье Бонишон пропустил добрый совет мимо ушей.

— Хотел бы я попробовать паштет из печени этого Дюфура, пока она ещё не похудела, — буркнул он, поднося ко рту десертную ложку.

Мистер Норберт хохотнул — и месье Бонишон едва не подавился, осознав, что его мысль прозвучала не только в его голове.

Мечты отведать человеческого мяса впервые посетили месье Бонишона ещё в раннем детстве. После того, как ему прочитали «Красную Шапочку» в жестоком пересказе Шарля Перро, он увидел себя во сне в качестве волка, не жуя проглатывающим сперва бабушку, а потом внучку, и проснулся истекая слюной. Когда он подрос и научился сам разбирать буквы, его любимым чтением стали не тома полного собрания сочинений Жюля Верна, а раскопанные в обширной дедовской библиотеке раритеты: «Повесть о путешествии к землям Бразилии» Жана де Лери с гравюрами Теодора де Бри, «Особенности Антарктической Франции» Андре Теве и перевод «Достоверной истории и описания страны диких, голых, суровых людей-людоедов Нового Света Америки» Ганса Штадена — над страницами, повествующими о каннибалах и изображающими их пиршества, юный Николя мог просиживать часами, при этом он горстями поглощал конфеты, крекеры и солёные орешки, заглушая мучительный аппетит, отчего и располнел.

Когда он подрос, его пленила криминальная хроника, ибо в ней иногда попадались рассказы о случаях каннибализма. Пропустив ужасающие описания убийств и расчленений — так любитель свиных колбасок или говяжьих отбивных редко интересуется мясницкими подробностями, — Николя по нескольку раз перечитывал скупые описания приготовленных из человечины кушаний, и мечтал о том дне, когда сам отведает запретной плоти. Эти грёзы были настолько сладостными, что иногда возбуждали не только голод, но и желание совершенно иного характера — весьма сильное, но, к счастью, поддающееся утолению мануальным способом.

А вот заполнять сосущую пустоту внутри живота становилось всё труднее. В конце концов привычная пища вовсе перестала вызывать чувство насыщения, так что бороться со зверским голодом, настойчиво требующим недоступного, оказалось возможным только с помощью блюд, чей вкус для Николя ещё не утратил новизны — или вновь обрёл её на плите одарённого повара.

Постепенно мир высокой кухни всерьёз заинтересовал Бонишона-младшего. Несколько лет он даже развлекался ресторанной критикой, быстро стяжав славу сурового, но справедливого судьи, однако потом ему начали приедаться и самые роскошные угощения, отчего месье Бонишон поспешил переключиться с шедевров профессиональной гастрономии на аутентическую кулинарную экзотику народов мира — и отправился путешествовать.

— Мне не раз доводилось слышать, что в этом городе находится таинственный ресторан «Сагава», где подают женское тело, убедительно сфабрикованное из риса, рыбы и овощей, — поведал мистер Норберт, элегантно сплюнув в пригоршню вишнёвые косточки. — У него даже наличествуют внутренние органы, а кровь ему заменяет острый соус надлежащего цвета. Говорят также, что к палочкам для еды там прилагается настоящий скальпель, но поскольку адрес ресторана никому не известен, я боюсь, что это каннибальское суши — всего лишь городская легенда.

«Тем лучше», — мысленно заключил месье Бонишон, подозревая, что такое блюдо привлекло бы его не больше, чем ценителя настоящей дичи — соевая имитация мяса.

— Я собирался завтра показать вам бар, где практикуется так называемое нётаймори, то есть использование живой обнажённой японки в качестве стола, — продолжил мистер Норберт, — однако теперь мне кажется, что это дурная идея. Впрочем, если вы пообещаете не кусаться...

Он разразился неприлично громким смехом. Месье Бонишон постарался присоединиться к нему, дабы обратить свои странные фантазии в глупую остроту, после чего разговор вернулся к менее экстравагантным субпродуктам, нежели человеческий ливер.

Мистер Норберт вспомнил о столь неловком для месье Бонишона эпизоде лишь через несколько лет. Случилось это вскоре после возвращения из очередного визита в Пекин, куда друзья на сей раз летали исключительно для того, чтобы продегустировать креветок, вымоченных в китайской водке байцзю.

— Нынче утром, пока я чистил зубы, мне отчего-то пришла на память ваша давняя шутка про фуа-гра из нашего общего знакомого, — сообщил мистер Норберт за обедом. Месье Бонишон побледнел и едва не подавился. — Она навела меня на мысль, что мы с вами перепробовали уже практически всё, что может проглотить любознательный едок без риска заплатить за необычайный вкус собственной жизнью, но кое-что тем не менее упустили. Нам служили пищей самые разные существа, что плавают, летают, ползают и ходят — за одним-единственным исключением, ибо мы едали акульи плавники и соловьиные язычки, живое змеиное сердце и тушёные обезьяньи мозги, но вот плоти венца эволюции мы в гастрономическом смысле ещё не познали.

— Правильно ли я понимаю, что вы предлагаете нам отведать человечины? — с осторожной надеждой уточнил месье Бонишон.

— Угу, — ответил мистер Норберт, отправляя в рот очередную ложку буйабеса. — Ибо после всего, что мы отведывали, единственные достойные нашего внимания блюда могут получиться только из неё.

— А почему бы и нет, — месье Бонишон постарался скрыть свои подлинные чувства. — Однако куда же нам следует поехать за этим деликатесом? — Надежда в голосе месье Бонишона сменилась озабоченностью. — В гости к пигмеям я не хочу, ибо боязнь подцепить какую-нибудь тропическую дрянь вроде лоа-лоа наверняка отобьёт мне весь аппетит...

— Кухне африканских дикарей мы непременно воздадим должное, но как-нибудь в другой раз. — Мистер Норберт промокнул губы салфеткой и пристально посмотрел на месье Бонишона. — Вы знаете что-нибудь о лестригонах?

— Вот же странный вопрос! — отметил месье Бонишон. — Любой читатель Гомера ответит вам, что лестригонами звались великаны, которые сожрали нескольких спутников Одиссея и чуть не погубили его самого.

— Я так и думал, — кивнул мистер Норберт. — Что же, в любом старом эпосе найдётся крупица исторической правды, и некоторые сведения великого слепца о лестригонах вполне верны... Это племя действительно когда-то жило в городе Ламос, что находился в краю коротких ночей, то бишь где-то на севере, однако же рост самого высокого лестригона — их царя Антифата — лишь слегка превышал два метра.

— Всего-то? Впрочем, из него вышел бы недурной баскетболист, — скептически хмыкнул месье Бонишон. — Но если они не были такими уж гигантами, как же тогда они кидали огромные камни в одиссеевы корабли?

— С помощью метательных машин, разумеется, — пояснил мистер Норберт, — поставленных специально для того, чтобы топить опрометчиво приблизившиеся к берегу суда. Лестригоны издревле жили разбоем, причём интересовались не только грузом, но и телами погибших мореплавателей — и рабы, вылавливающие трупы, постоянно дрались друг с другом из-за своей жуткой добычи, ведь если улов оказывался скудным или его вовсе не было, в пищу шёл сам ловец.

— Значит, людоедами лестригоны всё-таки были? — обрадовался месье Бонишон.

— Да, причём не по своей воле, — вздохнул мистер Норберт, — а насколько я могу судить, из-за какого-то наследственного заболевания, вызывающего патологическую тягу к человеческой плоти. Вероятно, современная наука могла бы излечить лестригонов от антропофагии, однако врачам они показываться не спешат, вполне резонно опасаясь угодить не в больницу, а в тюрьму... Я забыл вам сказать, — добавил он, с удовольствием глядя на удивлённое лицо месье Бонишона, — что лестригоны существуют и по сей день, проживая среди нас и питаясь нами же. Причём ныне их число достаточно велико для того, чтобы ежегодно во Франции пропадали без вести сотни людей.

— И вам, конечно, удалось свести с этим племенем знакомство, — месье Бонишон недоверчиво прищурился, заподозрив наконец, что мистер Норберт его дурачит.

— Более того, — ухмыльнулся тот, сделавшись особенно похожим на хищную рыбину, — я выведал адрес подпольного заведения, где местные лестригоны предаются антропофагии, почти уже договорился с его владельцем и вот предлагаю вам нанести туда визит.

— Когда? — хрипло поинтересовался месье Бонишон, всё ещё не веря своим ушам.

— Вероятно, завтрашним же вечером, — спокойно ответил мистер Норберт. — Если только утром вы дадите мне денег, чтобы я смог оплатить и наш временный пропуск в мир людоедов, и, самое главное, нашу безопасность там.

Сумма, названная им, была столь велика, что сомнения месье Бонишона вспыхнули с новой силой. Мистер Норберт прочёл это по его лицу и нахмурился:

— Скажите, дружище, давал ли я вам за все годы нашей дружбы хоть один повод усомниться в моей честности?

— Никогда! — тотчас признал месье Бонишон.

Тем не менее весь следующий день он провёл как на иголках.

— Сбежал в свою чёртову Америку!.. — взволнованно бормотал он, поглядывая то на часы, то в окно. — Этот пройдоха наверняка уже давно планировал воротиться на родину, да только не хотел оказаться там без средств к существованию, и вот выдумал-таки, как напоследок обвести меня вокруг пальца!..

Почти ровно в полночь раздался телефонный звонок.

— Запоминайте, — усталый голос мистера Норберта трижды продиктовал адрес. — Добираться советую на такси, ибо ваша машина чересчур приметна...

Чувствуя себя персонажем шпионского фильма, месье Бонишон подчинился — и через двадцать минут чёрный автомобиль с белой коробочкой на крыше уже вёз его из пригорода в северный район Парижа, куда месье Бонишон при любых других обстоятельствах едва ли отважился бы сунуться даже при свете дня.

Мистер Норберт ждал под фонарём, в компании двух крайне подозрительных субъектов, не посчитавших нужным ни представиться, ни хотя бы поздороваться. Лицо каждого скрывала тень капюшона, отчего месье Бонишон ощутил не только беспокойство, но и досаду, ибо ему не терпелось увидеть, как же всё-таки на самом деле выглядят лестригоны — если, конечно, это были именно они.

— Дальше вы пойдёте с завязанными глазами, — уведомил его мистер Норберт, протягивая своё шёлковое кашне, — ибо мне не разрешили выдавать вам точное расположение места, куда мы направляемся.

Месье Бонишон почувствовал сильнейшее желание отказаться от предложенной авантюры и как можно скорее вернуться домой, но вновь не стал спорить и торопливо лишил себя зрения. Тотчас сильные руки ухватили месье Бонишона за бока, покрутили на месте, лишая пространственной ориентации, и повлекли в неизвестном направлении.

Месье Бонишон ощутил себя ведомым на бойню бычком. Чтобы унять нервную дрожь, он принялся было напевать под нос популярную шансонетку из папашиного репертуара, но от волнения не сумел вспомнить слова и беспомощно замолчал.

— Осторожно, лестница! — предупредил мистер Норберт.

— Благодарю, — пролепетал временный слепец, пытаясь нащупать перила.

Лестница вела вниз. Месье Бонишон задохнулся от ужаса — и принялся спускаться, оберегаемый лестригонами от падения.

— Пригнитесь — тут низко... Ну, вот мы и пришли!

Руки, удерживающие месье Бонишона, исчезли. Он торопливо размотал пропитавшееся холодным потом кашне — и с невыразимым облегчением обнаружил себя не в мрачном подвале с разделочной колодой и воткнутым в неё топором, а в уютной ресторанной кабинке. Стены её были украшены картинами, крайне натуралистично, хоть и весьма талантливо, репрезентующими людоедские пиршества, и месье Бонишон не преминул заметить, что внешне лестригоны действительно ничем не отличались от тех, чьё мясо они вкушали.

— Скажи мне, что ты ешь, и я скажу тебе, что̀ ты, — месье Бонишон попытался скрыть нервозность за циническим смешком. — Любопытно, что автор этого афоризма сказал бы лестригонам?

— Ничего, я полагаю, ведь его съели бы прежде чем он успел бы произнести «нож и вилка»! — мистер Норберт громко щёлкнул зубами и расхохотался.

Друзья сели за стол и принялись изучать меню.

— Ну и названьица!.. — пробормотал месье Бонишон. — Жаркое «Орлеанская дева»!.. Отбивная «Квазимодо»!.. Суп «Маленький Принц» — с ягнятиной и лепестками роз!..

— Последнее блюдо звучит особенно заманчиво, не правда ли? — причмокнул мистер Норберт. — Предлагаю для начала оценить именно его. — Он нажал на кнопку вызова официанта.

Явился некто, скрывший внешность под чёрным вязаным шлемом, молча принял заказ — и через несколько минут вернулся с подносом, на котором стояли тарелки.

Месье Бонишон помахал ладонью, подгоняя к ноздрям исходящий от супа пар. Запах был восхитительный.

— На свете существует много табуированной пищи, — торжественно произнёс мистер Норберт. — Индусы, как известно, не едят говядину, а большинство сомалийцев — рыбу; иудеям, кроме всего прочего, нельзя кушать лягушек, столь любимых вашей нацией, а в моей родной Калифорнии штрафуют за конину. Разумеется, все эти глупые предрассудки чужды подлинным ценителям гастрономии, но запрет на поедание себе подобных не осмеливаются нарушать даже они. И когда мы переступим черту дозволенного, отведав то, что не рискнул бы отведать даже сам Брийя-Саварен, мы встанем на ступень выше всех гурманов, у коих кишка тонка узнать вкус блюд из человеческой плоти. Приступим же, пока не остыло!

Мистер Норберт погрузил ложку в тарелку, но месье Бонишон не торопился следовать его примеру. Он смотрел на кусочки мяса двух сортов, плавающих в бульоне среди алых лепестков и похожих на миниатюрные баобабы брокколи, и не испытывал ни малейшего желания угоститься. С ним от чрезмерного возбуждения стряслась примерно та же неприятность, что часто приключается с излишне впечатлительными юношами, когда им наконец-то предоставляется страстно лелеемая возможность перейти с женской помощью в разряд мужчин: организм месье Бонишона давно привык к тому, что его антропофагические позывы удовлетворяются на скорую руку с помощью различных эрзацев, и настоящая встреча с давно желаемым лакомством застала его врасплох.

Имелась и ещё одна веская причина для отсутствия аппетита. «Одно дело читать книгу про каннибалов и жевать бутерброд с болонской колбасой, воображая её копчёной человечиной, но прекрасно понимая, что на самом деле это свинина и говядина, — уныло рассудил месье Бонишон, прислушиваясь к паническому бурчанию в животе, — и совсем другое, оказывается, — всё-таки заставить себя переступить через черту, о которой только что вещал Норберт... Нет, когда б я знал, что мальчика, чьё мясо сейчас пережёвывает этот обжора, сбила машина, а ловкий патологоанатом вырезал из него пару сочных ломтей и продал их вместе с потрошками хозяину ресторана, я бы наверняка смог попробовать, но сейчас стоит мне представить, как несчастного ребёнка похищают, а потом, плачущего и зовущего маму, деловито забивают лестригоны, меня начинает тошнить».

— Чего же вы ждёте? — с набитым ртом осведомился мистер Норберт. — Этот суп — лучшее из всего, что мы пробовали!

Признаваться в пищеварительном бессилии или стать в глазах друга на ступень ниже него месье Бонишон не хотел, почему и воспользовался известным рецептом приготовления убедительной лжи, требующим смешивать правду и вымысел в равных пропорциях.

— Должен вам сказать, что мысли попробовать человечины стали посещать меня гораздо раньше, чем вас. — Он кратко поведал мистеру Норберту о сказочном сне, старых гравюрах и прочем. — И вот теперь мне кажется, что если моя детская мечта сегодня наконец осуществится, то дальнейшая гастрономическая жизнь моя станет пуста и бессмысленна. К тому же, я не совсем так — а вернее, совсем не так — видел это самое осуществление...

— Воля ваша, — проворчал мистер Норберт, — не ешьте, если не хотите... — Он уже дохлебал суп и размышлял над тем, какое блюдо заказать следующим. Месье Бонишон заметил это и предложил ему свою порцию. Она уже остыла, но мистер Норберт не стал привередничать.

Наевшись до отвала, он опять вызвал официанта. Вместо одного пришли двое, и мистер Норберт вновь протянул месье Бонишону своё кашне.

Когда оно было снято, месье Бонишон увидел совсем не то место, откуда началась его странная экскурсия в лестригонский ресторан. Вероятно, это было сделано для того, чтобы ещё сильнее сбить месье Бонишона с толку.

— А жаль, — вдруг вздохнул мистер Норберт, когда такси, доставившее их домой, отъехало достаточно далеко и шофёр уже не смог бы услышать не предназначенные для его ушей слова, — что в сегодняшнем меню не было «троянской бабы», сиречь женщины на девятом месяце беременности, зажаренной целиком и вместе с ребёнком. Как почётным гостям нам бы достался младенец, сваренный в околоплодных водах, — его плоть, по утверждению лестригонов, обладает невероятно нежным вкусом и чрезвычайно полезна для здоровья. Увы, в наши дни это блюдо готовится крайне редко — даже не на каждый праздник.

Месье Бонишон посмотрел на мистера Норберта — и вдруг с ужасом и отвращением увидел не близкого друга, а самого настоящего, несказочного людоеда, монстра, не только не желающего знать разницу между человечиной и любым другим мясом, но и явно предпочитающего её всем остальным видам убоины. По сравнению со столь холодным, рассудочным гортанобесием страстная мания месье Бонишона оказалась не более чем глупым капризом избалованного ребёнка, упрямо требующего именно того, что нельзя. «А всё-таки я не такое чудовище, как этот чокнутый янки!» — обрадованно решил месье Бонишон.

— Не сказал бы, что со мной обращались как с почётным гостем, — пожаловался он. — Скорее, как с помехой, которую нельзя устранить, но можно перетерпеть...

Мистер Норберт не возразил ему.

После посещения лестригонской харчевни в жизни обоих друзей произошли значительные изменения. Месье Бонишон хоть и не избавился полностью от своих кулинарных фантазий, но старался подавлять их усилием воли, прекратил гоняться за экзотикой и вернулся к ресторанной критике — вряд ли надолго, ибо он стал регулярно ловить себя на мыслях о пользе вегетарианства, — а мистер Норберт, для которого на кулинарной карте мира больше не осталось белых пятен, некоторое время спустя вспомнил о своих талантах гастрономического гида; по крайней мере, так он ответил, будучи спрошенным, куда это он раз в неделю уходит поздно вечером, дабы возвратиться лишь под утро.

— Луковый суп, трюфели и рататуй, которым вы вновь ставите оценки, мне уже давно приелись, почему я и не принимаю деятельного участия в ваших инспекциях, — пожал он плечами, — а вот лестригонская кухня пока ещё способна взбудоражить мои вкусовые рецепторы. К сожалению, она мне не по карману — но, к счастью, я был неправ, когда полагал крайне невысоким число гурманов, готовых отведать её. Так что я вновь, как когда-то, свожу богатых едоков с дорогой едой — и за это бесплатно получаю свою долю.

Однако нахлебничество мистера Норберта продолжалось не слишком долго. В одну из ночей он вернулся домой гораздо раньше обычного, растревожив отходящего ко сну месье Бонишона сперва резким стуком закрываемой двери, а потом, ещё больше, — своим внешним видом.

— Что с вами произошло? — ужаснулся месье Бонишон, ибо костюм мистера Норберта был влажным и смердел дымом, причёска сильно обгорела, а искажённое сильным испугом лицо покрывала копоть.

— Лестригономахи! — прохрипел мистер Норберт. — Они отыскали-таки «Огрильон» — и подожгли его! Я спасся только благодаря везению и находчивости: в момент начала пожара я находился в уборной, и когда услышал крики, то догадался хорошенько пропитать водой волосы, одежду и носовой платок. Платок защитил меня от ядовитых продуктов горения, а одежда — от жара и пламени, и я сумел добраться до выхода. Мобильник мой оказался испорчен, но пробежав с десяток кварталов я встретил случайную парочку и упросил их вызвать мне такси. К счастью, водитель согласился принять промокшие купюры...

— Я знал, что ваша страсть к человечине добром не кончится! — патетически заявил месье Бонишон. — А кто такие эти, как их там?

— Лестригономахи. — К мистеру Норберту постепенно возвращалось спокойствие. — Международный тайный орден, издревле выслеживающий и безжалостно истребляющий лестригонов. Это небольшая, но влиятельная организация, и вот увидите — завтра ни в одной газете, ни по одному телеканалу не сообщат о том, что в сегодняшнем аутодафе кто-то погиб, ибо простым людям не должно быть известно ничего, что имеет хоть какое-то отношение к лестригонам. Даже про сам пожар наверняка будет сказано, что горели какие-нибудь заброшенные склады, подожжённые старой электропроводкой...

На следующий день всё оказалось в точности так, как и предсказал мистер Норберт.

— Где же вы теперь будете столоваться? — осторожно спросил месье Бонишон, имея в виду пристрастие мистера Норберта к человечине.

— Ещё не знаю, — растерянно ответил тот. — Надеюсь, что кроме меня уцелели и другие лестригоны, я попробую их найти и вместе мы непременно что-нибудь организуем.

— И давно вы начали причислять себя к этому отвратительному племени? — скривился месье Бонишон. — Вы напоминаете мне европейца, обезумевшего от японской кухни и японских мультфильмов и возомнившего себя чистокровным японцем — правда, ваше увлечение далеко не столь безобидно... А впрочем, это не моё дело.

— Вот именно! — сверкнул глазами мистер Норберт и вышел из комнаты. Месье Бонишон вернулся в постель, но заснуть ему удалось лишь под утро — после того, как снова грохнула входная дверь.

Мистер Норберт ушёл не оставив записки и не объявился ни вечером, ни следующим днём, ни через неделю, но месье Бонишон был этому только рад, ибо его уже давно тяготила жизнь в одном доме с бессердечным людоедом, и скрывать свои чувства с каждым днём становилось трудней. Однако потом радость свободы сменилась тревогой: а вдруг мистер Норберт надумает вернуться... и не просто так, а со вполне определённой целью? Месье Бонишон хотел нанять охрану, но мысль о том, что так он рискует превратиться в параноика, остановила его. Он собрался было заявить на чёртова психа Норберта в полицию, но затем счёл, что это будет предательством по отношению к некогда крепкой и славной дружбе. Поэтому он просто сменил в доме все замки и раздобыл успокоительно весомый, внушающий уверенность револьвер. Впрочем, это лишь приглушило тревогу, но не устранило её причину, и месье Бонишон вновь стал обращать внимание на сводки чрезвычайных происшествий — он надеялся однажды узнать из них об аресте или гибели мистера Норберта, хоть и подозревал, что охотники на лестригонов вряд ли позволят этой новости увидеть свет.

Месье Бонишон дождался совсем другого известия: в Париже объявился серийный убийца.

Маньяка скоро окрестили Мясником, ибо все погубленные им мужчины и женщины были торопливо, но довольно профессионально выпотрошены и при этом недосчитывались — как писали особо циничные журналисты — то рёбрышек, то филея, то оковалка. Поначалу месье Бонишон не был до конца уверен, что за этими кровавыми преступлениями стоит мистер Норберт, ибо уже сам факт их огласки говорил против такой версии, но все сомнения пропали, когда месье Бонишон узнал от знакомой официанточки, большой любительницы посплетничать, что одной из жертв Мясника оказался вновь растолстевший обжора Дюфур и что у него была изъята печень. Вероятно, в данном случае лестригономахи просто не сумели или не захотели скрыть следы существования людоедов, сделал вывод месье Бонишон. Он вновь задумался о визите в полицию, но поскольку там ему наверняка пришлось бы рассказывать о совместном с будущим Мясником посещении людоедского ресторана, месье Бонишон вновь передумал, и ограничился тем, что переложил револьвер из сейфа под подушку.

Месье Бонишон старался как можно реже выходить из дома, но вздрагивать при каждом шорохе ещё не начал. И когда однажды ранним вечером в дверь нетерпеливо постучали, он выглянул в окно с опасением, но без особенного испуга. На крыльце, рассматривая узорчатый коврик, стоял фельдшер скорой помощи. Ошиблись адресом, подумал месье Бонишон, отворяя. Фельдшер поднял голову и оказался мистером Норбертом. Он грубо втолкнул оцепеневшего месье Бонишона в дом и вошёл следом.

— Я к вам ненадолго, — осклабился мистер Норберт, — а завтра я и вовсе покину Францию.

— Где же вы пропадали столько времени, друг мой? — залепетал месье Бонишон, пятясь в гостиную.

— Я давно уже не ваш друг! Но я остался бы им, если бы в тот проклятый вечер вы тоже поели лестригонского супа! — неожиданно взревел мистер Норберт. Немного помолчал и продолжил куда более спокойным тоном: — А впрочем, в этом случае мы из друзей превратились бы в собратьев по несчастью. Вы уже догадались, наверное, что лестригонизм вызывается вовсе не ошибкой в генах. Эта болезнь сродни наркомании — приохотившись к сладкой человеческой плоти, невозможно удержаться, чтобы не попробовать её ещё и ещё раз, снова и снова.

— Вот как? Значит, моя неспособность нарушить древнее табу уберегла меня от вашей участи... Но вы, кажется, ходили в лестригонский ресторан не только со мной, — припомнил месье Бонишон. — Все те люди тоже стали людоедами?

— Нет, к моему сожалению, — акулий оскал мистера Норберта был страшен. — Видите ли, я тогда солгал вам. Я сводил не богатых едоков с дорогой едой, а совсем наоборот. Нищие мамаши-одиночки и малообеспеченные холостяки, выловленные мною на сайтах знакомств, с удовольствием принимали моё приглашение на бесплатный обед, не подозревая, что они будут на нём главным блюдом!

— Отличная хитрость! — месье Бонишон заискивающе улыбнулся. — А что же вы придумали после того, как ресторан сгорел?

— Разве вы не смотрите телевизор и не читаете газет? — хохотнул мистер Норберт. — Кстати, до самого недавнего времени Мясник был не одним человеком, а двумя — мной и другим лестригоном, которого во время пожара просто не было в «Огрильоне». Мы сняли дешёвую квартиру, где даже холодильника не было, рассчитывая, что в такой дыре нас точно искать не будут, но лестригономахи и там добрались до нас. Позавчера его застрелили, а мне вновь удалось сбежать. К счастью, он успел обучить меня всему, что следует знать и уметь настоящему лестригону, так что я не пропаду и один.

— А почему вы с ним убили Дюфура?

— Мы решили убить всех, кто знал меня. Во-вторых, это оказалось куда легче, чем выслеживать случайных жертв, во-вторых, лично мне не нужно, чтобы кто-то помогал ажанам составлять мой фоторобот.

— И от скольких знакомых вы уже успели избавиться? — месье Бонишон старательно тянул время.

— Остался только один — когда-то он был моим лучшим другом и я решил дать ему пожить подольше всех прочих... Впрочем, хватит болтать — пора заняться делом, за которым я, собственно, и пришёл сюда. Не пугайтесь — в отличие от иудеев и мусульман мы, лестригоны, выступаем за гуманный забой скота. — Мистер Норберт достал из фельдшерского саквояжа электрошокер и электронож. — Думаю, ваша печень будет куда жирнее дюфуровой...

Месье Бонишон с поразительной для человека его комплекции прытью сорвался с места и скрылся в спальне, к которой он потихоньку подбирался, отвлекая мистера Норберта разговорами. Тот неторопливо, без лишней суеты двинулся следом — но остановился на пороге. Вид месье Бонишона с револьвером в дрожащих руках не столько испугал, сколько удивил мистера Норберта.

— Дай сюда эту хреновину, — от изумления мистер Норберт заговорил на родном английском, но тотчас пришёл в себя. — Дайте мне эту штучку, — повторил он по-французски, делая шаг к месье Бонишону, — и я гарантирую, что ваша смерть будет максимально быстрой и безболезненной.

Месье Бонишон обдумал предложение и нашёл его недостаточно выгодным. Грянул выстрел, кисло запахло пороховыми газами, мистер Норберт с аккуратной дырочкой во лбу опрокинулся на спину. Месье Бонишон очень осторожно положил оружие на прикроватный столик и лишь после этого лишился чувств.

Очнувшись в сумерках и сразу узнав свою спальню вопреки непривычному ракурсу месье Бонишон вспомнил лишь об угрожавшей ему смертельной опасности. Он вскочил с пола, рванулся зажечь свет — и чуть не упал, споткнувшись о ногу мистера Норберта.

— Великолепно! Значит, я действительно прикончил этого чокнутого янки, — воскликнул месье Бонишон. После щелчка выключателя он окончательно пришёл в себя и теперь с бесстрашным любопытством рассматривал окровавленную физиономию бывшего друга. Отвращения при виде крови месье Бонишон давно уже не испытывал, наглядевшись на неё во время гастрономических вояжей по слабо тронутым цивилизацией местам. — Но что мне теперь делать с его телом? Связываться с полицией у меня нет ни малейшего желания... — Он замолчал и внимательно прислушался к себе.

Подробная инструкция по разделке свиных туш нашлась в Интернете. Кроме любезно предоставленного мистером Норбертом электроножа месье Бонишон воспользовался собственным топором для колки дров — правда, для заготовки мяса он оказался туповат и не столько рубил крепкие мослы мистера Норберта, сколько ломал и раскалывал их.

Заглянувший в окна рассвет нашёл месье Бонишона в кресле у камина: с влажными после душа волосами, одетый в любимый халат месье Бонишон смотрел на огонь и потягивал простой шотландский виски, ощущая приятную усталость хорошо потрудившегося человека.

— Однажды, — удовлетворённо сказал он, — настанет день, когда я всё-таки осуществлю свою давнюю мечту, закатив для себя настоящий пир. Не завтра и не через год, разумеется, но когда-нибудь это непременно случился — скажем, когда я состарюсь настолько, что даже впавши в лестригонское безумие не смогу никому причинить вреда...

Крупные кости и прочие отходы, вместе с окровавленным костюмом парамедика помещённые в пластиковое ведро и залитые средством для чистки труб, покоились глубоко под землёй на заднем дворе — а в мощной морозильной камере, передвинутой из кухни в подвал, ожидали своего часа неумело, зато старательно нарубленное мясо и кое-какой ливер. Мясо было довольно жилистым, далеко не высшего сорта, но месье Бонишон не променял бы его ни на мраморную говядину, ни на иберийскую ветчину.

Звучно сглотнув слюну, он взял кочергу и лениво поворошил подмигивающие угольки.

2013, февраль

Если вам понравилось это произведение, вы можете отблагодарить автора любой суммой, которую сочтёте достойной. Номер Яндекс-кошелька автора: 41001254574826

Примечания

1

(ит.) гнилой сыр

Content

Жабник Василий Месье Бонишон и мистер Норберт

Примечания