МИХАИЛ

КОЛЕСНИКОВ

ВЕЛИКАЯ

МЕЛОДИЯ

ПОВЕСТИ

1988

Последние грозы

В поисках героического характера

Вы спрашиваете, как рождается книга? Она прорастает из первоначального замысла.

Разгребая горы жизненного материала, писатель ищет жемчужное зерно, которое легло бы в основу произведения. Зерно, ядро, ядрышко писательской галактики, вокруг которого должно все вращаться, — факт, идея, проблема… Первоначальный замысел книги почти всегда носит загадочный и несколько неопределенный характер. Мне хотелось бы знать, каков был первоначальный замысел, ну, скажем, «Войны и мира», «Тихого Дона» и какие метаморфозы он претерпел. Первоначальный замысел может быть этапом в работе, или непостижимым образом менять свою природу, или же расширяться до бесконечности — и тогда из ядрышка в самом деле прорастает нечто грандиозное, наподобие «Человеческой комедии», или «Саги о Форсайтах», или же двадцатитомной серии романов «Ругон-Маккары». В таких случаях невольно удивляешься творческой мощи писателя. И в то же время догадываешься: все вышло из макового зернышка!

Увы, не каждому писателю дана способность с помощью творческого воображения из искорки раздувать пламя.

Я всегда мечтал создать вселенскую эпопею, охватывающую не только прошлое и настоящее, но даже будущее первого в мире социалистического государства. И главным героем этой эпопеи, героем, в жизни которого отразилась история всей страны, с судьбой которого сплелись сотни других судеб, мне виделся Всеволод Вишневский.

Я встретился с ним впервые в сорок девятом году, в Военно-политической академии, где был слушателем редакторского факультета. Внешность его была обманчива: плотный, широкоплечий, простое широковатое лицо с округлым подбородком, короткий нос, обыкновенность в очертании губ и выражении глаз. Шрам на щеке. Кто-то из литературоведов тридцатых годов причислял его к «представителям курносого простонародья», не подозревая, что Вишневский и по линии отца, и по линии матери — потомственный дворянин, сын крупного инженера, натура артистическая, тонкая. Разумеется, он умел при случае разыграть из себя этакого простеца, матроса-братишку, вводил в заблуждение даже испытанных знатоков природы человеческой.

С нами он держал себя естественно, без наигрыша. В своей военно-морской форме с погонами капитана первого ранга, с орденскими планками, казался одним из нас, старшим товарищем, сидел в тесном дружеском кольце слушателей, среди которых нашлись знакомые по фронту, по Ленинграду, по Берлину. Война закончилась каких-нибудь четыре года назад, и все мы продолжали жить, дышать ее своеобразной огневой эманацией.

От близкого общения с Вишневским у меня появилось странное ощущение: многие из нас претерпели на войне то же самое, что и Вишневский, находившийся с первого до последнего дня в осажденном Ленинграде, а потом — на фронте. Но мы, невзирая на ранги и должности, считали себя как бы рядовым материалом войны, ее горючим, что ли, и смерть каждого из нас имела как бы частное значение.

Вишневский же, начиная с гимназического возраста, беспрестанно и устойчиво жил внутри некоей величавой легенды, и легенда-броня надежно защищала его от мелочности бытия.

Что заставило четырнадцатилетнего гимназиста Волю Вишневского убежать на фронт империалистической войны? Раненых, безруких, безногих впервые увидел в госпитале на Фонтанке, куда ушла сестрой милосердия мать. Он ведет дневничок: «Война! Война! Может быть, мне хочется страшно туда — испробовать войны…»

Тяжела винтовка для неокрепших детских рук. Ребенок-солдат совершает утомительные походы, участвует в боях. Окопная грязь, вши, смерть товарищей. На реке Стоход он бросается в атаку в первой цепи. Сильно контужен и ранен. Отважный разведчик рядовой лейб-гвардии егерского полка Вишневский награжден Георгиевским крестом и Георгиевскими медалями. Его никто не удерживал на фронте. Дважды за войну приезжал сдавать годовые экзамены в гимназии и снова возвращался в окопы. Воевал и учился, сказали бы мы сегодня. И продолжал вести дневник. Собственно, там, в окопах, начинается писатель Вишневский, с его пытливым отношением к самому страшному и грозному явлению в жизни общества — войне. Он хочет понять ее природу.

Мы до сих пор не можем сказать ничего определенного о тайне писательского дарования. Конечно же, врожденные способности требуют от человека определенных усилий, самодисциплины, умения направить способности по нужному руслу. Откуда в подростке эта неиссякаемая исследовательская пытливость? Как мы знаем, никаких высших учебных заведений он не кончал, гимназическое образование завершал самостоятельно, вперемежку с боями на фронте. И вот загадка: в двадцатые годы, оставаясь кадровым командиром и политработником Балтийского флота, он пишет для Военно-морской академии несколько глубоких исследований научного характера: «Материалы по изучению морального элемента английского флота», «Юнги, матросы и унтер-офицеры английского флота», «Резервы личного состава английского флота», «Личный состав финского флота», он свободно владеет английским, французским, немецким; редактирует журналы «Красный флот», «Красноармеец», в двадцать семь лет становится редактором научного журнала «Морской сборник», его зачисляют в штат Военно-морской академии читать курс лекций. Казалось бы, участие в войнах формирует его как военного историка, историка военного искусства. И как-то неожиданно для всех, близко знакомых с ним, он вдруг заявляет себя талантливым драматургом особого склада и направления, со своей темой, со своим героем — участником войны и революции.

Вишневский пришел в литературу через войну и революцию и никогда не забывал о своей принадлежности к армии и флоту, всячески пропагандировал «тему обороны» в литературе, дрался за нее, создавал литературные объединения армейских и флотских писателей, явился одним из создателей литературной организации Красной Армии и Флота — ЛОКАФ, много лет был главным редактором журнала «Знамя» (где мне впоследствии пришлось работать).

Идеи революции, разумеется, пришли к нему не сразу. Участвовал в Февральской революции. В Октябрьской. В боях против войск Керенского. Вступил добровольцем в 1‑й Морской отряд Балтфлота. Знакомство с народным комиссаром по морским делам Дыбенко. Именно Вишневскому и его товарищам по отряду особого назначения поручили сопровождать поезд, в котором Советское правительство во главе с Лениным переезжало из Петрограда в Москву, потом они охраняли Кремль и Совет Народных Комиссаров. Бои с анархистами, участие в ликвидации контрреволюционных сил в Нижнем Новгороде, в Муроме.

В мае 1918 года по призыву правительства пошел на Волгу, где формировали Волжскую военную флотилию, стал пулеметчиком на флагмане «Ваня-коммунист». Здесь вступил в партию. Бои флотилии под Свияжском, штурм Казани, высадка десанта, неравный бой с вражескими судами на Каме. А когда льды сковали Волгу и Каму, Вишневский предлагает сколотить партизанскую морскую бригаду и отправиться на Украинский фронт…

Но то было всего лишь начало борьбы Вишневского за идеи революции. Причудлив рисунок его биографии, он сплетен из пяти войн. Поездка писателя в сражающуюся Испанию, где Вишневский, не утерпев, в одной цепи с солдатами Интернациональной бригады пошел в атаку, бил из пулемета по франкистам. А вместе с ним дрался за республиканскую Испанию его фильм «Мы из Кронштадта», который в то время демонстрировался в кинотеатрах революционного Мадрида и Валенсии. В дни блокады Ленинграда, ослабевший от цинги и дистрофии, бригадный комиссар Вишневский вел дневниковые записи даже во время налетов вражеской авиации на Ленинград.

Он стрелял из правофлангового орудия по Берлину, был свидетелем капитуляции гитлеровского рейха 1 мая 1945 года, присутствовал как специальный корреспондент «Правды» на Нюрнбергском процессе. И казалось, не будет конца легенде, сотворенной им самим из собственной жизни, из мировых событий необычайной трагической силы, из непостижимого переплетения судеб…

Его имя гремело по стране и за рубежом, а мы знали о нем, по сути, очень мало, в общих чертах. Еще не существовало собрания его сочинений, лежали в столе дневники, никем, кроме автора и его жены, не прочитанные, не было и биографических книг о нем. Но интерес к его личности не угасал ни на один день с той самой поры, когда на сцене появилась его пьеса «Первая Конная».

На этой встрече в академии я впервые понял: боевая биография Вишневского просто неисчерпаема, перенасыщена событиями, и каждое из них — балансирование между жизнью и смертью!

Потом я не раз встречал Вишневского в Союзе писателей на заседаниях военной комиссии. Мы здоровались, но трудно было понять, признал ли он меня. Интерес к его судьбе во мне все возрастал. Я пытался понять его. Зачем? Что-то было бесконечно притягательное в этом образе, что-то роднило его с Фурмановым, любимым героем моей юности.

Стремясь разобраться в личности Вишневского, я пытался применить открытый им метод поиска трагедийного начала в его собственной биографии. Что-то, наверное, имелось. Недаром Николай Тихонов как-то заметил, что «Вишневский был пронизан драматичностью насквозь». Но я так и не нашел то, что искал: слишком мало знал тогда о нем, чтоб осмыслить в полную меру масштабность этого человека.

Вскоре он тяжело заболел и в 1951 году умер. Я понял, что должен написать книгу именно о Вишневском.

Я стал искать писателей, которые близко знали его. Их оказалось не так уж мало: Николай Тихонов, Леонид Соболев, Николай Чуковский, Виссарион Саянов, Борис Лавренев, Александр Яшин, Петр Вершигора, Александр Жаров, Леонид Леонов, Виктор Перцов. Кто-то рассказал о том, как Вишневский, оказавшись во Флоренции, сидел над оригиналами Леонардо да Винчи в отделе рукописей галереи Уффици; кажется, Вершигора или же Азаров обратили мое внимание на примечательный факт: на 1‑м Всесоюзном съезде писателей Вишневский во весь голос говорил о Ленине как о военном стратеге, как о самом глубоком, самом интересном, самом блестящем полководце и военачальнике во всей мировой истории. Выступление взбудоражило не только писателей, но и многих историков.

Яшин рассказал, какую нежную заботу проявлял Вишневский о писателях в осажденном Ленинграде — а их насчитывалось двести!

Адмирал Флота Советского Союза Иван Степанович Исаков не без юмора поведал, как ему не удалось вывезти из Ленинграда Всеволода Вишневского: отлет из блокадного Ленинграда был для Всеволода Вишневского — по его кодексу воинской чести, кодексу партийца, политработника и балтийского моряка — подлым дезертирством.

Когда уже после смерти Вишневского стали появляться тома собрания его сочинений, с повестями, рассказами, пьесами, сценариями, очерками, статьями, дневниками, с неоконченной эпопеей «Война», я наконец разгадал сущность его творчества: книги — это был он сам, его беспокойная, мятущаяся душа; с первой до последней строчки — его легендарная биография.

И постепенно я утвердился в мысли: да, Вишневский — герой гражданской войны. Он выплеснул себя в своих произведениях — по сути, сказал о себе все. Книга о нем была бы лишь биографическим очерком, пересказом того, что уже содержится в томах собрания сочинений. Его судьба уникальна. А мне хотелось показать эпохальное явление — гражданскую войну через судьбу выходца из глубин народных. В подобном замысле Вишневский, разумеется, может занять свое место. Но только как один из участников событий.

Таким образом, мой первоначальный замысел показа гражданской войны через биографию Вишневского лопнул, рассыпался.

Я был в растерянности. Не сделать ли главным героем Папанина, о котором упоминал Вишневский? Родился в семье матроса, прошел гражданскую войну матросом… Удивительный взлет к всемирной славе! Он как бы соединил в своем лице несколько эпох, включая современность…

Признаться, я понимал, что из-за уникальности судьбы этого человека, живущего опять же внутри своей величественной легенды, все может свестись к идеализирующему биографизму. И после долгих раздумий решил оставить Ивана Дмитриевича в покое. Чапаев был бы в самый раз… если бы о нем не написал Фурманов… Я безнадежно опоздал!

Я искал. Но словно бы помимо воли самого писателя в его мозгу идет беспрестанная работа отбора. На пути к теме гражданской войны я давно вынашивал замысел показать революционный процесс в Монголии, где жил около шести лет. Материал собрал в свое время солидный, общался с бывшими партизанами, встречался с ближайшими соратниками Сухэ-Батора Чойбалсаном, Бумацэндэ, с женой и сыном Сухэ-Батора. Художественной книги о герое гражданской войны, вожде монгольской революции Сухэ-Баторе в ту пору не было ни на русском, ни на монгольском. И я считал своей задачей выполнить эту работу. Во всяком случае, Вишневский, если бы ему представилась такая возможность, не прошел бы мимо темы национально-освободительной борьбы. Побыв в Испании всего несколько дней, он создал фильм-поэму «Испания».

И я написал книгу о Сухэ-Баторе, о его соратниках, о сибирских партизанах, героях гражданской войны и других советских командирах. Через Блюхера события в Монголии переплелись с событиями в Советской России. Но как я и сам понимал, книга о Сухэ-Баторе — лишь ступенька на маршевой лестнице, ведущей к эпосу огневых лет. Постепенно я понял, что стремление писать о гражданской войне возникло не после встречи с Вишневским, а гораздо раньше: наверное, еще в Монголии, в Сибири, на Дальнем Востоке, где воздух был перенасыщен легендами о битвах Народно-революционной армии Дальневосточной республики, о событиях на КВЖД, на Хасане и Халхин-Голе. А может, осмысление событий гражданской войны, которая проходила и в тех местах, где я родился, началось еще в юности. Тогда меня окружали люди, воевавшие под началом Фрунзе, Куйбышева и Чапаева, и, собираясь у общественного амбара, они обменивались воспоминаниями, по складам вслух читали фурмановского «Чапаева». Да и в раннем детстве со мной что-то происходило, связанное с теми грозными днями: мы ехали с матерью на санях в Красный Кут, где в госпитале лежал раненый отец, красный командир; беляки обстреляли наши сани, мы с матерью каким-то чудом уцелели; в другой раз белобандиты пытались убить мать и меня заодно…

Вот почему тема гражданской войны острой занозой сидела все время в сердце. Мне стало казаться, что первоначальный замысел возник очень давно.

Хотелось, как я уже писал, эпического охвата эпохи, но постепенно я пришел к выводу, что пока не готов к подобному труду, требующему, помимо всего прочего, глубокой эрудиции, умения мыслить «глобально». Выходили мои книги о современниках, подчас эти повести вяло хвалили, иногда лениво ругали. Во всяком случае, считалось, что я — автор темы «современного рабочего класса». И сам уверился в этом. О Папанине и Вишневском и думать забыл.

Но некие силы, стоит их вызвать однажды хотя бы на короткое время, продолжают витать над нами, их не отпугнуть: они словно бы организуют события, направляя тем самым нас. В литературе, искусстве не писатель выбирает тему, ставит проблему, а проблема, тема выбирает нужного ей писателя для своего выражения.

О силах, витающих над нами, организующих события и неожиданные встречи.

Окончив академию, я остался в Москве и работал в военно-морском журнале. В том самом, который еще до войны создал и редактировал Вишневский.

В редакцию позвонил художник-маринист Мальцев, член редколлегии: в студию имени Грекова прибывает Папанин!

Для людей моего поколения довоенная юность прошла под знаком беспримерных подвигов в Арктике: дрейф папанинцев на льдине от Северного полюса в открытый Атлантический океан, перелеты через полюс в Америку Чкалова, Громова, дрейф «Георгия Седова» и его спасение. Да и звание Героя Советского Союза ввели в 1934 году в связи с подвигами полярных летчиков. Когда станция «Северный полюс — 1» начала свой дрейф на юг, из Северного Ледовитого океана в Атлантический, я был курсантом ленинградского военного училища, мы жили радиосводками о продвижении льдины с папанинцами, пытались поймать коротковолновыми приемниками позывные Кренкеля, переживали за необычную экспедицию.

Когда папанинцы с триумфом проезжали в марте 1938 года по Невскому, мы, курсанты училища, стояли как бы в почетном карауле и в то же время сдерживали напор публики. Машины пробивались сквозь плотный заряд листовок, падавших с неба. Открытая машина с Папаниным и его красивой женой Галиной Кирилловной медленно шла вдоль строя, всего в нескольких шагах от нас, и я мог хорошо их рассмотреть…

Прошла целая вечность с тех пор, и теперь мы с фотографом мчались в студию имени Грекова навстречу с Папаниным. В студии Иван Дмитриевич, оказывается, был частым гостем. Особенно когда восстанавливали знаменитую Севастопольскую панораму. На этот раз его пригласили взглянуть на макет панорамы «Штурм Сапун-горы».

Папанин был в адмиральском мундире с двумя звездами Героя Советского Союза. Голова и усики совсем белые, несколько грузная фигура и чарующий говорок: «Браточки…»

Когда осмотр панорамы закончился, пили традиционный чай за общим столом. Мы с фотографом делали свое журналистское дело: он фотографировал, я записывал.

Тут-то я и услышал от Ивана Дмитриевича имя Мокроусова. Оказывается, о нем написано в «Истории гражданской войны», даже Шолохов в «Тихом Доне» упоминает мокроусовцев. Сам же Мокроусов встречался с Фрунзе, воевал в Испании, прославился в Отечественную…

То ли я невнимательно читал «Тихий Дон», то ли плохо слушал в академии лекции по истории гражданской войны, но Мокроусов с его подвигами начисто выпал из памяти.

Вскоре я получил задание главного редактора журнала написать очерк о герое гражданской войны для праздничного номера. Я почему-то сразу подумал об этом самом неведомом мне Мокроусове: был моряком, участник революционных событий в Петрограде, видел Ленина, прошел огни и воды… То, что требуется. Живет в Симферополе, заеду по дороге в Коктебель. Перед поездкой в Симферополь я встретил у нас в редакции генерала армии, дважды Героя Советского Союза Батова. Оказавшись в Москве, он решил навестить своего товарища по Крыму Павла Ильича Мусьякова, нашего главного редактора. Павел Ильич и Павел Иванович, как водится в подобных случаях, стали вспоминать события сорок первого. Так как разговор вскоре сделался общим, я осмелился спросить генерала Батова, не доводилось ли ему тогда встречаться с Мокроусовым, к которому я собираюсь поехать?

— Еще бы! — воскликнул он. — Воевали с ним рука об руку весь сорок первый. Тут приключилась такая история: меня назначили командующим сухопутными войсками Крыма и одновременно командиром девятого корпуса. Прибыл из Закавказья в Симферополь, сижу в кабинете, уточняю обстановку. Вдруг в кабинет врывается энергичная блондинка, на вид ей лет этак тридцать пять, и заявляет: «Я жена Мокроусова. Вы ведь знаете моего мужа?» — «Это тот Мокроусов, знаменитый партизан двадцатых годов? Я не имел счастья знать этого героя, но наслышан о нем». — «Все-таки, генерал, вы его знаете, он мне говорил, что встречал вас в Испании. Вас там звали Фрицем Пабло, правда?» — «Батюшки мои, а его-то как там называли?» — «Савин». — «Вот теперь знаю, и даже хорошо знаю, вашего мужа, славного военного советника Арагонского фронта. Где же он?» — «Взял свой вещевой мешок и пошел в Первомайск на призывной пункт… А я подумала, что, может быть, Алексей будет здесь нужнее». Через несколько дней я уже обнимал Алексея. Бывший комбриг был назначен моим заместителем по формированию тылового ополчения.

Рассказ генерала Батова возбудил во мне еще больший интерес к Мокроусову.

…И вот я иду по белым от зноя и пыли улицам Симферополя, где до этого бывал не раз и не подозревал, что именно здесь живет Мокроусов. Я испытывал понятное волнение.

Почему, размышлял я, шагая к дому Мокроусова, «былины речистые» ведут рассказ о Буденном, о Чапаеве, о Каховке, о матросе Железнякове и почему имя Мокроусова мало кому известно? Ведь в двух войнах — гражданской и Отечественной — он руководил партизанским движением обширного края, был свободен в выборе решений и блестяще оба раза справлялся с заданием… Судя по рассказам и документам, он личность незаурядная, самобытная, с твердым характером! Даже битый «черный барон» Врангель и битый гитлеровский фельдмаршал Манштейн в своих мемуарах с невольным уважением говорят о Мокроусове.

Мне думалось, что я первый «открою» Мокроусова для литературы. Уже позже у Паустовского в повести я нашел следующие строчки: «У Каркенитского залива проходил с армией Фрунзе. Здесь красные части брали Перекоп, а партизанские отряды легендарного Мокроусова захватили Судак…» Легендарного… Он уже был легендарным, когда я шел к нему.

…Мокроусов оказался именно таким, каким я его представлял: угловатым, неразговорчивым, замкнутым в себе. Ему было за семьдесят. Среднего роста, сутулый, прихрамывающий на правую ногу, волнистые пряди седых волос, крошечные усики, в легком белом костюме. Был по-военному подтянут — никакого намека на старческую одутловатость. Я не предупредил о своем приезде ни письмом, ни телеграммой, и мой визит явился для него конечно же неожиданностью. Возможно, неприятной.

Когда сказал, зачем прибыл, то ощутил непробиваемую твердость взгляда еще сохранивших черный блеск прищуренных глаз. Губы узкие, строго поджатые. По опыту знал: с таким трудно взять задушевную ноту. Пожилая, но сохранившая яркую красоту женщина в легком пестреньком платьице подала чай.

— Моя дружина Ольга Александровна! — представил он.

Дружина… Какое задушевное слово!.. Не просто — жена, а друг… дружина…

Он стал расспрашивать, в каких местах мне приходилось служить. Когда назвал Сибирь, Монголию и сказал, что закончил войну в Маньчжурии, а потом было еще много всякого, он слегка оживился.

— Знакомые места. И в Харбине бывал. В семнадцатом. А в Монголии уже после гражданской. Работал в торгпредстве. Разъезжал по аймакам, забирался с ученым Андреем Симуковым в самые глухие худоны. На куланов да дзеренов охотились. Ольге Александровне Монголия очень даже пришлась по душе. Сайн байнуу нохор?..

— Сайн байна, — отвечал я.

Он не улыбнулся. Лицо по-прежнему оставалось замкнутым.

Когда Ольга Александровна вышла по хозяйским делам, спросил в упор:

— Так чего вы хотите от меня конкретно?

Я пожал плечами:

— А кто его знает? Захотелось взглянуть на Мокроусова. Каждый год бываю в Крыму, а Мокроусова не видел. За то и получил нахлобучку от Ивана Дмитриевича: да какой же ты, говорит, военный журналист, если не знаком лично с Мокроусовым? Поезжай немедленно и писульку от меня передай…

Лицо его разомкнулось, подобрело.

— За что спасибо так спасибо! Мы ведь изредка перебрасываемся посланиями. Как две дружественные державы. Первое время Иван Дмитриевич меня в полярники перетягивал: дескать, прекраснее той Арктики ничего на свете нет! — бомбардировал письмами.

— Перетянул?

— Перетянул. Иван в ту пору на мысе Челюскин зимовал, а я на собачках бороздил по Колыме да по просторам Северо-Восточной Сибири. И знаете — втянулся, полюбил и пятидесятиградусные морозы, и тундру с ее болотами и кочкарником, гольцы, лиственницы, кедровые стланики. Однажды пробились через хребет и вышли к океану… Мы разведывали места для будущих аэродромов. Работал в управлении Главсевморпути. Ну, когда началось в Испании — не утерпел, подал рапорт. Я в Испании воюю, а Иван на льдине плывет — одним словом, оба на фронте.

Воспоминания — все равно что сон, а во сне видишь себя всегда только молодым, полным сил… Он рассказывал не столько о себе, сколько о давних событиях, о людях, с которыми приходилось встречаться. Я сидел не шевелясь, записывать за ним было бы большой бестактностью: мы просто разговаривали, вспоминали каждый свое.

Рассказывал он, нужно признать, скупо, «пунктирно», перескакивая с одного события на другое. Или вдруг надолго замолкал, словно забыв о моем присутствии.

…Встреча писателя с героем своей будущей книги — событие важное. Но не следует преувеличивать его роль. При такой встрече, или встречах, происходит в общем-то интуитивное постижение личности. Гораздо большее значение имеет медленное постижение характера замечательного человека, его натуры. Этот процесс почти невозможно объяснить. Он понятен скорее артисту, вживающемуся в роль.

По первой встрече трудно составить о человеке верное представление. Но то была наша первая и последняя встреча. Думаю, все же мне удалось уловить главное в его характере: революционную непреклонность. Она чувствовалась и в оценке людей, и в оценке событий.

Часто о духовных потребностях человека судят по его библиотеке. Я нашел на полках книги о гражданской войне и революции, мемуары известных полководцев, флотоводцев и политических деятелей, записки краеведов о природе Крыма. Все было в рамках его интересов. Имелась полка и художественной литературы. Куприн, Фурманов, Вишневский, Серафимович, Матэ Залка, Николай Островский, Паустовский, другие писатели. И тоненькая пожелтевшая книжка Максимилиана Волошина «Иверни». Конечно же сочинения декадентствующего Волошина могли случайно оказаться в собрании Мокроусова. Но на титульном листе стоял автограф.

Заметив, что перелистываю книжку, Мокроусов сказал:

— Наш коктебельский затворник Макс. Бородатый человек с безгрешными глазами. Сложнейшая натура, должен заметить. Отвергал всякое насилие. После войны много с ним спорили. Я, говорит, не виноват, что не родился марксистом. Насилие человека над человеком не признаю. Ну, я ему о классовой природе насилия, мол, эксплуататорские классы с угнетенными не церемонятся. Вот мы и вынуждены свергать их. Знаю, говорит, но политика — дело кровавое. А мне от одного вида крови дурно делается. И ведь что важно: представления путаные, а не потянулся за белыми за рубеж. В своей «Башне из слоновой кости» наших подпольщиков прятал, добивался освобождения арестованных врангелевцами большевиков. А литературным сверхреволюционерам (тогда их называли напостовцами) удалось-таки ошельмовать его! Ну, он не понял, что друзей у него больше, чем недругов, отгородился от всего, перестал писать. Оттолкнули!.. — И неожиданно прочел, словно бы про себя:

Кто верит в жизнь, тот верит чуду

И счастье сам в себе несет.

Товарищи! Я не забуду

Наш черноморский переход…

Он прочитал все стихотворение на одном дыхании. Я попросил прочитать еще что-нибудь.

— Поэзия всегда сбивает с толку, — сказал он и улыбнулся. — Но если бы ее не было, то мы, наверное, не поняли бы в жизни самого главного. Однажды в штормовую осеннюю погоду Максимилиан читал целый вечер при свете свечей, а мы сидели и слушали, к горлу что-то подкатывало. Вот еще запало в голову:

Как Млечный Путь, любовь твоя

Во мне мерцает вьюгой звездной…

Эти строчки особенно любил Всеволод Вишневский. Потому, должно быть, и мне запомнились. «Киммерийца» Волошина он ругал, а стихи его нравились.

Мокроусов подробно рассказал о том, что происходило в Крыму, оккупированном врангелевцами, и для меня это была совершенно неведомая страница в истории гражданской войны, несмотря на обширную литературу по этому вопросу. Тут все было из первых уст, из уст бывшего командующего Повстанческой Революционной армией, воюющей с последним ставленником Антанты бароном Врангелем. Странное ощущение: передо мной человек, который видел Врангеля, бил его (Врангель, как я уже писал, в своих мемуарах не обошел вниманием Мокроусова)…

Осенью 1959 года Мокроусов скончался. Я не смог присутствовать на похоронах, так как находился в это время в океанском плавании: наша эскадра, преодолевая тайфун невероятной свирепости, шла за экватор, в Индонезию, с визитом дружбы. Я смотрел в иллюминатор крейсера «Сенявин» на вздыбленный океан и вспоминал о недавней встрече с Мокроусовым… Больше всего поразило его глубоко скрытое, но упорное нежелание утверждать себя как человека особенного, героя гражданской войны или героя войны в Испании (ведь, как я узнал позже, за подвиги в Испании он был награжден орденом Ленина), об участии в боях и битвах в Отечественную рассказывал предельно скупо. Этот человек словно бы намеренно отгонял от себя славу, известность, не искал высоких наград.

Тогда, среди взбунтовавшегося Тихого океана, я думал о том, что тема гражданской войны в литературе, по-видимому, неисчерпаема — это неистощимый клад, во многом еще не освоенный писателями, особенно когда речь заходит о конкретных исторических личностях. Вот, к примеру, был знаменитый сибирский партизан Щетинкин, один из создателей Советской Баджейской республики в тылу у Колчака, освобождавший рука об руку с Сухэ-Батором Монголию. Что молодежь знает о нем? Почему его жизнь не воплощена в романе, повести? Или тот же Крыленко, в тридцать два года ставший первым Верховным главнокомандующим и затем — председателем Верховного трибунала республики, ее прокурором — совестью революции. Говорят, он был замечательным альпинистом, в солидном возрасте с группой скалолазов взошел на гребень хребта Академия Наук… Что мы знаем о внутреннем мире этого человека? Мы мало знаем о матросе Дыбенко, о Железнякове, о Куйбышеве, о Блюхере. Кое-кто из них оставил записки, но то записки не столько о своем духовном мире, сколько о событиях, о перипетиях собственной жизни. Даже дневники Фурманова или Вишневского мало дают для понимания этих людей.

Легче всего, разумеется, составить жизнеописание того или иного замечательного человека. И гораздо труднее найти стержень личности, ее движущую силу, определяющую черту характера. Вымышленного героя автор наделяет качествами по своему усмотрению и выбору, выбирает то, что необходимо для развития сюжета, действия. А как быть с конкретными людьми, действующими лицами исторической драмы, которые тысячами нитей были связаны со своими современниками, с конкретными событиями?..

Кто в силах написать своеобразную «Книгу судеб»?.. Но это кто-то должен делать — пока не поздно, пока живы многие участники исторических событий, пока есть возможность видеть их, разговаривать с ними, выслушать их…

Потом я познакомился с другими известными всей стране героями гражданской войны: Буденным, Окой Городовиковым, Хлебниковым, начальником артиллерии у Чапаева, школьным товарищем Фурманова; с Николаем Михайловичем Хлебниковым завязались добрые, почти дружеские отношения, и от него много узнал о Фрунзе, о Чапаеве, о Фурманове, о Матэ Залке, который, оказывается, служил в легендарной Чапаевской дивизии, брал Уфу, дружил с Фурмановым, а потом — с Вишневским…

Я все глубже и глубже погружался в горячую, взрыхленную снарядами почву гражданской войны, стал жить ее образами.

Кто-то справедливо заметил, что никакая биография выдающегося деятеля — от «краткой» до самой подробной, «академической» — не может быть подлинной биографией без воспоминаний современников — родных, товарищей, друзей, соратников и сподвижников.

И я пошел по этому пути.

…О Константине Макошине впервые услышал от Оки Городовикова.

Сухонький старикашка, не утративший с годами сильно развитого чувства юмора, Ока Иванович Городовиков с умилением рассказывал о тех днях, когда он был молод и лихо орудовал кавалерийской шашкой. Это был человек удивительной судьбы. Батрак-пастух стал видным полководцем Советской Армии, генерал-полковником, Героем Советского Союза. Его жизнь была сплетена из приключений и почти невероятных событий. Он воевал и против Деникина, и против белополяков, и против Врангеля, и против Махно, против басмачей, был пять раз ранен и один раз контужен, встречался в Риме с итальянским королем и Муссолини задолго до войны, участвовал в освободительном походе на Западную Украину и Западную Белоруссию, брал Львов; во время Великой Отечественной с конниками ходил в тыл к немцам. Ока Иванович прослужил в армии сорок три года!

Он жил неподалеку от Союза писателей, и мы виделись почти каждый день, неторопливо прохаживались по улице или сидели у него на квартире, пили зеленый чай, вспоминали наши монгольские встречи (мы ведь были знакомы еще до войны, когда он, инспектор кавалерии Красной Армии, приезжал в Монголию).

— Да, я знал всех: и Михаила Васильевича, и Блюхера, и Карбышева, и Примакова, и Щетинкина — всех, всех! О них рассказано в книжках. В таких книжках, кстати, всякий раз узнаешь что-то новенькое о себе. Тогда все совершали подвиги. А скажи: о Константине Макошине слыхал?

— Кто таков?

— Мой друг по Второй Конной. А если хочешь знать больше — расскажу. То, что он сделал, — всем подвигам подвиг!..

Так я впервые услыхал о чекисте Константине Макошине и его необычайных приключениях в Турции. Потом и сам побывал в Турции — в Стамбуле, Галлиполи и прочих местах.

Герои гражданской войны представлялись мне почти бессмертными, многие из них дожили до преклонных лет. Как я подметил, люди, прошедшие жесточайшие испытания духа, как правило, живут долго, если какой-нибудь недуг, привязавшийся еще с юношества, не подкосит их окончательно. Фигура Макошина настолько заинтриговала меня, что я не утерпел и спросил:

— Он жив?

— Он погиб в катастрофе в тридцать третьем. Большой был человек. На разных высоких постах создавал оборонную промышленность, авиацию, подводные лодки, артиллерию. У него всегда была тяга к технике. Большая была потеря. Я видел, как Буденный плакал, когда узнал о смерти Макошина.

И я понял: из этого исторического водоворота не выбраться никогда! Нужно идти до конца… Теперь я не просто изучал историю гражданской войны — я целиком переселился в ту эпоху. Переселился и поселился в ней навсегда. Стал жить жизнью тех, всегда голодных, разутых, раздетых, слился с ними духовно, как бы перевоплотился в каждого из них. Вооруженный военными знаниями, я мог бы даже дать им совет в трудную минуту, если бы они могли меня услышать. Я постоянно находился среди них, дышал их огненной атмосферой, знал, когда и кто погибнет; но они не замечали меня.

Словно бы сама собой сюжетно сложилась повесть-быль. Тут я уяснил одну очень важную истину: жизненный материал — всего лишь первозданный хаос, из которого не всегда может родиться книга. Ведь не из всякой туманности рождается звезда!

И все-таки «основное ядро», худо ли, бедно ли, сформулировалось. Правда, я не понимал, что это такое — художественная проза или публицистика, — да и сейчас не совсем понимаю, к какому жанру следует отнести свои записи. Признаться, меня заинтересовало почти невероятное переплетение судеб людей, известных сегодня всем. Подобное переплетение в сугубо художественном произведении, таком, к примеру, как «Хождение по мукам» Алексея Толстого, подчас представляется нарочитым, своеобразным сюжетным ходом. Но оказывается, и в реальной действительности феномен сплетения судеб существует, и он сильно впечатляет, так как тут — сама конкретная жизнь с ее непредсказуемыми сюжетными ходами. В Испании Мокроусов встречает знакомых по гражданской войне Матэ Залку, Антонова-Овсеенко и Дмитрия Соколова, о котором еще будет сказано. Папанина и Мокроусова вместе представляет к награждению вторыми орденами Красного Знамени не кто иной, как Феликс Кон, а к первому — Папанина представил Бела Кун. Сейчас это кажется в порядке вещей, а в те годы выделить из массы героев этих двоих… Фрунзе способствовал назначению Папанина комендантом Крымской ЧК. По свидетельству того же Папанина, взрывник Повстанческой Революционной армии Мокроусова Александр Улановский имел впоследствии отношение к подготовке прославленного военного разведчика Рихарда Зорге. Или сотрудничество Матэ Залки в журнале «Знамя», главным редактором которого был Всеволод Вишневский… В боях под Уральском кроме Чапаева, Фурманова, Хлебникова участвовали: будущий Маршал Советского Союза Жуков, будущий штурман знаменитого чкаловского перелета через Северный полюс Беляков, партизанский командир Великой Отечественной войны Ковпак, будущий защитник Москвы генерал Панфилов и другие ныне прославленные военачальники. Всего лишь одна точка, очажок гражданской войны… И перестаешь удивляться тому, что летчик Аркадий Чапаев, сын Василия Ивановича, имел отношение к разработке плана высадки папанинской группы на дрейфующую льдину, а второй сын Александр отважно сражался на фронтах Отечественной войны рядом с бывшим начальником артиллерии Чапаевской дивизии Николаем Хлебниковым. Сын писателя Серафимовича был комиссаром бригады в Первой Конной, у Буденного. Александр Матросов воспитывался в уфимской детской трудовой колонии, созданной в свое время по почину Фурманова для беспризорных детей. Племянник Оки Городовикова Басан, командовавший во время Великой Отечественной войны кавалерийским полком, стал «партизанским генералом», сражался в Крыму, дрался рядом с Мокроусовым… — и так до бесконечности. В самом деле: все мы в одной горсти — и в жизни и в смерти. Пальцы наши крепко сцеплены…

Рукопись многие годы лежала в столе без движения. Правда, иногда я кое-что дописывал, поправлял. Но наверное, это все же была та самая «зерновка» (по определению философа Федорова), из которой развивается целое растение, «программа, по коей, в случае гибели сочинения, оно может до известной степени быть восстановлено». Именно — «зерновка», особый жанр, пока не отмеченный литературоведами. Происходило что-то невероятное: из небольшого в общем-то зерна прорастала одна книга за другой: романы о Фрунзе, Фурманове, Куйбышеве. Три тома. Трилогия о гражданской войне. И невольно приходишь к выводу: писатель сам не ведает, что он сотворит завтра. Я мечтал написать книгу о Вишневском, с которым встречался и биография которого поразила меня своей насыщенностью огнем революции и гражданской войны, а написал роман о Фурманове, с которым никогда не встречался, да и не мог встречаться. А ведь и Фурманов точно так же, как и Вишневский, фиксировал свою жизнь и события в дневниках, предельно выразил себя в своих книгах — и казалось бы, нет смысла писать о том, что и без меня все хорошо знают. Но я написал. Возможно, хотя бы ради того, чтобы прожить, пусть в воображении, его жизнью. А жизнью Вишневского, наверное, не смог бы прожить. Почему? Сам не знаю.

А зерно все лежало и лежало, выпуская время от времени новые ростки, так как оно и являлось первоначальным замыслом чего-то очень большого, до конца так и не реализованного мной, должно быть, не выраженной до конца в образной форме мысли о том, что в каждую историческую эпоху появляются личности особой общественной активности, которые своей деятельностью и беззаветной преданностью социальным идеалам порождают новую действительность. А человек, порождающий новую действительность, и есть героический характер…

А возможно, мне просто хотелось написать о судьбах, обладающих особым даром продолжать себя в бесконечность…

Иди за мной, читатель, и я покажу тебе жизнь в особом ее измерении — в столкновении целых эпох. Нет, роль величественно-бесстрастного Вергилия мне прямо-таки противопоказана: я сам все еще не могу выйти из боя — одежда дымится, брови обгорели, лицо в копоти и глине, рот перекошен от крика…

Вначале казалось: я выбрал тему.

Потом понял: она выбрала меня.

Часть первая. За Перекопом и Чонгаром

1

О любви с первого взгляда всегда говорят почему-то с улыбкой. А ведь есть она, такая любовь!..

В крутых и суровых поворотах судьбы Алексея Мокроусова имелся весьма примечательный эпизод: в сентябре 1919 года командир 3‑й бригады 58‑й армии Мокроусов с небольшим отрядом прорвался в Киев, занятый белыми, и здесь, на одной из привокзальных улиц, где велась перестрелка, увидел семнадцатилетнюю Ольгу Гончар. Она торопилась на вечернее дежурство на телеграф. Шла бесстрашно, гордо вскидывая аккуратную голову с густыми волнистыми волосами, и, когда перед ней вдруг вырос высокий мужчина с твердым, угловатым лицом, в кожанке, с винтовкой, с красным бантом на груди (а это был Мокроусов), она не испугалась.

— Вы — красный? — спросила она, подняв на Алексея прозрачные, как стаканы с водой, большие глаза и скрестив руки.

— Ведите на телеграф! — приказал он. Она лишь пожала плечами. Но убыстрила шаг. Он едва поспевал за ней, видел только мелькающий подол зеленого платья.

В здании телеграфа было пустынно. Ни души. Все разбежались.

— Всю корреспонденцию! — потребовал он.

Она молча порылась в ящике стола, передала Алексею бумаги. Он бегло пробежал глазами какой-то документ и восторженно воскликнул:

— Вот это да! Да вас, барышня, за такой документик расцеловать следовало бы.

Она усмехнулась.

— В другой раз. А сейчас уносите ноги: вон белые оцепили улицу, идут сюда.

Но Мокроусов не испугался. Потряс бумагой.

— Знаете, что это? Оперативное задание штабу генерала Бредова! Соедините меня со штабом! Вызывайте Бровары, дам им другой приказик…

Второй раз они встретились несколько месяцев спустя, зимой, когда наши войска освободили Киев. В бурке, в высокой заснеженной шапке Мокроусов ворвался на телеграф — и увидел ее. Она была в черном жакете, с вишнево-красными монистами на шее. Чему-то улыбалась.

Ольга мгновенно узнала его, так как все время думала о красном командире с таким пронзительным взглядом темно-карих глаз. Он был, наверное, лет на восемь-девять старше ее, но какое это имеет значение? Они стали мужем и женой.

58‑я дивизия, куда входила 3‑я бригада, продолжала вести ожесточенные бои, продвигаясь вперед. Ольга не захотела расставаться с мужем, ее зачислили красноармейцем.

Потом бригаду Мокроусова бросили на польский фронт.

Вскоре его срочно отозвали с польского фронта на Азовскую военную флотилию, в Мариуполь.

Флотилии в общем-то как таковой пока не существовало. Ее предстояло создать из массы старых, побитых суденышек. Дело, разумеется, очень важное. Приходилось заниматься в основном ремонтом. Мокроусов подобрал нужных людей, специалистов. Обычная тыловая работа.

По вечерам сидели с Ольгой на берегу моря, вспоминали недавние бои. Вокруг царили тишина и покой. Лениво накатывали из морской дали белесые волны. Ольга была счастлива.

Наконец-то он рассказал о себе. Ольга слушала с широко раскрытыми глазами, все, о чем говорил муж, казалось почти невероятным. За тридцать два года своей жизни Алексей Мокроусов испытал столько, что с лихвой хватило бы на десятерых.

Родом он был из села Поныри Курской губернии. Очень рано остался круглым сиротой. Кто-то из дальних родственников рубал уголек в Донбассе, в Горловке, Алексей подался на Голубовский рудник. И застрял здесь на многие годы: сделался саночником — таскал под землей сани с углем. Есть у художника Касаткина такая картина, «Шахтер-тягольщик»: в темном подземном штреке молодой рабочий впряжен цепями в тяжелые санки с углем. Где лошадка не пройдет — посылают Мокроусова с санками. Когда завалило трех шахтеров и они погибли, сам собой возник митинг. «За призыв к бунту» Мокроусова бросили в каталажку. И этим только подлили масла в огонь: шахтеры объявили в знак протеста стачку, разломали хибару, где Алексея держали под стражей. С тех пор Мокроусов был навсегда занесен полицией в «черные списки». Началась бродячая жизнь. Всего перевидел. Из Царицына пришлось бежать в Самару, из Самары — в Оренбург. Подался в Ташкент, но и тут «нащупали», поехал в Тифлис. Участвовал в демонстрации. Едва не угодил в лапы полицейских. В Армавире тоже не повезло. Из Армавира пешком протопал до Азовского моря, переправился в Керчь. В Керчи окончательно убедился: в крупных городах лучше не показываться. Стоит устроиться, как полиция или жандармерия делает запрос в те места, где проживал раньше. Да и за бродяжничество бросали в тюрьму. Кто-то надоумил наняться в батраки к хозяйчику в Северной Таврии. В Таврии и осел на целых три года. Край понравился.

К тому времени первая русская революция была разгромлена. Думалось, за давностью лет все забыто: мало ли людей выступало на митингах в ту пору — всех не пересажаешь! И отправился в Горловку, снова устроился на шахту. После первого же выступления на митинге Алексея схватили и забрили в матросы. Но послали не на Черноморский флот, а в Финляндию, в Гельсингфорс. В конце концов определили на эсминец «Прыткий». Ну и конечно же, сразу связался с подпольщиками. Собирались в кочегарке. Поговорить было о чем.

Тогда же Алексей избил до полусмерти провокатора. Грозила каторга, пришлось с чужим паспортом, на имя некоего Савина, бежать в Швецию. Работал на заводах. Потеряв место, поплыл в Англию, где с великими трудностями устроился забойщиком на шахту. Когда началась мировая война, перебрался в Лондон, близко сошелся с российскими политэмигрантами, среди которых были и большевики. Эмигранты решили собрать деньги для помощи политзаключенным России. Собирать нужно было в других странах. Поручили это дело Мокроусову: матросу легче устроиться на любой пароход, отправляющийся в Австралию или в Южную Америку, где тоже имелись общества российских эмигрантов. До Сиднея, или Порт-Джексона, кочегарил, и когда ступил на берег, то чуть не упал в обморок от полного истощения сил. Но это была Австралия с ее эвкалиптовыми лесами, пальмами и диковинными зверями. Здесь царили те же порядки, что и в Англии, свирепствовала та же безработица, и общество российских эмигрантов вело жалкий, полунищенский образ жизни, мало чем могло помочь российским политзаключенным. До Монтевидео добирался на рыбачьем паруснике, куда нанялся матросом. Здесь услышал о Февральской революции в России. Были митинги, была агитация против войны. Из Уругвая перебрался в Аргентину и с первой же группой эмигрантов отбыл из Буэнос-Айреса в Китай. Далек и труден был морской путь. Добрался до Харбина. В Харбине его и схватили агенты Временного правительства, отобрали деньги и отправили в Севастополь как уклоняющегося от воинской службы.

Севастополь бурлил. Митинги, митинги, лозунги. И все чаще появлялись плакаты: «Долой Временное правительство! Вся власть Советам!» Мокроусову, находившемуся долгие годы в отрыве от родины, трудно было сразу разобраться в многочисленных партиях, которые пытались перетянуть моряков на свою сторону: эсеры, энесы, меньшевики, анархисты, максималисты. Матросы-большевики выдвинули Алексея кандидатом в депутаты Крымской республики, и он был послан в Петроград, на Балтику, для связи флотов. На Балтике Мокроусов почувствовал себя как дома. Хозяевами здесь были большевики. Распоряжения Временного правительства в расчет не принимались. Только большевистский Центробалт!

На улицах Питера в эти дни все совершается словно бы само собой, почти бесшумно: революционные отряды занимают мосты через Неву, вокзалы, телефонную станцию, военный порт. Ночью к Николаевскому мосту подходит крейсер «Аврора», высаживает десант кронштадтцев. В городе никто не спит. Да и не до сна сейчас — наступили звездные часы истории! Город разбит на секторы, и в каждом из них действуют революционные силы. Еще не взят Зимний, но революция, по сути, уже победила. Солдаты-павловцы, перешедшие на сторону революции, перекрыли движение по Невскому. Полторы тысячи матросов-гельсингфорсцев заняли железную дорогу до Белоострова, отрезав контрреволюционным частям, вызванным с фронта Временным правительством, путь на Петроград. Взятие Зимнего — всего лишь завершающий аккорд…

Но телеграфное агентство находится пока в руках юнкеров. Мокроусов во главе отряда матросов идет на штурм телеграфного агентства. Юнкера сдаются без боя, бросают оружие. Донесение о победе отправлено в Смольный Владимиру Ильичу по телефону. В Севастополь Алексей возвращался с мандатом: «Товарищ Мокроусов направляется в Севастополь для установления там Советской власти».

Затем были бесконечные бои с Калединым, с Духониным, с Корниловым… Мокроусов формировал матросские революционные отряды и вел их в бой. И хотя жизнь Алексея состояла из событий почти невероятных, ему самому представлялось, что ничего особенного в ней нет: просто всякий раз приходится преодолевать трудности, вызванные обстоятельствами, — и только; рассказывал обо всем скупо, но Ольга догадывалась, что каждая из боевых операций, которые Алексей перечислял бегло, требовала от него исключительного мужества. Да и та неведомая ей жизнь где-нибудь в Буэнос-Айресе или в Лондоне невозможна была бы без предельной собранности, сосредоточенности и выдержки.

— Мне до сих пор кажется, будто тяну санки с углем, — сказал он смеясь. — Парусиновая лямка врезается в грудь, пот заливает глаза, задыхаюсь, а все-таки тяну вперед, согнувшись в три погибели. Оттого и ссутулился навсегда — даже матросская служба не распрямила.

— Ты тоскуешь, Алеша, — догадалась она.

— Не то слово. У меня в Крыму товарищи остались. Верные друзья. Ушли в подполье. Может, в катакомбах или в горах прячутся. Живы ли? Жива ли Крымская Советская Социалистическая Республика, которую мы устанавливали? Матрос Назукин был у нас народным комиссаром просвещения Крымской Советской Республики! Просмушкин, Бунаков, Федорова, Муляренок. Просмушкина еще по Питеру помню. Рабочий-печатник. Где Ваня Папанин?

Ольга понимала: затосковал по крымским товарищам, по Севастополю.

— Хотя бы раз одним глазком взглянуть… — И добавил с горечью: — Депутат я Крымской, считай — Советской Республики! Понимаешь? Депутат. Там головами рискуют, а я укрылся в глубоком тылу, занимаюсь делом, к которому не лежит душа. Мои помощники и заместители — толковые ребята, и без меня справятся.

— Ну и как быть, Алеша?

— Едем в Харьков, в штаб нашего фронта! Врангель прет, а мы тут отсиживаемся. Пусть отправят на фронт.

Ольга согласилась.

2

В Харькове Алексей вначале заглянул в Совнарком Украины и тут увидел целую группу крымчан. Они его шумно приветствовали.

— Слышали, слышали о твоих победах, Алексей Васильевич! — сказал флотский фельдшер Сергей Муляренок. — Большим генералом стал.

— А вы, ребята, какими судьбами в Харькове?

Василий Погребной сощурил глаз, приложил палец к губам:

— По строжайшему секрету: за тобой приехали! Разыскиваем тебя. А на ловца и зверь бежит.

— За мной?

— Ты нам нужен, депутат. У нас в Крыму сейчас партизан тысяч пятнадцать, и вот задумали мы свести их в одну армию.

— Доброе дело. Давно пора.

— А кто их сведет? Нужен человек, которого знают и которому доверяют. С большим военным опытом человек. Понял?

— Не совсем.

— Этот человек — ты, Алексей Васильевич! Мы уже договорились с Косиором, который тебя помнит. Составь план переброски десанта — и на доклад к нему!

Мокроусов даже потер взмокший лоб.

— Ну и ну! А мы с дружиной собрались на фронт проситься. Мужичок не кочеток, а подраться любит.

— Не горюй. Создадим армию — и все сразу очутимся на фронте!

Это было, пожалуй, ему в самый раз. Не важно кем: командующим или рядовым, только быть там… Он привык к игре случая и не совсем верил, будто Погребной и другие ребята искали именно его. С опасностью для жизни выбрались они из Крыма, чтоб связаться с ЦК партии Украины, со штабом фронта, заявить о положении дел в тылу у Врангеля. Пятнадцать тысяч партизан… Возможно, цифра завышена. Но сколько бы их там ни было, они разрозненны, а потому легко уязвимы. Конечно же требуется человек с боевым опытом, достаточно известный в Крыму, чтоб как-то объединить отряды, поставить перед ними ясную боевую задачу. Дело, прямо скажем, нелегкое, и Алексей не был уверен, что справится.

— Я подумаю… — сказал он уклончиво.

Широкое, неулыбчивое лицо Погребного словно потемнело от гнева.

— Да ты что, Алексей Васильевич? Считай, что дело решенное. Не отпустим мы тебя, хоть к Ленину пойдем. Это прямо-таки счастье, что тебя повстречали: был бы на польском фронте — все равно пришлось бы отзывать. Твое место в Крыму, и только в Крыму. Без тебя вернуться не можем, не имеем права. Решенное дело, решенное. И раздумывать некогда.

— Мы прибыли сюда не сами по себе, — сказал Сергей Муляренок, — от Крымского подпольного обкома. В мае в Коктебеле, на даче писателя Вересаева, состоялась областная партийная конференция. Так вот, конференция пришла к убеждению: произвести переворот в Крыму своими силами мы не в состоянии. Потому решили: не переворот, а содействие Красной Армии.

— Но есть же у вас там кто-нибудь, кто командует партизанами? Ну, штаб?

Муляренок пожал плечами.

— Есть, разумеется. Приедешь в Крым — все поймешь.

Его слова настораживали. Но не зря же все эти люди, рискуя головой, выбрались в Харьков. И как выбирались: на рыбачьей лодке дошли до Одессы, а оттуда — на Харьков! Могли и не уцелеть.

«Затянувшийся крымский фронт»… Он в самом деле затянулся. До этого Алексею казалось, что события развиваются так, как и должны развиваться. Все почему-то считали, будто после разгрома Деникина главным сделался советско-польский фронт. Ведь еще в феврале этого, 1919 года Советская власть была восстановлена в Херсоне, Николаеве, Одессе, Тирасполе; при освобождении Новороссийска в марте взяли в плен двадцать две тысячи беляков. А про Врангеля, засевшего в Крыму, как-то забыли, не придали ему нужного значения. Да, Западный и Юго-Западный фронты забрали большую часть сил республики. Ну а Врангель тем часом не дремал: ребята, прибывшие из Крыма, рассказали, что в Феодосии Врангель открыл специальные курсы, на которых англичане обучают стрельбе из пулеметов своей конструкции: «черный барон» захватил всю Северную Таврию, наносит сокрушительные удары по нашим войскам и конечно же пойдет дальше… если не наносить ему ощутимые удары изнутри, по тылам его армии: взрывать, крушить, пускать эшелоны под откос, вести работу среди казаков и солдат… Мокроусов невольно зажегся этой мечтой.

…Он умел оперативно принимать решения. В Крым можно попасть не через перешейки, а высадив боевой десант, отправив его с Кавказского побережья на берег. Прежде всего, следует подобрать экипаж. И нужно-то всего человек десять…

На другой день его вызвал секретарь ЦК КП(б) Украины Косиор, одобрил план высадки десанта. Но последнее слово в этом деле все же принадлежало военным, штабу Юго-Западного фронта. Здесь многим план показался нереальным: высадить красный десант на крымский берег, который патрулируют корабли Антанты и Врангеля? Немыслимое дело. Разве товарищ Мокроусов не знает, что даже в Азовской флотилии нет ни одного быстроходного катера? Операция с самого начала обречена на провал…

Но приказ о назначении Мокроусова командующим Повстанческой армией в Крыму все же составили.

В гостиницу вернулся поздно. Был мрачен. Предстоял трудный разговор с Ольгой. Нет, взять ее в десант он не мог: очень уж рисковое дело затеял. Но теперь получалось, будто обманул ее. Ведь заранее знал, что не возьмет, не станет рисковать жизнью любимого человека.

— Тебе на какое-то время придется остаться в Харькове, — сказал он как можно более спокойным голосом. — Я договорился в штабе фронта. Будешь телеграфисткой. Ну а я с ребятами должен прорваться туда. Задание. По-другому нельзя. Пойми правильно… Не на век же расстаемся! Ребята сами меня выбрали… Там наши гибнут… Я должен…

Он боялся взглянуть в ее глаза. Наутро они расстались. И никто не смог бы сказать наверное, свидятся ли еще когда-нибудь.

Разыскивая верных людей, которых знал лично, бывших красногвардейцев-севастопольцев, Мокроусов подался в Ростов. В Ростове в частях Кавказского фронта нашел старых друзей — и Кулиша, и Соколова, и Ефимова. Достать катер оказалось сложнее.

У Мокроусова был мандат и письмо к члену Реввоенсовета Кавказского фронта товарищу Трифонову. К нему и пошел.

Трифонов в свои тридцать три года выглядел солидно: плотный, с квадратными плечами, с крупным лицом, бородка клинышком, пенсне на черном шнурке. Он расхаживал по кабинету, заложив руки за спину, и трудно было понять, слушает ли он Мокроусова. Но он слушал. А выслушав, покачал черной гривастой головой, протер очки безукоризненно чистым платком, снова нацепил их на увесистый нос и сказал:

— Абсурд! Я не хочу вашей гибели, товарищ. Катер не дам. И не просите…

— А я и не прошу, — вспылил Мокроусов. — Вас просит помочь нам член Реввоенсовета товарищ Рейнгольд Берзин. Я назначен командующим Повстанческой армией, которой пока нет, и любой ценой должен выбраться в Крым. А хотите ли вы моей гибели или не хотите — это меня беспокоит меньше всего. Гудбай!

Он сгреб документы, сунул их в карман и вышел из кабинета.

— Мокроусов, вернитесь! — услышал за спиной голос Трифонова.

Когда Алексей вернулся, Трифонов сказал:

— Будь по-вашему. Только я ни за что не отвечаю. Нет у нас исправных катеров, нет. Ищите — может, повезет, безрассудный вы человек, — и усмехнулся.

Алексей вышел. Он недоумевал: что тут — осторожность или трусость? Этот спокойный, уравновешенный человек, каким, наверное, и должен быть член коллегии Наркомвоена, вызвал у него прилив глухой ярости. Своей усмешечкой Трифонов как бы заранее обрекал на неудачу то дело, на которое беззаветно шли Мокроусов и его товарищи. Не верил. Не поддержал духовно. Дескать, я отговаривал, ну, а если решил свернуть шею — твое личное дело…

Алексей ничего не видел перед собой и вздрогнул, когда кто-то схватил его за руку.

Мокроусов не верил глазам: перед ним стоял Иван Папанин и широко улыбался. Оказалось, он служит сейчас в Николаеве комиссаром оперативного отдела штаба морских сил Юго-Западного фронта. Приехал обследовать Азовскую флотилию. Флотилия одна, а распоряжаются ею сразу два фронта. Непорядок.

И когда Мокроусов изложил ему план высадки десанта, Папанин сразу напросился в экипаж.

— Вся беда в том, Ваня, — вздохнул Мокроусов, — катера у нас нет. Во всей Азовской флотилии. Вот ты теперь комиссар по морским делам, изволь найти катер! Нет — два катера! Срок — три дня.

Папанин ударил себя ладонью по лбу:

— В Новороссийске, в матросском отряде на «Гаджибее» — мой друзьяк Всеволод Вишневский. Попросту Володя. Может быть, вы его даже видали. В прошлом году был моим помощником по политчасти в Заднепровской бригаде бронепоездов. Правда, катер в аварийном состоянии и находится в Екатеринодаре.

— Что так?

— Недавно беляки хотели высадить десант на наш берег, между Анапой и Новороссийском. Ну, дозорный отряд встретил их салютом: всех потопил! Нашим тоже досталось. «Гаджибей» пришлось по Кубани тащить в Екатеринодар — до Новороссийска не додыбал бы… Так он, бедолага, и стоит в Екатеринодаре, как говорится, без руля и без ветрил.

И они всей группой отправились в Екатеринодар. Мокроусов с удовольствием покинул Ростов. Теперь, когда встретил Папанина, в благополучном исходе предприятия не сомневался: Иван был удачливый, всегда в ровном настроении, любил шутку. В Севастополе матросы души в нем не чаяли.

В Екатеринодаре, как и следовало, их ждало разочарование: старый, потрепанный катерок с потопленного в позапрошлом году миноносца. Хуже, чем Мокроусов мог предполагать.

— Ну, «Победитель бурь»! — саркастически скривился Ефимов. — Небось узлов пять, а то и шесть дает! А может сразу — на дно, к русалочкам.

— На безрыбье и рак рыба, — отозвался Папанин. — Держись за небось, доколе не сорвалось. — Он никогда не унывал. — Вот что, хлопчики, давайте погрузим это корыто на платформу и отправимся в Новороссийск. Уж там мой приятель Вишневский поможет откопать что-нибудь на кладбище судов! Ну, хотя бы ботик Петра Первого.

Все это выглядит неправдоподобно. Но история есть история. Мокроусов в своих воспоминаниях опишет именно этот эпизод:

«В Краснодаре (тогда — Екатеринодар) я увидел, как полсотни красноармейцев несли на своих плечах «Гаджибея» на железнодорожную платформу.

Едва погрузили, Папанин подал команду:

— Открывай бочонок!

Оказывается, он принес бочонок с пивом, которым угостил красноармейцев. Пили из большой кружки, сделанной из гильзы четырехдюймового снаряда.

В Новороссийске Папанин отыскал и другой корабль — «Витязь», наладил его ремонт, который шел круглые сутки. Каждому рабочему он дал по кругу колбасы, хотя тогда в Новороссийске и мяса-то нельзя было найти».

Папанин в воспоминаниях добавляет: «Не стану рассказывать, как добывал я эту колбасу. Самое главное было сделано: приказ выполнен. Подготовка к десанту шла в глубочайшем секрете. О ней знали очень немногие. Мы понимали, что идем на большой риск: два маломощных суденышка могли, разузнай об этом врангелевцы, легко стать их добычей. Чтобы хоть как-то обмануть белых, Мокроусов предложил изменить внешний вид «Витязя». На нем поставили фальшивую вторую трубу, сколотили надстройки. Судно перекрасили в серый цвет, чтобы «Витязь», хоть отдаленно, напоминал миноносец. Горючее у нас было только для одного катера. «Витязю» требовался уголь, который мы собирали по кусочку. Тайну сохранить нам удалось: даже местные власти считали, что ремонтируются суда береговой охраны. Решили идти в Крым ближайшим путем — от Анапы…»

Когда Алексей увидел свою «флотилию» на рейде, сразу засосало под ложечкой, вся затея показалась безумной: очень уж жалкий вид был у катерков. Угля для парового катера «Витязь» раздобыть удалось очень мало. Придется жечь жмых, от которого из трубы беспрестанно летят снопы искр и валит густой черный дым. Для патрульных судов не составит никакого труда обнаружить катера… Может быть, все-таки прав Трифонов и не стоит рисковать головой… Прав-то он прав, но прав по-своему, по-кабинетному, с точки зрения некой жалости, которая в подобной ситуации прямо-таки неуместна. Если бы даже пришлось добираться на бревне, они все поплыли бы без раздумий… Влез по пояс, полезай по горло.

Высадиться лучше всего было бы в Коктебеле, у горного массива Кара-Даг. Пустынные бухточки, лес. Но очень уж далеко до горы Чатыр-Даг, у подножия которой скрывается партизанский штаб. Кроме того, в Феодосии — корабли врангелевцев. Сюда перенес свой штаб Врангель. Его полевой штаб находился в Керчи. Самое трудное — пройти незамеченными Керченский пролив, узкий, как игольное ушко. Конечно же пролив наглухо закрыт для судов. Полоска воды отделяет Крым от Кавказа. Выхода из Азовского моря, по сути, нет! Правда, у Новороссийска пролив становится широким, это уже Черное море, отсюда советские торговые пароходы без охраны ходят даже в Трапезунд, в Турцию. До Керчи — сто пятьдесят километров. Как говорит Папанин: «Бог не выдаст — свинья не съест».

Всеволод Вишневский без колебаний согласился идти в Крым. Матрос Мокроусову понравился: серьезный, рассудительный, да и «Гаджибей» знал как свои пять пальцев.

Но штаб морских сил наотрез отказался отпустить Вишневского: матросский дозорный отряд нельзя оголять! Вишневский — душа отряда. Кроме того, Вишневский — сотрудник бюро интернациональной пропаганды Новороссийской партийной организации, пишет листовки и воззвания, которые переводятся на английский и французский и переправляются на корабли Антанты. Сейчас он должен присутствовать на встрече с делегатами конгресса Коминтерна, приплывшими тайно из-за рубежа…

Не повезло им с самого начала: еще в Новороссийске взяли штурманом бывшего мичмана царского флота некоего Жоржа, который уверял, будто отлично знает побережье Крыма. Жорж оказался пьянчугой. Вот этот Жорж и привел их прямо в пасть врагу: в Феодосию, где находился штаб Врангеля! Пришлось спешно удирать. Мокроусов командовал главным катером — «Витязем», Папанин — «Гаджибеем». Спасла ночь: они ведь вперлись прямо на феодосийский рейд. Первым оплошность заметил Мокроусов, который знал здешние места.

В Керченском проливе, когда возвращались в Анапу, отказал мотор на «Витязе»! Пришлось брать его на буксир.

Горестным было возвращение. Белогвардейцы их заметили-таки: в погоню вышло вооруженное пушками судно. Но, видимо приняв «Витязь» за свой миноносец, отстало. В устье реки Кубань их обстреляли свои, опять же приняв «Витязь» за вражеский миноносец. Подняли красный флаг.

Вторую попытку решили делать на одном «Гаджибее». Конечно же всю ночь никто глаз не сомкнул: готовились к выходу, проверяли мотор. Если мотор «Гаджибея» подведет — десант придется отложить на неопределенное время. А если это случится в открытом море — и всему конец…

Их было всего одиннадцать: Мокроусов, Папанин, Василий Погребной, Муляренок, Николай Ефимов, Кулиш, Александр Григорьев, Федор Алейников, Александр Васильев, Дмитрий Соколов и Курган. Они молча погрузились на «Гаджибей» и вышли в море. Сперва погода им благоприятствовала. Но к вечеру появились вспененные валы. Волны перехлестывали через палубу. Все беспокоились, как бы не подмочило ящики с патронами, гранатами и взрывчаткой.

Ночь выдалась хоть глаз коли. Непроглядная темень сразу же навалилась со всех сторон.

Алексей стоял у штурвала. Он старался держаться мористее. И когда показывались ночные огни сторожевика, командовал «стоп», чтоб затаиться, слиться с волнами.

Он знал расположение маяков, выучил карту наизусть. Конечно, не исключалась прямая встреча. Договорились в плен не сдаваться, драться до последнего, после чего катер затопить. Малодушным в революции места не отведено.

Нет ничего сумрачнее и таинственней ночного моря. Вода, ветер и тьма наваливались на утлое суденышко, терялось ощущение времени. Казалось, будто «Гаджибей» топчется на месте. Но он медленно и упорно продвигался к цели. Алексей не замечал качки и сильного ветра, словно сдирающего кожу с лица. Он лишь опасался резкой смены погоды. Только бы не разыгрался настоящий шторм! Тогда к берегу не подойти — будет носить по всему Черному морю… Не море топит корабли, а ветры.

О чем думал Мокроусов в эти томительные часы, стоя за штурвалом? Он радовался, что не взял в десант Ольгу, и в то же время его не оставляло чувство вины перед ней. Когда Алексей согласился отправиться в Крымское подполье, то как-то не подумал, что жену придется оставить на неопределенное время, если не навсегда. Все будет зависеть от того, удастся ли ему уцелеть во всех передрягах.

Но даже сейчас, в часы опасности, когда все зависело от прихоти случая, Алексей знал: ни за что и никогда не отказался бы от задания; там, в Крыму, был смысл самого его существования, можно сказать, смысл жизни. Кроме того, не сомневался: рано или поздно встретятся с Ольгой…

И снова воспоминания Папанина:

«Катер заливало водой, и экипаж едва успевал вычерпывать ее. Мокроусов валился с ног от усталости.

— Ваня, подмени, — сказал он под утро.

Я встал за руль и повел катер, поглядывая на компас. Последний мало был похож на современный корабельный. Он помещался в деревянном ящике, где горела свеча, освещая катушку компаса. Вдруг я услышал сильные перебои мотора. Оказывается, Ефимов от усталости задремал. Насос и охлаждение испортились, и мотор перегрелся. Я бросил руль и быстро остановил движок. Наступили тревожные минуты. Следовало срочно разобрать трубку охлаждения. Дав остыть мотору, мы опять разобрали и собрали его, но он никак не заводился. Тут Гриша Кулиш похлопал меня по плечу и сказал:

— Ванечка, дорогой, не дать ли тебе кружечку, чтобы дело пошло?

Ребята были замечательные, никогда не терялись и умели шутить в самые трудные минуты. Мотор будто ждал этих слов и сразу завелся…»

По морю разлилась стеклянная утренняя поволока. На северо-западе все зримее проступали силуэты гор. Что ждет десантников? Там была неведомая земля, словно некий Таинственный остров. Может быть, вражеские наблюдатели уже заметили в бинокли одинокое суденышко, идущее неизвестно откуда и неизвестно куда? Может быть, уже приведена в действие вся сеть оповещения?

Из морской глубины выкатилось малиновое солнце.

Мокроусов встал за руль и взял курс на берег, в бухточку возле Капсихора, Судак остался в стороне.

3

Десантники приготовились к бою: выкатили на палубу пулеметы, разложили гранаты. Больше всех волновался Папанин: отвечал за миллион царских рублей, полученных для нужд Повстанческой армии. По лицу Мокроусова трудно было понять, что он испытывает. Губы плотно сжаты, взгляд устремлен в одну точку. Берег все ближе, ближе, вздыбились скалы, поднялись горы.

Алексей понимал: через несколько минут все решится! Вот так, средь бела дня, одиннадцать краснофлотцев устремляются к неизбежному, возможно, в самое расположение береговой охраны врангелевцев… Обратно хода нет — на этой посудине не уйти от преследования, да и некуда…

Григорий Кулиш заметил фигуры на берегу. Они стояли на скале и следили за приближающимся «Гаджибеем».

Но Мокроусов оставался невозмутим: должно быть, местные жители… Охрана вела бы себя несколько по-иному. Он издали заметил узкое ущелье. При любых обстоятельствах только оно может укрыть их: в ущелье беляки не посмеют сунуться! Он направил катер к ущелью. Когда подошли вплотную, послал на берег разведчиков. Отправились Алейников и Курган. Вскоре они подали условленный сигнал: противника нет!

Имущество и боеприпасы выгрузили быстро. И хотя смертельно устали, двинулись по ущелью. Выставили заградительный пост.

— Отдыхать! — распорядился Алексей. — Ефимов и Григорьев пойдут со мной…

Они разделись догола, поднялись на палубу катера. Мокроусов отвел «Гаджибей» от берега на глубокое место и затопил катер. И все же Алексей понял, что допустил просчет: у входа в ущелье стояли крестьяне и разглядывали голых моряков, совершенно безоружных. А может быть, любовались гигантом Григорьевым, который мог легко расшвырять их всех.

Дедок с ясными, голубыми глазами снял порыжевший от солнца брыль, спросил:

— Чи белые, чи красные? Та, мабуть, красные, раз следы заметают. Вот я и думаю: отчаянные ребята! Нас не опасайтесь, мы свои, — закончил он благодушно.

— А мы и не опасаемся, — сказал Григорьев весело. — Оглянись, дед, что у тебя за спиной?

Дед проворно обернулся и увидел десантников с гранатами и винтовками.

— Ей-богу, красные! — обрадовался дед. — Вы прямо оттуда? Ладно, потом. Сейчас хлопчики принесут молочка, хлебца, винограда. Да и кое-что для сугреву найдется…

Вскоре появилась еда, которую принесли хлопчики в глечиках и кошелках.

В неведомый и трудный путь выступили ночью. За ночь должны были пройти наиболее опасный участок вдоль главной гряды, по южному склону Караби-яйлы за горы Демерджи, где начинались дубовые и буковые леса. Выходить на дорогу и к берегу не отваживались. Бородатый крестьянин, согласившийся отвести к партизанам, вел их по тропам, известным ему одному. Он знал, где могут быть засады, и обходил такие места далеко стороной. Очень часто приходилось подталкивать подводы, чуть ли не на руках выносить их на более пологий склон. Продвигались бесшумно. Бородатый объяснил, что можно было бы идти через само плато Караби, но пришлось бы делать большой крюк, и, кроме того, Караби-яйла напоминает лысую голову — ни деревца, ни кустика. Им необходимо нырнуть в лес у горы Демерджи, а потом на следующую ночь незаметно пересечь очень оживленный в утренние и дневные часы Ангарский перевал.

Судьба отряда во многом зависела от этого бородатого крестьянина — добровольного проводника. Когда забрезжил рассвет, они увидели иззубренную вершину Демерджи и вскоре вошли в лес. Поднявшись на гору, можно было бы увидеть внизу, у самого моря, Алушту. Но Мокроусова больше интересовало шоссе, пересекающее главную гряду. Это шоссе, соединяющее Симферополь и Алушту, проходило между горными массивами Демерджи и Чатыр-Даг. Заветная гора Чатыр-Даг, на северо-западных склонах которой находился партизанский штаб. А может быть, и штаба уже нет…

Шли они к Николаю Бабахану. Считалось, будто он и есть главный партизанский начальник, по сути — главком.

В Харькове знали, что Бабахан против регулярной Повстанческой армии, он считал, что налеты нужно делать небольшими группами и сразу же уходить в горы.

Все это не нравилось Мокроусову. Догадывался: придется на первых же порах столкнуться с человеком, который уже широко известен в этих краях, которым восхищаются после каждого смелого налета. И на свою призрачную славу Бабахан не позволит посягать никому. Он тут полновластный хозяин, воюет, рискует жизнью, и вот приходит некто Мокроусов и заявляет: я назначен главкомом Повстанческой армии, а вы можете оставаться моим заместителем!

Лес наполнился гомоном, щебетаньем птиц. Десантники расположились было на отдых. Но проводник сказал, что оставаться тут небезопасно, так как неподалеку врангелевцы вырубают лес, заготавливают дрова. Он возмущался тем, что вековые деревья валят целыми участками, тридцатиметровые буки большими партиями вывозят за границу в уплату каких-то долгов.

Отряд поднялся к северу и остановился в верховье ущелья с красными склонами. Укрыв повозки и лошадей за причудливо выветренными скалами, проводник сказал:

— Можно отдыхать.

Это была шестиэтажная пещера, с многочисленными проходами и сталактитовыми галереями. Огромные залы, потолки которых терялись во тьме, настраивали на торжественный лад, будто попал в волшебную страну. Текла река, можно было умыться, напиться. Развели костерок и для подкрепления сил сварили кулеш. А потом под гул подземной реки все, кроме часовых, заснули мертвецким сном. Мокроусову не спалось. Он вышел из пещеры. Огляделся. Ничего угрожающего не было. В ослепительно голубом небе медленно кружил черный гриф. Мелькнуло узкое тело косули и скрылось. Что-то шелестело в зарослях можжевельника. Мир и покой. «Здесь можно будет устроить запасной штаб, — подумал Алексей. — В любой момент легко перерезать шоссе или устраивать засады, а после боя отходить сюда. Беляки вряд ли осмелятся войти в ущелье. Никто отсюда не выкурит, если запасти немного продовольствия»…

В штабе фронта, в Харькове, ему намекнули, что вскоре вместо Юго-Западного фронта организуют Южный, специально против Врангеля. То была радостная новость. Значит, скоро-скоро начнутся дела… Времени для организации Повстанческой армии — в обрез.

Он почувствовал себя командармом. Подсказки ждать неоткуда. Действуй по своему опыту и разумению!.. Вынул из сумки лист бумаги и написал: «Приказ №1 по лесам и горам Крыма». В приказе командарм требовал, чтобы все партизанские отряды немедленно зарегистрировались в штабе партизанского движения. Отряды так называемых «зеленых», не подчинившиеся приказу, будут считаться бандитскими и беспощадно уничтожаться.

Приказ следовало размножить на пишущей машинке и разослать во все отряды, где бы они ни находились.

Когда стало смеркаться, вышли из красного ущелья, двинулись к Ангарскому перевалу. Пробирались, словно по огромному парку — повсюду толстые пепельно-серые стволы высоченных буков, опиравшиеся на мощные наземные корни, трава и заросли отсутствовали, и даже в сумраке лес просматривался на большое расстояние.

Высланные вперед разведчики донесли, что перевал «чист» — ни повозки, ни автомобиля… Они без всяких приключений перебрались через перевал и сразу же очутились у подножия Чатыр-Дага. Перед ними до неба поднялась темная громада — вершина Эклизи-Бурун, что значит Церковь-скала. Но проводник повел отряд на северо-запад от вершины. Он объяснил Мокроусову, что хорошо знает эти места, так как часто охотился здесь на лисиц. Внутри Чатыр-Дага тоже много пещер, где можно в случае нужды укрыться и от непогоды, и от белых…

Сергей Яковлевич Бабахан, или Николай Бабахин, как он обычно представлялся (была у него и третья фамилия, которую он никогда не называл), оказался высоким мужчиной с пышной, слегка курчавящейся смолянисто-черной бородой. Он был одет в новенькую форму английского офицера, но без погон.

— Мокроусов?.. Ну конечно же, Мокроусов! — воскликнул он. — Я много слышал о вас. Значит, вы к нам. Очень приятно.

Мокроусов не любил лишних словоизлияний и молча протянул мандат и выписку из приказа Реввоенсовета и штаба фронта.

Бабахан иронически скривился:

— Как я понимаю, меня отстранили от руководства партизанами?

— Почему же? Оставайтесь заместителем. Введете в курс дела, поможете.

Бабахан пожал плечами:

— Я не гожусь вам в заместители, буду мешать своими неквалифицированными советами.

— Почему же? Я слышал о довольно успешных операциях, проведенных вами.

— Речь идет о создании Повстанческой армии. Идею создания такой армии в здешних условиях я считаю неосуществимой. Почему? Вы не сумеете, не сможете придать ей видимость регулярной. К примеру, партизанский отряд, говоря откровенно, существует на подножном корму, берет на себя всю сумму условий для выживания. А где вы возьмете вооружение и пропитание, когда каждая часть станет наседать на вас — давай?! В конечном итоге мы все еще живы не потому, что сильны, а потому, что беспрестанно бегаем, как зайцы, укрываемся от противника: тактика иголки в стогу сена. Договоримся так: я буду заниматься подпольем, вы — армией. Для начала можно создать организационную тройку: вы, я и член обкома.

Злость Мокроусова пропала: боится ответственности или уязвлен тем, что командармом назначили не его. Возможно, то и другое. Жаль, конечно. Бабахан даже понравился ему своей откровенностью.

В прошлом году Бабахан стал членом Совета обороны Крыма (председателем был Юрий Гавен), руководителем большевистского подполья, секретарем подпольного обкома партии и стал считаться организатором партизанской борьбы в тылу белых. Конечно же его самолюбие было уязвлено до крайности. Его тактика «иголки в стогу сена» говорила сама за себя. Он в самом деле не обладал военным опытом для организации Повстанческой армии, да и слабо представлял себе структуру организации Красной Армии, ее частей вообще.

4

В лагере у Чатыр-Дага находился человек, который сразу же приковал внимание Мокроусова: Павел Васильевич Макаров, командир партизанского отряда. Отряд насчитывал всего двести пять человек, но слава о его боевых делах, о его командире катилась по Крыму. (Собственно, отряд Макарова и был сердцевиной партизанского движения, его опорой.) Макарова хорошо знали в лицо многие белые генералы, да и сам Врангель.

У Макарова была причудливая, почти неправдоподобная судьба: адъютант генерала Май-Маевского, того самого, который еще при Деникине шел походом на Москву, стал партизанским вожаком!

Мокроусову не терпелось познакомиться с Макаровым. Думал, появится выхоленный офицерик в кителе, синих бриджах с красными лампасами, в хромовых сапожках со шпорами. И сабля, конечно, адъютантская в посеребренных ножнах. А вошел в землянку плотный парень лет двадцати пяти, с крупными чертами лица. Волосы над крутым высоким лбом лежат этакой черной подковой, отчего лоб кажется еще больше. Колючий пристальный взгляд темных глаз, прячущихся под густыми бровями. Какая-то смутная, неопределенная улыбка. В потертом френче без погон, обшарпанные лесной жизнью бриджи и сапоги со сбитыми каблуками.

У Мокроусова была память на лица. Очень цепкая: стоило раз взглянуть на человека — и запомнил его навсегда. Показалось, будто когда-то уже видел Макарова.

— В Севастополе, — подтвердил тот. — В областном военно-революционном штабе. Вы разговаривали с моим старшим братом Володей, который был занят организацией отрядов Красной гвардии и Красной Армии. Даже помню, что на вас было: гимнастерка и фуражка, черные брюки, заправленные в сапоги.

Мокроусов ничего не понимал.

— Владимир Макаров? Ваш брат? Я его очень близко знал…

— Он погиб. — Бывший штабс-капитан опустил голову. — Его расстреляли врангелевцы в застенке…

— Ну а как вы оказались в партизанах? — спросил Мокроусов после тяжелого молчания.

— Володю арестовали. Я узнал это от его жены Клавы, ночью. Разбудил генерала Май-Маевского, убедил, что морская контрразведка ошиблась, попросил написать бумагу о немедленном освобождении брата. Генерал хорошо знал брата, я пристроил Володю ординарцем к нему, и генерал даже однажды приехал в гости к Володе домой. Мы ведь выдавали себя за сыновей начальника Сызрано-Вяземских железных дорог. На самом деле наш отец был стрелочником. Генерал заверил, что все будет в порядке. Я мог бы скрыться, но нужно было выручать Володю. Не успел: меня арестовали на глазах у генерала. Генерал на прощанье сказал: «Вы знаете, что ваш брат — председатель подпольной организации и она все подготовила к восстанию!» Меня бросили за решетку, в крепость. Там узнал о гибели брата. Решил бежать. Подговорил еще шестерых смертников.

— И вы бежали? Я ведь бывал в крепости: побег оттуда невозможен.

— Во время ужина я заманил в камеру караульного начальника, а сам выскочил в коридор. Дверь захлопнул железным засовом. Мои товарищи выхватили у часовых винтовки. Ворвались в караульные помещения. Там, на нарах, лежало до тридцати стражников. Я крикнул: «Бросайте, сволочи, ружья!» Сорвал телефон. Мы выскочили во двор, наружные часовые спрятались. Пожалуй, и все. Подались в лес, собрали из «дезертиров» партизанский отряд. Вот тут все мы…

Мокроусов заинтересовывался все больше.

— А как стали адъютантом Май-Маевского? Ведь контрразведка могла легко установить, кто вы?

Макаров усмехнулся:

— Я, можно сказать, в адъютанты попал помимо своей воли. Иногда бывает дурное везение. Призвали на солдатскую службу. А был я в ту пору кондуктором трамвая. Война в разгаре, нужны командиры. Послали в школу прапорщиков. Февральская революция. Назначили начальником эшелона — и на румынский фронт! Потом — одесский лазарет. После Октября очутился в Севастополе. Назначили меня и Ивана Цаккера организаторами отрядов Красной гвардии и Красной Армии при областном штабе. Вот тогда-то я вас и увидел впервые! В апреле восемнадцатого в Крыму напоролся на дроздовцев. Белогвардейский штабс-капитан спрашивает: «Кто вы такой?» Щелкнув каблуками, бойко отвечаю: «Штабс-капитан Макаров. Представлен к производству в капитаны на румынском фронте». А в кармане — мандат областного военно-революционного штаба. Но обыскивать не стали, поверили. Был я в офицерском френче без погон. У дроздовцев оказался мой бывший подчиненный прапорщик Дьяченко. Он признал меня. Вызвали к полковнику Дроздовскому, тот назначил в штаб: поскольку меня ранило в ногу, в строевые не годился. Вначале собрался бежать, потом решил связаться с подпольной большевистской организацией, сообщать о замыслах врага. В Бердянске встретил Ваню Цаккера, рассказал обо всем. Он обещал связать с Севастопольским областным военно-революционным штабом, с братом Владимиром. Когда полковник Дроздовский после тяжелого ранения скончался, на его место Деникин назначил генерала Май-Маевского. Генерал сразу же занялся формированием своего штаба. Вызвал в кабинет: «Капитан Макаров, кто ваш отец?» — «Начальник Сызрано-Вяземской железной дороги. У Скопино расположено наше имение». — «Вы будете моим адъютантом». Когда Май-Маевский принял армию, я сделался адъютантом командующего армией. А потом связался с подпольем, стал разведчиком. Снимал копии оперативных сводок для передачи подпольному комитету, задерживал срочные приказы, вызволял арестованных офицеров, задумавших перейти на сторону красных. Работы хватало.

— Вы хорошо знаете тыл белых. Что следует считать у них самым уязвимым местом?

— Белая армия вся состоит из уязвимых мест, — ответил Макаров без улыбки. — И все же самое больное место — топливо!

— Топливо?

— Уголь, дрова. Не пускать Врангеля в лес, не давать на зиму глядя дров, взорвать угольные копи! Остановятся паровозы, заводы. Вывести шахты из строя — значит дезорганизовать работу всей промышленности и транспорта белых. Нужно объявить Врангелю топливную войну!

— Так с чего начнем? — спросил Мокроусов.

— Взорвем Бешуйские копи! Единственная топливная база Врангеля в Крыму. Там работают французские инженеры.

Бешуйские копи находились на западе от партизанского штаба, высоко в горах. Здесь добывали уголь, без которого не мог действовать транспорт. Врангель придавал исключительно важное значение копям, они надежно охранялись. Мокроусов решил ударить с северо-запада, какое-то время отряд шел по берегу горной речки Альмы. После взрыва копей договорились отходить на восток.

Они поднимались по козьим тропам, все несли на руках — и пулеметы, и продовольствие, и взрывчатку. В лесу стояла тишина, даже не слышно было птиц.

Операцию продумали во всех деталях. От ее исхода зависело многое: белые могли отрезать все пути отступления, окружить и уничтожить отряд.

На фронте Мокроусов так часто оказывался в подобных ситуациях, что не испытывал никакого беспокойства, благополучный исход операции казался само собой разумеющимся. Что-то подобное уже было, было… Но та жизнь осталась позади и казалась бесконечно далекой.

Привал устроили у минеральных источников, пили воду, освежали лица. Отдыхали в тени буков и дубов.

К Бешуйским копям подошли поздно ночью. Ночь выдалась слепая, туманная. В кромешной тьме трудно было ориентироваться. Кто-то споткнулся о камень и упал.

— Стой, кто идет?

От такой вот нелепой случайности может зависеть успех всей операции. Партизаны замерли на месте. Мокроусов громко приказал:

— Вперед!

Заставу смяли, но боевая тревога покатилась по всем постам. Пришлось залечь. Стреляли наугад. Пока партизаны отвлекали внимание белых на себя, Мокроусов, Папанин и Григорьев, разрезав проволочное заграждение, пропустили партизан, которые тащили на территорию шахты ящики — пятьдесят пудов динамита, смонтировали взрывную сеть. Они знали, где находится склад взрывчатых веществ, подползли к нему и подожгли.

Занималось утро.

— Бежим! — крикнул Мокроусов. — Григорьев, передай Макарову: отходить.

…Небо разорвалось, побагровело, и по горам прокатился гром чудовищной силы. Тряслась земля. Мастерские, шахтные постройки, склады — все превратилось в груды камня и бревен.

Этот взрыв отозвался по всему Крыму, во всех врангелевских штабах. Партизанский штаб оповестил население, что всякий, кто пойдет на заготовку дров и вывозку шпал для белых, будет строго наказан.

Переполох в стане белых, как и предполагал Макаров, получился большой. Врангель сформировал целую армию для борьбы с партизанами. Во главе ее поставил опытного генерала Носовича. В армию вошли карательные отряды из немцев-колонистов и государственная стража. Отряды имелись во всех крупных населенных пунктах, охраняли побережье.

Повстанческая армия сосредоточивалась в районе Орталан, откуда удобно было нападать на обозы белых, захватывая оружие и боеприпасы, вести «топливную войну». Кроме того, отсюда можно ударить на Симферополь — Джанкой, когда Красная Армия двинется через крымские перешейки.

Теперь, когда дела шли успешно, а приток в Повстанческую армию с каждым днем увеличивался, Мокроусов мог с чистой совестью доложить штабу фронта: задание выполнено — армия создана и действует! Собственно, армия пока насчитывала пятьсот-шестьсот бойцов, но это можно было считать ядром. Каждый полк, каждый отряд имел подрывные команды, действующие беспрестанно, — разрушали железнодорожное полотно, склады, портовые сооружения, мельницы и заводы, работающие на оборону Врангеля.

5

С самого начала Мокроусов старался построить Повстанческую армию по образцу Красной Армии. Его коробило от названия «зеленые», но с этим приходилось мириться. Приказы по армии всегда заканчивались лозунгом: «Да здравствует Крымская Советская Социалистическая Республика!» Это снимало всякие кривотолки о целях армии.

Вот уже второй месяц, как он в Крыму. Это, по сути, можно считать своего рода подготовительным периодом. Партизаны живут в шалашах. Штаб, разведка, подрывная команда, кухня, а вокруг — шалашики, заставы. Тут же, на поляне, проводят собрания коммунистической ячейки. Папанин распоряжается финансами Повстанческой армии, рассылает по Крыму агентов для закупки оружия, выделяет деньги на помощь партизанским семьям, живущим в городах.

Много хлопот на первых порах доставила регистрация разбросанных по лесам и горам партизанских отрядов, которые называли себя «зелеными».

Если отдельные отряды не хотели входить в армию, их, увы, приходилось разоружать. Мокроусов не хотел иметь у себя в тылу отряды наподобие банд Махно: они могли навести на след врангелевскую контрразведку в любой час. Хозяином в Крыму должны быть обком партии и штаб Повстанческой армии — других самозваных претендентов на власть нужно изолировать и разоружить!

И все же им в довольно короткие сроки удалось объединить разрозненные и малочисленные отряды, организовать призыв в армию среди местного населения. Казакам и врангелевским солдатам, пожелавшим сдаться, перейти на сторону партизан, назначались пункты.

Между полками Повстанческой армии действовали многочисленные диверсионные группы из «камсы» — молодежи. Через обком штаб армии устанавливал связи с подпольем, которое получало конкретные задания. Все трудились на ослабление мощи врангелевской армии, кто как мог. «Внутренний фронт» действовал! В Джанкое, в самом гарнизоне, рядом со штабом Врангеля создали партийную ячейку.

Каждому из своих полков Мокроусов дал приказ бдительно охранять леса района, не пускать белых для заготовки дров. На опушках очень часто разыгрывались настоящие бои, и победителями неизменно оказывались партизаны. Солдаты не любили ездить на заготовку дров, а если их посылали насильственно, то переходили целыми подразделениями на сторону партизан.

Заготовка дров оборачивалась для беляков сущим бедствием, Врангель искал выход из создавшегося положения: на зиму остаться без топлива! Выход нашел адмирал Мак-Келли, возглавлявший дипломатическую миссию: через «Красный Крест» доставлять в Крым уголь, бензин, кокс.

В Севастополь из США потянулись караваны судов с грузом. На первый случай — пятнадцать тысяч пудов угля, столько же кокса, десять тысяч пудов бензина. И почти сто тысяч пар сапог.

…Алексея угнетало отсутствие связи со штабом фронта. Что там происходит? Скоро ли начнется наступление против Врангеля? Да и разведданные следовало бы передать… Думал также Алексей о заброске с советской территории в тыл Врангеля новых морских десантов. Без таких десантов партизанам все же трудно будет сдерживать напор беляков, когда они под ударами Красной Армии побегут к морю, в порты, чтоб удрать в Турцию…

Выбраться в штаб фронта приказали Папанину. Маршрут был сложным: договорились с турецкими контрабандистами, что за тысячу царских рублей они доставят Папанина в Турцию, в Трапезунд. А оттуда — в Новороссийск, в Харьков.

Обстановку в Турции они знали лучше, нежели положение в Северной Таврии. Газеты «Южные ведомости», «Таврический голос», «Крымский вестник», «Юг» и другие обстоятельно писали о том, что происходит по ту сторону Черного моря. И хотя информация подавалась в духе, угодном Врангелю, все-таки можно было понять, что Турция разделилась на два лагеря: она одной ногой стоит на Европейском континенте, здесь сейчас распоряжаются англичане. Константинополь целиком у них в руках, другая нога находится на Азиатском континенте, это Анатолия со своей столицей Анкарой. В Анкаре Кемаль-паша — непримиримый враг султана и английских оккупантов, борец за свободу Турции. Султанское правительство по указке англичан еще весной приговорило Кемаля к смертной казни. Трапезунд, где должен высадиться Папанин, — территория, свободная от англичан, в Трапезунде находится советский консул. Он найдет возможность переправить Папанина в Новороссийск…

Что было дальше, рассказывает сам Папанин:

«Поздней ночью меня посадили в мешок из-под муки… Мучная пыль лезла в нос и рот. А ни чихать, ни кашлять нельзя. Нельзя и шевелиться. Наконец я почувствовал: кто-то поднял мешок и понес. Это Дайерын-Айярлы, наш партизан, взвалил мешок на плечи и отнес его на лайбу. На рассвете суденышко вышло в открытое море…»

Когда контрабандисты узнали, что Папанин везет с собой три тысячи рублей, то решили деньги отобрать, а его выбросить в море. Папанин понимал по-турецки, но вида не подал. При нем были два револьвера, и он решил отбиваться. Всю ночь не спал, ждал нападения. То, что пассажир вооружен, контрабандисты тоже заметили. А он ни на секунду не сомкнул глаз. И тут случилось вот что: мотор заглох, и лайбу понесло обратно к крымским берегам.

«Нет худа без добра», — подумал я. И предложил свои услуги. Неисправность была пустяковая, но я сделал вид, что работа большая и трудная. Копался в моторе часа два. Наконец мотор завелся.

— Вот хорошо, — обрадовался контрабандист. И сказал неожиданно: — Иди к нам работать.

— Приедем в Трапезунд, посмотрю на вашу жизнь, тогда скажу, — ответил я уклончиво».

Через два дня обозначился бледно-фиолетовый берег. Контрабандисты привели лайбу не в Трапезунд, как был уговор, а в Синоп. Папанин вышел на берег «погулять» и дал тягу. Две недели пробирался в Трапезунд, прикинувшись нищим. Питался диким инжиром. Оброс бородой. В Трапезунде заявился к советскому консулу, предъявил мандат. Переодетый во все новенькое, выбритый до синевы, сел на буксир, добрался до Новороссийска…

6

Вот уже несколько дней, как Фрунзе в Харькове, а города, по сути, не видел. За окном кабинета — багряная листва кленов, небо голубое, бездонное. Столица Украины… Выкроить хотя бы часок, побродить по каштановым аллеям парков, подняться на Университетскую горку, постоять, задрав голову, около Успенского собора с его неправдоподобно высокой колокольней, увенчанной золотым куполом… Говорят, колокольня была построена в честь победы русских войск над Наполеоном. И теперь вот каждый час мелодичный бой курантов напоминает об этом… Но сейчас не до прогулок…

После совещания в штабе выдалась свободная минута и можно было несколько расслабиться, подвести первые итоги своего пребывания на новом фронте. Но напряжение не проходило, мысль продолжала работать, как бы сжимая впечатления первых дней в одну точку.

В ушах продолжали властно звучать слова Ильича, с которым совсем недавно он встречался до отъезда в Харьков: было приказано ускорить наступление на Врангеля, до зимы Крым должен быть возвращен… Сентябрь на исходе, а новый Южный фронт еще нужно создать, закончить в считанные дни очень трудное и психологически сложное дело — формирование штаба фронта, подобрать и расставить людей на всех участках.

13‑я армия измотана до предела, остается удивляться стойкости бойцов: обескровленная, разутая и раздетая, плохо вооруженная, она почти один на один чуть ли не с января и до июня, когда ею командовал некто Паука, не только сдерживала натиск 2‑го корпуса генерала Слащова, но иногда переходила даже в контрнаступление на Перекопском и Чонгарском направлениях. И если Деникин рвался к Москве, к первопрестольной, то Врангель поставил перед собой более скромную задачу: сохранить хотя бы то, что осталось, укрыться на время в Крыму, сделать его неприступной крепостью, «контрреволюционным оазисом», а дальше видно будет… союзники помогут!

И в Крым на пароходах Америки, Англии, Франции были спешно доставлены сотни тысяч ящиков со шрапнельными снарядами, танки, самолеты, пушки, взрывчатка, винтовки и пулеметы. В Севастополе стояли американские миноносцы. Появились иностранные военные и дипломатические миссии, военные и политические советники, французские инженеры занялись укреплением Перекопа и Чонгара. Войска Врангеля состояли почти сплошь из офицеров.

Нет, Фрунзе не поверил утверждению Врангеля, будто он собирается отсиживаться в Крыму. Хочет выиграть время, собраться с силами, подготовить армию для наступления в Северную Таврию, а затем — в глубь Советской Республики. А когда на западных границах Советской России весной этого года активизировался белопольский фронт, Фрунзе понял: панская Польша и Врангель сделают все возможное, чтобы соединиться и удушить Советское государство.

Внезапно он почувствовал приступ тоски. Да, о том, что происходит в Крыму, он не имеет представления. Следует заслать в Крым разведчиков, которые помогут установить связь с Повстанческой армией, с неведомым Мокроусовым. Но существует ли она на деле, эта Повстанческая армия? Что-то не слышно, чтобы она проявила себя. Возможно — одно название?..

А на Южном фронте критическое положение. Несколько дней тому назад, когда Фрунзе еще находился в Москве, врангелевские войска перешли в наступление. 13‑я армия отходит с боями. Противник взял Александровск, Синельниково, Волноваху, Мариуполь. Явная угроза прорыва в Донбасс…

Почему с таким запозданием решили создать врангелевский фронт? Появись он раньше, скажем в марте, Врангелю была бы крышка! Время упущено. А ведь Владимир Ильич еще в марте требовал от Реввоенсовета республики обратить внимание на Крым. Но Реввоенсовет во главе с Троцким не оказал нужной помощи потрепанной в боях 13‑й армии. И только второго августа было принято постановление о создании самостоятельного фронта против Врангеля, а сам фронт стал образовываться лишь три недели спустя…

Вчера он вызвал в Кременчуг, где находился основной штаб вновь созданной 6‑й армии, тех, на ком лежит ответственность за судьбы фронта — высший комсостав армий. Он должен был не только поставить задачу, но и видеть их. Видеть их лица, слышать голос каждого. Очень часто ему приходилось полагаться в оценке людей не столько на официальные характеристики, сколько на свою интуицию. Он не мыслил выполнение общей задачи без внутреннего контакта с начальниками и командирами, да и с рядовыми. Может быть, с рядовыми в первую голову. Это были все те же рабочие и крестьянские массы, в гуще которых он чувствовал себя уверенно, приводить в движение которые привык и умел. Они были его самой надежной опорой в осуществлении всех задач и планов, и он никогда не отделял себя от них. Он их любил, знал.

За годы гражданской войны он научился оперировать большими категориями: фронт, армия, общий план разгрома противника…

Южный фронт был образован в составе 6‑й, 13‑й армий и Второй Конной армии. Сюда включили и Первую Конную Буденного, которая пока находилась на западе, на польском фронте, и должна была продвигаться на Южный фронт походным порядком.

Вторая Конная армия создана несколько месяцев назад. Собственно говоря, формирование ее еще не закончилось. Она была создана из частей Первого Конного корпуса, из двух кавдивизий и двух бригад Юго-Западного фронта и действовала на крымском участке. До недавнего времени ею командовал Ока Городовиков, о храбрости которого ходили легенды. Теперь вот командармом назначили Миронова, бывшего казачьего офицера. Недавно вступил в партию. Командовал конным корпусом.

Ока Городовиков просится, чтоб его вернули к Буденному. Видно, обижен. Но на войне личные обиды в расчет не принимаются.

На заседании в Кременчуге Фрунзе впервые увидел Миронова. Лет под пятьдесят, усы опущены, все время обнажает крупные зубы. В суждениях резок, самолюбив. По всей видимости, имелись веские основания доверить этому человеку Вторую во всей республике Конную армию. Миронова сопровождал член Реввоенсовета Второй Конной Константин Макошин. Рядом с Мироновым он казался очень высоким, плотным. Умное волевое лицо, высокий лоб с мощными залысинами, зачесанные назад волосы и небольшая бородка, взгляд острый, холодный. И только когда разговорились, лицо Макошина размягчилось, осветилось откровенной улыбкой. Оказывается, они с Фрунзе учились в одном и том же Политехническом в Петербурге. Макошин поступил на кораблестроительный факультет, а Фрунзе был на экономическом. Правда, учились в разное время: Макошин был лет на десять моложе.

Макошин понравился Фрунзе своей степенностью, серьезностью, каким-то особым внутренним тактом. А было Макошину целых двадцать пять!

Фрунзе поднялся и подошел к висевшей на стене оперативной карте, представил необозримые пространства, по которым протянулся Южный фронт. Он любил этот подготовительный период, когда из хаоса, неурядиц, необеспеченности приходится создавать мощную группировку, которая, будучи поставлена для удара на решающем направлении, обеспечит перевес в силах. То был сладостный творческий процесс.

Снова уселся за стол, взял лист бумаги и четким почерком вывел: «Из доклада начбронесил Южфронта выяснилось, что все семь бронеотрядов 13‑й армии находятся в ремонте в Харькове и это в то время, когда противник бьет нас со всей энергией своими бронемашинами. Приказываю немедленно произвести расследование этого возмутительного случая и виновных предать суду Реввоентрибунала…»

Почувствовал, как задергалась щека. Безответственность или вредительство?

В кабинет вошел адъютант Сиротинский.

— Что случилось, Сергей Аркадьевич?

— Задержали неизвестного. Пытался прорваться к вам. Говорит, нужен командующий фронтом — и не меньше. Вам, говорит, ничего не скажу, не имею права. Срочно!

— В самом деле подозрительная личность. И все же пропустите.

Вскоре ввели одетого в кожаную тужурку и расклешенные матросские брюки парня. Ниже среднего роста. Простодушная физиономия. Усики бабочкой. Глаза спокойные, даже со смешинкой. На ногах узкие ботинки «ути-ути». Заметив командующего, вытянулся, доложил:

— Матрос Папанин из Крыма. С донесением от командующего Повстанческой армией товарища Мокроусова.

Михаил Васильевич даже приподнялся с места. Из Крыма!..

— Присаживайтесь, товарищ Папанин. Да как же вы пробрались через кордон?

— Долгая история, товарищ командующий. Разрешите прежде вручить вам вот это…

Он нагнулся, закатал штанину, отодрал бинты выше колена, под которыми были прикреплены какие-то бумажки.

— Донесение Мокроусова на имя командующего, то есть на ваше имя. Зашифровано. Разведданные… Ну и на словах обрисую обстановку.

Ему казалось, что Фрунзе сразу же станет расспрашивать о положении в Крыму. Произошло совсем другое.

— Вы большевик? — неожиданно спросил Фрунзе.

— Да.

— Чем докажете?

— В ЦК партии Украины меня должны знать, я был комиссаром оперативного отдела штаба морских сил Юго-Западного фронта.

— Свяжите меня с товарищем Коном! — приказал Михаил Васильевич адъютанту.

Феликс Кон, секретарь ЦК партии Украины, подтвердил все, о чем говорил Папанин. Но командующий фронтом этим не удовлетворился: а вдруг Папанина подменила врангелевская разведка своим человеком?

— Возьмите из ЦК личное дело Папанина, — сказал Фрунзе адъютанту. И только когда Сиротинский вернулся с пакетом, Фрунзе улыбнулся.

— Значит, вы и есть самый настоящий Папанин из Крыма? Да мы вас ждем не дождемся!

Он прочитал донесение Мокроусова, внимательно изучил разведданные.

— Попрошу обстоятельно отвечать на каждый мой вопрос…

Неторопливая и мягкая речь Папанина, пересыпанная украинизмами и словечками из матросского жаргона, зачаровывала: его можно было слушать без конца. Фрунзе услышал о жизни Крымского подполья, о зверствах врангелевцев, о разложении в их рядах, о финансовом хаосе, спекуляции, коррупции, о положении интеллигенции и рабочих в Крыму, о систематическом ограблении крестьян, о том, что казаки недовольны Врангелем и покидают ряды его армии, о трудностях преодоления партизанщины.

— А как вам все же удалось выбраться из Крыма сюда, Иван Дмитриевич? — спросил Фрунзе.

— Через Турцию.

— Через Турцию?

— Другого пути нет. Из Турции в Крым пришли на лайбе за продуктами турецкие контрабандисты, подкупили охрану. Ну а мы подкупили контрабандистов: меня в мешке из-под муки ночью перетащили в лайбу.

Михаил Васильевич рассмеялся:

— Вы отличный конспиратор и настоящий разведчик. Вот таких бы нам в штаб фронта! Впрочем, у нас с вами один фронт. Вы назначаетесь командующим отрядом особого назначения. Когда намерены возвращаться обратно?

— Чем быстрее, тем лучше.

— Ну что ж! На этот раз выделим хорошо вооруженный катер-истребитель, который сможет поднять большой десант и боеприпасы. Сегодня же получите миллион рублей николаевскими для нужд вашей армии…

7

Повторялась старая история, только на этот раз Папанин сам должен был подобрать состав десанта. Мандат, выданный Закордонным отделом ЦК КП(б)У давал ему неограниченные полномочия. На него были возложены важные секретные задачи, и все государственные и партийные органы обязаны были оказывать содействие: «Всем организациям КП(б)У предоставлять в его распоряжение партийных работников, давать всякие необходимые сведения, неисполнение чего будет считаться явным государственным преступлением…»

Все было бы хорошо, если бы не рюкзак, набитый деньгами. Как и в прошлый раз, приходится таскать проклятый миллион, отвечать за него головой. Миллион есть миллион! Деньги предназначались для выкупа у врангелевцев арестованных большевиков-подпольщиков и для закупки оружия у тех же врангелевцев, которые торговали всем: русским флотом, родиной и оружием. Этот рюкзак нельзя было оставить без присмотра, и Папанин, обливаясь потом, повсюду таскал его за собой. Маленький Папанин и огромный рюкзак с купюрами… Миллионер поневоле.

Папанин пытался собрать надежных людей в десант, разъезжал по городам, где находились старые товарищи, испытанные в боях: Григорий Давиденко, Григорий Ковтун, Антон Бабич, Спиридон Неводеев, Иван Добровольский и другие.

Разыскал в Новороссийске Вишневского.

Теперь отпустили его легко: ожидалось наступление всего Южного фронта.

Десант погрузился на тихоходное судно «Шахин», и буксир «Рион» и отошел. Быстроходный катер-истребитель, на котором находились Папанин и Вишневский с головным отрядом отборных моряков, их было двадцать четыре, вышел вслед за кораблями, чтоб не отрываться далеко.

Но и на этот раз им не повезло. Цемесская бухта славится ветрами, своим норд-остом. Осенний шторм невероятной силы разбросал суда уже в Керченском проливе в разные стороны. Так как шли не зажигая огней, то окончательно потеряли друг друга. Много дней спустя Папанин узнал, что буксир «Рион» разломился пополам и вместе с людьми пошел ко дну. «Шахин» сбился с курса, его долго носило по волнам, но в конце концов он добрался до Новороссийска.

«Наш истребитель долго кружил, разыскивая в темноте «Рион» и «Шахин». Потом, убедившись в бесполезности поисков, мы взяли курс на Крым. В пути мы встретили белогвардейскую шхуну «Три брата». Пришлось остановить ее, взять хозяина корабля и его компаньона заложниками, а экипажу предъявить ультиматум — в течение 24 часов не подходить к берегу», — вспоминал Папанин.

Они упорно пробирались сквозь мрак и беснующиеся волны. Бочки с пресной водой сорвало и унесло в море. Все люки пришлось задраить, и десантники задыхались от жажды и нехватки воздуха.

Папанин сам вел катер-истребитель. Суденышко медленно поднималось чуть ли не до неба, потом проваливалось в ложбину между черными валами. Рядом в рубке сидел Вишневский, привалившись на рюкзак с деньгами. И Папанин, и Вишневский были привязаны к рубке. На этот раз волны перехлестывали через рубку, на верхней палубе металась вспененная вода.

В общем-то Вишневскому еще не доводилось выходить в открытое море в подобный шторм. Он всегда был пулеметчиком — и на фронтах империалистической, и на «Ване-коммунисте», и на бронепоездах. И сейчас под рукой был «максим», готовый к бою. Судьба десанта во многом зависела и от Вишневского — случись столкновение с береговой охраной белых. Когда шторм внезапно ослаблял силы, Вишневский освобождался от ремней и веревок, стремительно бежал по скользкой палубе к закрытому люку. В любую минуту его могло смыть волной, сдуть ветром, словно пылинку, в кипящую воду, но он отдраивал люк и спускался в трюм: проверить состояние и настроение десантников. Все, разумеется, были в жалком состоянии, но никто не жаловался.

Вишневский радовался, что зашил свои дневники в парусину, предварительно завернув тетрадки в промасленную бумагу. Если даже ему суждено погибнуть, дневники должны остаться. Он уже осознавал себя литератором, писателем, журналистом, хотя еще ничего не написал для печати. Величественные образы революции теснились в голове, требовали воплощения в рассказах, в драме, в неведомых жанрах. И нынешний поход на катере-истребителе МИ‑17 представлялся ярким по своей трагической ситуации эпизодом большой, общей драмы, в которой он лишь одно из действующих лиц.

Постепенно штормовые валы пошли на убыль. Тучи поднялись выше. Ветер утих.

— Вон там Капсихор! — крикнул Папанин. — Открывай люки… Выкатывай пулемет на палубу!.. Последний парад наступает.

Все заняли боевые места. Впереди темно поднимались горы. Ни огонька. Папанин раздал миллион десантникам. Кто останется в живых — пусть доставит деньги Мокроусову.

Он ни на минуту не сомневался: побережье оцеплено белыми, придется принять кровопролитный бой. А вот кто уцелеет?.. А возможно, никто не уцелеет…

— И еще, — сказал Папанин. — Если со мной что случится, скажите Алексею Васильевичу: его письмо жене я передал…

8

…Мокроусов щурился от сверкающей морской глади, уже по-осеннему холодной, но все еще яркой, густой, как деготь. Скоро, скоро море померкнет и начнет кидаться на берег. Он с удовольствием втягивал ноздрями просоленный морской воздух и некоторое время наблюдал, как молодой матросик в тельняшке и подштанниках, раскорячившись на пирсе, трет щеткой растопорщенные брезентовые штаны и робу. Стороннему глазу могло показаться, будто здесь царят мир и покой.

И хотя все последние три года Мокроусову приходилось драться на суше, один вид моря вызывал у него сладостную истому.

По севастопольским бухтам сновали катера и баркасы, переправлявшие моряков с кораблей на берег, и мирная картина удивляла: «Что это они с утра пораньше на берег?» — подумал Мокроусов. Вроде бы и день не воскресный.

И только когда катера пришвартовались к пирсу, а из них дружно высыпали низкорослые французские моряки, аккуратненькие, беленькие, в беретах с красными помпонами, удивление прошло: союзнички Врангеля… Еще никогда Мокроусов не видел столько французских моряков в Севастополе. Он вгляделся в слепящую синеву бухты: а где же английский флагман «Рамиля»? Дредноута не было. Не было ни «Мальборо», ни «Эйжекса». Они исчезли, растворились. И на Приморском бульваре — ни одного англичанина!.. Ни одной драки. Обычно тут не обходилось без драк: союзники дрались отчаянно, и их приходилось поливать водой из шланга, чтоб привести в чувство.

Озадаченный Алексей не знал, что и подумать. В последний раз он пробрался в Севастополь чуть ли не месяц тому назад. Сегодня утром прибыл сюда не только для разведки, но и для встречи с руководителями Севастопольского подполья и представителем Повстанческой армии, который здесь постоянно руководил подрывниками. Накануне решающих событий хотел побывать в портовых городах, проинструктировать ответственных товарищей, чтоб все шло по единому плану.

В Севастополе рабочий класс отличался особой активностью. Ведь все они, договорившись, могли в один прекрасный день объявить забастовку, и порт, транспорт оказались бы парализованы. Так, например, произошло в июне… Мокроусов надеялся, что и в этот раз рабочие не подведут. Сейчас главное было разъяснить, что врангелевщина доживает последние дни, активизировать их…

Мокроусов издали заметил патруль, но не убыстрил шаг, а, наоборот, громко позвал мальчишек — разносчиков газет, и они мигом стайкой окружили его, наперебой предлагая свой товар.

— От вас оглохнуть можно, — сказал он, смеясь, на ходу покупая газеты. Это была привычная картина, и патруль даже не остановился. Задерживают того, кто ведет себя суетливо, а смеющийся человек уверен в своей неприкосновенности.

В первом же сквере Мокроусов уселся на скамейку. Его лицо оказалось закрыто развернутой газетой, но он продолжал бдительно наблюдать за всем происходящим вокруг. Беспокойство не проходило. И в то же время его интересовали газеты, которые были хоть и кривым, но все же зеркалом.

Только что закончилось ожесточенное сражение в Северной Таврии, красные войска стояли у дверей Крыма, но во врангелевских газетах о событиях не было ни слова. Обычный поток антисоветчины, коммерческие объявления, злобные контрреволюционные рассказы Аркадия Аверченко и фельетоны некоего Ив. Горева, ура-патриотические стишки Ядова, тяжеловесные статьи по экономическим вопросам профессора Гензеля, военные обзоры Марюшкина, в которых ни слова о поражениях Врангеля и очень много о выдуманных потерях Красной Армии, всякого рода фальшивки, якобы перепечатки из «Правды» и «Бедноты». Желтая грязь…

Он не удивился, когда в «беспартийной, прогрессивной газете» «Таврический голос» нашел сообщение о том, что «главарь так называемой повстанческой армии Мокроусов сдался на милость русской армии вместе со своей бандой». «Заря России» трубила о «восстании Буденного», о том, будто Энвер Паша стал главнокомандующим большевистских войск, идущих походом на Индию.

А вот «Вечерний курьер»: приказы, телеграммы, объявления, театральные рецензии, отчеты о скачках, о бегах, спортивные новости. Тут же продолжение романа «Девушка из совдепии» со своеобразным подзаголовком «роман из героической эпохи гражданской войны». В газете пасутся военспецы из врангелевского генерального штаба, здесь перепечатка официальных сводок фронта. Газета не пользуется спросом у публики, но Мокроусов всякий раз читает ее с интересом. Ведь газету редактируют полковники генерального штаба Фролов и Шацкий, они нет-нет да и выбалтывают военные тайны. Но основным источником информации о положении на фронтах и за рубежом следовало считать официоз «Военный голос», который редактировал генерал-профессор Залесский. Страницы «Военного голоса» были заполнены перепечатками из заграничных газет, измышлениями о мощи Крымской России, дезинформацией о положении дел в Советской России, клеветой на Брусилова, Буденного, Горького и других видных деятелей. В газете Алексей наткнулся на последний приказ генерала Слащова: «Население полуострова может быть вполне спокойно. Армия наша настолько велика, что одной пятой ее состава хватило бы для защиты Крыма. Укрепления Сиваша и Перекопа настолько прочны, что у красного командования не хватит ни живой силы, ни технических средств для преодоления. Войска всей красной Совдепии не страшны Крыму». Дальше генерал сообщал о том, как бдительно охраняется Черноморское побережье — заяц не проскочит!

У Мокроусова заныло сердце: вспомнил о Папанине. Где он? Удалось ли ему добраться до Харькова? Удастся ли его десанту высадиться на крымский берег? Тревожило и то обстоятельство, что штабу Повстанческой армии под нажимом белогвардейских отрядов приходится часто передислоцироваться: сумеет ли Папанин со своим десантом отыскать штаб? Конечно же и в Судаке, и в Капсихоре, и в других местах оставлены надежные люди, которые укажут хотя бы направление… Алексей подумал о жене, и тоска сделалась острее…

Мокроусов листал и листал страницы и наконец в газете «Сегодня» наткнулся на сообщение, которое сразу же навело на размышления: «На конференции в Лондоне, состоявшейся в августе м‑це 20 г., между Ллойд-Джорджем и Мильераном возникли серьезные разногласия по русскому вопросу и о методах его разрешения; «Вопрос о Врангеле» — один из опаснейших рифов в фарватере Лондонской конференции, по которому Ллойд-Джордж ведет корабль мирового мира». Вот оно! И уж подлинное открытие в передовой «Вечернего времени» — о переговорах в июне этого года Ллойд-Джорджа с Красиным: «Никогда еще в истории Англии не было того позора, до которого довел страну Ллойд-Джордж. Какой-то подозрительный субъект Красин и беглый каторжник «Макарка рыжий» Ногин, развалившись в креслах громадного внушительного здания министерства иностранных дел на Даунингстрит, положили ноги на колени удивленным Е. Бонар-Лоу и лорду Керзону и стали диктовать свои условия английскому премьеру».

Теперь внезапное отплытие английских кораблей, кажется, получило свое объяснение: Ллойд-Джордж и Мильеран не договорились!

Когда рядом на скамейку присел молодой человек и в свою очередь развернул газету, Мокроусов едва приметным движением сжал в кармане рукоятку бесшумного револьвера. Но, услышав пароль, успокоился.

— Все спокойно. Вас ждут по известному адресу и в назначенное время… — глухо проговорил незнакомец.

Неизвестный так же бесшумно поднялся и исчез за густыми зарослями низкорослых пепельно-серых акаций.

Городской актив был в сборе. Все — проверенные люди, многих Мокроусов знал еще по семнадцатому году. И они знали его. Совещание деловое, без декоративного чаепития. И хотя дом хорошо охранялся, задерживаться здесь не следовало.

Мокроусов рассказал, в чем состоит задача сейчас, перед приходом Красной Армии. Собственно, он уточнял с ними детали, согласовывал действия. Повстанческая армия будет сдерживать напор отступающих белогвардейцев, а если они все же прорвутся на Симферополь, а из Симферополя в Севастополь и в другие портовые города, то «второй пояс» из рабочих дружин должен не выпустить Врангеля из «крымской клетки»!.. Оцепить аэродромы, склады, заводы, упредить пожары, грабежи и погромы. В Севастополе следует обратить особое внимание на артиллерийский завод. Белые попытаются его демонтировать и эвакуировать в Турцию. Ну а самое важное: не допустить врангелевцев к складам боеприпасов в Килен-Бухте. Если противнику удастся поджечь склады, то весь Севастополь взлетит на воздух! Погибнут сотни тысяч людей… Он, Мокроусов, хорошо знает эти склады и приказывает сегодня же взять их под пристальное наблюдение…

Все было оговорено, распределены обязанности. Под конец командующий высказал недоумение: Красная Армия вот-вот ворвется в Крым, а в Севастополе не заметно, чтобы кто-то из начальства принимал меры к эвакуации.

Значит, Врангель твердо верит в неприступность Крыма.

Этой же ночью Мокроусов покинул Севастополь. Он с нетерпением ждал папанинский десант, который, по его расчетам, уже должен прибыть.

Белогвардейская шхуна «Три брата» была задержана десантниками на полпути между Анапой и Ялтой. Шхуна направлялась из Ялты в Феодосию, везла продовольствие для армии. Хозяина шхуны и его компаньона Папанин взял заложниками, обещая сохранить им жизнь в том случае, если шхуна в течение суток будет болтаться в море и никому не сообщит о встрече с красным истребителем.

Штурман вначале решил соблюсти условия. Так продолжалось верных полсуток. Но шхуну сносило к берегу, и в конце концов к ней подошел сторожевой катер. Штурман без утайки рассказал все дежурному офицеру, после чего катер устремился не в погоню за советским истребителем, а в Феодосию. Через несколько часов всю береговую охрану привели в готовность.

И конечно же были высланы два миноносца на поиски советского истребителя, который рано или поздно должен-таки подойти к берегу.

Всего этого не знали Папанин и его друзья. Командир особого отряда ломал голову над тем, как поступить с пленными. Кто-то предложил пустить их в «расход», так как оставлять на берегу нельзя: наведут беляков на след. Брать с собой тоже вроде глупо: два лишних рта.

Пленников вывели на верхнюю палубу.

— Помогайте разгрузке, — сказал Папанин. — А там видно будет. Если ваши не выполнили уговор — каюк!

Это была уже вторая ночь, как истребитель находился в море. Папанин решил высадить десант в том самом месте, что и в прошлый раз: возле Капсихора. Связаться с крестьянами, а потом уж двинуться на соединение с Мокроусовым. Главное: забраться незамеченными в ущелье! Катер конечно же придется затопить на неглубоком месте, чтоб потом можно было легко поднять…

Выгрузка заняла много времени. Приходилось стоять по горло в холодной штормовой воде и передавать ящики с рук на руки. Волны сбивали с ног, тянули на дно.

Истребитель стоял под прикрытием скалы, с моря его трудно было заметить. Тьма кромешная.

Кто-то крикнул:

— Полундра! Сигнальные огни…

Вынырнув из-за мыса, параллельно берегу шел сторожевой корабль. Прожекторные лучи то упирались в воду, то прыгали со скалы на скалу.

— Ищут! Значит, навели-таки… Молитесь своему богу, контра! — произнес кто-то из десантников.

Пленники, поняв, что терять им нечего, с воплями выскочили из воды на берег и побежали в разные стороны.

Догнать не удалось: оба исчезли, растворились в темноте.

— Раззявы… — ворчал Вишневский. — Хорошо, хоть пальбу не открыли.

Миноносец, по всей видимости не заметив ничего подозрительного, двинулся в направлении Алушты и вскоре исчез. Все вздохнули с облегчением.

Пройдет целая эпоха, несколько эпох, когда седой Папанин остановится в стороне от шоссе у памятного знака с фигурой десантника. Прищурив от солнечного блеска слезящиеся глаза, прочтет на пьедестале надпись: «На этом месте в августе — ноябре 1920 года высаживались десантные группы во главе с В. А. Мокроусовым и И. Д. Папаниным для организации партизанской борьбы в Крыму. Политруком одной из групп был советский писатель Всеволод Вишневский».

9

Поезд командующего медленно пробивался из Харькова в Мелитополь, где Фрунзе наметил расположить свой полевой штаб. Отступая, белые взорвали все железнодорожные мосты, даже мостики через ручьи и канавы, ремонтные отряды не успевали их восстанавливать. Остовы сгоревших зданий, опрокинутые составы, вывороченные шпалы с рельсами, разрушенные водокачки и водохранилища… Ремонтники насчитали двести взорванных мостов. И хотя белые отступали в панике, разрушения производились планомерно, по всей видимости, специальными отрядами, имевшими задание оставлять позади себя «мертвую зону». От хуторов Лютя и Ярошина осталась груда развалин. Вода в колодцах оказалась отравленной. На станции Сокологорное пылали десятки поездов с аэропланами и боеприпасами, рвались снаряды и авиационные бомбы. Жуткое впечатление производили подожженные составы с живым скотом и хлебом.

Перед Александровском Фрунзе пришлось бросить поезд и пересесть на автомобиль. Весь железнодорожный путь от Александровска до Мелитополя был разрушен. Его торопились восстановить, так как возле Александровска застряли платформы с тяжелой артиллерией. Автомобиль объезжал песчаные холмы — кучугуры, застревал «по уши» в осенней грязи, преодолевая завалы. Глядя на разрушения, произведенные врангелевцами, на изрытые поля, на сотни павших лошадей — вся степь была покрыта конскими трупами, — проводник из местных, поджарый дедок с роскошными белоснежными усами, нависающими над голым подбородком, со злой задумчивостью произнес:

— Цих бишеных собак треба поить настоем из ржавого жализа: кажут, помогае от бишенства…

Окружить и уничтожить Врангеля в Таврии с ходу не удалось.

Тогда Фрунзе решил создать мощную ударную группу войск, которая была бы в силах отрезать врангелевцам пути отступления из Таврии в Крым и одновременно продвинуться на восток и разбить резервы барона в Мелитополе.

Фрунзе разъезжал на своем автомобиле по всему фронту, по железнодорожным пунктам, стремясь ускорить продвижение эшелонов с воинскими частями и вооружением. Не хватало винтовок и пулеметов. Особенно плохо было с продовольствием, фуражом и обмундированием. Надвигалась зима, а целые бригады ходили в рваной обуви, в поношенных и заплатанных гимнастерках. В конце концов ему удалось достать пятьдесят бронеавтомобилей. На весь фронт!

А Первая Конная все еще одолевала свои семьсот верст. По дороге ей то и дело приходилось отбивать наскоки кулацко-националистических банд; продвигались через сожженные селения, и негде было достать фуража для коней, продовольствия для личного состава. Четыре кавдивизии, несколько отдельных кавбригад и автобронеотрядов, три авиаотряда и еще какие-то части, три бронепоезда и авиапоезд — вот что такое Первая Конная.

И только 27 октября Первая Конная пробилась к Южному фронту и прямо с хода вступила в бой в районе Каховки.

Фрунзе бросил Первую Конную, измученную до крайности переходом, в тыл врангелевцев, чтоб отрезать им пути отступления. И все-таки врангелевцам удалось прорваться. Неся колоссальные потери, они устремились к Чонгарскому полуострову…

Теперь, сидя в автомобиле, Фрунзе думал, что подчас маленькая небрежность в военном деле может привести к роковым последствиям. Увлеченные жаркими боями, конники забыли взорвать мост через Генический пролив. Забыли, а возможно, не сомневались, что врангелевцы не прорвутся, и мост оставили для себя?..

Вот по этому Геническому мосту и втянулись главные силы Врангеля в «Крымскую бутылку». Ушли… заперлись…

Как бы то ни было, блестяще задуманная операция не получилась, и Фрунзе от сознания этого страдал почти физически. Переправившись через Генический мост, врангелевцы его взорвали. Они разрушили все мосты, соединяющие Крым с материком. «Сожгли все, — подумал Фрунзе. — Значит, плохи дела барона».

Конечно же можно винить конников. Но если разбираться, Врангель был бы уничтожен, если бы другие армии фронта развили требуемый им, Фрунзе, темп наступления. Лишь Первая Конная выдержала напор и один на один вела бои с главными силами 1‑й и 2‑й врангелевских армий. Первой Конной пришлось одной сдерживать натиск всех вражеских сил, потому-то и не успела или не смогла взорвать Генический мост: ее 4‑я кавдивизия, занявшая Геническ, была атакована, отброшена от моста, белый флот и французские суда выбросили на нее тысячи снарядов.

И все же Врангель понес большие потери. Только в плен взято двадцать тысяч…

Фрунзе наметил побывать на боевых линиях, так как хотел видеть все собственными глазами.

И он увидел Сиваш…

Сиваш… Гнилое море, мертвое море… Фрунзе знал тюркские языки, с тюркского «сиваш» значит «грязь». Чонгарский полуостров рассекает Сиваш на две части: западную и восточную. Сиваш, по сути, — лагуна Азовского моря, мелководный и очень соленый залив, его берег извилист, образует полуостров.

Михаил Васильевич едва не задохнулся от тяжелого запаха: морская трава камка гнила, выделяя сероводород.

Ровная полынная степь круто обрывалась, а дальше, за белоснежной кромкой соли, простиралась фиолетовая гладь. Казалось, что там, за белой полоской, обрывается мир. То, фиолетовое, было пустотой, а может быть, дымкой над Сивашем.

Фрунзе пытался определить направление главного удара. Крым соединяется с материком на западе Перекопским перешейком и узкой Арабатской стрелкой. Сивашский и Чонгарский мосты взорваны белыми.

И Фрунзе выбрал Арабатскую стрелку: по ней можно, при поддержке Азовской флотилии, выйти в тыл противнику и овладеть Крымом. Нечто подобное проделали лет двести тому назад русские войска, обманув бдительность крымского хана, стоявшего с главными силами у Перекопа. Хана сменил барон.

Но вскоре Михаилу Васильевичу пришлось отказаться от этого замысла: Таганрогская бухта замерзла. Азовская флотилия застряла во льдах. Оставалась лобовая атака Перекопских и Чонгарских позиций, укрепленных Врангелем по последнему слову фортификационной техники… До прихода белых Перекоп был бойким провинциальным городком с двадцатитысячным населением и развитой соляной промышленностью. Когда врангелевцы начали возводить перекопские укрепления, всех жителей изгнали, а дома разобрали на строительный материал. Не пощадили даже церковь. Так исчез целый город. Остатки развалин французские суда, стоящие в Каркинитском заливе, снесли огнем своих пушек. Лобовая атака этих укреплений — это большие жертвы, а Фрунзе ценил каждую человеческую жизнь.

…Главный удар наносила 6‑я армия. Перед Чонгарскими позициями располагалась 4‑я армия. Обе конные армии теперь составляли второй эшелон. Основные силы 51‑й дивизии, которой командовал Блюхер, Михаил Васильевич направил на штурм Турецкого вала. Это был самый укрепленный участок Перекопа и самый трудный для преодоления. 13‑ю оставил в Мелитополе, в резерве — потрепана до предела.

Тяжелая артиллерия где-то безнадежно застряла, и Фрунзе решил начать штурм Перекопа и Чонгара без нее. Авиация сфотографировала укрепления врангелевцев с воздуха, сосредоточивалась артиллерия, подвозили боеприпасы, красноармейцев обучали преодолевать препятствия.

Труднейшая Перекопско-Чонгарская операция требовала подготовки.

Внезапно подул сильный северо-западный ветер, грянули морозы. По ночам они доходили до двенадцати градусов. Красноармейцев с обмороженными ногами пришлось отправить в тыл.

На других фронтах Фрунзе видал всякое. Даже случалось, когда отдельные воинские части дрались за хутор, чтобы, взяв его, переночевать в тепле, обогреться. Но сейчас, казалось, все силы природы объединились, чтобы испытать на крепость и выдержку красных бойцов. Красноармейцы, сидя на корточках, кутались в рваные шинелишки; вокруг пустынная степь — ни кустика, ни былинки. Фрунзе вглядывается в лица бойцов.

Уныния нет. Трудно всем. Но особенно трудно сейчас Фрунзе. Муки особенно тяжелы, когда сознаешь, что от твоего решения зависят жизни десятков тысяч людей, и эти муки были укоренившимся состоянием Фрунзе. Они терзали его и на Восточном, и на Туркестанском фронтах, и особенно непереносимы были сейчас.

…Произошло чудо. От местных жителей Михаил Васильевич слышал: иногда западные ветры сгоняют воду из Сиваша в Азовское море, дно обнажается настолько, что по нему можно пройти на другой берег залива. И вот природа явила измученным, замерзающим красным героям милость: ветер погнал воду из лагуны! Этого чуда Фрунзе ожидал с нетерпением, и оно совершилось. Теперь 6‑я армия могла зайти в тыл противнику через Сиваш.

Он уже знал о трех бродах и ночью 6 ноября приказал саперам проложить через пролив специальные дороги из бревен. К утру работы были завершены.

7 ноября в 22 часа красные части двинулись через «Гнилое море». Повалил снег, ударил пятнадцатиградусный мороз. Но соленая грязь не замерзла, в нее проваливались и люди, и лошади, и орудия.

10

…Ока Городовиков радовался жизни: с приходом Буденного Оке Ивановичу дали в Первой Конной 6‑ю кавалерийскую дивизию, которая состояла из донских и кубанских казаков. В дивизии многие знали Городовикова еще по деникинскому и польскому фронтам и встречали восторженно.

Дивизия укрылась в лощине перед Сивашем. Деревянный мост белые сожгли. Шоссе обрывалось внезапно — дальше ходу не было. Городовиков прохаживался по берегу и не знал, что предпринять: переправиться по жидкой, как кисель, трясине, нечего было и думать. Он видел укрепления белых, дальнобойные морские орудия на бетонированных площадках. Поднес бинокль к глазам, окинул взглядом горизонт и увидел… скирды соломы. Решение созрело мгновенно. Приказал:

— Разбирайте скирды и кидайте солому в Сиваш. Быстро!..

Белые заметили маневр и открыли орудийный огонь. Но красноармейцы бежали с охапками соломы к Сивашу, устилали дно.

Дивизия понеслась по проложенной дороге к укреплениям Чонгара. За конницей пошла артиллерия. Полуостров был взят.

Так 6‑я дивизия получила наименование Чонгарской.

Матэ Залка принимал участие в создании Первой Конной. Он сразу же сделался любимцем Буденного, так как равного ему в джигитовке не было.

— Всем орлам орел! — восхищался Семен Михайлович. Конечно же в двадцать пять можно быть и орлом. И Буденный поставил тогда Матэ командиром кавалерийского полка. В голубом австрийском френче, в красной гусарской шапке, с саблей на боку, он конечно же представлял собой довольно живописную фигуру. Со своим полком участвовал в операциях в районе Новгород-Волынск, Ровно, Дубно, Верба, Радзивиль, Броды.

Потом его перевели на другой фронт, в дивизию Федько. Теперь он командовал стрелковым полком, которому Михаил Васильевич Фрунзе лично дал задание идти в обход неприятельских укреплений по топям Сиваша, чтоб ударить по перекопским укреплениям с тыла. Кто-то даже пошутил: на левом фланге — калмык Ока Городовиков; на правом — мадьяр Матэ Залка. А задача у них была, по сути, одинаковая: удушить руками своих флангов Врангеля.

Матэ находился в несколько подавленном состоянии: узнал о гибели комиссара 11‑й дивизии Павла Бахтурова, с которым дружил. Их сблизила любовь к литературе. В недавнем прошлом народный учитель, Бахтуров рассказывал Матэ о русской литературе, о Толстом и Горьком. Читал стихи Кольцова, Языкова, Некрасова.

Залка читал Павлу стихи Шандора Петефи. Бахтуров был великаном, и невысокий Матэ рядом с ним казался подростком. Но это не мешало их дружбе. Теперь Павла нет…

За свои двадцать пять лет Матэ Залка успел испытать многое. Он родился и воспитывался в буржуазной среде, стал офицером австро-венгерской монархии. Попал в плен. В Сибири формировал интернациональные части, колчаковцы бросили его в тюрьму. Он уходит к красным партизанам, мечтает встретиться с руководителем партизанского движения в Сибири Щетинкиным, становится красным командиром, сражается с белыми, сопровождает в Казань отбитый у колчаковцев золотой запас России… Было всякое. И наверное, будет всякое. Если жизнь не оборвет вражеская пуля.

…Штурм начался. От Строгановки до Литовского полуострова приходилось идти в липком ночном тумане. Полки бесшумно спускались с крутого берега к Сивашу, а среди них — и полк, которым командовал Матэ. Хлестал по лицам ледяной ветер. Бойцы шли по грудь в зловонной воде, винтовки поднимали над головой, пулеметы и боеприпасы тащили на плотиках…

Ему приходилось, пожалуй, труднее всех: он должен был идти впереди полка, а потом, пропустив бойцов, проследить, нет ли отставших, помочь… Но его силы были неистощимы. Он не ощущал холода. Почти не ощущал. В соленой воде было даже теплее, чем на воздухе…

Во втором часу ночи выбрались на берег, сразу пошли в атаку.

Когда войска, форсировав Сиваш под огнем прожекторов врангелевцев, вышли на северную оконечность Литовского полуострова, произошло непоправимое: ветер резко изменил направление — и вода покатилась из Азовского моря в лагуну.

Переправу пришлось прекратить. Части на полуострове оказались отрезанными, связь с ними оборвалась; поняв это, белые обрушили на них всю мощь огня.

Фрунзе в это время находился на берегу, в селе Строгановке. Он понимал, что его замысел рушится, но не потерял самообладания. Спасти положение могли только части 51‑й дивизии. И он приказал Блюхеру немедленно повести дивизию в лобовую атаку на Турецкий вал. Победа или смерть!.. Одна из кавалерийских дивизий, стоявшая в десяти верстах от Строгановки, должна была сейчас же садиться на коней и переправляться через Сиваш вплавь… 9‑я дивизия Николая Куйбышева повела наступление на Арабатскую стрелку. Красноармейцы шли по узкой косе под беспрестанным огнем корабельной артиллерии белых — и негде было укрыться…

Турецкий вал… Бесчисленные ряды колючей проволоки, бетонные укрепления, крутые скаты и глубокий ров. Пространство перед рвом залито мертвенным светом прожекторов. Не умолкая ни на минуту, садит артиллерия, трещат пулеметы. Система огня продумана до мельчайших подробностей — заяц не проскочит! В оборудование вала вложена мысль лучших французских и английских инженеров, крупнейшего фортификатора генерала Фока. Ров тянется на целых двенадцать верст.

Блюхер тоже хорошо понимал, что вал этот неприступен, но его нужно было взять, иначе части, высадившиеся на Литовский полуостров, будут истреблены.

Брать вал следует волнами: первая — разведчики, саперы-подрывники, резчики проволоки, гранатометчики — все из коммунистов; вторая — штурмовики, батальоны, которые должны пробиться к Турецкому валу… Потом — резервные полки, конница…

В ночь на 9 ноября Блюхер повел войска на штурм Турецкого вала и овладел им…

12 ноября Фрунзе доложил Ленину: «Свидетельствую о высочайшей доблести, проявленной геройской пехотой при штурмах Сиваша и Перекопа, части шли по узким проходам под убийственным огнем на проволоку противника. Наши потери чрезвычайно тяжелы… Общая убыль убитыми и ранеными при штурмах перешейков не менее 10 тысяч человек.

Армии фронта свой долг перед Республикой выполнили. Последнее гнездо российской контрреволюции разорено, и Крым вновь станет советским».

11

Когда 8 ноября части Красной Армии штурмовали Перекоп и Чонгар, Врангель все еще не сомневался в неприступности своего «Вердена». Именно в этот день он созвал в Симферополе экономическое совещание, на котором заверил промышленников, что Крым в безопасности. От его длинной сухопарой фигуры в черкеске с серебряными газырями исходила спокойная уверенность. Он не сомневался, что Франция в случае чего решительно вмешается, начнет интервенцию против Советской России. У Франции — экономические интересы. Врангель верил во французов, французы — в барона. Отсюда и полная беспечность «верховного», которая так поразила Мокроусова: эвакуироваться верховный не собирался.

И когда Красная Армия взяла перекопские и юшуньские укрепления, перешла через Сиваш, Врангель наконец понял: все кончено! Никакая сила не в состоянии остановить обезумевшее войско!..

И тут он оказался прав.

Командарм Мокроусов приехал в деревню Малые Казанлы, созвал командиров частей. Разведчики привели захваченных на шоссе пятерых казаков. От них узнали, что красные, прорвав фронт, идут от Перекопа.

Вся Повстанческая армия, а она теперь насчитывала шестьсот двадцать бойцов, двинулась к шоссе Симферополь — Карасубазар.

Партизанам Мокроусова не пришлось взрывать мосты и разрушать дороги, чтоб преградить путь отступающим. Это сделали тыловые части Врангеля; опасаясь, что красные ворвутся в Севастополь, Феодосию, Ялту, Евпаторию, Керчь, они создали «мертвые зоны», круша и выжигая все. Мертвые деревни и села, искореженные фермы мостов, разобранная железная дорога, заграждения против своих же… Те, кому посчастливилось дойти до побережья, застали здесь всеобщую панику: места на пароходах и судах не хватало не только для техники, но и для людей.

Вторая Конная овладела станцией Джанкой, где находился полевой штаб Врангеля, и помчалась на Ялту. В Джанкой перебазировалась авиация Южного фронта, она бомбила суда в портах Феодосии и Евпатории.

Войска 4‑й армии продвигались на Феодосию и далее — на Керчь. Первая Конная во взаимодействии с 51‑й стрелковой дивизией взяла Симферополь и устремилась к Севастополю.

Казалось, красный вихрь несется по равнинам Крыма. Не дать врагу опомниться!.. Остановить, сокрушить! И он не успел опомниться. Бежал без оглядки, бросая все. То был «вселенский драп», как потом определят сами врангелевцы.

А партизаны перерезали все пути отступления…

Оставив бегущие войска, верховный на быстроходном автомобиле добрался до Севастополя. Ему казалось, что тыловики, узнав о катастрофе на фронте, уже принимают меры для эвакуации остатков армии и ценного оборудования. Но тыловики загружали пароходы и закупленные баркасы своим добром. На пристанях стоял гвалт: грузили мебель, автомобили, кареты, лошадей, фарфоровую посуду, сундуки с одеждой.

На Врангеля никто больше не обращал внимания: он проиграл, погубил судьбу белой России, этот жалкий лифляндский барон, — недаром Деникин противился его назначению…

Для спасения генералов и офицеров в Севастополь прибыли французские суда «Вальдек Руссо» и «Алжерьен».

Врангелю еле-еле удалось наскрести по всем бухтам около ста тридцати судов — но этого не хватило бы даже для эвакуации офицеров и солдат. О вывозе оборудования заводов нечего и думать. Офицерские семьи тоже придется оставить на милость красных. Пусть остаются и госпиталя с ранеными…

Он заперся у себя в каюте на крейсере «Генерал Корнилов» и написал свой последний приказ разбитой армии: «У нас нет ни казны, ни денег, ни родины. Кто не чувствует за собой вины перед красными, пусть останется до лучших времен… Аминь». Он распорядился потопить в море всю технику, артиллерию, бронепоезда, обозы, автомобили. С французами договорился: все уцелевшие войска поступают под покровительство Франции.

На Графской пристани происходили настоящие битвы за место на пароходе или на корабле. Кому не повезло, срывали с себя погоны, аксельбанты, ордена, стрелялись. Генерал Май-Маевский умер от разрыва сердца. Его труп бросили в общую могилу. Над городом металась страшная весть: конница Буденного скачет от Симферополя, вот-вот ворвется в Севастополь, отсечет своими саблями путь к спасению… А рядом с Буденным — Блюхер, отнявший у Врангеля все танки… Ужас заставлял офицеров добираться вплавь до стоящих на рейде французских кораблей, их подбирали, поднимали на палубу. Казаки пристреливали коней, артиллеристы сбрасывали с обрывов пушки с упряжью. Пристани были завалены тысячами ящиков со снарядами и патронами, тут же стояли тракторы, новенькие автомобили. Даже потопить все это, столкнуть в воду у белых не хватало сил.

Под усиленной охраной чуть ли не полка солдат согнанные жители Севастополя стали демонтировать артиллерийский завод. Двор завода оказался заваленным машинными частями, станками, пушками, тракторами. На Инженерной пристани свалили свыше трехсот пушек — французских трехдюймовых и английских гаубиц, только что доставленных из Франции.

И тут оказалось вдруг: грузить пушки и машины не на что! Нет судов. Рабочие дружины отбили артиллерийский завод.

Корреспондент берлинской эмигрантской газеты «Руль», наблюдавший за агонией врангелевщины, позже вспоминал, что число покончивших самоубийством во время эвакуации и сброшенных при погрузке в море не поддается учету: «На некоторых судах, рассчитанных на 600 человек, находилось до трех тысяч пассажиров: каюты, трюмы, командирские мостики, спасательные лодки были битком набиты народом. Шесть дней многие должны были провести стоя». Многие за время пути сошли с ума или умерли от голода и жажды, и никому не было дела до них, еще недавно проливавших кровь за «белое дело». «Белого дела» больше не существовало. Гражданская война закончилась.

Французское газетное агентство недоумевало: «В военных кругах выражают большое удивление по поводу быстроты, с которой произошла катастрофа». Начальник французской военно-морской миссии полковник Бертран бежал в Константинополь, бросив на произвол судьбы в Феодосии свою семью: так велик был страх перед Красной Армией.

Последними эвакуироваться на американской миноноске должны были юнкера, получившие секретное задание Врангеля: взорвать Севастополь! Взорвать, смести с лица земли…

На улицах уже повсюду ходили рабочие отряды с красными знаменами, и юнкерам приходилось пробираться в Килен-бухту, к складам боеприпасов, с большой осторожностью, по задворкам. Они были вооружены и могли бы открыть огонь по толпе, но их сразу же растерзали бы. Килен-бухта находилась в южной части Севастопольского рейда. Во времена парусного флота в бухте происходило килевание судов, то есть окраска и ремонт подводной части корпуса судна, для чего корабль наклоняли на бок, чтоб киль вышел из воды.

Они были молоды, эти юнкера, и верили в святость приказа Врангеля.

Командир юнкеров огляделся по сторонам. Ничего угрожающего. У склада пустынно. Командир был намного старше и опытнее юнкеров. Он знал: тишине доверять нельзя. Склад весь на виду, к нему можно подползти, скрываясь в высоком ржавом бурьяне. Конечно же вперед нужно послать разведчика. И он послал самого сообразительного. Разведчик вскоре вернулся: все в порядке! Ни души. О складах просто забыли. Обыватель митингует, ходит по городу с красными флагами, выкрикивает лозунги.

Юнкера устремились к складу.

И когда они уже подбежали к воротам, дорогу внезапно преградил вооруженный отряд. Откуда он взялся? Вырос словно из-под земли. Но бежать было некуда: с одной стороны стояли грузчики, с другой — конники с обнаженными клинками и с красными звездами на буденовках.

— Ну и ну… желторотые дурни! — сказал Буденный добродушно, наблюдая, как понурые юнкера бросают оружие. — Вы что, в самом деле хотели взорвать Севастополь? Кончилась гражданская война, господа врангелевские подгузники!

Ока Городовиков, еще не совсем оправившийся от недавней контузии, заслонив ладошкой глаза от яркого солнца, смотрел в морскую даль: там, у горизонта, курились дымки уходящих в Турцию кораблей. Отсюда, правда, уже было не различить, что на всех кораблях полощутся французские флаги. И только «Генерал Корнилов» шел под Андреевским флагом.

Ока Иванович вздохнул и промолвил:

— А море, как степь… Колышется, будто ковыль под ветром…

Это было 15 ноября 1920 года. На всей территории Крыма победила Советская власть.

Обгорелый, черный и все еще дымящийся Симферополь кипел-бурлил. У мужской гимназии, у бывшего загородного дома графа Воронцова, у мечети Кебир-Джами, возле дома Таранова-Белозерова, на Екатерининской и на берегу Салгура — повсюду проходили митинги.

Мокроусова узнали, окружили, стали качать, со всех сторон раздавались приветственные крики. Он едва пробился в штаб фронта.

И вот они встретились. Фрунзе вышел из-за стола, двинулся к нему навстречу. И хотя до этого ни разу не встречались, обнялись, как давние друзья.

Алексей не мог оторвать взгляда от лица Фрунзе: мощный лоб матовой белизны, тонкие, строгие губы и синие-синие глаза, какие бывают только у моряков, словно море передает их глазам свою глубокую синеву. Глаза моряка могут менять цвет, среди океанских просторов они приобретают лазурный блеск. Глаза Фрунзе тоже то сияли, то темнели.

Как-то незаметно была снята официальность визита: Фрунзе сам вызвал Мокроусова на доклад, но сейчас о докладе не заговаривал. Низенький, проворный адъютант распорядился, чтоб принесли чай. Чай принесли. С сахаром. Сахар был кусковой, синеватый, крепкий, как железо, приходилось пользоваться щипчиками.

Фрунзе стал дотошно расспрашивать о действиях Повстанческой армии, о каждом случае нападения на эшелоны, о взятии Судака. Алексей рассказывал.

Когда разговор подошел к концу, Фрунзе сказал:

— Я часто раздумываю о так называемых «малых войнах». О войсках партизанских. Партизаны в Сибири, действия вашей Повстанческой армии, которая хоть и называется Повстанческой, по сути ничем не отличается от Красной. По моему глубокому убеждению, «малые войны» заслуживают того, чтобы их изучали в генеральном штабе. И не знаю: справились бы мы со своей «большой войной» столь успешно, если бы не ваша «малая война»?..

Алексей вышел на улицу. И сразу у подъезда к нему метнулась женская фигура, закутанная в серую шаль. Сильные руки обхватили его шею.

— Жив, мой миленький… Жив, жив!..

— Ну, ну, не плачь… — успокаивал он Ольгу, а сам чувствовал, как спазмы сжимают горло. — Теперь — навсегда вместе… Навсегда… Покажу тебе гору Чатыр-Даг и Демерджи-яйлу, наши пещеры… Знаешь, как интересно!..

А она все всхлипывала и не верила, что он цел и снова рядом.

Ветер взвихрил серый пепел и погнал его вдоль улиц.

Москва — Коктебель

Часть вторая. На чужом берегу

1

И вновь — каштановые аллеи Харькова. Оголенные, застывшие деревья. Малиновый звон курантов Успенского собора. Стайки молодежи на Университетской горке. Пронзительная синева неба. Ранняя весна.

Наконец-то у Фрунзе появилась возможность осмотреть новую столицу Украины, постоять на берегу Лопани. Мир, тишина. Прошло уже четыре месяца с того дня, как барон Врангель в панике бежал в Турцию. Давно вернулась в Екатеринославль на зимние квартиры Первая Конная. Блюхер со своей дивизией — в Одессе, начальник Одесского гарнизона и всех войск губернии. Мокроусов остался в Симферополе, занят восстановлением хозяйства в Крыму.

Владимир Ильич назвал разгром Врангеля одной из самых блестящих страниц в истории Красной Армии. И военные специалисты, бывшие генералы, считают, что это именно так: ведь Красная Армия впервые совершила прорыв заблаговременно подготовленной, мощной и современной обороны противника! Командующий всеми вооруженными силами Украины и Крыма, уполномоченный Реввоенсовета республики Фрунзе мог бы гордиться столь высокой оценкой операции, проведенной им и, по сути, завершившей гражданскую войну. И он конечно же гордился. Но нет-нет, становился задумчивым, морщил лоб, меланхолично крутил ус.

Барону удалось-таки с помощью иностранных держав спасти «ядро» своей разбитой армии: примерно семьдесят тысяч офицеров и солдат; а всего эмигрировало в Константинополь сто пятьдесят тысяч человек.

Остатки армии Врангель свел в три корпуса и разместил их в лагерях на Галлиполийском полуострове, на острове Лемнос и в районе Чаталджи, в сорока километрах западнее Константинополя. Жили в сараях и палатках. Турция была оккупирована союзниками, и врангелевцы творили с населением бесчинства, забирали подводы, зерно, сено, насиловали женщин. Массовые грабежи стали нормой поведения врангелевских вояк. Три корпуса! — 1‑й армейский, Донской и Кубанский… Как три карты в «Пиковой даме».

В Галлиполи лагеря окружили колючей проволокой, выложили камнями устрашающую надпись: «Только смерть может избавить тебя от исполнения долга». Всех, кто хотел вернуться в совдепию, военный трибунал приговаривал к смертной казни и к каторжным работам. Генерал Кутепов заявил, что ему нужны такие судьи, которые могли бы по его приказанию повесить любого, виновного и невиновного. А лучше всего расстреливать без суда и следствия: «Нечего заводить судебную канитель, расстрелять, и все!» И расстреливали.

Теперь «черный барон» то и дело посылал офицерские десанты к крымским берегам, но все они или гибли, или переходили на сторону красных. Создать у иностранцев впечатление «большой силы» не удалось. «Ядро» разлагалось. Особенно усилился всеобщий распад, когда французское правительство, безрезультатно израсходовав на содержание врангелевской армии двадцать миллионов франков, прекратило кредит. Официальное сообщение из Парижа гласило: «Напрасно было бы думать, что большевиков можно победить русскими или иностранными вооруженными силами, опорная база которых находилась вне пределов России, и вдобавок победить с помощью солдат, которые в момент наилучшего состояния армии в Крыму на родной почве не оказались в состоянии защитить его от прямого нападения советских войск». То был запоздалый голос рассудка. Французские франки, как говорится, плакали… Правда, кое-что французы все же получили в качестве платы: в Константинополе Врангель передал им два русских линкора, два крейсера, десять миноносцев, четыре подводные лодки и еще двенадцать судов. Их отправили в Бизерту, где французы весь этот флот продали на слом.

Условия в лагерях Галлиполи, Чаталджи и Лемносе были крайне тяжелые: ледяные ветры, скученность, скудное питание. Люди мерли от брюшного тифа, лихорадки. Были случаи смерти от холеры. В Галлиполи в первые же месяцы похоронили триста пятьдесят человек. А чтоб весь этот белогвардейский сброд не разбежался, французское командование оцепило военные лагеря сенегальскими подразделениями. Стреляли по убегающим без предупреждения.

«Врангелевский вопрос» с каждым днем разрастался в проблему. Совсем недавно Владимир Ильич на Восьмом Всероссийском съезде Советов вновь обратил внимание, что белогвардейские организации снова пытаются создать воинские части и вместе с силами, имеющимися у Врангеля, готовят их для нового натиска на Советскую Россию.

После разгрома Врангеля закончилась короткая, но славная история Второй Конной армии — на ее базе был сформирован конный корпус. Фрунзе вручил члену Реввоенсовета Второй Конной армии Константину Макошину орден Красного Знамени, которым он был награжден «за исключительную энергию и выдающуюся храбрость, проявленные в последних боях против Врангеля». Еще до начала операции в Северной Таврии Вторая Конная разгромила под Никополем корпус генерала Барбовича, чем, по сути, положила начало общего разгрома войск Врангеля. Только после этой операции войска 6‑й и Первой Конной смогли подойти к Перекопу.

В Харькове Макошин заскучал. Даже награда не воодушевила его. Что-то осталось незавершенным. Он привык находиться в самом пекле войны, дышать ее раскаленным воздухом, а теперь вдруг ощутил как бы пустоту, собственную ненужность. Дел, конечно, хватало, но то была будничная работа, без привкуса постоянной смертельной опасности. Его беспокойная натура требовала большого размаха.

— Позвольте мне ликвидировать эти врангелевские гнезда! Справлюсь… Слово большевика! — взмолился теперь он.

— Каким образом? — не удивился Фрунзе. Он хорошо знал Макошина и верил в то, что этот человек может все.

— Тут способ один, Михаил Васильевич: я должен отправиться в Константинополь и дальше — на Лемнос, к генералу Слащову, ну и разъяснить офицерам и казакам политику Советской власти… Крымский ревком и обком партии к Первому мая объявят политическую амнистию.

— Так вас генерал Слащов или кто другой, наподобие Кутепова, сразу же прихлопнет как большевистского агитатора. А вам до трех десятков еще тянуть да тянуть… Безрассудство молодости…

— У меня там, на туретчине, знакомый есть. Когда пуля угодила в физиономию, генерал Гравицкий, который теперь у Врангеля числится начальником дивизии, собственноручно нацепил мне Георгиевский крест. «Ты, говорит, солдат, молодец, истинный патриот. Если просьбы какие будут, разыщи меня. Вывелись настоящие патриоты, каждый норовит в кусты». Вот я его разыщу и попрошу вернуться со своей дивизией домой. Как раскаявшегося.

Михаил Васильевич даже закрутил головой.

— Докладывайте план!

И сразу же понял: план разработан тщательно, с учетом всех неожиданностей. Для вывоза из Турции всех желающих вернуться на Родину следует заранее зафрахтовать турецкий пароход «Решид-паша»… И Макошин в деталях изложил дерзкий замысел.

Дзержинский, который находился в Харькове, санкционировал опасный вояж Макошина. Разговаривал по телеграфу с Москвой. Признаться, Михаил Васильевич не очень-то верил в успех предприятия: сцапают Макошина и его товарищей — и все! Конечно же врангелевская контрразведка зорко следит за тем, чтобы в военные лагеря не проникали большевистские агитаторы. И в то же время риск Макошина следовало считать оправданным: если ему удастся хотя бы сообщить казакам, солдатам и офицерам о политической амнистии всем, кто дрался против Советской власти, половина дела будет сделана! А если даже суждено погибнуть… Что ж… На войне как на войне… И все-таки решимость Макошина восхищала его. А когда стало известно, что Франция отказалась финансировать содержание белых команд, находившихся в лагерях под Константинополем, Фрунзе подумал, что шансы Макошина намного возросли. Михаилу Васильевичу очень хотелось знать: что там происходит, в стане поверженного врага? Удалось ли Врангелю собрать семидесятитысячную армию? Сведения, поступающие от разведчиков, крайне разноречивые. И доходят сведения с большим опозданием. А обстановка в Турции стремительно меняется. По-прежнему существует две Турции: новая во главе с Мустафой Кемалем и Великим национальным собранием, эта Турция борется за свою национальную независимость против империалистов всех мастей, и Турция, где хозяйничают англичане и покорное им правительство султана, опирающееся на халифат. Еще летом прошлого года в Трапезунд были отправлены из Советской России первые партии оружия; турецким представителям передали более двухсот килограммов золота в слитках.

Только что подписан Договор о дружбе и братстве между Москвой и Ангорой. В Ангоре и Москве открыты дипломатические представительства обеих стран. Так как перевес в силах сейчас на стороне Кемаля, англичане и французы решили использовать против него армию греческого короля. Собственно, война между греками и турками уже ведется. Бессмысленная война. Греческие войска овладели Бурсой и еще какими-то пунктами.

Осенью прошлого года в Турции появилась третья сила: врангелевцы. Врангель продолжает засылать на Дон, Кубань и Терек своих агентов, которые распространяют слух о скором приходе белой армии. Штаб Врангеля находится в Константинополе. Битый барон даже сформировал «правительство» — «Русский совет», правда, его никто не хочет признавать. Но у Врангеля во всех западных странах имеются свои представители и военные агенты. Удалось перехватить директиву агентам: барон уведомляет, что, возможно, «армия будет существовать в полускрытом виде, но она должна быть сохранена во что бы то ни стало». Недавно в Париже выступил фабрикант Рябушинский, предельно четко выразивший чаяния русской буржуазии, оказавшейся за рубежом не по своей воле: «Мы смотрим отсюда на наши фабрики, а они нас ждут, они нас зовут. И мы вернемся к ним, старые хозяева, и не допустим никакого контроля». Можно было бы посмеяться над словами капиталиста-беженца, если бы за ним не стояли определенные иностранные круги, мечтающие бросить на Советскую Республику белогвардейское отребье…

Напутствуя Макошина, Фрунзе сказал полушутливо:

— Мы с вами учились в одном институте, курс истории читали нам, по всей видимости, одни и те же выдающиеся профессора. Но древнюю историю я почему-то лучше запомнил по верненской гимназии. Был седенький учитель, влюбленный в свой предмет, знал древнегреческий и латынь. Урок всякий раз открывал одними и теми же словами из Овидия: «Гутта кават лапидэм!» — капля и камень точит. По всей видимости, то было обращение к вечности. А возможно, он имел в виду наши неподатливые на исторические даты головы. Но как увлекательно рассказывал он о походах Олега, Святослава, о поездке княгини Ольги в Константинополь. Святослав спал, положив себе под голову конское седло. В детстве такие пустячки поражают воображение. Ну а предупреждение Святослава врагам: «Иду на вы!» Помню, рассказ о походе войска Олега на двух тысячах судах в далекую Византию прямо-таки потряс меня. Я спал и видел Златые врата Цареграда, на которые князь Олег повесил свой багряный щит. Учитель бывал в Константинополе и утверждал, будто Золотые ворота уцелели. Признаться, до сих пор не верю. А если они все-таки уцелели, то убежден: вы прибьете свой багряный щит на них!

Макошин был на десять лет моложе Михаила Васильевича, и Фрунзе внезапно почувствовал страх за жизнь отчаянного парня.

Феликс Эдмундович дал конкретные указания:

— Поезжайте в Симферополь, свяжитесь с Павлом Макаровым, бывшим адъютантом генерала Май-Маевского. Сейчас он работает в ЧК, со своими отрядами вылавливает и разоружает белые банды…

Невероятную историю Павла Макарова Макошин знал хорошо, но до сих пор с ним не встречался. Не так уж давно барон Врангель обменивался рукопожатиями с советским разведчиком, штабс-капитаном Макаровым, адъютантом генерала Май-Маевского. Перед Макаровым заискивали и Слащов, и Кутепов, и Шкуро — он знал их всех в лицо.

— Все последнее время Макаров был занят ликвидацией так называемой «южной группы» — «особого корпуса», которую возглавлял врангелевский полковник Мамуладзе, — сказал Дзержинский. — Разумеется, «особого корпуса» в природе не существует и не существовало — он плод воображения Мамуладзе: нужно было создать у иностранцев впечатление, будто в Крыму в настоящее время действует крупное войсковое соединение. Чтоб раскошеливались. Ну а «южная группа» — это штаб, которому должны подчиняться все контрреволюционные банды. А таких банд, делающих до сих пор налеты на города и поселения, убивающих активистов и красноармейцев, расплодилось немало. Мамуладзе установил связь с Константинополем, Врангель пообещал выслать крупный десант к берегам Крыма во главе с генералом Слащовым. Но потом выяснилось: Слащов отказался поднять свой четырехтысячный корпус, базирующийся на Лемносе, Врангель пригрозил предать военному суду Слащова, но сам едва унес ноги. Слащов пообещал: будет уничтожать любое судно, которое осмелится приблизиться к Лемносу. В лагере барона раскол, целая группа видных генералов, в том числе и Гравицкий, ратует за возвращение на родину с повинной и обязательством верно служить Советской власти. Они послали связных к Мамуладзе. Полковник понял: десанта не будет! Пытался со своим помощником ротмистром Глазарем бежать в Болгарию на рыбацкой лодке, но «южная группа» уже находилась в кольце чекистов. Макаров послал к нему парламентера, и Мамуладзе явился с повинной.

Вам нужно заручиться письмом полковника Мамуладзе к оппозиционерам: генералам Секретеву, Клочкову, Гравицкому, Зеленину. Ну, вешатель Слащов вряд ли примкнет — не поверит в амнистию: слишком уж залиты кровью его руки! Мамуладзе в глазах названных генералов как бы заменял в Крыму бежавшего Врангеля, и то, что он пришел с повинной, должно произвести на них впечатление. Но вы обязаны помнить, — подытожил Феликс Эдмундович, — письмо Мамуладзе — не гарантия: среди генералов может оказаться и такой, который сразу же выдаст вас врангелевской контрразведке…

Макошин и сам хорошо понимал это: милые бранятся — только тешатся! Сегодня генералы ссорятся, завтра могут помириться: все зависит от иностранных подачек.

Макошин постепенно начинал осознавать: миссия намного труднее, чем представлялось вначале. Но страха не испытывал — опасность была тем воздухом, которым он дышал последние годы.

В Симферополе Макошин встретился с Папаниным. О поездке в Константинополь заговорил как о деле отдаленного будущего. Главное, что его интересовало, — это генерал Мамуладзе. О нем и спрашивал.

— Высокий, сухой, как хворостина, усы торчат, как у таракана, глаза навыкате. В черкеске с газырями. Мы ему кинжал оставили — очень уж просил. Я, говорит, без кинжала не могу — от предков кинжал-то. Так, ничего особенного, даже без серебряной оправы. Говорит с присказкой — «вай-вай».

— Ты назвал приметы, а мне нужны его взгляды.

— Ну, это тебе Павлуша Макаров лучше моего обрисует.

Макошин жалел, что невозможно взять Папанина с собой. А ведь не так уж давно, в ноябре прошлого года, они разругались насмерть. Потом, правда, помирились. А было так: части Второй Конной наступали к Ялте, и Макошин не сомневался: к 15 ноября все будет закончено. Жалел об одном: миновав Ангарский перевал, беляки могут покатиться прямо в Алушту, Гурзуф, где их, несомненно, поджидают американские или французские суда. От Симферополя до Алушты всего каких-нибудь сорок пять километров. Оседлав шоссе, врангелевцы будут своими заслонами сдерживать напор красной конницы, затормозят ее продвижение на сколь угодно длительное время: трудно будет проскочить сквозь узкую горную щель за перевалом… Но оказывается, партизаны перерезали шоссе. Когда бегущие врангелевцы стали подниматься на перевал, морские десантники во главе с Папаниным открыли по ним огонь из всех видов оружия. Белые оказались в ловушке: с севера наседали конники Макошина, с юга их расстреливали в упор десантники Папанина. Скрытых подходов к Алуште не было.

Начальник врангелевской дивизии генерал Гравицкий, давний знакомый Макошина, разделил дивизию на небольшие отряды и приказал им скрытыми тропами пробираться по горам к морю, в Гурзуф, в Ялту, Алупку и даже на восток в Судак. Пока основные силы белогвардейского корпуса пробивались на Алушту, пытаясь сломить сопротивление партизан и десантников Папанина, генерал Гравицкий повел конные офицерские отряды в обход горы Чатыр-Даг, вышел в тыл Папанину. Нападать на десантников не стал, а устремился к морю. Ему удалось опередить Вторую Конную буквально на несколько часов и погрузиться на небольшие суда. Когда до Макошина дошло, как ловко обвел его вокруг пальца старый знакомый генерал Гравицкий, он прямо-таки пришел в бешенство. Макошин во всем обвинял Папанина, Папанин — Макошина. А птичка упорхнула. Вот так они познакомились.

С той поры сколько раз представлял Макошин этого генерала Гравицкого попивающим турецкий кофе в роскошном отеле на берегах Босфора. Сидит в кругу битых генералов, своих друзей, и похваляется, как ему удалось натянуть нос большевикам. Хвалиться больше нечем, но ходит в героях: сумел сохранить большую группу офицеров. А другие генералы спасали не людей, а собственную шкуру и свое добришко…

И вот теперь Макошин отправлялся на свидание с этим самым Гравицким. Ирония судьбы…

— Я получил указание от товарища Дзержинского, — заявил Макаров Макошину при встрече. — Вот письмо полковника Мамуладзе, — и он передал толстый конверт.

— А вам приходилось встречаться с генералом Гравицким? — спросил Макошин.

— Много раз. Начальство его недолюбливало за острый язычок, дивизии уже не доверяло. Он ведь монархист больше самого Врангеля. Врангелю хотелось стать диктатором в России — не царем, а своего рода канцлером при безвольном императоре. А Гравицкий мечтал о сильном самодержце, наподобие Петра Первого. России нужна сильная власть, без этого она не станет великой державой. Керенский сразу же вызвал у него отвращение, одно время возлагал надежды на Деникина, но быстро разочаровался. Колчак и Врангель — для него просто немцы, узурпаторы власти.

— Крепкий орех.

— Человек крайностей. В нем что-то от гоголевского Ноздрева: что на уме, то и на языке. Он слыл за бузотера в генеральской среде, и, когда в сильном подпитии орал, что лучше уж большевики, сумевшие организовать разгром белых армий, чем колчаки и врангели, этому не придавали ровно никакого значения, даже контрразведка не хотела с ним связываться: мол, протрезвится — опомнится! Весь изрешечен красными пулями, грудь в иностранных орденах — кому и верить, как не Гравицкому?

Макошин эту породу людей знал: на предательство они не способны. Может накричать, грубо выставить за дверь, но доносить не станет. Впрочем, полагаться на подобный психологический настрой нельзя, всяко может быть, когда борьба не на жизнь, а на смерть не доведена до конца.

— Благородство у них опереточное, так сказать, для окружающих знатных дам, — согласился Макаров. — Пошаркав по паркету, отправляются в тюрьму истязать «взбунтовавшихся рабов». Признают только силу. Господа эти гораздо примитивнее, чем мы подчас судим…

…Они распрощались. Макошин отправился в Новороссийск. Цемесская бухта, а над ней — голый хребет Варада, из-за которого иногда выползает бора… Так как люди уже были подобраны, он не стал разыскивать Вишневского. Держал моряка про запас: а вдруг кто-нибудь из его группы выйдет из строя! Но все были живы и здоровы, готовы к выполнению задания.

А найти Вишневского было очень просто: о нем говорил весь Новороссийск. Под разными псевдонимами печатал он в газете «Красное Черноморье» очерки о гражданской войне, но все знали, кто автор. Вишневский сочинил пьесу, которая почти каждый день шла в Клубе металлистов… с восьми вечера до четырех утра! Кроме того, Вишневский был депутатом исполкома Новороссийского Совета, редактором «Странички моряка» в газете.

Мимо пьесы, сочиненной матросом, Макошин конечно же пройти не мог: время было, и он отправился в Клуб металлистов.

Макошин в свое время любил посещать театр. Шекспир, Мольер, Чехов, древнегреческие трагедии. В тех пьесах действие шло от силы три часа, с антрактами. Но Макошину еще никогда не приходилось смотреть спектакль в течение восьми часов без перерыва. Что бы это могло быть? Матрос написал пьесу, и народ валом на нее валит!

Тут, в Клубе металлистов, он впервые и увидел Всеволода Вишневского. На сцену вышел скуластый, курносый матрос в тельняшке, в расклешенных брюках, руки — в карманы, покачивается, словно шлюпка на волнах, голову вобрал в плечи. Но, как оказалось, это был не сам Вишневский, а роль, которую он исполнял. А исполнял он роль анархиста, мятежника.

Потом происходило что-то невероятное: на сцене разыгрывался недавний кронштадтский мятеж. Мятеж подавили 18 марта, а Вишневский уже успел сочинить пьесу. И что это была за пьеса! Пьеса — суд. На сцене судили мятежников. Судили страстно, взволнованно. Зал был битком набит рабочими, моряками. И в этот сценический суд постепенно втягивались зрители, подавали реплики, вскакивали с мест, грозили расправиться с мятежниками-артистами. Вокруг стоял гул, Макошин видел возбужденные лица, белые от гнева глаза, сжатые кулаки, и ему становилось как-то не по себе.

Искуснее всех играл Вишневский, автор и режиссер спектакля. В адрес персонажа пьесы, которого он исполнял, сыпались оскорбления, а он сиповатым голосом отругивался, накаляя и без того жаркую атмосферу. Постепенно и Макошин поддался странному гипнозу: с ненавистью смотрел на мятежников-артистов, чувствовал, как учащенно бьется сердце, сжимал кулаки.

«Да что же со мной творится?! В самом деле, Папанин прав, Вишневский очень пригодился бы нам!.. — подумал он. — Подлинный артист».

Из клуба вышел взвинченный. Вишневский понял что-то самое важное в борьбе. Пьеса — это суд не над обманутыми матросами, а над теми, кто их обманул: эсерами, анархистами, меньшевиками. Пьеса духовно «освежала», давала понять: борьба еще не окончена! И никто не может сказать, когда будет окончена. Почему Вишневский взял для пьесы не героическую страницу гражданской войны, скажем страницу разгрома Врангеля, а антисоветский мятеж?

Макошин долго над этим ломал голову. Даже тогда, когда поднимался на борт парохода, отплывающего к берегам Турции.

Отплытие состоялось только через пять дней. В трюмы гигантского «Решид-паши» грузили бочки и ящики. Несмотря на неопределенность отношений между Советским государством и Константинополем, торговля между ними не прекращалась. И тут не было ничего странного: ведь с Советской Россией торговала и Англия, войска которой оккупировали Константинополь. Торговля есть торговля. В Константинополе находилась торговая миссия Русско-украинского Центросоюза, сотни две совслужащих. Советские грузы на турецких пароходах обычно сопровождали сотрудники Центросоюза.

Макошина и его товарищей разместили в каютах. Капитан парохода Абдул-бей, мрачный турок, был строго официален. Он не задал Макошину ни одного вопроса. Он отвечал за рейс — и только. За сохранность грузов несли ответственность полицейские, прикомандированные к «Решид-паше». Они вели также и политический надзор, следили за тем, чтобы на пароход не проникали посторонние.

Но вот море улеглось. «Решид-паша» отдал концы и снялся с якоря. Макошин вышел на верхнюю палубу. Ярко светило весеннее солнце. Хребет Варада сделался словно бы выше, величественнее, его лысина сияла нежным светом. А на юге и юго-западе по-прежнему тяжело лежали грозовые хмары. Черный полог свешивался с неба до самой воды, и в эту кромешную тьму держал курс «Решид-паша». До Константинополя почти восемьсот пятьдесят километров. Пространство, заселенное иностранными судами и греческими военными кораблями, которые охотятся за турецкими пароходами и фелюгами. «Решид-паше» запрещено заходить в другие турецкие порты, в такие, скажем, как Трапезунд или Самсун, где распоряжаются власти Мустафы Кемаля. Даже в случае крупной аварии пароход не должен подходить к тем, враждебным султану, берегам.

Как медленно ползет старый-престарый «Решид-паша»! Что за судно идет ему наперерез? Ничего страшного: просто маршруты двух пароходов пересеклись.

Макошин почувствовал, как за его спиной кто-то остановился. Это был турецкий полицейский.

— Хорошая погода, не правда ли? — спросил на русском без малейшего акцента. Щурился от слепящего солнца, иронически улыбался.

— Вы прекрасно говорите по-русски, — отозвался лениво Макошин.

— Еще бы! Я воевал против большевиков на Каспии в восемнадцатом. В составе муссаватистского флота. Попал к вам, большевикам, в плен, бежал. Устроился в полицию. Поручили наблюдать за такими, как ты, из Центросоюза.

Макошин усмехнулся:

— Каждый из нас занимается своим делом. Мне даже приятно иметь вас всегда под рукой: сейчас без бодигара советскому человеку прямо-таки опасно ходить в Константинополь.

— На меня можешь положиться: в обиду не дам, — деланно добродушно произнес полицейский. И добавил: — Если, конечно, не угодишь в руки врангелевской контрразведки. За советскими они охотятся, даже премию обещают тому, кто выдаст или изловит.

— Спасибо за предупреждение. Век живи… А сколько премия-то?

— Смотря какая птичка попадется. За тебя я, например, и двух пиастров не дал бы: физиономия в дырках. Белые продырявили?

— Гораздо раньше: в Куликовской битве. А потом в Бородинском сражении добавили. Навешали крестов и списали вчистую.

Полицейский понимающе закивал головой: мол, слыхал, слыхал!

— А в большевики как попал?

— Да никак. Кому я нужен с перебитыми ребрами?

Полицейский снял фуражку, почесал в затылке.

— Я вот тоже оказался никому не нужным. А служил на корабле.

— Буду звать вас капудан-паша.

— Зови как хочешь. Последние константинопольские новости слыхал?

— Откуда мне? Я больше по санитарной части.

Полицейский надел фуражку, лицо сделалось жестким.

— Боюсь, не доберешься ты, да и твои друзья, до Константинополя. А если и доберешься, то не позавидую вам.

Макошин насторожился: этому типу что-то известно, чего не знали чекисты.

— Что так? — спросил он нарочито испуганно.

— А вот что: англичане решили весь ваш Центросоюз арестовать! Ну, всех из совдепии, красных.

И трудно было понять, шутит он или говорит всерьез.

— Почему? Мы с англичанами торгуем. Почти что друзья.

— Вы торгуете с англичанами, которые в Лондоне. А тут другие англичане, военные: с Лондоном не советуются, хватают вашего брата — в подвал на пытки, за решетку.

— Но должна же быть причина? Нельзя же ни за что ни про что?

— Причина? — полицейский зло рассмеялся. — Кемаль-паша готовится наступать на султана — вот тебе и причина!

— Ну а Центросоюз тут при чем?

Хитро сощурившись, полицейский погрозил Макошину пальцем:

— Слышал в своем полицейском участке: ваши сотрудники из Центросоюза готовят восстание в Константинополе, хотят установить там Советскую власть.

Макошин потер лоб.

— Так это же глупость! Турки сами установят то, что им захочется. Навоевались, хватит, пора за плуг…

— Это ты так рассуждаешь. Англичане рассуждают по-другому: раз человек из совдепии, значит, он большевик, хочет установить Советы на всей земле. Мировая революция! Может, вот ты и твои товарищи едете делать мировую революцию?

Можно было бы посмеяться над полицейским-политиканом, но Макошин вдруг почувствовал прямую угрозу. Он знал: все будет зависеть не от турецкой полиции, а от поведения англичан и французов. Они могут устроить любую провокацию, подкрепив ее фальшивками. Какими бы намерениями ни руководствовался полицейский, он, несомненно, был посвящен в затею англичан и теперь откровенно издевался над Макошиным: ведь Макошин и его товарищи, по сути, находились у него в руках. Макошина даже пот прошиб: залезли в ловушку… и на помощь рассчитывать не приходится. Если бы все случилось на берегу… Он окинул тревожным взглядом море и подумал: «Из этой воды можно и не выплыть…»

Пыл полицейского как-то сразу пропал. Он сделался даже дружелюбным. Произнес с веселой усмешкой:

— А ты не из пугливых. Слышал от знакомого человека: аллах сейчас за красных! Он почему-то недолюбливает англичан и французов.

— С каких это пор?

— Как только вы дали Кемалю двести килограммов золота в слитках и оружие. Тут и дураку понятно: аллах сделал своим орудием большевиков. Хвала аллаху, господу миров, веди нас по дороге прямой…

Макошин с изумлением слушал его: дурачится, что ли? Но полицейский, словно бы потеряв интерес к политическому разговору, стал всматриваться в горизонт. Ткнул пальцем в сгущающуюся тьму, из которой выкатывались взлохмаченные волны.

— Новый шторм идет!

Пароход закачался на крутых черных валах с седыми гривами. Хлынул холодный ливень.

Макошин спустился в каюту. Неужели их миссия окончится неудачей?.. Он не стал ничего рассказывать товарищам, чтоб не тревожить их понапрасну. Почему полицейский выложил Макошину о планах англичан? Запугать? Зачем? Поиздеваться? Или намеревался что-нибудь выведать? Поведение полицейского прямо-таки сбивало с толку. Этот грудастый, свирепый на вид полицейский вовсе не походил на болтуна или шутника. Судя по всему, он хорошо знал психологию и нравы англичан, знал и расстановку сил в их лагере, как бы мимоходом помянул Керзона, британского военного министра Черчилля — заклятых врагов Советской России… Да, тут было над чем поломать голову.

А «Решид-паша», пробиваясь сквозь кромешный мрак и ливни, все качался и качался на волнах, качался и день, и два, и три, неуклонно приближаясь к заветной цели.

2

Константинополь… Рим Востока. Сказочный город на семи буро-красных холмах: одной ногой стоит в Европе, в Румелии, другой — в Азии, в Анатолии. Пролив Босфор, как сабля из синей стали, разрубил страну на два континента. И только на фелюгах да на пароме можно перебраться с западного берега Босфора на восточный, из Европы в Азию, из Румелии в Анатолию, в район Ускюдар. Босфор с древнегреческого значит «коровий проход» — через него переправлялась Ио, превращенная в корову. Он кажется искусственным сооружением — каналом, и как-то забывается, что именно по нему в мифические времена плыли аргонавты из Эгейского моря в Черное, в Колхиду, за золотым руном. Крутые обрывистые берега, вода чистая, как слеза, на много метров просматриваются глубины, где лениво плавают рыбы. Кое-где дома подступают к воде.

Деловая жизнь, в общем-то, сосредоточена на европейском берегу. Эта часть города, в свою очередь, разрезана заливом Золотой Рог. А через залив переброшен знаменитый Галатский мост, почти сто метров ширины и полкилометра длины. В южном районе, собственно Стамбуле, — целое гнездо величественных серых мечетей, с куполами и темно-голубыми минаретами, и среди них великий храм — Айя-Софья. Неудержимый людской поток, поток экипажей переливается по мосту из южного района в Галату — самое бойкое место Константинополя.

Макошин затерялся в людском месиве. Ему нужно было пробраться в аристократический район Бейоглу, на холм Перы, так как он высадился не в главном порту, а в грузовом. Утро еще только занималось, а город кипел-бурлил. Турки в засаленных красных фесках, тюрбанах, чалмах, турчанки с темными вуалями на лицах, в траурных черных одеждах, армяне, евреи, болгары, греки, сербы; толпы нищих с тарелочками у мечетей, водоносы и торговцы фруктами, бесконечный крытый рынок, лавчонки, кофейни, харчевни, стаи желтых псов, грызущихся между собой, ревущие ослики; дворцы, древние крепостные стены и башни — все плыло мимо сознания Макошина. Его всегда почему-то манил Восток, с его экзотикой, непонятной жизнью, непонятными верованиями и причудливыми письменами.

Сурово-сосредоточенный, он неторопливо брел по улицам, пристально вглядываясь в лица встречных белогвардейских офицеров и солдат. В своей помятой шинели, в фуражке без кокарды, в сильно стоптанных сапогах, он ни у кого не вызывал интереса. Просто не существовал. Таких здесь было очень много, чтоб обращать на них внимание. Когда ветер распахивал шинель, на гимнастерке можно было видеть белый Георгиевский крестик. Константин Макошин находился здесь под собственной фамилией, имел подлинные бумаги, подтверждающие, что ушел он на фронт в 1915 году добровольно, был дважды ранен и контужен, награжден за доблесть и храбрость. Затем после продолжительного лечения освобожден от военной службы. Был солдат второго класса, инвалид, увечный воин. Кому нужен инвалид?

Он носил густую черную бороду, которая скрывала шрамы на лице. Борода придавала ему величественный вид. Рослый, бородатый, с гневно изломанными тонкими бровями и яростным взглядом темно-серых глаз — таким знали красноармейцы Макошина, лихого рубаку и прекрасного наездника.

Теперь бороду и усы пришлось сбрить. Обнажились бугристые шрамы, лицо стало словно бы короче — и Макошин не узнал себя. Да ведь совсем еще молодой человек, мальчишка!

Он старался избегать встреч с военными, будь то белогвардейские офицеры, французы, англичане или американские матросы в белых накрахмаленных шапочках, сдвинутых на затылки. Американцы поглядывали на белогвардейцев с презрением. Были тут итальянские и греческие офицеры, сенегальцы во французских мундирах. Но избежать встреч не удавалось: оккупированный союзниками город кишел военными. На расправу с непокорными турками обычно посылали сенегальцев, которые охраняют и беженские военные лагеря белогвардейцев в Галлиполи и Чаталдже. Подвал отеля «Арапьянхан» британская контрразведка превратила в следственную тюрьму, там арестованных подвергают ужасным пыткам.

Ему было известно: гостиница «Пера», где проживают белые генералы, наводнена контрразведчиками, доносчиками, наверное, существует и подвал, где пытают подозрительных. Но Макошину предстояло проникнуть именно сюда, в «Пера палас отель», — иначе проведение операции затянется на неопределенное время, что исключалось.

Над городом Полумесяца тяжелым пластом лежала тревога. На том берегу Босфора, за Ускюдаром, за темными кипарисовыми лесами, начиналась зона Мустафы Кемаля. Вот почему союзники бесчинствовали, подозревая в каждом прохожем, даже в каждом турецком полицейском, сочувствующего Кемалю. Посредине пролива, у выхода в Мраморное море, ближе к восточному берегу, высилась Девичья башня. Здесь зорко нес охрану французский патруль, задерживая для досмотра каждое судно, каждую фелюгу. Задерживают не только турок, но и русских, так как солдаты и казаки, бежавшие из военных лагерей, норовят переправиться в Ускюдар, лелея несбыточную мечту пешком, по горам добраться до Кавказа. Каждый солдат или казак, разгуливающий по Константинополю, считается беглым. Да и кем он еще может быть? По городу расставлены патрули, и то и дело проезжают в грузовых автомобилях вооруженные полицейские. В самом воздухе, казалось, разлита опасность. Он шел не оглядываясь. Оглядывается только тот, кто боится слежки. Инстинкт, которому он верил, успокаивал его: все обойдется…

Не исключено, Макошина уже взяли под наблюдение: из «межсоюзной», из британской, болгарской разведки или из врангелевской контрразведки. Да мало ли в людской кутерьме филеров, доносчиков, шпионов из того же «Общества офицеров генштаба»! Им сейчас важно любой ценой сохранить то, что осталось от армии, существовать хотя бы в «полускрытом» состоянии. Одним словом, не до жиру. Но они продолжают быть агрессивными, пытаются терроризировать основную массу офицерства, казаков и солдат. Где-то тут — Кутепов, Слащов, Фостиков, Секретев и другие генералы, еле унесшие ноги из Крыма. Где-то размещается штаб Врангеля.

Показалась ватага пьяных офицеров. Макошин смиренно вытянулся, приложил руку к козырьку. Но на него никто даже не глянул.

Миновав «вшивый рынок», он перешел по Галатскому мосту на северную сторону. На минуту задержался у Галатской башни. Так вот она какая! О ней упоминал Фрунзе. Высокая, метров семьдесят — не меньше. Круглая, с окнами, с остроконечной крышей. Что в ней, в этой серой каменной башне? Башня Христа — вот как она называлась раньше. Или просто — пожарная вышка, маяк… Башня как башня… Видел такую в Риге — Пороховую башню…

Он все продвигался к северу, поднялся по Галатской лестнице в район многолюдной Перы, где в гостиницах квартируют только европейцы. Золотой Рог и Босфор лежали далеко внизу. Синие, искрящиеся ленты. По ним ползут фелюги с черными парусами, суда, уходящие в Мраморное море, которое поднялось до неба, слилось с ним. Мармара денизи — так называют его турки. Отсюда пепельно-серые мечети Стамбула кажутся лежащими одногорбыми верблюдами. А дальше — Дарданеллы, Эгейское море, остров Лемнос, где находятся беженские военные лагеря генерала Слащова… Макошину припомнилась история о десяти расстрелянных по приказу Слащова большевиках-рабочих. Когда председатель совета министров так называемого южнорусского правительства под нажимом рабочих сделал запрос, Слащов ответил ему по телефону: «Фронт будет диктовать тылу, а не тыл фронту. Десять прохвостов расстреляны по приговору военно-полевого суда. И добавлю, что всегда буду считать своей обязанностью, покуда командую, от имени войск не разрешать тылу диктовать фронту и проведу свою мысль во что бы то ни стало».

Вот у этого фанатика-самодура Макошин и его товарищи должны отвоевать солдат и казаков, а заодно и офицеров.

Но вначале нужно добраться до греческого острова Лемнос, проскочить через белогвардейские, британские, французские, греческие заслоны. В Харькове все представлялось в ином свете: пришел — увидел — победил. Но каким затерянным в недрах враждебного города чувствовал он себя сейчас! Весь замысел операции может полететь к чертям из-за какой-нибудь нелепой случайности, даже психологической оплошности. Все держится на нюансах, на выдержке, на артистической игре, на бдительности.

Он завернул в пустынный переулок, огляделся, затаился. Убедившись, что за ним никто не идет, свернул в другой переулок. В путанице узких переулков легко можно было заблудиться. И хотя он никогда не был раньше в Константинополе, как-то сразу «понял» его планировку, твердо усвоил направление, которого следует держаться. На всякий случай вызубрил греческую фразу: «Пу врискетэ то ксэнодохио „Пера“»? — где находится гостиница «Пера»? Лучше всего обращаться к грекам.

Хотелось есть и пить. Полез в карман, выгреб хлебные крошки, бросил в рот. Если бы за ним наблюдали, то создалось бы впечатление: понуро бредет бездомный, голодный человек, а куда идет, сам не знает: не все ли равно, куда идти, если в кармане ни одного пиастра?

Однако, очутившись перед тяжелыми дверями шикарной, облицованной мрамором гостиницы, у которых стояли швейцары с золотыми буквами на шапках, Макошин преобразился: снял потрепанную шинель, вскинул гордо голову, сверкнул глазами и, раздавая направо и налево щедрой рукой те самые пиастры, уверенно перешагнул порог. Подскочившему служащему небрежно сунул несколько лир, посмотрел через него и спокойно стал подниматься по мраморной лестнице на нужный этаж. Здесь был голубоватый мрамор, гостиница представляла собой мраморный дворец с сотнями комнат, с отдельными апартаментами в бельэтаже. Несмотря на раннюю весну — повсюду цветы в вазах.

При взгляде на худое, полное внутренней силы лицо Макошина как-то забывалась убогость одежды — встречные офицеры приветствовали его легким кивком головы. У него был тонкий нос и выдающийся вперед энергичный подбородок; он снял фуражку, обнажив мощный лоб с глубокими залысинами. Смелое, открытое лицо человека, уверенного в себе. Складка у рта свидетельствует об ироничности характера. Кто он? Эмиссар, агент… мало ли кто… В оккупированном городе всегда много подобных волевых личностей, которые постоянно куда-то спешат, делают что-то таинственное.

Внешне Макошин старался производить именно такое впечатление суровой непреклонности, замкнутости. Психологическая игра, а вернее — точный расчет. Но чем ближе подходил он к заветной двери, тем учащенней билось сердце. Через несколько минут все решится. «Решится…» Странное слово. Решиться. Орел или решка?.. Извечная игра случая. Остановился возле двери. Нажал на ручку. Дверь открылась. Его никто не окликнул.

Генерал Гравицкий лежал на диване и курил трубку. Не поворачивая головы и зажав трубку зубами, гаркнул:

— Какого черта! Вон отсюда!

Макошин не сдвинулся с места. Наконец генерал повернул голову и с изумлением уставился на Константина. Положил дымящуюся трубку на мраморный столик.

— Вы ко мне, любезный?

— Так точно, господин генерал. Решил проведать вас по старой памяти.

Генерал вгляделся в лицо Макошина, увидел безобразный шрам. Возможно, он в самом деле раньше встречал этого человека, но где? И какое это может иметь значение сейчас? Гравицкому было за сорок, людские потоки в гимнастерках, френчах, кителях утомили его.

— Так где же мы с вами встречались? — спросил он безразличным голосом. Как ему удалось пройти мимо швейцаров и вестибюльных церберов? Обычно таких не подпускали даже близко к гостинице.

— Я был тогда в бинтах. Вы вряд ли могли запомнить и мою фамилию. Макошин. Разрывная пуля, контузия. Списали вчистую. Вы мне нацепили Георгия. Сказали: будет трудно — разыщи.

Гравицкий досадливо поморщился: сколько он нацепил Георгиевских крестов. Разве всех упомнишь?..

Он не предложил Макошину сесть, и тот стоял, нависая над генералом. Генерал начинал терять терпение.

— Так чего же вы хотите, любезный? Денежной помощи? Французы нам отказали. Предлагают вступать во французский иностранный легион.

— Вы тоже решили вступить в иностранный легион?

— С какой стати? Гнить в ямах Туниса или Киликии? Увольте… Да и вам не советую. Во французском иностранном легионе с русскими офицерами и солдатами обращаются как с каторжниками, за отказ служить заставляют работать на свинцовых рудниках. Французишки, дрянь… Мы опустились, утратили чувство собственного достоинства и чувство реальности. Воевали за Россию, а оказалось — за интересы Англии и Франции. Теперь казакам предлагают собачью службу в Африке или на Ближнем Востоке. Лучшие уже на кофейных плантациях Бразилии!.. Нас надули‑с, молодой человек… Показали кукиш: мол, выпутывайтесь как знаете. Валюты не дадим!

Не дождавшись приглашения, Макошин опустился в кресло, но генерал этого не заметил или сделал вид, что не заметил.

— А если вернуться домой, в Россию?..

Генерал тяжело засопел, нервно потер подбородок.

— Кому мы там нужны? Да и на какие шиши ехать? Меня первого же вздернут на самой паршивой осине. Как изменника Родины.

Генерал побледнел, скрипнул зубами.

— А ведь я не изменял ей, не изменял!.. Я не эмигрант, а беженец… — вдруг истерически закричал он и разрыдался.

— Выслушайте меня внимательно, Юрий Александрович, — сказал Макошин глухо, — я не тот, за кого себя выдаю. Вернее, я тот самый Макошин, которого вы награждали Георгием. Это тогда. Нынче я — член Реввоенсовета Второй Конной армии Макошин. Наступал на Ялту против вашей дивизии. Я прибыл сюда от Дзержинского и Фрунзе с чрезвычайным правительственным заданием… Помогите мне. Помогите всем, кто раскаялся… Полная амнистия… Даже если бы генерал Слащов надумал вернуться… Повинную голову меч не сечет.

Гравицкий был ошарашен словами Макошина: пружинно поднялся с дивана, глядел на Константина выпученными глазами и, задыхаясь, рванул ворот кителя. Наконец успокоился, сел на диван и уже деловым голосом спросил:

— Почему я должен вам верить, не знаю, как величать вас, молодой человек?.. Может быть, вы провокатор, подосланный Кутеповым?

— Называйте меня Константином Алексеевичем. Или просто Костей. Как вам удобнее. Конечно же я прибыл не с пустыми руками: есть документы с советским гербом и печатями, есть гарантии Советского правительства лично вам и другим генералам и офицерам. И казакам и солдатам, разумеется. Вот письмо полковника Мамуладзе…

Генерал разжег погасшую трубку, нервно затянулся дымом.

— А как мы выберемся отсюда? На каком транспорте, если вдруг генерал Слащов согласится поднять свой четырехтысячный корпус, дислоцирующийся на Лемносе? Вы над этим не задумывались?

— Все предусмотрено. Пароход зафрахтован.

— Ну, в таком случае едем на Лемнос к генералу Слащову… — с горячностью произнес Гравицкий. — Я сам поговорю с ним… Он ненавидит Врангеля, Врангель ненавидит его. Все мы — скорпионы в банке. Белое движение — это клубок скорпионов в банке. Нет, нет, не пауков, не змей, а именно — скорпионов. Нам стыдно от своего безволия, своей слабости.

Он возбуждался все больше, беспокойно двигался под взглядом Макошина, нервно разглаживал курчавящиеся бакенбарды, выкатывал голубые глаза, стучал трубкой о мраморный столик.

Макошин заколебался: дело принимало совсем не тот оборот, какого следовало ожидать. Вот так — прямо на Лемнос, с визитом к вешателю Слащову. Поднимай, Слащов, свой корпус — и на пароход. Поедешь в Красную Россию, где тебя хорошо помнят за содеянные злодеяния в Николаеве и Крыму.

Очень уж легко сдался генерал Гравицкий. Такая податливость прямо-таки наводит на подозрения. Конечно же выдать Врангелю посланца Дзержинского и Фрунзе — значит получить повышение в звании и в должности. Поступок Гравицкого даже предательством назвать будет нельзя: его дивизию расколошматили, а самого вышвырнули вон за пределы России, и он считает себя вправе отомстить за все. Неужели расчет оказался неправильным?..

Гравицкий вдруг словно бы угас, сделался суетливым, заглянувшему на звонок коридорному приказал принести коньяк, кофе, фруктов. И помидор. Недозрелых помидор, какими торговали на лотках. Гравицкий обожал помидоры.

Только теперь Макошин сообразил, что их разговор могли подслушивать: чего не учел, того не учел. Дырявая шляпа — вот ты кто, Макошин! Обрадовался, сразу все выложил… Чекист, называется…

И вдруг, без всякого перехода, словно смущаясь и от этого спеша, Гравицкий заговорил о несчастной жизни эмигрантов, о тяжелых условиях на Лемносе.

— Там много офицеров. Из тех, кто до войны играл в теннис, гольф или бридж, катался верхом, танцевал и считал себя аристократом или на три четвертых аристократом. Каждый из них с умилением вспоминает, как в последнее воскресенье масленой недели — в канун чистого понедельника — обжирался блинами и участвовал в маскараде, изображая какого-нибудь дона Родриго, и курил конечно же только «Масаксуди». Их учили хорошим манерам, языкам. Сейчас дуются в карты, проигрывая все, что только можно проиграть. Остаются без подштанников. Психические расстройства, поножовщина, даже на дуэль вызывают друг друга. Грабеж греческого населения, убийства, насилуют женщин. Дезертирство носит эпидемический характер. Там от одного северного ветра можно спятить. Что-то вроде марсельского мистраля.

Он себя вел как-то странно, бормотал, словно бы не замечая присутствия Макошина:

Лемносский бог тебя сковал

Для рук бессмертной Немезиды…

«Уж в своем ли уме?» — невольно подумал Макошин, ему стало не по себе. Будто угадав его мысли, Гравицкий сказал с улыбкой:

— От вашего признания и предложения какой-то ералаш в голове. Этакое эйфорийное состояние. И в то же время задаюсь вопросом: почему он явился именно ко мне? Кто наслал вас? Значит, есть тут, под боком, кто-то, знающий меня лучше, чем я себя! Очень мило.

Макошин ничего не ответил. Глаза его неотрывно следили за генералом.

Они пили кофе из крошечных серебряных чашек, коньяк, закусывали незрелыми помидорами, неизвестно когда и где успевшими вырасти: возможно, их привозили из южных провинций бывшей Оттоманской империи. В окно, задергивающееся серыми бархатными портьерами, виднелись еще оголенные миндальные деревья, сквер с прошлогодними клумбами. Макошин реагировал на каждый шорох за дверью, хоть и старался не подавать вида, дышал ровно, как дышат во сне. История, в которую он так легко впутался, нравилась ему все меньше и меньше. Значит, информация о Гравицком оказалась не совсем доброкачественной.

Генерал бросил взгляд на часы-браслет.

— До вечера вам лучше не выходить из номера. Вы не имеете права рисковать.

— Но кому нужен увечный воин? — с легким смешком отозвался Константин.

— Все так. Дело, видите ли, в том, что в Константинополе свирепствует жандармерия государств, оккупировавших город. Она часто устраивает облавы на русских беженцев — будь то солдаты или штатские люди, — схваченных сразу же отправляют в беженский лагерь для выяснения обстоятельств. Они не знают русского языка, а потому никакие документы не помогут. Лучше уж переоделись бы в офицерскую форму. Поручиков и штабс-капитанов здесь как нерезаных собак. Можете прилечь, а я тем временем раздобуду вам одежду и золотые погоны.

— Обойдусь. Владею английским и французским. Я буду сопровождать вас. Кто посмеет задержать лицо, сопровождающее генерала?

Гравицкий спрятал усмешку в усах.

— Ну а если вас успели выследить и ждут, чем все кончится? Если поймут, зачем вы пожаловали, то могут просто убить. У них большой опыт в таких делах. Они не хотели вас трогать, когда вы шли сюда. Идеальная обстановка: никто не узнает, кто расправился с вами; убийцы сразу же испарятся. Что вы на это скажете?

— Ничего не скажу. В самом деле: если бы я был таким беспечным человеком, то не стоило бы ходить сюда. Можете быть спокойны: хвост я за собой не привел, вам ничто не грозит.

— Ну, при таких условиях я не могу, как хотел бы, гарантировать вашу безопасность. Кроме того, не думаю, что вы найдете интересным бродить сейчас по улицам, где неспокойно.

Это было сказано с таким жаром, что Макошин не мог не улыбнуться:

— Будем надеяться на лучшее. — И сменил тему разговора: — Чем занят Врангель?

— В основном интригами и заигрываниями с королем Александром. Хочет перенести свой штаб в Югославию, в Сремски Карловицы. С англичанами разругался в пух и прах. С французами — тоже. Торговое соглашение между Великобританией и РСФСР, подписанное несколько дней назад, вызвало шок в белых кругах: смертный, оставь надежду… Барон грозится перебросить войска в Болгарию и Сербию, срочно направил к Александру генерала Шатилова для переговоров о передислокации русской белой армии. На этом настаивает и генерал Кутепов, еще зимой прошлого года задумавший бросить Врангеля и перейти на службу к Александру.

Гравицкий был посвящен во все переплетения политики Врангеля, и слушать его было интересно и полезно.

После этих слов исчезало представление об изолированности белой эмиграции в Турции от других стран. Врангель то и дело насылал своих эмиссаров в Париж, в Берлин, в Мюнхен, в Белград, Варшаву, Прагу. Где-то там, в странах Европы, создавались монархические союзы, контрреволюционные группировки, борющиеся между собой за лидерство и печатающие свои газеты; где-то генерал Краснов пытается сколотить из остатков белой армии четыре корпуса и двинуть их на Петроград; где-то возникают офицерские союзы; бывший командующий «западной добровольческой армии» Авалов-Бермонт, проживающий в Гамбурге, планирует поход на Москву; великие князья Николай Николаевич и Кирилл Владимирович никак не могут поделить несуществующий престол; эсеры и кадеты, Керенский и Милюков сплачиваются в «коалицию»; вся эмигрантская шушера пытается объединиться в антисоветский лагерь, но из этой затеи пока ничего не получается.

Макошин внимательно слушал. Но тревога его не покидала. Трубка часто гасла, генерал то и дело разжигал ее, с наслаждением затягивался и тонкой струйкой выпускал синий дым сквозь пышные светлые усы.

— Пытался курить кальян, но стеклянный пузырь меня раздражает. Куришь, словно клизму ставишь. Тьфу! — И неожиданно взял серьезный тон: — Я мог бы познакомить вас, Константин Алексеевич, с генералами Секретевым, Клочковым, Зелениным, Житкевичем, Оржановским, Климовичем, Лялиным, с полковниками. Мои друзья. Вернее, единомышленники.

— В каком смысле — единомышленники?

— Они рады были бы встретиться с вами! Мы все ненавидим Врангеля и готовы хоть сегодня перейти на службу в Красную Армию. Если нас примут, разумеется. И не расстреляют.

— Примут.

Голос генерала звучал естественно. А Макошин задумывался все сильнее и сильнее: лжет или говорит правду? Возможно, просто насмехается. Он следил за ртом Гравицкого, за выражением губ: рот всегда открывает подлинную сущность человека. Назвал зачем-то генералов, которые всегда были опорой Врангеля. Не могли же они за каких-нибудь четыре месяца разочароваться в своем кумире до такой степени, что готовы признать Советское правительство и служить в Красной Армии? «Не морочьте мне голову, генерал!» — хотелось ему крикнуть, но Макошин зашел слишком далеко, чтобы отступать.

Гравицкий взял перо, лист бумаги, немного призадумался, стал что-то писать. Протянул исписанный листок Макошину.

— До нынешнего дня мы колебались, — произнес он как-то торжественно, — возможно, потому, что свыклись с печальными неожиданностями жизни, теперь колебаниям конец!

— Что это?

— «Обращение к войскам белых армий», его хоть сегодня подпишут генералы, названные мной. Читайте!

Макошин прочел: «Отныне мы в качестве российского правительства признаем нынешнее правительство Российской Советской Федеративной Социалистической Республики и готовы перейти на службу в Российскую Рабоче-Крестьянскую Красную Армию, так как идеология белого движения потерпела полный крах». Почувствовал, как на лбу проступила обильная испарина. Нервы были на пределе.

— Мы можем, как я уже сказал, хоть сегодня подписать и опубликовать обращение, разослать в войска, — продолжал генерал все тем же неопределенным голосом. — Но теперь подобная поспешность была бы непростительной глупостью. По здравому размышлению я пришел вот к чему: «Обращение» должно быть бомбой, разорвавшейся во врангелевском стане. Я хотел бы уехать с вами в Россию. Очень хочу. Но придется на какое-то время остаться здесь, чтоб опубликовать «Обращение», когда вас и вашего судна уже не будет на Босфоре.

И опять Макошин оказался в тупике. Хитрит? Очень уж искусно сформулировал «Обращение»: будто начитался советских газет. А советские газеты здесь получают разве что контрразведчики.

— Вы надеетесь, что после опубликования «Обращения» Врангель оставит вас в покое?

— Смешно было бы надеяться. Наша единственная задача — спасти обманутых людей. Их место на Родине, а не на заграничных свалках. Мы раскаялись. Понимаете? И если даже придется пожертвовать собой, мы готовы. Так и передайте Дзержинскому и Фрунзе. Я останусь здесь вашим уполномоченным по репатриации. Привычка: доводить любое дело до конца. И доведу. У вас усталый вид, Константин Алексеевич. Прилягте на диван, вздремните. А я тем часом схожу, раздобуду кое-чего на дорогу: путь неблизкий. Вас никто не побеспокоит. Запру на ключ.

Запротестовать — значит проявить подозрительность. И в то же время оказаться под замком — только этого не хватало!..

— Не следует беспокоиться, — возразил он, словно бы отмахиваясь, — на судне еда запасена. А вот если вы начнете закупать продукты на маланьину свадьбу, не привлечет ли это внимание?

Генерал пожал плечами, набычился.

Макошин заметил, что у Гравицкого тугая красная шея. Словно ошпаренная кипятком. От переживаний, наверное.

— Будь по-вашему, Константин Алексеевич, — буркнул генерал, догадавшись, что ему не доверяют. Да и почему, собственно, Макошин должен ему доверять?

3

Считалось, будто пароход «Решид-паша» должен перебазировать с Лемноса корпус Слащова в другое место. Присутствие на борту генерала Гравицкого и его бодигаров — «личной охраны» исключало нападение греческих кораблей на турецкое судно.

«Личная охрана» — Макошин и два его товарища, Веденеев и Зайцев.

Поздно ночью «Решид-паша» тихо покинул бухту Золотой Рог и сразу же втянулся в Мраморное море. Макошин и генерал находились на верхней палубе. Веденеев и Зайцев остались в каюте. Южная ночь плотно окутывала берега и море. Только звездное небо ярко сияло, дымилось, и его струящийся блеск порождал ощущение оторванности от мира.

— Главное — проскочить Дарданеллы, — говорил Гравицкий. — Англичане бдительно контролируют их. Узкая щель. И вообще, скажу вам, по Дарданеллам проход ночью запрещен. Так же как и по Босфору.

Генерал был озабочен. И не тем, что пароход могут остановить, задержать, проверить документы. Он опасался, что англичане или греки, задержав пароход при выходе из Дарданелл, сразу же сделают запрос в штаб Врангеля или в Галлиполи: почему пароход нарушает установленные правила?

— Я в некотором смысле на подозрении у Врангеля, — признался он. — Вот когда выйдем в Эгейское море, тогда будет легче. При неблагоприятном исходе дела капитан «Решид-паши» может попасть в тюрьму… Но это уж не мои заботы.

…Когда небо посерело, они прошли мимо Чанаккале, мимо огромных крепостных башен, опоясанных красным орнаментом — меандром. Башни были неправдоподобно огромные, круглые, толстые.

— Вон оно, Эгейское море! — сказал Гравицкий, резко выкинув руку вперед. Макошин видел только мутную лиловую пелену.

— А слева — Гиссарлыкский холм. Троада. Святой Илион… Там развалины Трои. А лесистый хребет за Гиссарлыком — гора Ида. Та самая, где сидел Зевс и наблюдал за ходом Троянской битвы.

Зевс от Иды-горы, в колеснице красивоколесной,

Коней к Олимпу погнал и принесся к сбору бессмертных…

Все происходило именно там. Равная вихрям Ирида устремляется к Трое, священному граду. Бог ты мой, из каких битв мы вышли! Что в сравнении с ними — Троянская? Какие звезды наблюдали за гражданской войной?.. Мы не ахейцы, не троянцы — белогвардейский сброд, как называют нас в ваших газетах…

Охваченный смятением, Гравицкий хотел уяснить что-то для себя. Почему все кончилось катастрофой? Он честно старался служить своему классу, гнил в окопах, а класс оказался несостоятельным, не смог удержать власть. Французы сформулировали главное: если уж не смогли победить раздетых-разутых большевиков, имея в изобилии все, чем снабдила Антанта, то чего, какого чуда ждать от белой армии дальше? Идеология белого движения потерпела крушение, и это необходимо честно признать. Так сказать, констатация непреложных фактов. Собираясь вместе, небольшим кружком, образовавшимся непроизвольно, они вначале с оговорками, а потом прямо пытались осмыслить свое положение. Российские военные интеллигенты — так они себя называли: генералы Клочков, Секретев, Зеленин. К ним примкнули полковник Лялин, Оржановский, Житкевич, Климович. И в конце концов пришли к выводу: нужно вернуться на родину; самое тяжелое — чувствовать себя никчемным и беспомощным. Свою жизнь починать трудно, но необходимо — чтоб не впасть окончательно в духовное бессилие, не окостенеть. Макошин и его товарищи — первые ласточки. Почему Макошин пришел именно к нему? Интуиция? Или кто-то очень внимательно наблюдает за жизнью российских эмигрантов, твердо знает, на кого можно полагаться? Возможно, он, Гравицкий, в самом деле когда-то нацепил Георгия тяжело раненному солдату. Но что из того? Кто-то дал исчерпывающую характеристику нынешнему Гравицкому, рассказал, как его разыскать. Все поставлено на прочную основу, случайности сведены к минимуму. Даже история с гигантом-пароходом «Решид-паша» — кто-то зафрахтовал его заблаговременно…

Гравицкий испытывал невольную симпатию к несколько угрюмому, с проницательными и умными глазами посланцу Дзержинского и Фрунзе, понимая: это новая порода людей, таких еще не было никогда…

А Макошин, искренне взволнованный встречей с мифами детства и юности, с теми временами, когда познавали воображением, не отрывал глаз от Гиссарлыкского холма, пронизанного красными лучами утреннего солнца. За всю ночь Константин не сомкнул глаз ни на минуту, но был бодрый, без всякой сонливости. Фронтовая жизнь приучила к умеренности: он спал и ел мало. А сейчас провалился в далекое прошлое, был взбудоражен. Святой Илион… Отсюда началась осмысленная история человечества. Когда Гомер, живший в незапамятные времена, посетил Трою, она уже лежала в развалинах много веков. Как стара память человечества, как давно люди воюют… Они продолжают воевать, никак не могут угнездиться, и кровавый угар по-прежнему дурманит им головы. Но ведь настанет такой день, когда все итоги будут подведены и разум восторжествует навсегда! Нет, человечество, ведя беспрестанные войны, не ошибалось — таков был путь его развития, и кто может наверное сказать, что после победы революции в России войны навсегда кончились?

Ему вдруг захотелось вернуться в Политехнический институт, снова стать мальчишкой-студентом, завершить курс кораблестроительных наук. Неужели это сбудется? Или он плывет навстречу своей тяжелой судьбе?.. Он считал, что опасность для него существует все время, и опасность нешуточная. Все может случиться…

Да, все было именно здесь: Троя, Пергам; родина Гераклита Эфес; родина Гомера Смирна, или Измир.

— В Эфесе находился тот самый храм Артемиды, сожженный Врангелем древности Геростратом, — продолжал Гравицкий. — Крез тоже из здешних мест. Геродот, Эскулап, врач Гален — все в одной мраморной чаше…

Обоим думалось, что опасность миновала: Эгейское море было перед ними, а там другие законы. Даже на верхней палубе воздух казался застоявшимся. Пахло машинным маслом и горячим дымом.

Неожиданно с анатолийского берега, от Кумкале, где, собственно, и находился Гиссарлыкский холм, отделился сторожевой катер. Из рупора неслась отборная ругань на греческом и плохом английском.

— Греки, — с облегчением произнес генерал.

— Сас паракало, милатэ пхе! — крикнул он в свою очередь грекам в рупор. — Калос сас врикамэ!

— Что вы им сказали?

— Я сказал, чтоб они говорили медленнее, а то ничего не понять. И поприветствовал: мол, рады вас видеть.

Макошин невольно улыбнулся.

Пароход остановился. Видимо, звуки родной речи произвели на греков впечатление — они замолчали. С палубы хорошо виднелись моряки во френчах и затейливых головных уборах, расшитых золотой вязью.

— Можно подумать, будто пожаловали швейцары из нашей гостиницы, — усмехнулся генерал.

Грудь Гравицкого была украшена царскими и иностранными орденами и медалями. Бельгийский крест Леопольда I с лавровым венком, львом и девизом «L’Union fait la force» («В единении сила»); серебряный английский крест military Cross; французский военный крест Croix de guerre; итальянская медаль, золотая сербская медаль. И еще какие-то медали. Он специально нацепил все регалии, чтоб иностранный патруль сразу видел, с кем имеет дело.

— Французский орден мне вручил генерал Саррайль в Салониках, английский — сам генерал Дуглас Хейг, — сказал Гравицкий, — это облегчает общение с союзниками.

Патруль с примкнутыми к винтовкам штыками поднялся на палубу. При виде врангелевского генерала произошло замешательство.

— Калимэра… Доброе утро, — пробормотал офицер. Генерал не стал ждать, пока у него потребуют документы, протянул их офицеру.

— О, росос кирие генераль Гравицкий! Врангель, Слащов…

Генерал объяснил по-гречески, что послан с заданием вывезти с Лемноса корпус Слащова в Константинополь.

Греки оживились, загалдели. Наконец-то греческий остров будет свободен.

— Выход судов в море из Дарданелл разрешен ровно в шесть часов, — поспешно сказал офицер, — сейчас пятый час. Но в данном случае можно пренебречь правилом, существующим для пассажирских судов. Вы — судно военное. Кало таксиди! Счастливого пути!

Катер ушел. «Решид-паша» устремился в Эгейское море.

— Вы им предъявили какой-то странный документ, — сказал Макошин генералу.

— Почему же странный? Это призовое удостоверение моего иноходца Лукана, подписанное великим князем Николаем Николаевичем. Печать роскошная! А грекам все равно.

Теперь Макошин глядел на юго-запад в белесую дымку, из которой проступали очертания островов, и тревога снова завладела им. Сейчас все предприятие вдруг показалось сплошным безумием. Эгейское море… А дальше — Средиземное… Три советских чекиста (двое остались в Константинополе), стоят на палубе турецкого парохода, плывущего в неизвестность, и находятся в самом центре враждебных сил. В случае чего, даже уйти некуда. У них нет с собой оружия — таковы правила игры. Сообщат ли греки в Константинополь о следовании «Решид-паши» на Лемнос? И вообще: искренен ли генерал Гравицкий? Не ведет ли тонкую игру? Все тот же вопрос, что и в константинопольской гостинице. Генерал намекнул, будто Врангель его не жалует. Возможно. Ну а если Гравицкий устроит «громкое дело», не подобреет ли к нему барон? Доверился врангелевскому генералу! А через несколько часов — встреча с вешателем Слащовым, он-то и прикажет всех немедленно арестовать… Эх, маузер бы да пару гранат!.. Макошин даже заскрипел зубами от сознания своего бессилия.

Английский миноносец шел им навстречу, все увеличиваясь в размерах. Неприветливая серая туша надвигалась стремительно.

— На левый борт! — скомандовал Гравицкий. — Пусть видят, как мы приветствуем союзничков.

Когда миноносец поравнялся с ними, «Решид-паша» приветственно загудел. Гравицкий приложил руку к фуражке. Но англичанин не удостоил их вниманием, прошел молча и вскоре растаял в сизой дымке.

Они все время шли на юго-запад, в сторону Греции, огибая небольшие острова. Имброс и Тендос как бы прикрывали вход в Дарданеллы. Из-за туч ослепительно брызнуло солнце, и Макошин увидел впереди по курсу лиловую скалистую вершину.

— Лемнос… — сказал Гравицкий. — Мы у цели.

Лемносский бог тебя сковал

Для рук бессмертной Немезиды…

До мировой войны такие острова, как Лемнос, Самофракия, Имброс и Тендос, не считались «проклятыми дырами». Они занимали доминирующее положение над пространствами перед Дарданеллами. Глава кадетов Милюков старался уверить царское правительство: «стратегическая задача обеспечения нашего выхода в Средиземное море не может быть разрешена безотносительно к судьбе этих островов». Слащов придерживался такого же мнения. И вот ирония судьбы: Слащов оказался словно бы хозяином Лемноса. Он мог контролировать и Самофракию, и Тендос вместе с Имбросом. Но царской России больше не существовало, а выход в Средиземное море контролировали-таки англичане и французы. Унылый пустынный Лемнос превратился в белоэмигрантскую дыру, по сути, в место страшного заключения почти четырех тысяч человек, загнанных в бараки и землянки, построенные наспех. Бежать отсюда невозможно. Но бегут. Нападают на местных рыбаков, отнимают лодки и уплывают в неизвестном направлении.

Старый, как мир, Лемнос. Выветренные скалы, покрытые кое-где колючим тамариском и желтыми цветами бессмертника. Некая безнадежность во всей физиономии острова. Он возвышается как бы в центре морского пространства между Дарданеллами и греческим полуостровом Айон-Орос; а чуть дальше — Салоники, материковая Греция. Но близость материка не ощущается. Медленно вздымается и опускается маслянистое море.

«Решид-паша», вспугивая стаи чаек, подошел к каменному причалу. Загрохотала якорная цепь. Появление большого судна в здешних водах вызвало на берегу оживление. Его, наверное, давно заметили и гадали: завернет на остров или пройдет мимо? Даже здесь, на сороковой широте, было холодновато, солдаты на берегу еще не сняли шинелей.

Они стояли, солдаты, казаки, офицеры, и ждали: кто приплыл? А на палубе — никого, кроме турецких матросов. Один-единственный человек спустился по трапу: генерал Гравицкий. Без всякого сопровождения. Он направился в штаб Слащова, расположенный в приземистом бело-голубом домике с колоннами, закрытом утесами от ветров. Гравицкому доводилось здесь бывать. Он даже не взглянул на часового у дверей штаба, прошел, не отвечая на приветствия офицеров, занятых, по всей видимости, игрой в железку. Как знал Гравицкий, в карты садились играть с утра. Адъютант Слащова хрустел картами, неизменно выигрывал и всегда напевал во время игры приятным фальцетом одно и то же: «По городу бродила большая крокодила, она, она зеленая была…» Вечером обычно пили, перебивая друг друга, говорили о женщинах, за циничными замечаниями скрывая тоску по дому и тревожные мысли о своей судьбе; отрезанность от всего мира, нудное бездействие, полное неведение того, что творится вокруг, томило каждого из них. Тут уже никто не говорил об офицерской чести, рассказывали грязные анекдоты, все надоели друг другу, у всех истрепались нервы от напрасных ожиданий и тревоги.

Никто не взял на себя труд доложить о прибытии генерала Гравицкого Слащову. Все отводили глаза в сторону и делали вид, что никакого Гравицкого не существует. Он был озадачен, но не стал ставить их по команде «смирно» — они могли и не выполнить команду, что поставило бы его в совсем неудобное положение. Офицеры во главе с адъютантом продолжали резаться в железку, кричали, сквернословили. «Разложение зашло слишком далеко, — отметил про себя Гравицкий. — Сброд…» Он знал, что среди офицеров корпуса участились случаи самоубийств. Ночью вскакивают из-под своих одеял и начинают палить по всем направлениям — психоз войны так и не прошел до сих пор. Пять раз пытались пристрелить Слащова, но он создал целую сеть доносчиков, которые заблаговременно упреждали о готовящемся покушении.

Гравицкий постучал в дверь кабинета. Долго никто не откликался. Гравицкий громко назвал себя. Дверь приоткрылась: показалось встревоженное изжелта-бледное, небритое лицо Слащова.

— А, это вы! Милости прошу. Прибыли на пароходе? А я сижу и пью виски. Приготовился на всякий случай к самообороне. Верные люди донесли по радио: есть приказ Врангеля доставить меня в Константинополь, якобы для урегулирования разногласий. После нашей ссоры сместить задумал, подлец! На мое место прочит немчика полковника фон Цицендорфа.

— Я на вашем месте только радовался бы.

Слащов удивленно вскинул брови:

— Чему радоваться?

— Есть чему. Отдайте свою должность фон Цицендорфу, фон Лампе, всем фон-баронам, заготовьте приказ… и адью!

— Не понимаю вас, Юрий Александрович. Вы от Врангеля? — он посмотрел на Гравицкого испытующе и недоверчиво, с мрачным любопытством.

— Я от Дзержинского и Фрунзе…

Чекисты сидели в салоне «Решид-паши» и молчаливо ждали возвращения Гравицкого, отправившегося на переговоры к Слащову. Макошин внешне оставался спокоен, правда, иногда вынимал из карманчика часы.

— Генерал Слащов не торопится воспользоваться амнистией, напрасно только тратили время… — саркастически произнес Николай, разглаживая усы.

— Авоська веревку вьет, небоська петлю закидывает, — отозвался Василий. — Всяко бывало, но чтоб вот так по-глупому залезть в котел с макаронами и ждать от вербы яблоков… Ну и местечко — плешь какая-то!

Макошин не удержался, хмыкнул. Эк их крутит! Попадали и не в такие перепалки… Ситуация, конечно, не из веселых. Но ничего другого и не ожидали. Василий все с прибаутками, даже если находится в безвыходном положении. Любимая прибаутка: знай сметку — помирай скорчась!

— Вы же знаете, я никогда зря не тратил ни чужого времени, ни своего собственного, — строго сказал Макошин. — Стояньем города берут. Наше авось не с дуба сорвалось.

У Николая и Василия были, разумеется, фамилии. Очень известные фамилии. Во всяком случае, кое-кто из беляков их хорошо запомнил еще по Северной Таврии. Но сюда прибыли с документами вахмистров неких подразделений, отныне, после разгрома Врангеля в Крыму, в природе несуществующих. Риск, конечно, существовал. Глупая случайность: «Вы утверждаете, будто бы и есть фельдфебель Веденеев? Я прекрасно знал Ники. Вы похожи на него, как уксус на колесо…» — и в том же духе.

Дзержинский и Фрунзе сами подбирали людей для проведения необычайной операции. Подбирали в строжайшей тайне. С Макошиным послали самых хладнокровных, испытанных в трудных ситуациях. Веденеев и Зайцев. Усатые, с продолговатыми сухими лицами, плечистые и мрачные. Такими и должны быть вахмистры. Они безотрывно смотрели в иллюминатор.

— Вижу казачков с красными башлыками на спинах, — сказал Зайцев. — Может, выйти, побалакать, выявить настрой? В казаках уверен: им тут небось остобрыдло, готовы вплавь добираться до своих станиц и куреней. Я ведь сам кубанский.

— Успеется. Ты лучше так сделай: затаись вон за тем пологом и слушай, о чем у нас будет разговор с представителями Слащова. Если крикну: «Мы — парламентеры!» — выбирайся на берег. А там знаешь, что нужно делать. А тебе, вахмистр Веденеев, тоже не след присутствовать при переговорах с неопределенным исходом. Если трап уберут и выставят часового — перемахнешь через леера — и сразу вон в те скалы. Уцелеть хотя бы один должон!

— А вы, Константин Алексеевич?

Макошин погладил несуществующую бороду.

— Если распространится слух, что на Лемнос прибыли советские уполномоченные по репатриации, со мной Слащову не сладить. Казаки и солдаты весь лагерь разнесут, кинутся на пароход. Ну а если не получится, то ведь знаете: могу плыть целые часы. Вырвусь…

Он остался в салоне один. Бездействие и неопределенность томили. Стоило ли отпускать Гравицкого на «предварительные» переговоры без сопровождения? Таково было его условие. Опять просчет?.. Ну а если ни до чего не договорятся и Слащов отдаст приказ захватить пароход?

…На берегу произошло какое-то движение, зеваки подались в разные стороны. У пристани остановился автомобиль. Из него проворно выскочили два офицера. За ними показались генерал Гравицкий и другой, подтянутый моложавый генерал. Может быть, сам Слащов?.. Все четверо направились к трапу. Константин сразу же обрел равновесие: тут, кажется, намерены вести переговоры!..

Когда генералы и офицеры вошли в салон, Макошин поднялся. Никто никому руки не подал. Некоторое время стояли с плотно сжатыми ртами, надменные, не спуская друг с друга внимательных, настороженных глаз. Они должны были, прежде всего хотя бы внутренне, преодолеть резкую враждебность, подавить личное отношение. Сейчас любая мелочь в поведении имела значение. Подтянутый моложавый генерал… Кто он? Начальник штаба Дубяго? Но тот, кажется, был полковником. После драп-маневра могли, разумеется, повысить.

— Генерал-лейтенант Слащов Яков Александрович! — представил Гравицкий подтянутого.

Слащову могло быть и тридцать пять, и все сорок. Он значился одним из деятельных организаторов контрреволюции, командовал корпусом деникинской армии, в Крыму прославился своими жестокостями. Макошину казалось: появится этакий монументальный сопун с закрученными усами, с неподвижными глазами навыкате, с презрительно оттопыренными губами, спесивый, вздорный, но сразу понял: перед ним — желчный неврастеник, истерик. По щекам перекатывались желваки, в выпуклых опухших глазах заметно было некое блуждание. Такую породу людей Константин знал. Хотят казаться твердыми, независимыми, а все выливается в жестокость, в самодурство. В Северной Таврии Слащова крестьяне называли «дурной». Завышенное представление о своей особе. Случись неудача — недоумевает, не может смириться, опускает руки. Ни малейшего намека на чувство юмора.

По всей видимости, внешность Макошина тоже поразила Слащова:

— Вы так молоды… — произнес он удивленно. — Юрий Александрович говорил о вас. Прошу бумаги.

Макошин молча протянул заранее приготовленные документы, в которых говорилось о целях поездки в Турцию и о гарантиях перешедшим на сторону Красной Армии белогвардейцам.

— Можно, я оставлю кое-что у себя? На всякий случай, — попросил Слащов. — Там, где говорится об амнистии.

— Пожалуйста.

Мускулы лица Слащова дрогнули.

— Я тревожусь не за собственную судьбу, — сказал он с горькой улыбкой и как бы извиняясь. — Мое место на самой высокой перекладине. Глупо было бы претендовать на снисхождение Советской власти, которой я нанес столь огромный урон. Я был убежденным монархистом. Верил в добрую волю союзников. Мне больше не с кем воевать. Народ нас выбросил, союзники предали. Я беспокоюсь за будущность молодых людей, офицеров, солдат, казаков моего корпуса. Получилось так, будто я их всех обманул, вверг в несчастье. Если им будет дарована милость, я могу сам решить свою участь…

Глаза его потухли, он наклонил голову.

— Для беспокойств нет оснований. Советское правительство гарантирует неприкосновенность, амнистию. Желающие будут приняты на службу в Красную Армию.

— Мы должны погрузить на пароход и оружие? — неожиданно резко и настойчиво спросил Слащов.

Макошин принял решение за какие-то секунды: корпус вооружен, конечно, до зубов. Наверное, есть и пушки, и пулеметы. Не оставлять же все Врангелю, греческому королю, наконец? Взять с собой, погрузить в трюм?.. И привезешь ты, Макошин, к крымским берегам четырехтысячный врангелевский десант, вооруженный с ног до головы! То, что не удается Врангелю, сделаешь ты. Передать бы все добро Мустафе Кемалю… Но такая акция выходит далеко за рамки задания, да и прорваться к Мустафе вряд ли удастся, если за «Решид-пашой» увяжется английский или французский хвост… Кроме того, Макошин никогда не гнался за двумя зайцами сразу. Нужно предельно сосредоточивать волю на одном деле. В таких побеждает воля.

— Вы можете оставить себе личное оружие, — ответил Макошин, — и огнестрельное, и холодное. Офицеры сохраняют именное и холодное оружие. На верхней палубе следует закрепить и зачехлить две пушки с боезапасом — для самообороны судна. Два пулемета. Остальное вооружение сбросить в море!

Он ждал возражений. Но Слащов передал приказ начальнику штаба полковнику Дубяго: прежде всего, демонтировать, взорвать радиостанции, чтоб ни один сигнал не долетел до Константинополя, до англичан, до штаба Врангеля. Оружие потопить! За утайку оружия — расстрел! Оружие — значит, непредсказуемые инциденты. Инцидентов не должно быть, поскольку речь идет о судьбе тысяч людей, рвущихся домой.

Веденеев и Зайцев должны были наблюдать, как выполняется приказ. Досмотр за погрузкой Макошин взял на себя. Ему нравилась решительность Слащова. Генерал сжигал за собой все мосты. В один миг остаться без пушек, без винтовок… Отказаться от власти над людьми. По всей видимости, он оценил деликатность Макошина, оставившего офицерам именное и холодное оружие.

— Мы приступаем немедленно! — заторопился он и холодновато улыбнулся.

…Веденеев и Зайцев видели, как группы казаков и солдат с лихорадочным воодушевлением сбрасывали с высокого ржавого утеса орудия. В воду летели пулеметы, винтовки, ящики с патронами и снарядами. Глубины тут были большие, и вряд ли кто из местных жителей-греков из рыбачьего поселка рискнет нырять на мины и снаряды.

Началась погрузка. Громыхали по палубе сапоги и гамаши. Казаки тащили ящики со снарядами, закатили пушки, укрыли брезентом. Все деловито, без суеты. Погрузить армейский корпус, насчитывающий чуть ли не четыре тысячи человек, дело не простое.

Слащову выделили каюту, и он заперся в ней. Приказания отданы. Остальное сделают офицеры. Остаться на Лемносе никто не пожелал. Макошин стоял на капитанском мостике и наблюдал, как идет погрузка. Люди были крайне возбуждены, трудились изо всех сил. Счастливые, улыбающиеся лица. Сейчас бы обратиться к ним с речью… Рано, рано… Еще неизвестно, чем все обернется. Может оказаться лазутчик, давно сюда подосланный следить за Слащовым; лазутчик во время короткой стоянки в Константинополе незаметно прошмыгнет на берег, поставит обо всем в известность первого же английского офицера или самого Врангеля… Вот когда «Решид-паша» выйдет в Черное море… Но до этого еще далеко. Ох как далеко… Что их ждет в Дарданеллах, в Константинополе, при выходе из Босфора в Черное море?..

Чему радуются офицеры?.. Возвращению на родину или близорукости Макошина? Опять же загвоздка с генералом Гравицким: решил остаться в Константинополе, якобы для того, чтоб распространить свое «Обращение» среди войск. Ну а что на самом деле кроется за всем этим?.. А возможно, и ничего не кроется. Пока действия Гравицкого не расходились со словами. Можно только представить, что творилось в кабинете Слащова, когда к нему вошел Гравицкий и заговорил о репатриации…

Весенний день разгорался все ярче. Колыхалась морская лазурь. С криками носились чайки, садились на воду, что было хорошим признаком. Лемнос поднимался сиреневой громадой к безоблачному небу, словно памятник страданиям людей, покинувших его. Гравицкий нацепил дымчатые очки, защищающие глаза от яркого солнца.

Легкий бриз, никакого движения и древняя синева вокруг…

Возле берега из воды поднималась корма затопленного еще во время мировой войны броненосца. Значит, и здесь были дела.

«Решид-паша», войдя в Дарданеллы, вновь продвигался вдоль Галлиполийского полуострова, голой равнины, кое-где покрытой маками; на пристани Галлиполи стояли солдаты в серых шинелях, махали пароходу руками, даже не подозревая, куда направляются их товарищи, разместившиеся на всех палубах.

Макошин подумал о тех двоих чекистах, которые остались в Константинополе. Удалось ли им пробраться в лагеря Галлиполи, где размещается 1‑й армейский корпус? А если удалось, то, возможно, на берегу стоят среди солдатни и они, машут руками. Заберем в следующий раз!.. Заберем, заберем… Теперь заберем.

И хотя самое трудное, как он считал, осталось позади, расслабляться было нельзя. Он снова жил той нереальной, натянутой, как струна, жизнью, какой привык жить на фронте, и нервы его не шалили больше, несмотря на сильнейший психический накал. Одно беспокоило: все шло слишком уж гладко, как по плану. Он не любил вот такого ровного развития событий, так как на войне привык ко всякого рода поворотам судьбы, подчас трагическим. Все ли он учел?..

4

«Решид-паша» не стал заходить в бухту Золотой Рог, не пришвартовался к Галатской набережной, как обычно, выбрал почему-то заброшенную грузовую пристань на мысу в Стамбуле. Он прибыл сюда поздно ночью с погашенными огнями.

С генералом Гравицким распрощались дружески.

— До новых встреч, — сказал Гравицкий, — что вас беспокоит, Константин Алексеевич?

— Главные беспокойства позади, — ответил Макошин. — Хотел спросить у вас, Юрий Александрович, да все было недосуг: где находились Золотые ворота, на которые вещий Олег в девятьсот седьмом году якобы прибил свой щит? Осталось ли от них хоть что-нибудь? Хотелось камень на память взять.

Гравицкий тихонько рассмеялся.

— Если вам потребуется прислать ко мне верного человека, пусть заговорит о Золотых воротах. Пароль. Следующий раз покажу вам крепость Румели Хисары и квадратные башни, между которыми в ту пору находились Златые врата Цареграда. Башни уцелели. И крепостные стены той поры кое-где сохранились. Ну, те, на которые воины Олега вешали свои щиты…

Высадив генерала Гравицкого, стали входить в Босфор. При потушенных огнях прошел и мимо султанского дворца Топкапы, мимо дворца Долмабахче. Фелюги с косыми парусами жались к берегу, уступая дорогу пароходу-великану.

Макошин не сходил с капитанского мостика. Он думал о том, что, как только разнесется весть о бегстве целого корпуса во главе со Слащовым, начнется стремительное разложение врангелевского лагеря…

До выхода в Черное море им предстояло пройти каких-нибудь двадцать семь километров. Там, словно Сцилла и Харибда, с обеих сторон пролива, на берегах двух континентов стоят два маяка — неусыпные стражи Босфора — Румелифенери и Анадолуфенери. И там — французские заставы, они бдят и днем и ночью. На верхних галереях маяков установлены пулеметы. Вход в Босфор и выход из него наглухо закрыт. Если патруль Девичьей башни у Мраморного моря несет службу спустя рукава, неизменно пребывая в нетрезвом состоянии, то у маяков несут охрану все те же беспощадные сенегальцы и офицеры с особыми инструкциями. Они головой отвечают за дорогу, ведущую через море в РСФСР. На рейде горели сигнальные огни кораблей, любой из них мог прижать «Решид-пашу» к берегу, остановить.

Для Макошина и его товарищей обратной дороги не было. При любых обстоятельствах «Решид-паша» должен пробраться в море. Если даже придется открыть огонь по патрулю. В случае преследования военными кораблями тоже придется отбиваться. Капитан парохода, по-видимому, понимал ситуацию. Он был из турецких патриотов, сторонников Кемаля, а потому быстро уяснил смысл происходящего. Даже то, что белогвардейцы убираются вон из Турции, вызывало у него радость. При капитане всегда находилось два или три полицейских, якобы для надзора; но полицейские тоже ненавидели оккупантов, их марионетку султана и готовы были помогать предприятию Макошина. Так же была настроена и вся команда парохода, успевшая не раз побывать в Новороссийске и Одессе.

Капитан старался держаться азиатского берега. В случае чего, репатриантов можно высадить на сушу, и они соединятся с армией Кемаль-паши или найдут укрытие в польских поселениях Полонезнея или Адамполе, в горах и лесах. В Полонезнее живут потомки участников польского восстания, они сочувствуют туркам и беженцам от Врангеля. Он все учел, этот капитан Абдул-бей, человек неразговорчивый и суровый. А перед лицом оккупационных порядков он был просто капитаном, далеким от политики, так как его дело — даже не фрахт, а выполнение рейса. Хозяева лучше знают, каких пассажиров и какой груз он должен перевозить. За разъяснением обращайтесь к фрахтовщикам, которые на грани разорения…

Когда Макошин спросил, когда они будут в Одессе, Абдул-бей без улыбки ответил:

— Это займет столько времени, сколько вы найдете нужным.

Макошину казалось, что часы испортились, остановились — стрелки не двигались. Он их даже встряхивал, прикладывал к уху, стараясь уловить тиканье. Но то остановилось само время. Застыло. Когда стали приближаться к некому невидимому Бейкозу, «Решид-паша» выбрался на середину пролива. На обоих берегах повсюду подстерегала опасность.

Глухая тишина стояла вокруг. Ни огонька. Лишь скопления звезд продолжают клубиться дымными облаками. Что там чернеет слева? Крепость Кавак. Она поднимается на холмах. За ее мощными стенами спрятана французская артиллерия. До выхода в открытое море считанные мили — уже виден бледно-голубой свет маяков. Макошин сжался в комок, сердце заныло: именно в Каваке находится французский патруль. Здесь производят и таможенный досмотр. После захода солнца проход в море заперт… До крепости осталось несколько кабельтовых. Со стороны форта грохнул сигнальный выстрел. Здесь не шутят. Абдул-бей знает: упрямиться бесполезно, да и не нужно, приказывает бросить якорь.

К пароходу подошел катер. Патруль в синих шинелях во главе с лейтенантом, таможенные чиновники, поднялись на борт. Сухая французская речь. Официальный вид. На палубе показался генерал Слащов. Увидев генерала и русских солдат, лейтенант откозырял, безоговорочно дал добро на выход, увел с собой и таможенников, и патруль. Какой может быть досмотр у целого армейского корпуса? Французский лейтенант не вправе задавать русскому генерал-лейтенанту, сподвижнику барона Врангеля, вопросы о пути следования: может, задуман очередной десант к крымским берегам?.. На борту — укрытые брезентом пушки… И конечно же вышли ночью неспроста. Необходимая предосторожность.

Оказавшись в крепости, лейтенант для порядка доложил обо всем по телефону своему начальству в Константинополь. Вот тут-то и началось. Французское командование оккупационных войск запросило штаб Врангеля. Там растерялись. Куда это подался Слащов? В Болгарию? В Югославию? Удрать задумал, отделиться! В прошлом году самый надежный генерал Кутепов и тот намеревался удрать на службу к принцу Александру, и это в самое трудное время…

Не мог же Врангель поверить тому, будто Слащов со всем своим корпусом снялся с Лемноса, проследовал на виду всего Константинополя через Босфор для того, чтобы отправиться в совдепию… Абсурд!..

Но беглеца следовало вернуть. В противном случае авторитет барона упадет до самой последней черты. Время еще не было потеряно. В распоряжении барона находился миноносец «Отважный» с экипажем в несколько сот вооруженных офицеров. То были его бывшие бодигары, люди преданные, своего рода гвардия, в отряд влились также подразделения, специально сформированные из немцев-колонистов. Возглавлял отряд полковник фон Цицендорф.

Когда «Решид-паша» миновал маяки на краю Босфора, занималось мутное утро. Судя по серой полосе на востоке и белым гребешкам на волнах, надвигался шторм. Море сделалось черно-синим, тяжелым. Ветер посвежел. Капитан Абдул-бей дал команду «больше ход». Мертвящее оцепенение прошло. Пароход выбрался из территориальных вод Турции.

А море раскачивалось и раскачивалось. Все выше поднимались валы. «Решид-паша» плавно скользил на зыбях. Ему не страшен был шторм. Но вот тяжелые глыбы кипящей воды обрушились на палубу. Гонимый зыбью, пароход делал скачки вперед. Абдул-бей радовался. Суровая синяя туча, полоса тумана — все радовало капитана.

Преследователей Абдул-бей заметил на следующее утро. Черная точка, то выныривающая из пучины, то исчезающая из поля зрения. Но Абдул-бей догадался: идут за «Решид-пашой»! Сказал Макошину. Макошин распорядился приготовить пушки и пулеметы к бою.

Волны делали свое дело. Миноносец трещал по всем швам. Никогда еще не попадал он в шторм такой силы. «Отважный» вертелся в пенящемся водяном котле. Он тяжело взлетал и нырял, волны захлестывали, перекатывались через палубу. Полковник фон Цицендорф лежал в каюте в полной прострации — он был подвержен морской болезни, — но продолжал выкрикивать: «Догнать, обстрелять!»

Командир миноносца сказал, что лучше вернуться. Цицендорф в ярости чуть не пристрелил его. Командир корабля раньше был капитаном пассажирского парохода, он знал, что на пароходе даже здоровые и уравновешенные люди теряют чувство меры. А тут перед ним был явный психопат. Сообразив, что имеет дело с дураком, командир корабля поднялся в свою рубку и, спасая миноносец от гибели, приказал сбавить ход, лечь в дрейф.

Корабль еще пять дней носило по морю дрейфом левого галса. Он потерял управление…

«Решид-паша» уверенно шел курсом на Одессу — напрямик от Константинополя! Он тяжело переваливался с борта на борт, клевал носом, но казаки, пристроившиеся на верхней палубе, не замечали качки. Впереди каждого ждало будущее, и все они волновались, хотя и старались казаться веселыми. Как повернется будущая жизнь? Да как бы ни повернулась — хуже не будет, хуже просто не может быть…

Минуты? Часы? Вечность? Бугрилась вспененная вода за бортом. Вода, ветер и тьма… А потом справа по борту — малиновый рассвет, а впереди — видение бело-розового города, встающего из воды…

Заложив руки за спину, Макошин стоял на носу парохода со своими товарищами-чекистами, радовался тому, что экспедиция заканчивается. Все обошлось. Он вдруг вспомнил слова Фрунзе: «Вернетесь, расскажете о Константинополе»… Улыбнулся.

Мысленно оглянулся назад, и только теперь пришло в голову: а что рассказывать? Константинополя, по сути, не видел. Не успел посмотреть. Не до экскурсий было. Крутые берега Босфора остались далеко позади, будто во сне. Залив Золотой Рог, Галатская пристань в устье залива, Анатолия… Там Макошин не бывал. Не был он и у Айя-Софьи, видел издалека купол — и все. Галату пришлось пересечь, когда пошел к Гравицкому. У Галатской башни постоял немного. Башня как башня…

Да, Макошин не побывал на Принцевых островах, не видел Мизийский Олимп, не видел римских и греческих развалин. С этим уж ничего не поделаешь. Голова уцелела — и то ладно. А ведь могла запросто слететь… Зато создал в Константинополе опорный пункт для репатриации. «Ни одного солдата и офицера на новую авантюру!..» — слова Гравицкого. Оказывается, солдаты врангелевской армии раскиданы по разным сторонам, много их на Балканах. Следовало бы послать туда миссии советского Красного Креста, которые вели бы работу по репатриации. Уже сейчас, несмотря на террор, в Болгарии возникает «Союз возвращения на Родину».

Дело сделано.

Жаль, конечно: в Анатолии, в Ангоре не смог побывать. Да и не мог быть там, у Кемаль-паши, где рождается новая Турция…

Капитан «Решид-паши» Абдул-бей находился на мостике. Нелегко далось ему это последнее морское путешествие: лицо почернело, глаза ввалились. Но он улыбался. Заметив Макошина, приветственно помахал ему рукой. Теперь-то Макошин осознал: всю меру ответственности за этот запрещенный рейс в Одессу капитан взял на себя. И команда, все они были за него и вместе с ним, вместе с Макошиным и его товарищами!.. Когда капитан вернется в Константинополь, его, несомненно, арестуют и бросят в тюрьму. Его и его «сообщников». И они знают, что их ждет. Но это уже не будет иметь значения — они совершили подвиг своей жизни, ощутили сладость международной солидарности… Они могли бы из Одессы пойти прямо в Трапезунд, к Мустафе Кемалю, возможно, кое-кто так и поступит. А у остальных в Константинополе семьи, дети… И все же они отважились… Спасибо вам, турецкие друзья…

…6 апреля 1921 года «Правда» сообщила: турецкий пароход «Решид-паша» доставил в Одессу 3800 бывших врангелевских солдат и офицеров во главе с бывшим генералом Слащовым.

Только в июле смог Макошин попасть на прием к Фрунзе. Михаил Васильевич занимался ликвидацией банд Махно. В одной из стычек был ранен в бедро, и Центральный Комитет КП(б)У и Совнарком Украины высказались против непосредственного участия Фрунзе в боях. Пришлось подчиниться. По личному указанию Ленина он занимался вывозом соли из Крыма, из Донецкой губернии, из солепромышленных районов Украины. Его также назначили ответственным за продовольственные заготовки на Украине.

Худой, с запавшими глазами, с землисто-серым лицом, сидел он в своем кабинете. Поздравив Макошина с блестящим завершением «немыслимой» операции, шутливо сказал: — Прибил-таки свой щит на Златые врата Цареграда! Не хотели брать меня с собой, вот и я вас не возьму.

Макошин поинтересовался: куда это не хочет его брать Михаил Васильевич?

— Куда? Да туда же — в Турцию!

— В Константинополь?

— В Константинополе больше нам делать нечего. Последнюю группу генералов и солдат недавно вывезли. Ну а Врангель перенес свой штаб в Югославию.

— Вот так номер! А среди репатриированных генералов Гравицкий числится?

— Так он и был главным закоперщиком. Вначале генералы опубликовали обращение «К войскам белых армий», которое, можно сказать, потрясло белую эмиграцию, потом вернулись сюда.

— А где сейчас Гравицкий?

— Да здесь, в Харькове. Если соскучились, можете повидаться.

— Выходит, вы отправляетесь в Ангору, Михаил Васильевич? К Мустафе Кемалю?

— Совершенно верно. По поручению правительства Украинской республики с дипломатической миссией. Украина заключает договор с Турцией!.. Аналогично московскому.

Макошин взмолился:

— Возьмите меня с собой. Я, как чеховский Ванька Жуков, все делать согласен.

Фрунзе покачал головой.

— Взял бы, Константин Алексеевич, да не могу. Не отпустят. Для вас, Константин Алексеевич, считайте, гражданская война кончилась. Пора готовиться к новым боям с империализмом. В покое нас все равно не оставят. Теперь мы обязаны иметь армию, которая могла бы противостоять даже объединенному капиталистическому миру. Думаю, техника Колчака, Деникина, Врангеля — лишь слабый намек на то, что в будущем выставят против нас враги. Военная промышленность — вот что нам нужно сегодня! Попробуйте свои силы на этом поприще, Константин Алексеевич. Я уже дал со своей стороны рекомендации… Пойдете в воздушный флот… Вы не рады?

На мгновение Макошин смутился, затем снова упрямство появилось в его глазах.

— Отчего же? Рад. Большое спасибо. Именно об авиации я и мечтал.

— Завидую. А мне, судя по всему, экономистом, как мечталось, не суждено стать.

И трудно было понять, сожалеет он об утраченных возможностях или шутит.

— Ни пуха ни пера, — сказал Фрунзе с мягкой улыбкой.

— Вам тоже, Михаил Васильевич.

Макошин вышел из штаба. Вначале хотелось встретиться с генералом Гравицким, теперь подумал: а зачем?

Москва — Стамбул

Великая мелодия

1

Рейсовый самолет лениво свертывал в рулон темно-зеленую карту сибирских пространств. Разорвав тяготение обыденности, прикованный к немыслимой параболе, я испытывал непривычное состояние отрешенности от всего. За стеклами иллюминаторов клубилась пелена безвременья: область неопределенности между прошлым и будущим — в будущее можно и не выйти…

Я возвращался в Лимб своей молодости — в Монголию, где не был почти три десятка лет. С годами начинаешь разбивать жизнь на круги, на Лимбы, на уступы. И теперь я думал, что тот или иной Лимб — своеобразный психологический остров, заселенный определенными людьми, с которыми приходилось когда-то общаться; возможно, некоторые из них умерли, а я, не зная о том, продолжаю держать их в памяти молодыми, полными сил, они для меня все еще существуют там, в каких-то моментах моей биографии, моего прошлого. Я продолжаю спорить с ними, веду бесконечный диалог, не замечая того, что он давным-давно превратился в монолог…

И чем я больше думал, сидя в самолете, о своих давних монгольских друзьях, с которыми был связан прошлым, а не настоящим, тем настойчивее пробивались мысли о странностях моей писательской биографии. Может быть, странность присуща писательской биографии вообще? Существует как бы внутренняя направленность биографии, не зависящая от воли человека: человек, проявляя невероятную энергию, старается пробиться в математики, в ученые, в инженеры или мечтает сделаться врачом, как тот же известный ныне всему миру монгольский академик Ринчен, а жизнь упорно выпрямляет его извилистый путь и приводит к истинному призванию человека — к писательству. Да, почти помимо сознания и устремлений. Мне припомнились слова из письма Ринчена: «Я настойчиво и долго старался не писать романов, считая себя исследователем, лингвистом, ну, переводчиком, журналистом, историком или посредственным поэтом, наконец, и вот, когда стало подкатывать под пятьдесят, я родил толстую трилогию…» Этот человек сразу сделался классиком монгольской литературы, так как создал первый монгольский историко-революционный роман. Случилось это в пятидесятых годах. Удивительно вот что: к тому времени за три десятка лет существования новой Монголии народился солидный пласт талантливых писателей: Нацагдорж, Дамдинсурэн, Ядамсурэн, Буяннэмэх, Сэнгэ, Ойдов, Тарва, Лодойдамба и десятки других; но все они, словно бы преднамеренно, уходили от богатейшей золотоносной жилы — историко-революционного романа. Почему? Почему именно Ринчен в конце концов должен был создать его? Загадок тут, разумеется, никаких: Ринчен еще шестнадцатилетним пареньком общался с Сухэ-Батором, был у него переводчиком, а позже редактировал газету «Унэн» и другие центральные издания. Он находился в центре революционных событий, о которых пишет.

Если говорить о странностях моей биографии, то всякий раз, размышляя об этом, я невольно вспоминаю слова Владимира Одоевского: «На трудном и странном пути, который проходит человек, попавший в очарованный круг, называемый литературным, из которого нет выхода, отрадно слышать отголосок своим чувствам между людьми нам незнакомыми, отдаленными от нас и пространством и обстоятельствами жизни». Странность моей писательской биографии и состоит как раз в том, что этот человек, писатель Ринчен, отдаленный от меня обстоятельствами, имел определенное влияние на нее, о чем я и расскажу позднее. Но как теперь я убежден, в «очарованный круг, называемый литературным, из которого нет выхода», решительно ввел меня другой монгольский писатель: Дамдинсурэн. Именно от него я впервые услышал о Великой мелодии, а вернее — о призвании писателя. Этот человек ворвался в мою биографию вопреки всякой разумной логике, вызвал томление и беспокойство духа, и дух тот до сих пор, помимо меня, старого и усталого литератора, беспрестанно скитается по монгольским пустыням и горам, витает над развалинами древних городов, над обожженными войной барханами далекой степной реки, понуждая к воспоминаниям, хотя жизнь и без того была насыщена грозными и причудливыми событиями…

Нет, нет, с Дамдинсурэном я познакомился не в Монголии. В ту пору я был курсантом ленинградского военного училища. По комсомольскому набору приехал из Саратова с единственным намерением — стать хорошим красным командиром. Мир кипел, бурлил, и, хотя до большой войны было еще далеко, нам казалось, будто слышим ее грозовые раскаты. На Дальнем Востоке образовался очаг войны, японцы вторглись в Китай, подступили к границам Монголии; гражданская война в Испании, интервенция Германии и Италии против республиканского правительства; из СССР в Испанию направлены добровольцы в интернациональные бригады… Мы жили всем этим. Но имелась и другая сторона моего существования.

…Меня окружало Прекрасное. Опоэтизированный Пушкиным Летний сад. Неторопливо бродил я по аллеям, всматриваясь в позы мраморных нимф, богинь и аллегорических фигур. Александр Македонский с толстенькими щечками и бабьим лицом нахально ухмылялся и подмигивал мне. Я всегда останавливался возле его бюста, пытаясь понять, как он оказался в компании всех этих изящных голеньких мраморных девиц, стыдливо прикрывающих рукой лоно. Рядом находился Эрмитаж — алмаз, вобравший в себя свет мирового искусства: Микеланджело, Рафаэль, Тьеполо, Каналетто, Эль Греко, Рембрант. Первое время даже не верил: сплю! Но сон не проходил. Можно было дотронуться до яшмовой Колыванской вазы и вглядываться в скульптурные портреты римлян, отыскивая в них сходство со своей физиономией. Сходство отсутствовало. Мало походили на меня и гранитные фараоны Древнего Египта. Аттические краснофигурные вазы, лекиф с изображением Артемиды, кормящей лебедя, этрусские вотивные скульптурные головы из терракоты… Возле статуи Августа Овидий нашептывал мне свои скорбные элегии:

Боги морей и небес! Что осталось мне, кроме молений?

О, пощадите корабль, ставший игралищем волн!..

Я умереть не боюсь, но страшусь этой смерти плачевной —

Если б не в море тонуть, смерть я наградой бы счел…

От истомленной души жестокую смерть отведите —

Если погибель минуть может того, кто погиб…

Было странно осознавать, что и Август, и Ливия, и Овидий жили когда-то на земле — остались строчки элегий и мраморные портреты… Я вижу трагический лик императрицы Ливии, слышу скорбный голос Овидия, а они даже не подозревали о моей земле. Через искусство я вошел в души этих давно умерших людей, разделил какие-то горести с ними. Им, разумеется, не нужно мое сочувствие. Оно нужно мне. С тех пор я навсегда преисполнился жалостью ко всем страдальцам любви: Данте и Беатриче, Паоло и Франческа, Абеляр и Элоиза… Они жили и страдали…

Я положил себе за правило каждое воскресенье ходить в Эрмитаж. Здесь царила особая атмосфера, в которой было нечто бесконечно притягательное для меня, как бы возвышающее над обыденными делами, над однообразным существованием. Иногда ко мне присоединялись товарищи, но чаще я приходил сюда один. Бог мудрости Тот с головой ибиса, изобретатель письменности, создатель богов и людей, услужливо разворачивал передо мной коричневый папирус. Читай: «Существует нечто, перед чем отступают и безразличие созвездий, и вечный шепот волн, — деяния человека, отнимающего у смерти ее добычу».

Красота, сотворенная человеком, и была тем деянием, против которого бессильна смерть. Прекрасно то, что отнимает у смерти ее добычу. Прекрасное застывает в вечных формах, но сущность его текуча, как вода… Смутное понимание всего этого бродило во мне, стараясь как-то оформиться, обрести четкость. Наверное, в ту пору я обладал сильной памятью, так как легко запоминал многое, глубинного смысла чего еще не понимал, не мог понять. Это как со стихами Блока в юности: они свободно входят в голову, а прозрение приходит намного позже.

Однажды я попал на выставку сокровищ мертвого города Хара-хото и гуннских Ноинульских курганов. Статуи богинь и будд, древние бумажные ассигнации, тангутские печатные книги, один вид которых приводил в трепет, полуистлевшие войлочные ковры, флаги в виде цилиндров, курильницы, котлы, шелковые ткани и вещички из червонного золота. И внезапно я почувствовал, как непонятная тоска по сиреневым пустыням и мертвым городам заползает в сердце.

Возле изящной бронзовой статуэтки богини стоял молодой человек восточного типа, и хотя на нем был темно-синий европейский костюм, молодой человек сам походил на бронзового божка, круглолицего, улыбчивого. Он смотрел на богиню и улыбался. Обнаженная богиня благожелательно улыбалась ему — и они были как брат и сестра.

Заметив, что и я остановился возле бронзовой богини и застыл, совершенно остолбенелый, он неожиданно произнес по-русски, с некоторым незнакомым мне акцентом:

— Богиня Тара-Победительница. Но не верьте табличке: в субурганах Хара-хото никогда не бывала.

— В субурганах? В каких таких субурганах?..

Молодой человек, казалось, удивился.

— Никогда не слыхали о субурганах?

— Никогда.

Он помолчал, по всей видимости подыскивая сравнение.

— Субурган… Ну, надгробье, мавзолей, ступа. Когда монголы, оборонявшие Хара-хото от китайских войск, решили покинуть город, они замуровали в субурганы статуи, иконы и другие ценности.

В ту пору я, признаться, еще не читал книг путешественника Козлова и не представлял, где находятся развалины Хара-хото, а о субурганах и слыхом не слыхал.

Я был в курсантском обмундировании. Молодой человек, окинув меня быстрым взглядом с ног до головы, подмигнул и спросил:

— Добровольно?

— Как все.

— Когда мне было шестнадцать, я тоже ушел в армию добровольно, а теперь вот послали сюда учиться. Набирайся, говорят, ума. Вот и набираюсь. А эта бронзовая дама, — он кивнул в сторону богини, — скажу по секрету, никакого отношения к Хара-хото не имеет — была отлита в Петербурге по просьбе богдо-гэгэна. Посредственная копия со знаменитой статуи Тары Дзанабадзара. Зачем ее здесь выставили, не понимаю? Приезжайте в Улан-Батор, покажу вам настоящую Зеленую Тару работы гениального ваятеля семнадцатого века Дзанабадзара.

Он, видать, был веселый парень; в тон ему я ответил, что в Улан-Батор приеду обязательно, вот только окончу училище — а там дело за небольшим. Кого спрашивать?

— Меня зовут Дамдинсурэн.

Я назвал себя. Так мы познакомились. Из Эрмитажа вышли вместе. Он был на десять лет старше, но казался ровесником. Откуда было мне знать, что совершенно случайно судьба свела меня с классиком монгольской литературы. Он уже тогда был классиком, так как еще в 1929 году, когда я носил пионерский галстук, опубликовал первую в Монголии повесть о современности «Отвергнутая девушка» и сразу же сделался зачинателем современной монгольской литературы. К моменту нашего знакомства его слава достигла зенита, а новую поэму «Моя седая матушка» знали наизусть в самых глухих кочевьях.

Когда Дамдинсурэн узнал, что я родился на Волге, рос в степи, люблю степь больше, чем лес, то почему-то обрадовался. Стал расспрашивать о Заволжье, умею ли обращаться с лошадями и верблюдами. Я сказал, что с лошадьми обращаться умею, с верблюдами — тоже, мне нравятся верблюжата, считаю их самыми красивыми животными. Памятуя наставления отчима, кавалериста в гражданскую войну, порассуждал об аллюрах шага, рыси, иноходи, галопа, что привело его в восторг. Думаю, это и решило все. Должно быть, он тосковал по своей родине, так как, пока мы шли по набережной, рассказал о тех местах, где родился и где в детстве пас скот, о том, как хорошо скакать по ковыльной степи на коне, и что он порядочно-таки устал от наук, которые профессора вбивают в головы монгольским студентам.

— А что вы изучаете? — полюбопытствовал я.

— То, что обязаны знать ориенталисты, — произнес он незнакомое слово, — историю культуры и литературы Индии, Тибета, Китая, Японии, ну, энтографию палеазиатов и тунгусов, санскритские оригиналы, индийскую и тибетскую философию.

Все это было слишком далеко от меня, я даже не смог оценить всю грандиозность этой программы. Он учился в институте, а в институтах изучают всякое, вплоть до сопромата. Когда узнал, что он говорит на японском, английском, китайском, французском, немецком и еще на каких-то языках, изумился. Я с грехом пополам овладел немецким и пытался осилить английский.

Как выяснилось, Дамдинсурэн тоже почти каждое воскресенье приходит в Эрмитаж. Разговоры об искусстве сблизили нас. С 1936 по 1938 год мы встречались много раз. Я был внимательным слушателем. Он пробудил во мне интерес к азиатским странам, их самобытной культуре. Подозреваю, ему доставляло удовольствие объяснять мне все эти сложные вещи — своеобразная практика в русском разговорном. Обычно мы прогуливались по набережной или по аллеям Летнего сада. Он просил читать стихи Пушкина, Лермонтова, Блока, Тютчева, Есенина — и я читал, так как беззаветно любил поэзию, был пропитан ею.

Теперь, много лет спустя, я благодарен прихоти судьбы, которая свела нас с Дамдинсурэном. Но тогда все представлялось вполне естественным. Обнаружив во мне интерес к древней истории, к истории вообще и убедившись, что я быстро все усваиваю, он переводил наши беседы в исторический план. Человек глубоко эрудированный, он шутя бросал меня в бездонный колодец времен, в бездны истории. У него было сильное воображение — воображение ученого и художника. Когда он поднимал руки с растопыренными пальцами, словно некий волшебник, я замирал от предвкушения великих познаний. Фольклор, мифология, эпос, история… От природы я был любознательным, мне представлялось, будто он рассказывает чудесную сказку. Он вел в глубь веков: маньчжурское нашествие, империя Чингисхана и его преемников, киданьская империя, уйгурское ханство, тюркский каганат, жужаньский каганат, сяньби, держава гуннов… То была история его страны, почти совсем неведомая мне.

Оказывается, монгольский народ в свое время образовался из многих монголоязычных племен. Каждое племя что-то добавляло к общей культуре. Морю и капля полезна. Жужаньский каган еще в шестом веке занимался астрономией и математикой. Кидани писали стихи и исторические книги, занимались живописью, скульптурой, географией, медициной, оставили музыкальную литературу.

— Меня вот что поразило больше всего, — говорил Дамдинсурэн. — Сменялись каганаты, государства, наступали периоды феодальной раздробленности, смут, а культурные традиции оставались в духовной сердцевине народа, и засыпанный родник продолжал бить. Художники, поэты, писатели, несмотря на исторические потрясения, продолжали уверенно делать свое дело, словно бы знали нечто такое, что было неведомо завоевателям, политикам, владыкам. Много лет я пристально вглядывался в картины человеческих страстей и заблуждений — и сквозь сетку мифов видел прошлое рода людского. Словно в огромном яйце мифической птицы Гаруды, в скульптурах, зданиях, картинах, музыке, книгах сосредоточена вся история человечества. Я пришел к выводу: не было единой колыбели человечества, единого очага культуры. Передо мной совершали шествие народы древневосточных государств. Двуречье Тигра и Евфрата, Нильская долина, нагорье Малой Азии и Закавказья, Эгейский островной район и восточное побережье Средиземного моря… Здесь зарождалась, словно в химической колбе, кипела, бурлила высокая самобытная культура.

Именно на говорящих картинах истории Древнего Востока я сосредоточил свое внимание. Углубившись на шесть тысяч лет до нашей эры, неторопливо следил за возникновением и движением народов, государств, за их постепенным исчезновением. Кровопролитные войны между верхнеегипетским и нижнеегипетским царствами. Вот портрет первого царя всего Египта Мины. Это он занялся сооружением плотин и каналов, основал столицу, которая потом стала называться Мемфисом. Фараоны Первой династии начали строить себе пышные гробницы. Фараону присвоили священный титул «сын солнца». Первую гигантскую пирамиду построил зодчий Имхотеп. Потом пирамиды и пирамидки стали расти, как грибы после дождя. Завоевательные походы Сенусерта Третьего в Нубию. Нашествие диких азиатских племен гиксосов на Египет и их владычество свыше ста лет. Гиксосский царь Хиан на своей боевой колеснице. Освободитель Египта от гиксосов фараон Яхмос Первый, он же создатель Восемнадцатой династии Нового Царства… Фараон-женщина Хатшепсут, ослепительно красивая и властная, тутмосиды — завоеватели других стран…

Кроме Древнего Египта была Древняя Передняя Азия, Месопотамия, хурриты, они же гиксосы, или урартские племена, жившие на Армянском нагорье; шумеры, аккадцы; государство Митанни, Вавилонское царство, Ассирийская империя… Мощная Хеттская держава, угрожавшая Древнему Египту. Троянское, Фригийское, Лидийское царства, Персидская монархия. А до всего этого — загадочное образование, тоже своеобразное яйцо истории, на юге Малой Азии — протоиндийцы, которым суждено растечься по всей Европе и Индии, стать предками многих… Индоевропейская языковая семья. Народы воевали друг с другом — и Аккад и Шумер — все исчезло. Царьки ставили себе победные стелы и статуи, а откуда-то из глубин пустыни и степей приходили дикие орды кутиев, и могучее Аккадское царство с высокой культурой превращалось в развалины. Кутии удерживали политическое господство над страной сто двадцать пять лет. Орды всегда приходят надолго, и во главе их всегда стоит какой-то Тирикан. Из тьмы веков выныривает государство Митанни со столицей Вашшукани, которую до сих пор не удалось обнаружить ни одному археологу. Это все те же хурриты, замаскированные гиксосы. И вот уже Митанни — могучая военная держава, с которой не может справиться фараон Египта Тутмос Третий. В поисках союза египетские фараоны женятся на дочерях митаннийских царей. Так, царь Тушратта выдал за Аменхотепа Третьего свою сестру Гилухиму. К этому времени фараон был стар и немощен, прикован к постели. Царь Тушратта пишет любезное письмецо своему новому родственнику, тяжело заболевшему на 36‑м году правления, Аменхотепу Третьему: «Посылаю тебе чудотворного идола богини Истар Ниневийской. Да сохранит Истар, владычица небесная, моего брата и меня на сто тысяч лет, и да подаст она нам обоим великую радость». Тогда было в моде обмениваться богами. Правда, царь Тушратта слукавил: в Ниневии богиня Истар почиталась не как божество, помогающее больным, а как богиня войны. Получив чудотворного идола, Аменхотеп Третий тут же умер.

Великая Ассирийская военная держава. Победные стелы Асархаддона, воздвигнутые в честь победы над Египтом и Финикией. Падение Ассирийского государства и распад великой державы… Мировая Персидская держава и завоевание Египта, греко-персидские войны, Кушанская держава и Парфия, Индская цивилизация… Походы Александра Македонского и завоевание Египта. Птоломеи, Клеопатра. Римская империя и завоевание Египта…

Дамдинсурэн разматывал и разматывал этот удивительный клубок истории, знал каждое событие в деталях, будто видел все собственными глазами. Да, он твердо был убежден, что не существовало единой колыбели человечества, единого очага культуры, и в то же время многообразие истории для него было множеством особенных проявлений общего. К этой мысли он и подводил меня, словно бы давал в руки компас. Он настойчиво приучал меня к историческому мышлению. Он не жалел сил, чтобы приобщить меня к культуре стран Центральной Азии, окунал в «океан древней мудрости», дал первые уроки мифологии, и я не мог тогда знать, что это лишь начало, что беседы будут продолжены уже в самой Монголии, среди крылатых храмов Улан-Батора и Эрдэнэ-дзу.

Запомнилась последняя встреча ранней весной 1938 года.

Резкий ветер с Невы трепал мою курсантскую шинелишку, шлем съехал на затылок, но я не замечал ничего: надо мной нависло темное каменное лицо сфинкса. Он лежал на высоком постаменте, вытянув львиные лапы; на голове был полосатый непес-плат египетских царей, а поверх — высокая корона. Я видел смело разрезанные миндалевидные глаза с крупным глазным яблоком и тяжелыми верхними веками, толстоватые губы, слегка вогнутую спинку носа и четкий вырез ноздрей, напоминающих кувшины, маленький, выщербленный временем подбородок; и мне казалось, будто когда-то очень давно я уже видел это лицо. Да, оно было так знакомо: в губах зажата добродушная, ироническая усмешка… Не каменное спокойствие идола, а живая человеческая улыбка. Здесь же, на гранитной набережной, напротив Академии художеств, в полсотне шагов от первого сфинкса находился другой. Они смотрели друг на друга и были как близнецы-братья: одни и те же черты лица.

Наконец я вспомнил, на кого похож сфинкс.

— Он похож на вас, — сказал я Дамдинсурэну.

Он печально улыбнулся.

— А вот тот его близнец как две капли воды походит на тебя. Хетеп ди несу… — произнес он торжественно.

— Не понял.

— Жертва, которую дарует царь… Это по-древнеегипетски. Древние египтяне не знали слова «сфинкс» — слово придумали греки. Египтяне называли такую статую «шесеп-анх», что значит «живое изображение». Перед нами «живое изображение» Аменхотепа Третьего…

Мне показалось, что он потянет меня в историю Древнего Египта, но он неожиданно сказал:

— Я пришел проститься с ними. Знаешь, Мишиг, привык. Грустно. Вот и разговариваю с ними. У них было своеобразное приветствие: когда встречались, то произносили «маат»! Что значит «истина».

— Вы уезжаете?

— Да. Всему приходит конец. В наших краях, в Хангае, гриф настолько наедается мяса павших животных, что вынужден пешком подниматься на возвышенность, чтоб ринуться вниз — иначе не взлетишь! Я тоже, кажется, объелся культурой многих стран: взлететь уже не могу, придется бросаться в бездну очертя голову…

Что он имел в виду, я понял гораздо позже. Но, судя по всему, он уже тогда вынашивал свои великие планы. Ведь ему в ту пору только что исполнилось тридцать, а казался намного моложе — совсем юноша! Все самое важное лежало впереди — и борьба, и разочарования, и гонения, и взлеты… Посмеиваясь, он иногда говорил мне:

— Мишиг, помни: твердость духа важнее, чем твердость ребер!

И я запомнил.

Здесь же, у сфинксов, он рассказал мне кое-что, запавшее навсегда.

У древних монголов в незапамятные времена, задолго до появления чингисидов, бытовало понятие Великой мелодии. Ритм рода, племени, который в конечном итоге должен превратиться в ритм всего народа. Севернее города Ундур-хана сохранилась насыпь, груда камней, где исполнялась Великая мелодия. На вершине такой насыпи, каменного холма, ставили шест с изображением воздушного коня — хий морь, на седле которого пылал священный огонь. Хий морь сопровождал дух предка, вождя рода, позже — хана. Весной на холме устраивались жертвоприношения предкам, тризны. Старейшина рода — беки — в белых одеждах, на белом коне, при стечении народа, подъезжал к подножию холма, брал в руки скрипку морин-хур и начинал в ритме «айзам», под звуки скрипки, докладывать предкам о событиях минувшего года:

По предписанию всемогущего Неба,

При помощи Матери Земли,

У мэркитов, звавшихся мужами,

Мы сумели опустошить грудь

И рассечь их печень.

Их ложе мы сделали пустым,

Их род и людей мы уничтожили,

Тех, кто остался, мы взяли в плен,

Крутоверхие юрты разрушили,

Прекрасных женщин забрали…

Ну, а если какой-нибудь хан Эрен-дага-дарья-тумэн прославился особо, то он сражался не просто с меркитами, а с девяностопятиглавым драконом-мангусом:

В поле змей, дракон кровавый,

Девяностопятиглавый

Мангус Индермаа-хар,

Выпускал огонь и пар…

— Еще на моей памяти в глухих районах Монголии на могилы предков, к священным грудам камней обо, местные жители приносили молоко, творог, мясо и письма, в которых сообщалось о событиях года, — сказал он. — В жертву предку не всегда приносили агнца: когда Угэдэя избрали ханом, он принес «духу» Чингисхана в жертву сорок красивых девушек из семей монгольской знати.

— В те времена серьезно относились к жанру Великой мелодии, — сказал я. И представил зеленый холм или камень, на котором при стечении степняков исполняется Великая мелодия рода в древнем-древнем, как мир, ритме «айзам».

— У каждого времени свои мистерии с жертвоприношениями, если это требуется для рода. Для рода людского, — закончил Дамдинсурэн. — А разве мы сегодня не отчитываемся за свои дела, не приносим подобные жертвы?.. Только мы жертвуем собой. У каждого из нас своя Великая мелодия.

С этим мы и расстались. Я сказал ему на прощание монгольское «баяртай»! Конечно же в свою притчу о Великой мелодии он вкладывал какой-то особый смысл, пока мне не понятный. Лично у меня в ту пору ни Великой, ни малой мелодии не было, я даже не подозревал, что стану писателем. Я был как все. Дамдинсурэн же ни разу не обмолвился о том, что он писатель, и, только очутившись в Монголии, я узнал о его широкой известности и славе.

Встретились мы не сразу. Была целая полоса халхин-гольских событий. А когда отгремели бои, меня оставили на востоке страны, в Баян-Тумэне, обучать монгольских курсантов радиоделу и станционно-эксплуатационной службе. Я стал носить на петлицах знаки различия монгольской армии, превратился в сургахчи — инструктора.

Надвигалась суровая бесснежная зима. Вначале мы жили с Марией в юрте, потом сложили из дикого камня курень, обмазали глиной, внутри устлали, словно гнездо, желтыми трофейными японскими одеялами. По вечерам было тепло и уютно. Железная печка раскалялась докрасна. За стенами бушевали пыльные бури. Мы зажигали стеариновые свечи, много свечей, листали иллюстрированные японские журналы, зубрили японский и монгольский. Я наловчился даже преподавать радиотехнику на монгольском, так как полагаться на переводчиков в этом отношении не приходилось. То была жесточайшая зима. Узкий Керулен промерз до дна…

Ранней весной курсы перевели в Улан-Батор. Мария устроилась по специальности в геологический кабинет Комитета наук.

Когда однажды зашел проведать ее, то первый, кого встретил, был Дамдинсурэн. От неожиданности он даже отпрянул назад.

— Мишиг?! Какими судьбами? Халхин-Гол?..

— Зашел проведать жену.

Он окончательно был сбит с толку.

— У тебя есть жена? Где она?

— Вон за той дверью.

— Так это же рядом с моим кабинетом! Ее зовут Мария Васильевна? Она искала воду для армии? Такая тоненькая, большеглазая?..

— В самую точку.

Он принялся хохотать.

— Подобное стечение обстоятельств противоречит литературным законам. Ну и пусть противоречит. Идем ко мне пить чай! Без еды сутки живешь, без чая и часу не проживешь.

Мы сидели в тепле и пили зеленый чай. Я уже знал, какая Дамдинсурэн важная персона, а потому, приехав в Улан-Батор, не кинулся его разыскивать. Кроме того, научился спокойней относиться к невероятному стечению обстоятельств: на Халхин-Голе встретил и людей, которых знал еще по Саратову, и политрука Артемьева, который в ленинградском училище рекомендовал меня в партию. Ну, а встретить монгола в Монголии — эка невидаль!

С тех пор как мы расстались в Ленинграде, прошло совсем мало времени, и все наши разговоры сразу ожили в памяти. Но сейчас я не мог к ним вернуться. Дамдинсурэн, как всем было известно, занимался делом исключительной государственной важности: реформой монгольской письменности, переводил ее с уйгурского алфавита на кириллицу. Вид у него был крайне усталый — таким не привык его видеть. Передо мной сидел совсем другой человек — хмуро-озабоченный.

Он сам заговорил о своих делах:

— Я тогда пытался обучить тебя старомонгольской письменности и, признаться, удивился, почему ты, так легко схватывающий все премудрости индийской и тибетской философии, не можешь усвоить законы старомонгольского письма, существующего семьсот лет? Значит, это в самом деле не так просто. Древнее уйгурское письмо, которое некий Санжа-пандит Гунгажалцан в тринадцатом веке положил в основу монгольского алфавита, очень несовершенное и сложное, оно восходит к арамейскому и согдийскому. Уйгурское письмо словно бы интуитивное. Обучить такой письменности трудно. Отсюда — почти поголовная неграмотность в старой Монголии. За последние годы наш язык обогатился тысячами новых слов, которые невозможно записать старыми закорючками…

Он замолчал: наверное, показалось, что мне скучно. Но я слушал с огромнейшим интересом, так как уже знал, на что он замахнулся: отменить алфавит, существовавший в стране с тринадцатого века!.. Конечно же тут требуется необыкновенная смелость.

— Большое дело затеяли, — согласился я. — Ваше предложение, должно быть, встретили с энтузиазмом? Только подумать: семьсот лет!..

Он невесело рассмеялся:

— Я как затравленный волк! Есть ученые люди, которые угрожают мне, доказывают, что реформа приведет к упадку монгольской культуры. Даже за рубежом почему-то всполошились! А казалось бы, какое им дело до нашей культуры? Заботились бы лучше о своей, которую разъедает коммерция.

И мне вдруг показалось, что вернулись те деньки, когда мы беззаботно разгуливали по аллеям Летнего сада, штурмом брали бесконечные галереи Эрмитажа, вели пространные беседы о сокровищах Хара-хото, об искусстве и древней истории.

И должно быть, я не ошибся. Когда спросил о литературных успехах, он не удивился.

— Ах, Мишиг! Я совсем перестал сочинять. В молодости считал себя настоящим поэтом: пел о том, что видел вокруг. Наверное, то и была моя Главная мелодия: рассказывать обо всем. А теперь я сделался лукавым: у меня стали появляться идеи. Скажем, познакомить свой народ с литературой других стран. И я, отодвинув все в сторону, перевожу Пушкина, Лермонтова, Бернса, Гете. Так много нужно перевести! И еще одна идея: маньчжуры всячески душили монгольскую культуру, пытались вытравить из нее дух мятежа и сопротивления. А сейчас нам приходится по черепкам собирать литературные памятники прошлого. Да, да, мы занимаемся реставрацией и концентрацией национальной культуры, растерянной за столетия маньчжурского владычества. Тут случаются удивительные штуки: весь мир до сих пор восхищался «Сокровенным сказанием монголов», «Секретной историей монголов». «История» составлена была еще в 1240 году на берегах Керулена и записана хоть и на монгольском языке, но иероглифами. В прошлом веке ее обнаружил ваш русский ученый Кафаров и перевел. Перевели «Сказание» и в других странах. Только не существует перевода на современный монгольский! Разве не удивительно?

— Почему же не перевели?

— Маньчжурам «Сокровенное сказание» очень не нравилось. Ведь оно несет в себе идею родства различных монгольских племен; тут, подобно тому как и в «Слове о полку Игореве», говорится о необходимости объединения.

— И вы заняты переводом «Сокровенного сказания»? — догадался я.

— Пытаюсь. Послушай:

Ключевая вода, посинев, иссякла,

Камень раскололся на части…

Он читал и читал. А я слушал, не все, правда, понимая, но улавливая эпическую значительность строк.

Теперь я видел прежнего Дамдинсурэна, помолодевшего, воодушевленного. Вернулась былая доверительность.

Не помню уж, при первой ли встрече или гораздо позже, он высказал вот какую мысль, очень важную, на мой взгляд. Еще в Ленинграде он задумался над назначением искусства. Зачем оно? И пришел к неожиданному тогда для меня выводу: искусство добросовестно отражало каждый шаг человечества, оно было то как линза, то как увеличивающее или уменьшающее зеркало. Поднималось белыми крылатыми быками и драконами, кривилось ликами богов и царей, стелами, изображающими битвы или мирный труд ремесленника и землепашца. Оно в общем-то никогда не было адекватным реальным событиям: оно совершало свой танец, в своем ритме, не предписанном никем из людей или богов. Оно как бы жило своей внутренней жизнью, понятной в своей глубине в общем-то лишь человеку искусства, ироничному даже тогда, когда он сооружает победную стелу фараону или царьку: художник знает, что и Асархаддон смертен, вечно лишь древо жизни. Художник, как врач, молча делает свое дело в полном убеждении полезности и нужности своего труда. Ему нет спасенья от своего искусства, он лишь орудие его… Он не любит слов, потому что ничего не сможет объяснить, если бы даже захотел. Вылепив статую, он уже все сказал. Да, да, историю человечества мы в первую голову воспринимаем через образы искусства, через осадочные пласты культуры того или иного народа. То ли в форме устных или письменных былин, в эпосе, в обличье мифов, загнанных в мрамор, бронзу или мозаику; искусство всегда было своеобразным материализованным эхом исторических событий. Научившись интерпретировать явления искусства, мы получаем способность заглянуть в пропасти человеческого разума.

— Так вот, я долго бился над загадкой: во имя чего они, люди искусства, старались? — сказал он. — Во имя чего стараются во все времена художники? Что они знали такое, чего не знаю я? И в конце концов осенило: они все стремились к одному: к духовному сближению племен, народов! Так было всегда с людьми искусства, изначально. Они рождаются именно для этого. Без них сближение невозможно. В солнечное колесо вписались и «Гэсэриада», и «Джунгариада», и «Сокровенное сказание», и монгольские хроники, и затерянные в тумане веков труды великих монгольских лингвистов, угасшие песни талантливых народных поэтов. Во мне пробудилась жажда отыскать то, что затеряно, спасти, вернуть голос, казалось бы, навеки умолкнувшему, включить шедевры монгольской культуры в культурный обиход всего человечества: если все это сближало когда-то племена, то сегодня может сблизить целые народы. Я разгадал основное назначение искусства: сближать! Мне нравятся погребальные надписи Древнего Египта: «Мертвого имя назвать — все равно что вернуть его к жизни». Вот я и разрываюсь между современностью и прошлым. Наш современный опыт уникален, о нем надо рассказывать; наша история — поучительна, о ней должны знать все. Если бы у меня было две жизни, я бросил бы их на эти два участка; а так приходится одну делить пополам. Поезжай в Тариат-сомон на берег Чулута. Араты до сих пор почитают здесь чудо-рощу: из одного корня растет более десяти деревьев. Так и с нашей культурой. Вот сегодня моя Главная мелодия.

Он налил в пиалы чаю, сделал несколько глотков.

— Знаешь, Мишиг, — сказал негромко, наклонившись ко мне, — мои идеи как бычьи рога в мешке: пытаюсь их не выпячивать на первый план, а они сами выпирают. Наверное, они меня рано или поздно погубят. Всегда вспоминаю великого Нацагдоржа, который во весь голос выдвигал смелые идеи, пока не угодил в «черную юрту».

— Какие же это идеи? — спросил я тихо.

— Помнишь, еще в Ленинграде как-то рассказывал о Гэсэре?

Это «Илиада» Центральной Азии, величайшее произведение, монгольский эпос. Так вот: я решил заняться реабилитацией «Гэсэриады», а следовательно, и самого Гэсэра!

Признаться, я был несколько удивлен, так как еще в Ленинграде прочитал это прозаическое произведение в переводе русского ученого, и теперь не мог взять в толк, почему все это, давным-давно известное, нужно реабилитировать? Перед кем?..

Откуда было мне знать, что Дамдинсурэн затевал предприятие отчаянное, которое принесет ему много душевных травм. И не только душевных… Да, предприятие было отчаянное: буддийская церковь давно превратила Гэсэра, «искоренителя десяти зол в десяти странах света», борца за счастье народа, в святого, в бурхана. В Урге ему воздвигли храм. Лицевая сторона главных ворот дворца Богдо-гэгэна была покрыта рисунками — эпизодами из «Гэсэриады». После революции ретивые искоренители мрака и невежества запретили «ламско-феодальный эпос», «Гэсэриаду», забыв, что ламы долгое время запрещали печатать и исполнять «Гэсэриаду», называли ее «еретическим преданием». Ламские цензоры потрудились в поте лица, чтобы вытравить из эпоса все крамольное, а Гэсэра превратить чуть ли не в борца за распространение буддизма.

— Я родился в семье простого кочевника Цэцэн-ханского аймака Цэндийна, — рассказывал Дамдинсурэн. — В холодные зимние ночи к нашему очагу приходил улигерчи, пел о Гэсэре-Джоро-соплячке, который, только что родившись в пастушеской юрте, умертвляет ламу-оборотня, лупит бога, от страха превращающегося в мышь. Вместе с Гэсэром мы, дети, отправлялись на битву с многоголовым чудовищем мангусом, — желая уничтожить все живое, он напустил на землю повальные болезни: чуму, холеру, моровую язву. Своего рода бактериологическая война. Когда хотели, чтобы слепой прозрел, обязательно исполняли при нем «Гэсэриаду». Взрослым особенно нравились главы, где осуждалась жестокость князей. Еще на моей памяти существовала вера в особую связь Гэсэра с певцом «Гэсэриады». Иногда мне кажется, что чувствую такую связь…

Как я узнал много лет спустя, Дамдинсурэну пришлось нелегко. Он доказывал, что эпос о Гэсэре начал складываться в незапамятные, еще языческие, шаманские времена. Ламаистские наслоения появились потом. В некоторых вариантах Гэсэр вылупляется из «космического яйца» — это ведь добуддийская традиция. Гэсэр-кесарь… Шаманы взяли его имя для заговоров. Сказание о Гэсэре было записано в одиннадцатом веке поэтом Чойбэбом, в эпоху племенных союзов, за два века до образования империи Чингисхана. Мама Хубилая Соркуктани была христианкой-несторианкой!.. Ламаизм ведь стал широко распространяться в Монголии лишь во второй половине шестнадцатого века. Все это выслушивали в высоких инстанциях и советовали оставить эту затею с реабилитацией «ламско-феодального эпоса». Но Дамдинсурэн стоял на своем. Даже репрессивные меры не запугали.

Борьба Дамдинсурэна за Гэсэра в конце концов увенчалась успехом. Этот бойцовый петух всегда так и рвался в драку, когда речь шла о реставрации и концентрации национальной культуры. Десятилетия занимался Дамдинсурэн изучением монгольских литературных памятников прошлого, собирал культурные сокровища по зернышку. Через его руки прошли десятки тысяч ценнейших рукописей. Отыскал монгольскую версию «Рамаяны», на возможность существования которой указывал Рерих. «Рамаяну» Дамдинсурэн обнаружил в рукописных фондах Ленинграда. Нашел монгольскую версию древнеиндийских сказок «Волшебный мертвец». В Публичной библиотеке Улан-Батора я видел сто восемь томов Ганджура, — собрания работ индийских и тибетских авторов по философии, логике и медицине, изданного ксилографическим способом еще киданями, и двести двадцать пять томов Данджура — буддийской энциклопедии, — Дамдинсурэн изучил каждый лист книг. «Хрустальные четки» Раши-Пунцука, «Синяя книга» Инджинаша, сутры, изданные в монастырских печатных дворах-барлахах… Он стремился создать общую картину развития национальной литературы с древнейших времен до наших дней. Я даже приблизительно не смог бы оценить громадность усилий этого собирателя золотой смальты культуры.

— Нацагдорж выразился точно: мы отстали от тысячи дел, — говорил он мне тогда, — у нас борьба за культурное наследие осложняется непониманием некоторыми людьми соотношения национального и интернационального. Я толкую о племенах монгольского корня, разбросанных на огромных территориях, о стремлении человека познать посредством искусства свою родовую сущность, о том, что культура, искусство всегда национальны, что к общечеловеческому мы идем через национальное, что искусство нужно для выражения национальной сущности народа, а мне сразу же подвешивают национализм и панмонголизм. Теперь даже школьнику известно, что искусство, лишенное национальных признаков, не является искусством, иначе было бы непонятно, почему литература такого небольшого народа, как наш, превращается в феномен интернационального значения. Казалось бы, чего проще для понимания: в основе художественного творчества лежат не только особенности истории народа, но и склад его мышления.

Он был ученым и всегда говорил о таких вещах как ученый, предельно четко формулируя свои мысли. Когда я попросил объяснять популярнее, с учетом моей неподготовленности, он усмехнулся, сокрушенно покрутил головой:

— От популяризации до профанации на коне скакать не требуется. Ай, Мишиг, Мишиг, а я принимал тебя за мудреца! Вырабатывай в себе научный склад мышления. Зачем он тебе нужен? Я вот тоже считал, что мне не нужен, а пригодилось… Кто смотрит вдаль, тот больше видит.

Даже сейчас не перестаю удивляться, как он смог заронить в мою голову интерес к миру далекому, чуждому и в общем-то непонятному. Какое мне дело до всех этих проблем? Ведь я не собирался быть ориенталистом, востоковедом, мои интересы были направлены скорее в сферу радиотехники, физики, математики. По собственной инициативе я составил таблицу прохождения радиоволн в разных районах Монголии и в разное время года, суток. Важность таких исследований понимал: они имели и сугубо практическое значение. Я находился в самом начале пути, наметил объездить со своими курсантами и передвижными радиостанциями все аймаки страны. Начальство смотрело на мою затею одобрительно. То был бы уникальный эксперимент. Мечтал я попасть со временем в военную академию связи, но задумке не суждено было осуществиться, а таблица прохождения волн сохранилась по сей день, несмотря на все перипетии жизни. Как памятник несбывшимся мечтам… Ну и хорошо, что они не сбылись…

Я очутился в стране, о которой совсем недавно стал узнавать из книг великих русских путешественников. Но это была совсем другая Монголия. И хотя здесь по-прежнему люди носили халаты и неуклюжие гутулы с загнутыми носками («чтоб не ранить землю»), сами монголы изменились: в магические заклинания янтры — тантры — мантры верили разве что старики. Меня удивляло то, что этот небольшой народ, который и в старые времена был небольшим, оставил такой яркий след в истории человечества. В истории монголов, захвативших во времена Чингисхана и чингисидов полмира, а потом оказавшихся в многовековом рабстве у маньчжурских завоевателей и в плену у ламаизма, было много поучительного: это постоянное проявление свободолюбивого духа, сумевшего в конце концов разорвать все путы, утвердить себя. Тут прослеживалась некая единая линия, тянущаяся из глубин веков.

— Это и есть самое примечательное в характере народа, — согласился Дамдинсурэн. — Я посоветовал бы тебе завести толстую тетрадь и записывать все, что увидишь и услышишь.

— Зачем?

— Поймешь потом. Подметил: у тебя способность очень точно и образно излагать события. Не воображай, будто собираюсь сделать из тебя писателя. Возьми на себя роль, ну, Джона Рида. Роль свидетеля больших событий. Рождается новая Монголия, какой еще не было. Мы стучимся в золотые ворота социализма, и скоро они распахнутся. Не исключено, ты единственный иностранец, который потом расскажет об этом интересном времени.

— Думаю, монголы сделают это лучше меня. Ведь вы свою страну знаете больше моего.

— Мы ее видим изнутри. А ты — с объективной точки зрения человека той страны, где социализм перестал быть только мечтой. У твоей страны социальный опыт больше, шире.

Тогда я не мог взять в толк, чего он от меня хочет, но все-таки решил последовать совету — все записывать. (Записывала, правда, больше Мария.)

— Монголия — твоя желанная земля, — заключил он. — Как Таити для Гогена. Существует много Монголий, и есть твоя единственная, только тебе принадлежащая. Она в тебе.

Признаться, меня поразила и смутила его проницательность. В Монголии я в самом деле с первых же дней почувствовал себя как дома. Больше того. Даже на плесах Волги не было такого ощущения безграничной свободы. Эта земля, еще сохранившая кое-где первобытную дикость, притягивала как магнит. В шуме весенних ветров, в безграничности манящих пространств здесь звучала некая Великая и древняя мелодия.

Когда выпили по три пиалы чая, Дамдинсурэн хлопнул себя ладонью по лбу, рассмеялся и сказал:

— Я должен выполнить давнее обещание. Запамятовал? Ну ладно. Покажу тебе чудо. Нарушим существующий запрет ради дорогого гостя. Можешь пригласить Марию Васильевну, пусть и она полюбуется.

Рядом с Комитетом наук находился закрытый наглухо красный монастырь Чойжин-ламы. Каждый день, отправляясь на занятия, я проходил мимо монастыря, и его ворота всегда были заперты; за стенами, по всей видимости, никого не было. У стен лежали огромные черные тибетские доги с желтыми пятнышками над глазами. Собаки считались священными, их называли «людоедами». Они никогда не лаяли. Красные беседки храмов с круглыми окнами вызывали представление о какой-то тайне.

Теперь тайна распахнула двери. Мы шагали по пустынным дворам. Храмы и храмики стояли с растопыренными черепичными крышами, будто намереваясь взлететь. Храм Милосердия, храм бога-прорицателя Ядама, храм Ундур-гэгэна… Красные храмы на белых основаниях. Много красного, малинового, синего. Золоченые притолоки дверей, золотые драконы, разные деревянные столбы, на створках дверей — изображения четырех молний. Каменные львы, слоны и обезьяны. Бронзовый субурган — ступа тысячелетней давности, огромные коралловые маски, изображающие бога Жамцарана.

Откуда-то издалека доносился голос Дамдинсурэна:

— Вес одной такой маски тридцать килограммов!..

Ряды уродливых позолоченных многоруких и многоголовых статуй в настенных алтарях и большая статуя Шакья-муни, парчовые хоругви, зеленые молитвенные барабаны, пятицветные знамена.

…И я увидел ее… Обнаженная богиня благожелательно улыбалась мне, и в этой улыбке была земная чувственность, нечто вызывающее трепет. Она сидела на цветке лотоса, который как бы не имел к ней никакого отношения, сидела, поджав левую ногу и положив правую руку на колено другой сильной ноги. Она могла бы быть Афродитой или Венерой древних эллинов и римлян, только формы ее были гораздо женственней, в них отсутствовала абстрактная божественность.

— Это скульптурный портрет его жены! — сказал Дамдинсурэн. — Жены великого скульптора Дзанабадзара…

— А как ее звали?

— Не знаю. Никто не знает. Она была дочерью простого пастуха. Вот все, что нам известно. Талантливая художница, скульптор, помощница Дзанабадзара. В народе ее зовут Дулма — заступница, мать. Силой своей любви он сделал ее богиней. Считал, что в ней воплощена женская энергия Вселенной. Дзанабадзар, или Ундур-гэгэн, или же Громовая стрела знания, происходил из знатнейшего рода Тушету-хана. Высшее тибетское духовенство, желая привлечь Тушету-хана на свою сторону, признало его сына Громовую стрелу главой желтой религии ламаизма в Монголии. В пятилетием возрасте он сделался главной политической фигурой. Он нарушил ламаистский обет безбрачия. Тибетские первосвященники потребовали, чтобы он прогнал Дулму. Дзанабадзар ответил: скорее отрекусь от высокого духовного звания, от всех почестей, но не от той, которая стала частью меня самого. В то время Ундур-гэгэн был также настоятелем монастыря Эрдэнэ-дзу и часто выезжал туда, оставляя юную жену одну. Разъяренные ламы в его отсутствие отравили Дулму. Ей шел двадцать первый год. В память о ней Дзанабадзар изваял двадцать одну бронзовую статую богини Тары в гневном и спокойном образах. Вот этой, главной статуе Тары-Дари-эхэ Пунсалдулмы, придал черты лица покойной жены, заставил церковных сановников стать перед ней на колени… Ведь Тара — воплощение беспредельного страдания.

Я всматривался в черты бронзовой богини Тары, рожденной из слезы Аволокитешвары, оплакивавшего страдания мира, и вспомнил про Эрмитаж, отдел Древнего Египта. Даже сейчас, вспомнив эту историю, я испытываю щемящую боль: высокопоставленный мемфисский сановник обращается в письме к своей умершей жене с просьбой избавить его от преследований, ибо вот уже три года, истекших после ее смерти, он не может ни забыть ее, ни излечиться от снедающей его тоски… Он просит… не понимая, что смертельно ранен любовью и что та, которой больше нет, не в силах освободить его от страданий…

— Почему бы вам не написать о них! — сказал я Дамдинсурэну.

— Придет время — напишет другой, — ответил он. — Личность Дзанабадзара привлекает нашего писателя Ринчена. Дзанабадзар знал ныне утраченные тайны невыцветающих минеральных красок, рисовал, стремясь отойти от плоскостной живописи, дал понятие о перспективе, светотени. Многое сохранилось, многое затеряно. Взгляните на портрет его матери или на икону, где изображен бог Манзушир. Не бог, а бесконечно усталый человек. Дзанабадзар был настоящим портретистом…

Собиратель сокровищ монгольской культуры Дамдинсурэн сказал, что иконы и скульптуры Ундур-гэгэна пока не собраны в одном месте. Их надо еще разыскать в отдаленных монастырях, проверить статуи и полотна в монастыре Эрдэнэ-дзу, где Ундур-гэгэн жил до двадцати лет и где похоронена его мать Ханджамц.

И мне сразу же захотелось увидеть этот неведомый Эрдэнэ-дзу, самый старый монгольский монастырь, набитый, по словам Дамдинсурэна, сокровищами искусства; именно здесь князья совершили поклонение первому Ундур-гэгэну Дзанабадзару, а зодчие в его честь воздвигли храм Прочного счастья. Был в Эрдэнэ-дзу еще храм Времени, как-то связанный с именем Ундур-гэгэна.

— Существует еще один храм, который до сих пор не обнаружен, — добавил Дамдинсурэн. — Он затерян в неведомых горах. Это мастерская Дзанабадзара, или храм Творчества. На высокой скале Дзанабадзар приказал построить этот храм, который по-тибетски назывался Дубхан. Здесь хранились его лучшие статуи и картины. В двадцатистворой юрте, во дворе храма, находилась плавильная печь. В храме Творчества и проводили большую часть времени скульптор со своей юной женой-помощницей. Сюда никого не пускали, да никто и не посмел бы проникнуть в святыню — ее охраняли несколько преданных учеников мастера. Когда ламы отравили Дулму, потрясенный Дзанабадзар оставил храм Творчества. Но если ему случалось отправляться в Лхасу или в Пекин, он обязательно по дороге заезжал в Дубхан. Не сомневаюсь: там до сих пор находятся некоторые из работ великого ваятеля, возможно, его записки, запрятанные внутрь одной из статуй, — как тогда было принято… Вот если бы удалось разыскать Дубхан…

— За чем же дело стало? Надо искать!

Дамдинсурэн сдержал улыбку.

— Найдем, найдем. Не сегодня, так позже. Дело отдаленного будущего. Мы ведь даже приблизительно не знаем, в каких горах нужно искать. А сейчас перед нами срочная задача: взять Эрдэнэ-дзу под охрану, пока ловкие люди не переправили культурные ценности из монастыря в Китай. Там бродят шайки бандитов, из тех, кто замышлял поднять в позапрошлом году восстание. На днях я с группой работников культуры отправляюсь туда… — Он помедлил и добавил: — Если хотите…

— Хотим! — поспешно отозвалась Мария за нас обоих.

Шайки бандитов, нужно сказать, были реальностью. У всех монголов в памяти было свежо недавнее ламское восстание в западных аймаках, инспирированное японцами. Активистов расстреливали без всякого суда. Ревсомолку Бор сбросили со скалы. Так же расправлялись с советскими специалистами. В тридцать втором на горе, у окраины города Цэцэрлэга был установлен памятник советскому врачу Немоину, убитому озверевшими ламами.

В тридцать шестом высшие ламы снова подняли головы, была раскрыта крупная контрреволюционная организация, охватывавшая ряд монастырей. Накануне халхин-гольских событий обезвредили контрреволюционную организацию, которой руководили главные священнослужители Ензон-Хамба и Дэд-Хамба. Мятежные ламы до сих пор бродили с винтовками и маузерами по степи, скрывались в горах. Приходилось все время быть начеку. Всего два года назад в стране был ликвидирован класс феодалов. Феодал… На уроках в школе само слово «феодал» для меня, помню, звучало дико. Оно связывалось чуть ли не со средневековьем. А тут феодалы хоть и были ликвидированы как класс, но продолжали разъезжать на конях в горах.

…И мы отправились в Эрдэнэ-дзу. В одной машине с нами ехал ученый и писатель Ринчен, о котором я уже был наслышан от Дамдинсурэна как о личности выдающейся, собирателе фольклора, лингвисте, филологе, новеллисте и поэте, переводчике с шестнадцати иностранных языков! Он говорил на всех этих шестнадцати языках, читал, писал. В свои тридцать пять лет считался светилом науки, и я поглядывал на него с боязливым почтением.

Шестнадцатилетним мальчишкой он был переводчиком у Сухэ-Батора в Кяхте. Ринчен родился там и хорошо владел русским. Когда горела Кяхта, подожженная гаминами, отступающими под напором партизан Сухэ-Батора, Ринчен записывал свои впечатления. Судьба его была удивительной. Еще в двадцать четвертом его вместе с другими послали в Ленинград учиться. Из четырнадцати студентов ученым сделался один — Ринчен. Остальные отсеялись. Когда он остался в одиночестве, крупнейшие советские востоковеды академики Владимирцов, Бартольд, Алексеев, Конрад, Ольденбург, Крачковский, Козин, Щербатский продолжали читать ему лекции. Одному…

Якобы, когда, оставшись в одиночестве, Ринчен осторожно намекнул своим наставникам, что на одного, может быть, не стоит тратить время, академик Алексеев строго сказал: «Наука требует упорства и всей жизни того, кто решил посвятить себя ей… Не исключено, вы и есть тот один, ради которого всем нам стоит стараться».

В отличие от Дамдинсурэна, который называл меня Мишиг, Ринчен придумал новое имя — Мишэх, что в переводе с монгольского значило Насмешник. Когда он спросил, пишу ли я стихи, я ответил чеховской фразой: «Никогда не писал стихов и доносов!» Он громко расхохотался.

— Насмешник. Я ведь пишу, пишу стихи… — говорил он, вытирая слезы. — Но никогда не писал доносов — это особый жанр, требующий особого таланта. А стихи таланта не требуют: нужно смотреть по сторонам и рассказывать окружающим о том, что увидел.

— В самом деле, просто. Я вижу в степи вон ту каменную бабу, но ничего интересного сказать о ней не могу. Наверное, еще нужен талант видеть?

— Не знаю. Я тоже вижу каменную бабу, и мне вот что лезет в голову:

Безмолвия хранящая покой,

Безбрежна степь, что манит желтизной…

Покрыла изморозь слегка

Лик бабы каменной, глядящей сквозь века…

— Это же здорово! Целая поэма в четырех строчках…

Он порозовел от похвалы, но, чтобы снять пафос, разъяснил:

— У нас в институте в Ленинграде принято было сочинять стихи на заданную тему. Своеобразная традиция: так сочиняют благопожелания — юролы. Вот я и наловчился.

— Прочтите еще что-нибудь. Ну, об Эрдэнэ-дзу, куда мы едем, — попросила Мария.

Он немного задумался.

Мой путь лежал в далекий древний храм,

Мне побывать давно хотелось там…

Мне нравилась непринужденность Ринчена. Он носил национальный халат, затянутый кушаком, пышный лисий ловуз — меховую шапку с длинными ушами. Но в чертах его лица не было даже намека на монгольские скулы. Отсутствовало и сугубо монгольское толстое верхнее веко. Узкие усики делали его похожим на бурята Ринчинова, которого я знал. Когда опрокидывал шапку на спину, пышные волосы ореолом стояли вокруг головы.

То была особенная поездка: в один день я перезнакомился с виднейшими представителями монгольской науки и всех искусств, включая драматургию.

Наши автомашины пробирались на запад по высоким террасам Толы. Поднялись на перевал и увидели далекие шапки Хангайского нагорья. По знаку Ринчена остановились на несколько минут в урочище Бадагт.

— Дамдинсурэн говорил, что вы интересуетесь личностью Ундур-гэгэна. Здесь были медные рудники, где Ундур-гэгэн брал медь для своих статуй.

Я вообразил, будто он и остановил машину, чтоб специально показать это холмистое место с древними отвалами. Но я ошибался: Ринчен словно забыл о нас, о том, что головная машина ушла далеко вперед. Он брал в руки большие куски породы, внимательно разглядывал их.

— Это порфирит, — сказала Мария.

— Вы разбираетесь?

— Приходится! А вот нефритовый змеевик!

— Мой любимый камень. Любимый камень Ундур-гэгэна Дзанабадзара. Я вижу его стоящим вон у того обнажения, разглядывающим камни. Он могуч, похож обликом на русского царя Петра Первого…

Мы набрали целый мешок камней: были тут розовый кварц, кусочки яшмы, аметиста, халцедоны, лазурит, камень вечности нефрит.

— Всякий камень настраивает меня на философский лад, — сказал Ринчен. — Это тело Земли.

Я задал ему вопрос, который не давал мне покоя: каким образом можно узнать, что такая-то статуя сделана гениальным Дзанабадзаром, а не другим мастером, возможно, тоже талантливым?

— Это легче всего. Обыкновенный ремесленник не имел права производить лепестки лотоса на обратной стороне пьедестала, на котором восседает бурхан. Такое право получал лишь настоящий мастер, такой, как Дзанабадзар. Но и без того мы легко отличим печать гения на всем, к чему он прикасается. У Дзанабадзара особый стиль и особая манера исполнения, перенять которые невозможно, сколько бы ни подражали ему даже талантливые мастера. Можно подделать какого-нибудь кубиста. Гения подделать невозможно. Гений — это не манера, не новатор формы — это гениальный дух, который одинаково сильно выражает себя в любой форме. Если бы тот же Репин, скажем, рисовал углем, а не красками, что изменилось бы от того? И гениальность Паганини зависела вовсе не от скрипки, изобретенной им. Просто каждый гений ищет и находит наилучший способ выражения самого себя, своей сущности. Для меня книга, полотно, скульптура — это почти живое существо, овеществленный в камне или бронзе разум человека. Нужно пристальнее вглядываться в каждый предмет художественной культуры, если даже он на первый взгляд выглядит неприемлемым, причудливым, как, скажем, статуэтки многоруких богов и богинь.

Наверное, мой вопрос задел в нем какую-то важную струну, он заговорил о видимости и о сущности:

— Сущность и есть главное. Всегда нужно искать сущность явления или предмета. Сущность характера. Вот очень древнее поучение: «Подобно тому как по одному комку глины узнается все сделанное из глины, ибо всякое видоизменение — лишь имя, основанное на словах, действительное же — сама глина и только глина. Так же по одному куску золота узнается все, сделанное из золота, ибо всякое видоизменение — лишь имя, основанное на словах, действительное же — золото». Какая глубокая мысль, если вдуматься! И какое изящество мышления. А ведь существовал человек, которому эта мысль первому пришла в голову. Реальный человек Уддалаки Аруна или, возможно, другой, приписавший свои воззрения Аруне. Так же как существовал Нагарджуна, о жизни которого мы не знаем ничего. Но они были. Исчезли в огне времени воспоминания о могучих царях, владыках; а личности Уддалаки Аруны и Нагарджуны в чем-то самом главном, составлявшем их сущность, сохранились, как бы перешли в вечное состояние. Они сумели отойти от чего-то несущественного и сосредоточиться на основных вопросах бытия, хотя бы на идее сущности и явления. Меня эта идея всегда волнует своей беспредельной широтой. Она кажется универсальной. Сущность в какой-то степени — субстанция, основа вещей и процессов, глина, золото Аруны, которые проявляются в бесчисленном количестве форм. Собственно, когда мы рассуждаем о форме и содержании художественного произведения, меня преследует этот образ: форма — это форма проявления сущности, то есть содержания, форма и есть явление. Читатель всякий раз идет от явления к сущности, обнаруживая сущность первого порядка, второго и так далее; ибо явление включает в себя не только существенные связи объекта, но и всевозможные случайные отношения. Мы всегда стараемся докопаться до сущности. Почему? Ищем фундамент, прочную основу, на которой возводится все здание. Мы догадываемся, что явления изменчивы, а сущность — нечто сохраняющееся во всех изменениях. Так вот в искусстве, литературе сущность — это сущность самого художника, как я уже сказал.

Всякий художник, писатель стремится выразить прежде всего свою сущность, запечатлеть ее навсегда для других, остаться в памяти людей, «войти своим голосом в огонь». Как гласят Упанишады: «Воистину человек состоит из намерения. Какое намерение имеет человек в этом мире, таким он становится, уйдя из жизни. Пусть же он исполняет свое намерение». Юный Начикетас из «Катхака-упанишад» хочет выяснить: что остается от человека после того, как он умирает? Владыка ада Яма отвечает: деяние!

Бесплотная мысль человека беспрестанно ищет материального убежища: закрепиться в бронзе, на полотне, в мраморе, на страницах книги. Это и есть последнее и самое прочное прибежище личности. Даже после того, как она растворилась…

Может быть, он говорил тогда не так длинно и не так витиевато. Возможно, я привожу квинтэссенцию всех наших последующих разговоров, растянутых на годы. Но он говорил все это, так как я уже осознанно сам заговаривал обо всем, раз представлялась возможность приобщиться к мудрости древней и современной, записать кое-что в толстую тетрадь. Перед людьми, подобными Ринчену и Дамдинсурэну, я не стеснялся признаться в глубоком своем невежестве. Их обучал сонм выдающихся советских ученых, академиков. А моими наставниками изначально были рядовые преподаватели, которые конечно же никогда не слышали об Упанишадах. Моя память сжала все мысли Ринчена в один разговор — так удобней для памяти, для кристаллизации прошлого в настоящем.

Судя по всему, Дамдинсурэн рассказывал ему обо мне, потому что Ринчен в разговоре сразу же взял определенный тон: поучительно-философский. Ведь и Дамдинсурэн и Ринчен были еще так молоды, как я считаю теперь.

Они оба понимали меня лучше, чем я их. Так мне кажется. Они хотели, чтобы я «вошел своим голосом в огонь».

Надо искать сущность… Но чтобы ее найти, необходимо очень много знать, дабы не обмануться, не принять видимость за сущность, подделку шедевра за сам шедевр…

…Мы поднимались на невысокие перевалы и опускались в долины или мчались по степи, заросшей щетинистыми пучками трав. Пока наконец не увидели в мерцающей дали белые грушеобразные башенки — субурганы — и высокую каменную стену. Полыхнул ясным синим огнем Орхон. Горы придвинулись вплотную.

— Приехали!..

Массивная въездная башня монастыря Эрдэнэ-дзу надвинулась черной сумрачной громадой. Над ней, на пурпурных колоннах поднималась прогнутая крыша с четырнадцатью драконами. За воротами притаилось неизвестное. Молчаливая крепость, обнесенная стеной, — и ни души вокруг. Ветерок доносил оттуда, из-за стены с белыми надгробьями-субурганами, грустный перезвон колокольчиков, подвешенных к углам рогатых крыш.

Может быть, именно здесь, у этих изъеденных ветрами стен, я впервые ощутил «дуновение вечности», как бы высокопарно ни звучали эти слова. Такое ощущение возникает, когда стоишь на краю могилы, куда опустили гроб с телом хорошо знакомого тебе человека: он был, его лицо двигалось, глаза сверкали — и нет его. И еще — когда разговариваешь с очень старыми людьми.

Я подумал тогда, что моим монгольским знакомым Дамдинсурэну и Ринчену, знатокам древних руин своей страны, должно быть хорошо знакомо это ощущение немого разговора с вечностью, ее ледяное дуновение. Прочные стены, прочные ворота, устойчивые ступы — субурганы — целый городок храмов. А над всем этим прочным прахом — страшная маска Кала, символизирующая время и смерть.

Какой-то мрачный режиссер или дирижер давным-давно организовал стройный, многосмысловой ансамбль буддийской веры — красивые храмы с ажурными крышами и надстройками, ослепительно белые и золотые субурганы, пантеон бронзовых бурханов, «колесо перерождений», символы, иконы, сутры — сложный инструментарий, для того чтобы убить волю в человеке. Все продумано до мелочей, собрано в единую систему, взвешено.

И все не так нелепо и очевидно, как представлялось вначале убежденному атеисту. Существуют еще путы сложнейшей трансцендентной философии, космологические построения, с которыми мне сейчас предстояло соприкоснуться вплотную.

Храм Времени представлялся мне этакой гигантской усеченной пирамидой с бесчисленными ярусами, взлетающими один над другим и уходящими в глубь неба. Что-то наподобие улан-баторского храма Джанрай-сэгу с его сияющим золотым шаром наверху.

В натуре храм Времени, или храм Божества Времени, оказался игрушечно-маленьким. Белое кирпичное здание с двумя решетчатыми окнами. Над двустворчатой дверью — золотое буддийское колесо, напоминающее штурвал, по сторонам которого — две газели. Красная деревянная надстройка была увенчана тяжелой черепичной крышей. Полукруглая зеленая черепица, напоминающая связки бамбука, сверкала в солнечных лучах. По изгибам крыши ползали драконы с раскрытыми пастями — водосточными отверстиями, сиял золоченый шпиль — ганджир, венчающий здание.

Когда со стороны Орхона долетал порыв ветра, я слышал печальный мелодичный звон колокольчиков, подвешенных к углам крыши. То был звон умерших времен. Он застрял в ушах навсегда. Когда приходят думы о вечности, возникает этот звон: вначале тихо-тихо, меланхолично, потом, набрав силу, превращается в набатный гул.

Седая сухая трава дымилась под ногами.

Створы тихо открылись. Мы вошли в желтый сумрак и невольно остановились.

Так вот оно какое, древнее гнездо буддийского времени: слева огромный бронзовый будда — исцелитель, справа — будда Вечного Света, посредине — молодой будда! На алтаре перед ними были золоченые статуэтки, ступы-субурганчики. Под потолком виднелись футляры тибетских и монгольских книг.

На втором этаже находилась маленькая кумирня — храм Тысячи будд.

Я подумал: здесь в творческом экстазе стоял или сидел великий художник Дзанабадзар, ироничный, глубоко презирающий свой сан Ундур-гэгэна и отцов желтой церкви. Верил ли он в перерождение или был глубоким атеистом? Он не любил, должно быть, изображать уродливых, устрашающих божеств, карающих врагов религии. Его привлекал индивидуализированный портрет, а его статуи божеств-спасителей — это люди, соединившие в себе физическое совершенство, чувственную грацию и духовную наполненность. Его Тара — юная богиня милосердия…

— Время такое большое, а храм Богини времени такой маленький, — сказал я.

— В давние времена люди понимали время почти так, как оно представлено в теории относительности, — отозвался Ринчен шутливо. — Это тогда имело свое название «прятитья-самутпада», что в переводе значит «всеобщая относительность». Возьмите того же шамана: занимаясь камланием, он живет сразу в двух временах. Придя в экстаз, отправляется в страну духов, в другие вселенные, где может находиться многие годы, сражаясь с духами, а на земле протекает всего лишь несколько секунд экстатического состояния. Риддхи — своеобразная сила, якобы способная переносить вещи и события из реального времени в условное. Она дает возможность все слышать и видеть во Вселенной. Это способность из одного становиться многими и из многих — одним, принимать любые обличья, создавать реальные вещи из игры своего воображения. Это качество, присущее состоянию совершенства, проявляющее себя в способности вызывать события из прошлой или предшествующей жизни, своей или чужой.

— Недурно бы владеть такой силой, — сказал я.

— Ею владеют писатели, художники, — отозвался Дамдинсурэн. — Они ведь большую часть жизни проводят в условном времени, где все возможно. К примеру, за какое-то мгновение оказаться на краю Вселенной или провалиться в прошлое, залететь в будущее. Писатель беспрестанно заклинает духов зла. У ламы и шамана — магический обряд, который сильнее религии; у писателя — магия слов.

— Все мы заклинаем те или иные стихии, каждый по-своему, — согласился Ринчен. — Один беспрестанно бормочет тантру оммани, другой создает «Гамлета». Кто владеет знанием магического обряда, тот обретает власть над богами — дело известное.

Все, о чем они говорили, имело свой подтекст, не всегда мне понятный. Они были набиты древней мудростью, как храмы Эрдэнэ-дзу сокровищами тибетского и монгольского искусства.

В самом деле: каждый храм ломился от сокровищ. Книги, статуи, коралловые маски для священного танца цама, нити жемчуга на шеях и руках богинь, золотая и серебряная утварь, древние иконы. Оставалось лишь удивляться, что все это до сих пор в сохранности, хоть и без надзора.

Золотой свет словно бы таял вокруг меня. Откуда-то издалека доносились голоса Ринчена и Дамдинсурэна.

— Смотрите: еще один Ваджрадхара с бирюзой и красным камнем! Может быть, работа Дзанабадзара?

— А это техника мартан и нагтан — золото с красным на черном фоне…

— А что находится внутри Боди-субургана? Он такой огромный! — голос артистки Оюун.

Я хорошо запомнил бронзовую статую божества Ваджрадхара. Обычно этого громовержца изображают в устрашающих формах, трехглазым, в венце из черепов. Дзанабадзар изваял задумчивого пожилого мужчину с опущенным взором, безвольно опущенной на колено правой рукой. Скромные украшения из бирюзы. Грозная ваджра — молния на ладони левой руки казалась маленькой, безобидной игрушкой. Бог разглядывает ее словно бы с недоумением, на губах неопределенная, скорее скептическая усмешка.

«Возможно, это автопортрет Дзанабадзара?..» — подумал я тогда.

— А не сохранилось ли портрета Дзанабадзара?

— Вот он! — Ринчен взял с полки красочно оформленную книжку гармошкой. На монгольском. С портретом на первой странице. Что-то необычное было во всем облике высокого ламы Ундур-гэгэна. Я уже приметил, что на иконах лица «блаженных будд» и святых — яйцевидной формы, острым концом вниз. У этого была крупная обритая голова, угловатое лицо, широко открытые глаза под мощным разлетом тонких бровей, скорбный рот, тонкие усики, ямочка на подбородке. Одежды были плотно запахнуты. Лама сидел, поджав под себя ноги и подняв правую руку для благословения; в левой руке держал «колокольчик мудрости» с рукояткой «дордже», обозначающей власть. Он в самом деле напоминал мне своим волевым угловатым лицом Петра Первого.

— В книжке описана его жизнь, — сказал Ринчен. — Можете взять на память — это обычное издание.

— Но я не умею читать…

— Научитесь.

Пока высокая комиссия производила инвентаризацию ценностей, определяла, что необходимо увезти в Улан-Батор сейчас же, мы с Марией перезнакомились со всеми.

Особый интерес вызывала артистка Оюун, остроглазая, с кирпично-красными щеками девчонка в белом беретике, черном халате с белой оторочкой, без пояса и в шевровых сапожках. Мы вначале даже не поверили, что перед нами известная артистка. Когда мы очутились во дворе монастыря, она не торопясь вынула трубочку с нефритовым мундштуком и длинным, чуть изогнутым чубуком, на котором был подвешен крошечный серебряный колокольчик, раскурила ее и сделала две короткие затяжки.

— Всегда любуюсь нашей Оюун, — сказал Ринчен. — Оюун — не только артистка. Она — художественный руководитель театра. Писательница и переводчица. Очень известная.

— Эта девочка?

— Думаю, ровесница вам.

— А что она написала?

Показалось, будто Ринчен подшучивает над нами. Но он не подшучивал.

— К писательству она пришла через театр. Было ей тогда лет шестнадцать. Только что вернулась из Улан-Удэ, где училась на рабфаке. Устроилась переводчицей в Министерство просвещения. Вызывает ее известный драматург Аюуш и просит перевести гоголевского «Ревизора». С этого, по сути, и началось. Перевела «Робинзона Крузо». Стала писать маленькие пьесы и рассказы. Играет в своих пьесах. Теперь Оюун — член нашей писательской организации. Поговорите с ней: она знает Шекспира, Шиллера, Байрона, Гете, Гейне, Толстого, Достоевского, Золя, Флобера, Бальзака, Сервантеса, Джека Лондона и конечно же всех русских классиков. В совершенстве владеет русским.

— Невероятно! Она что, княжеского рода?

— Почти что. Ее отец был учителем. Обыкновенным учителем. При народной власти его сделали министром просвещения. Он переписывался с Горьким. Встречался с ним в Сорренто. Как переводчик сопровождал делегацию Сухэ-Батора в Москву, тесно общался с ним и видел Ленина. Владимир Ильич на прощание пожелал Эрдэни-Батухану быть «мостом» между Советской Республикой и Монголией. Он стал таким «мостом».

Мы познакомились с ней. Оюун в самом деле без малейшего акцента бойко говорила по-русски. Порывшись в сумочке, она протянула Марии две контрамарки.

— Приходите в наш театр, можете даже на репетицию, если интересно. Готовим «Три печальных холма». Познакомлю с нашими молодыми талантами. Впрочем, можно начать уже здесь. Видите того парня?.. Композитор. Его зовут Дамдинсурэн. Билигийн Дамдинсурэн.

— Еще один?

— Еще. Был шофером в «Монголтрансе». Разъезжал по трактам и горланил песни…

Так мы входили в своеобразный пласт монгольской культуры, познакомились с композиторами, скульпторами, художниками, научились разбираться в монгольской живописи «монгол зураг».

Что-то во мне как бы концентрировалось: возможно, сама Монголия, с ее историей, бытом, искусством.

Образ гениального скульптора Дзанабадзара как-то отодвинулся, отошел на задний план: его история имела многовековую давность, и она отступила под напором бурной, горячей современности. Во мне сами собой рождались образы новой Монголии. Я судорожно записывал в толстую тетрадь впечатления, разговоры с аратами и партизанами Сухэ-Батора.

Постепенно в центре записей оказался образ Сухэ-Батора. Его знали и помнили многие, были живы еще сын и жена. Эта грандиозная фигура степного богатыря, вождя монгольской революции словно бы входила с каждым днем в меня все глубже и глубже, требовала осмысления. Уже тогда, не будучи писателем, я не совсем осознанно повсюду искал героические характеры. Героический характер фокусирует лучшие черты народа. Конечно же, наслушавшись рассказов о Сухэ-Баторе от Ринчена и других, я отправился в Музей Революции.

Мое внимание, помню, привлек небольшой иззубренный латунный топорик без топорища, украшенный цветочным орнаментом. Он принадлежал отцу Сухэ-Батора Дамдину, а потом перешел к Сухэ-Батору. Осенью 1892 года бедный арат Дамдин, собирая в лесу хворост, случайно нашел этот топорик. А когда через несколько месяцев жена Ханда родила мальчика, его назвали Сухэ, то есть «Топор».

Мне разрешили подержать топорик в руках — странное ощущение. Будто в вещах остается магнетизм того, кто ими пользовался.

С этого, собственно, и началось. Вскоре состоялась встреча с Галсаном, сыном Сухэ-Батора. Он оказался на семь лет старше меня, служил офицером, познакомился я и с Мягмаром, с бывшим адъютантом Сухэ-Батора. Я подарил ему трубку с огромной чашкой, в которую входило полпачки махорки. Трубку раздобыл у знакомого якута в Чите.

Мягмар рассмеялся:

— Такой трубкой можно убить кабана. Я живу в ущелье Богдо-улы, диких кабанов тьма, не дают прохода. Так что пригодится.

Комичность момента заключалась в том, что чашечки монгольских трубок микроскопические — на две-три затяжки. То была трубка для богатыря. В ответ Мягмар подарил мне свою трубку с нефритовым мундштуком.

…Незаурядная судьба, трагическая смерть Сухэ-Батора, внутреннее восхождение сына кочевника к вершинам государственной власти…

Эту судьбу невозможно отделить от многовековой истории монголов. Книга о нем должна была вобрать в себя все, вплоть до быта и легенд. Я вспомнил слова Гете о том, что в любой стране рано или поздно появляется человек, в котором полностью воплощаются черты нации, народа.

Я встретился с женой Сухэ-Батора Янжимой. Ей было под пятьдесят. Летом Янжима жила в юрте, носила дэли. Но на трибуне я видел ее в неизменной гимнастерке. Скуластое лицо казалось отлитым из бронзы. Поражало твердое, волевое выражение неулыбчивого рта. Мы пришли в гости с Марией; наверное, показались ей очень молодыми. Как я подметил, наблюдая за нами, она все же иногда украдкой улыбалась. Мы шли с намерением сразу же заговорить о деле, но, попивая традиционный чай, чувствовали себя в ее обществе так, будто попали к родной матери, и все вопросы вылетели из головы. Нет, я даже не заикался о том, что собираюсь писать книгу о Сухэ-Баторе. В ее глазах мы были просто знакомыми ее сына, добрыми знакомыми, русскими людьми, которых она хорошо знала, так как часто бывала по делам в Москве, говорила по-русски. Чаще всего она встречалась с Надеждой Константиновной Крупской. Янжима у монголов — имя богини поэзии. Но наша Янжима была богиней женского движения в Монголии, крупной общественно-политической фигурой.

— Вы давно женаты? — спросила она.

— С мая тридцать девятого, — сказала Мария.

— И сразу на Халхин-Гол?

— Да. Я был на передовой, а Мария в это время как гидрогеолог искала воду для фронта, — отозвался я.

Теперь Янжима улыбалась откровенно, обнажив ослепительно белые, ровные зубы.

— Хороший у вас получился медовый месяц. А здесь остались по доброй воле?

— Я захотела сама, — кивнула Мария. — Ну а его намерения совпали с намерениями начальства.

— Пусть намерения начальства никогда не расходятся с вашими, — рассмеялась Янжима. Разговор ее явно забавлял.

Осмелев, я спросил:

— Скажите, Янжима-гуай, а где стояла ваша юрта, когда родился Галсан?..

Через несколько дней Галсан передал мне кипу бумаг, которая хранится у меня по сей день: русский текст на машинке — ни начала, ни конца. Вчитался: подробный рассказ о жизни Сухэ-Батора и его товарищей.

Большие страницы, шрифт голубой. Фразы корявые — сразу видно, что переводил на русский монгол. Тут не было единого повествования: отдельные эпизоды из жизни Сухэ-Батора, Моксаржава, Чойбалсана, Щетинкина, стычки монгольских партизан с унгерновцами. Бесценные детали быта первых революционеров.

По-русски Галсан говорил безукоризненно, так как жил в Советском Союзе; гордился комсомольским билетом, который выдал ему Краснопресненский райком комсомола. Окончил военное училище. Потом его откомандировали в Коммунистический университет трудящихся Востока, где встретил мать; так и окончили они вместе университет. В 1930 году вернулся в Монголию. Был командиром роты в погранвойсках, воевал с бандами.

Потом я встречался с Бумацэндэ, Чойбалсаном и другими людьми, близко знавшими Сухэ-Батора.

Так из живого ощущения Монголии рождалась как бы сама собой книга о Сухэ-Баторе. Первая книга такого рода…

Она еще только рождалась, эта книга. Мне едва перевалило за двадцать. А впереди была целая жизнь, бурная, яркая, подчас трагичная — годы Великой Отечественной войны и послевоенных перипетий, — ведь я носил офицерские погоны до 1962 года! Книга о Сухэ Баторе вышла только в 1959 году. К этому времени я был членом Союза писателей, автором доброго десятка книг. Быстро слово сказывается, да не быстро дело делается…

С тех пор как мы побывали в монастыре Эрдэнэ-дзу, нами овладела тяга к странствиям. Нас привлекал загадочный камень Тайхир, будто бы испещренный древними письменами и придавивший голову мифического дракона, или змея Аврага Могой. Где-то находился затерянный в горах храм Творчества Ундур-гэгэна, где он, возможно, изваял свои лучшие статуи, и они стоят там до сих пор…

Камень Тайхир… Взявшись за руки, мы стояли с Марией у его подошвы и пытались разглядеть письмена. Скала напоминала средневековый замок. Она находилась в широкой долине, и непонятно было, как здесь очутилась каменная стела, вобравшая разноязычные голоса угаснувшей жизни.

Нам казалось, будто камень Тайхир пульсирует. От него исходило слюдяное сияние. Блеклое солнце застыло над Тайхиром. По выгоревшей траве скакал на лошади монгол, переливчато пел. Кое-где горели сиреневым мерцанием тамариски. Здесь материя говорила сознанию о вечности…

Мы медленно обошли скалу, примечая узкие расселины. По укоренившейся геологической привычке взяли образцы. Образцы камня Чинтамани! Скала казалась неприступной. Мы любили лазать по горам и решили совершить восхождение. Оттуда, сверху, наверное, открывается широкий вид на всю долину реки Тамир.

Нашим проводником был Ангира, арат лет сорока, с узким волевым лицом и густыми бровями, сросшимися на переносице.

— Он вразумил нас, — рассказывал Ангира, — и мы создали коммуну. Первую в Монголии. Мы все полюбили Шара Дамдинсурэна. Он жил в моей юрте. Подарил фотографию…

Это нас заинтересовало: Шара Дамдинсурэн! Еще один Дамдинсурэн…

Ночевать мы остались в юрте Ангиры. Молодая монголка, его жена, приготовила соленый чай с толканом, молоком и бараньим салом.

Фотография стояла на узорном шкафчике в переднем углу. Рядом с портретом Калинина. На обороте — надпись: «Андрей Симуков»… С фотографии дружелюбно смотрел молодой человек интеллигентного вида. У него был крупный лоб с залысинами. Голову держал чуть набок, казалось, к чему-то прислушивался. Это и был Шара Дамдинсурэн, то есть Русый Дамдинсурэн, как называли его монголы, советский географ, организатор первого в Монголии сельскохозяйственного объединения.

(Когда много лет спустя мы встретились с его братом Алексеем, известным драматургом, то изумились сходству. У Алексея тоже была привычка держать голову чуть набок, словно бы прислушиваясь.)

Ночь выдалась лунная. Мы с Марией вышли из юрты и направились к Тайхиру, который в этот час казался особенно высоким и угрюмо-таинственным.

Камень был овеян легендой о богатыре и драконе. Для монгола дракон — не древний миф, а вполне реальное существо лу или лус. Когда дракон свивает и распрямляет хвост — возникает молния. Дракон, или змей Аврага Могой, заключен в подземной крепости. Однажды он выполз из норы в этой местности Их-Тахир на берегу Тамира, стал пожирать людей и скот. Богатырь по имени Бух-Билигт оторвал от горы скалу Тайхир-чулу и придавил голову змею.

Этой ночью у скалы Тайхир мы с особой остротой почувствовали, в какую глушь забросила нас судьба. Здесь, где лишь вчера закончился феодализм, нас на каждом шагу подстерегала опасность. Но мы обладали безрассудством молодости и не испытывали страха.

Ранним утром совершили восхождение на Тайхир, стояли наверху, охваченные зарей, самые счастливые путешественники на свете… Впереди нас ждали многие превратности жизни, не за горами была война, но на вершине Тайхира мы верили в прочность и незыблемость всего…

Потом мы очутились в пустыне Гоби. Ширэгин-Гашунская впадина и высоченные, беспрестанно дымящиеся барханы Хонгор-Элэсу… Кости динозавров… Мы трогали их руками, эти кости, покрытые коричневым лаком пустыни… Темные силуэты гор Гурбан-Сайхан в багровых лучах заката. Равнины, покрытые сверкающей галькой.

Песчаный шквал загнал нас в тесное ущелье, он бился о скалы, ревел и свистел, а мы сидели, прижавшись друг к другу. Наутро ветер стих, мы долго любовались зубчатыми силуэтами далеких гор. Я поднялся на перевал, к груде камней Обо и, бросив взгляд во все стороны, записал в порыве восторга в тетрадь: «Монголия! Монголия! Кто скитался хоть раз по твоим безводным пустыням, взбирался на твои скалистые вершины, тем навсегда овладеет беспокойство и будут манить его твои дымные дали…» То была запевка к еще не написанной книге.

Ну а первым моим произведением, опубликованным в газете, был рассказ… о поэте Дамдинсурэне. Назывался он «Гранитный субурган». Нет смысла пересказывать его. Образы новой Монголии, стилизация, конечно, и перенасыщенность метафорами. Так пишут, когда хотят выложить все впечатления сразу.

Рассказ попал-таки на глаза Дамдинсурэну. Он пригласил меня к себе. Опять сидели и пили зеленый чай, сопели, не произнося ни слова. На столе лежала газета с рассказом, но мы оба делали вид, что никакой газеты нет.

Наконец он сказал:

— Хорошо, что зашел. Уезжаю на некоторое время.

Он не стал объяснять, куда уезжает, а я не стал расспрашивать: ученый может отправиться в длительную экспедицию или в другую страну. Он не обязан отчитываться передо мной.

Дамдинсурэн был весь какой-то обезволенный, печальный. Может быть, что-нибудь стряслось в жизни?..

— Ты не обращай на меня внимания, Мишиг, — сказал он. — Я немного заработался. Так вот о чем хотел спросить: как думаешь, когда человек становится писателем?

Вопрос озадачил. Наверное, тогда, когда начинает писать? А возможно, тогда, когда тебя начинают интересовать судьбы человеческие и нравственные проблемы, стоящие за ними… Судьбу писатель выражает через личность. Может случиться и так, что перо он берет лет двадцать спустя после того, как внутренне сделался наблюдателем за человеческими судьбами: Сервантес, Монтень, Даниель Дефо…

— Ты совершенно прав, Мишиг, — согласился он. — Как только появляется отношение ко всему… Да, да, личное. Не общественное. Наша Оюун, к примеру, уверена, что писатель рождается в ту минуту, когда выделяет среди людей чем-то заинтересовавшего его человека и сразу начинает домысливать его образ, его жизнь, его судьбу — дает волю воображению. Она тоже права. Оба вы, каждый по-своему, правы. Но, как мне думается, одного отношения к предмету все же мало, мне всегда представлялось, что поэзия да и проза рождаются в душе художника как мелодия, ритм. Если ты читал «Ригведу» (а ты конечно же ее читал!), то, наверное, обратил внимание на понятие «рита» (оно, как считают, перекочевало в «Ригведу» из иранской «Авесты»). Рита — универсальное организующее начало, принцип упорядоченности, вселенская закономерность. Даже в морали. Это единая вселенская безличная сила, которой одинаково подчиняются и люди, и божества, и природа. Может быть, рита и ритм — одно и то же? Ритм ведь — идеальное понятие, проявляющее себя в материальном. Наподобие мысли. Нам только кажется, будто мы всю жизнь ищем этот свой ритм. А он присущ нам изначально, появляемся на свет вместе с ним: возможно, это биение сердца нашей матери. А сердце матери — сердце рода, всех предков. Мечемся, ищем, страдаем, а он звучит, звучит в нас, этот изначальный ритм, как Орхонский водопад. Если в твоей книге нет мелодии, которая настраивает читателя на определенный лад, — книга мертва, в ней нет биения твоего сердца, биения сердца твоей матери, твоего народа. Даже если в книжке присутствуют и судьбы, и проблемы, и метафоры. Должен возникать резонанс сердец. Ведь сам недавно толковал о резонансе…

О резонансе мы в самом деле говорили, когда Дамдинсурэн заинтересовался принципом радиосвязи.

Он был слишком деликатным человеком, чтоб упрекать меня за слабо сделанный рассказ. Одним словом, резонанса сердец не возникло — поступай как знаешь!

Но этот последний разговор (мы с Дамдинсурэном с тех пор больше не встречались) дал мне зарядку на всю жизнь… И много лет спустя я все размышлял и размышляю о природе изначального ритма. Что он такое и почему Дамдинсурэн придает ему словно бы определяющее значение? Без ритма якобы не может быть писателя.

Как-то мне попалась книжка новелл англичанина Форстера, и в ней я, к своему удивлению, обнаружил следующую мысль: дескать, стоит прочесть лишь несколько страниц «Войны и мира», как в сознании начинают звучать мощные аккорды. Откуда они берутся? Возможно, от необъятных просторов России. Русским присуще чувство пространства, англичанам — чувство места. Меня всегда восхищает способность талантливого писателя подмечать такое, до чего сам не дойдешь и за сто лет. И еще он говорил, что сюжет — важнейшая пружина в механизме всех романов. Но ему жаль, что это так. Ему хотелось бы, чтобы в основе романа лежала мелодия…

И Форстер, и Дамдинсурэн не сговариваясь твердили об одном и том же.

Искал ли я когда-нибудь осознанно свою мелодию? Что сказать на это? Понимание ритма у меня возникло однажды почти непроизвольно.

Есть вневременная щель, в которую мы ныряем с Марией каждый год вот уже добрую четверть века. Это как «дверь в стене» Уэллса. Вокруг свирепствует непогода, но стоит нырнуть туда — и заискрится, засверкает темно-синее до матовой белизны море. Бухточка, где время раз и навсегда остановилось. Справа — осколок вулкана, покрытый лесом, слева — горы без единого кустика.

Никто ничего не подозревал, и лишь мы знали особенность этого места: здесь не стареют! Когда мы появлялись здесь, пение птиц обрушивалось на нас звонкой лавиной, трещал, свистел, переливался знойными голосами каждый куст. На заборе по утрам горланили петухи. Цвели инопланетные цветы подсолнухи, набегали из лощин волны молочая и колючих синих трав. Порхали белые и оранжевые бабочки, синие стрекозы. Стайки ласточек с криками, напоминающими сверлящий свист, проносились низко над головой, они словно бы косили траву своими острыми крыльями. Отовсюду доносилось сладостное лопотание скворцов, отливающих черным радужным золотом. Едва слышно шелестели голубовато-серые пирамидальные тополя с иероглифами на коже. Голубая бухта, горы, чайки над водой. Мы прогуливались по парку, когда мое внимание привлек тонкий вибрирующий звук. Он исходил от высоких деревьев, покрытых кремовыми соцветиями. Софора японская. Очень похожа на нашу белую акацию. Мы переходили от дерева к дереву — и каждое звенело, гудело. И, только подняв голову, я понял, в чем дело: каждое дерево было окутано облаком жужжащих пчел. Еще никогда не видел я их в таком огромном количестве. Жужжание сливалось в единый музыкальный фон, торжественный и в то же время тревожный, какой-то призывно-настойчивый. Это была удивительная музыка! Я каждый раз приходил под деревья, и ни одна пчела не ужалила меня — они будто понимали, как близок и мил мне этот радостный напряженный ритм… Я ловлю ритмы повсюду. В молодости, когда мы с Марией работали в Монголии, это был мерный шаг караванов верблюдов, глухое звякание ботал, звон колокольчиков на углах пагод от малейшего дуновенья ветра; очень мелодичный, как крик ночных перелетных гусей, скрип несмазанных колес деревянных арб. Весной гудели песчаные ураганы за окном. Могучее гудение сибирской тайги, которая баюкала нас, перебрасывая от гольца к гольцу. В Индонезии это была молчаливая завораживающая музыка изваяний Боробудура и Прамбанана. В Праге мы открыли поющий фонтан. Я был в самом сердце Тихого океана, когда тайфун подбрасывал наш крейсер «Сенявин», как пустой бочонок. То был ритм вечности, которому чуждо все человеческое. Тайфун в упор глядел на нас с неба своим огромным черным глазом. Я слышал, как шелестят кокосовые пальмы. Я слышал едва уловимый шепот древности, дотронувшись пальцами до каменных изваяний Боробудура. Тут был свой ритм, который нам до этого удалось уловить в мертвых городах Центральной Азии. Я слышал хохот гор Памира, Тянь-Шаня.

Ритмы Неаполя, Капри, Парижа, Толедо, Кадиса и Гранады… В Альгамбре, приложив ухо к стене, можно услышать, как разговаривают тени. Ирвинг Вашингтон записал их разговор. Пылающая готика соборов Франции — у нее своя песнь, у Миланского собора, напоминающего груду хрусталя, — своя. Я переливал эти ритмы в себя, но лишь немногое находило отклик в душе, свой ритм нужно найти. Иногда писатель, объехав весь свет, пишет о своем колхозе, о заботах доярок. Значит, человек нашел здесь, а не в дальних краях… Здесь обозначил себя его ритм, вызвал резонирование души. У фантастов есть такой прием — эспер — человек, наделенный сверхчувственным восприятием, внедряется в чужую душу, управляет чужими поступками, отождествляя себя с данным человеком, чувствует через него — смотрит его глазами, слышит его ушами. Но ведь для нас, реалистов, в этом ровным счетом нет ничего фантастического. Почему в нас начинает жить чужая, выдуманная или невыдуманная, судьба?.. Откуда сверхчувственное восприятие всего, даже шороха звезд?..

Наши писатели в общем-то редко дают персонажам своих книг обнажаться философски, считая это как бы несущественным. А ведь вся поэзия держится на духовном обнажении. Люди устали от банальностей, от примитивизма в отношениях. И только писатель очень часто не хочет этого замечать. Человек — существо философское, сгусток философии, на какой бы ступеньке общественной лестницы он ни стоял.

Ты прав, мой давний товарищ и наставник Дамдинсурэн: у каждого человека свой ритм, своя мелодия — у каждой эпохи свой ритм, своя Главная мелодия. Когда писатели разных стран встречаются, они в общем-то говорят о своих ритмах и мелодиях. Это сближает и объединяет. Мы ведь все убеждены, хотя и не упоминаем об этом: существует особая ритмическая настроенность времени; когда гибнет ритм в мироздании — гибнет человек, гибнут целые народы…

У Аброза Бирса я вычитал удивительную фразу: «Разум есть детище Ритма».

После памятного разговора мне как-то не довелось больше встречать Дамдинсурэна. Рассказ о нем я переделал, опубликовал в «толстом» журнале, но журнал так и не послал в Улан-Батор…

Запомнилось и последнее приключение в Монголии.

В то далекое лето начальство Комитета наук поручило Марии составить опись дневников заведующего географическим отделом Симукова. Того самого, чью фотографию мы видели у Ангиры. Высокий узкий шкаф был до отказа набит дневниками, вобравшими в себя семнадцать лет работы советского ученого в Монголии. Симуков был учеником известного русского путешественника Петра Кузьмича Козлова.

Наряду со своей основной работой Мария должна была разложить дневники по годам или по экспедициям, сделать выборки по геологии и почвоведению, нанести заявки местных жителей о находках ценных металлов и камней на специальную карту. К работе ей официально разрешили привлечь меня, так как никто, кроме меня, не мог оказать ей помощь в этом кропотливом и занудливом, как мне казалось, деле. Советские ученые, обретавшиеся при Комитете наук, были заняты систематизацией своих материалов, монголы русским языком владели слабо. Классификацией дневников мы должны были заниматься в нерабочее время.

Марию никто не торопил. Создавалось такое впечатление, словно бы до дневников не было никому никакого дела: наспех свалили в шкаф и забыли. Где находится Симуков, мы не знали. Вроде бы уехал в отпуск…

Мы раскрыли красную папку — и сразу же увязли в ней по уши. Спохватились лишь тогда, когда сторож напомнил, что учком надо запереть на замок, так как все давно ушли.

Необычность и подлинность всего — вот что хранила в себе красная папка. На нас повеяло жгучим ветром пустынь.

Путешествие через Гоби в мертвый город Хара-хото в 1927 году с женой Милей и тремя помощниками-монголами по нехоженым местам. Встреча на Эцзин-голе с экспедицией шведа Свена Гедина…

И еще одна папка. Самая последняя.

Строки запрыгали у меня перед глазами, когда на полях большой тетради прочитал: «В год змеи (1654 г.) в горах, называемых Шивэт, был торжественно основан храм Творчества Ундур-гэгэна — Дубхан… В год деревянной овцы осенью Ундур-гэгэн в Дубхане Шивэт горах, совершив моление, пустился в путь в Тибет». Это была выписка из жизнеописания Ундур-гэгэна. В основном тексте Симуков писал: «Восьмидесятилетний житель Убурхангайского аймака Гомбосурэн, юрта которого стоит в местности Шивэт, сообщил, что слышал от стариков, как один охотник, подданный Бамбутайджи Западного сомона Сайн Ноён во время охоты обнаружил на вершине горы полуразвалившийся заброшенный монастырь, который называют Дубхан. Говорят, будто в нем останавливался Ундур-гэгэн во время последней поездки в Пекин, где его убили. Я решил проверить слова Гомбосурэна, и мы с Ангирой отправились на лошадях в указанном направлении. Дорога шла ущельем Улан-Хадыйн-хунды. Монастырь примостился на высокой скале, с трех сторон его закрывал лес, и увидеть его можно было только с юга. Оставив лошадей, мы по вырубленным в горе ступеням с трудом поднялись к стенам монастыря. Выступ скалы, на котором стоит Дубхан, очень узкий. Вход в монастырь был завален камнями, и проникнуть внутрь не удалось. Вернувшись в юрту Гомбосурэна, мы узнали от местных жителей, будто на горе, соседней с монастырем, находится святилище с бурханами. Так как я торопился, проверку сообщения пришлось оставить на будущее. Дело в том, что в 35 км на северо-запад от центра Убурхангайского аймака, на западном склоне горы Ундур-Ульзитэ, на территории 3‑го бага Дельгер-Булаг сомона обнаружено золото. При промывке песка объемом около одного кубического метра было намыто 500 грамм золота! Мы решили сделать крюк, чтобы проверить правдивость этого сообщения…»

На этом запись обрывалась.

И вообще других тетрадей не было. Последняя запись, сделанная Симуковым.

Значит, храм Творчества найден! Но почему об открытии не знают ни Дамдинсурэн, ни Ринчен, ни археологи? Может быть, кроме нас, никто не дотрагивался до заветной тетради, а Симуков по каким-то причинам не успел доложить на совете о своем открытии?

— Тот самый Ангира! — воскликнула Мария. — Камень Тайхир… Ангира бывал вместе с Симуковым в храме Творчества. Мы должны немедленно поехать в Их-Тахир…

Фантазия заработала. Оповестить начальство о находке — или пусть организуют экспедицию, или мы сами поедем разыскивать таинственный храм…

Но увы… Наутро я получил приказ: немедленно выехать в Советский Союз, в распоряжение штаба фронта! Война…

Так и остался храм Творчества нереализованной мечтой. Монгольская эпопея закончилась.

Закончилась, но не завершилась: теперь вот, почти три десятилетия спустя, я возвращался в Монголию. Найден ли храм Творчества?.. Даже если до сих пор не найден, то не мне искать его. И Комитета наук больше не существует — есть Академия наук МНР.

Рейсовый самолет почти не двигался. Время еле-еле переставляло ноги. Но все-таки мы стремительно продвигались вперед. Просто мы находились в зоне безвременья.

Неожиданно самолет начал снижаться — прошли через Хэнтэйский хребет! Дрогнуло сердце.

Я уперся лбом в иллюминатор: это была она, Монголия…

2

Я едва переступил зеленый порог Лимба, как здешние дела стали затягивать меня в свою воронку, будто и не уезжал вовсе. Все здесь было мое, все будило воспоминания. Лимб с каждым мгновением наливался красками, расцвечивался яркими одеждами, зазвучал знакомым говором, горловым и протяжным пением и заунывным зудением морин-хура. От ржанья коней дрожали горы и долины, звякали боталы верблюжьих караванов; мелодично пели деревянные колеса монгольских арб-тырок.

Кто-то там далеко, может быть на том берегу реки, в малиновом халате неторопливо трюхал на коне и пел; возможно, то было эхо прошедшего времени, я различал знакомые слова:

Ай нан-аа, хо, хо, хо!

Снилось: будто встретились с тобой,

Пробудился — вновь я одинок.

Ай нан-аа, хо, хо, хо!..

Переливалась «уртын дуу», так называемая протяжная песня, которую еще никому не удалось положить на ноты. Да и не удастся никогда. В беспредельности веков племена монгольского корня создали свое уникальное пение, неизвестное у других народов. Без протяжной песни трудно представить себе монгола.

— У вас хорошо получалась «уртын дуу», — сказал я Дамдинсурэну.

— Козлятина хороша, пока горяча, мужчина — пока молод, — отозвался он. — Петь я разучился, зато умею делать полуторачасовые доклады.

— У меня даже это не получается.

— Вид человека, делающего доклад о литературе, вызывает у меня зубную боль, — сказал академик Ринчен, прислушивавшийся к нашему разговору. — Выкладывайте все о себе, Мишэх!

Я стоял между двумя академиками, увенчанными лаврами всех сортов, познавшими все премудрости Ганджура и Данджура, учение Упанишад и веды, шрамантские доктрины и махаяну, а Дамдинсурэн, кроме того, был автором государственного гимна. Их угловатые скульптурные лица пока не затвердели в бронзе и мраморе, но я знал: рано или поздно это произойдет — ведь они были самыми первыми! Основоположниками. Как-то не хотелось говорить о своей скромной особе.

У Дамдинсурэна усы свешивались чуть ли не до колен, и он напоминал Лао-Лана, китайское божество, покровительствующее актерам; у Ринчена усы были ничуть не короче, только торчали в разные стороны, словно крылья чайки в полете. На таких усах легко было бы летать, как летал герой его рассказа банди Буния из монастыря Эрдэнэ-дзу. Они не изменили свои привычки одеваться: Дамдинсурэн, как и тогда, носил европейский костюм, Ринчен был в дэли, подпоясанном широким кожаным ремнем с металлической бижутерией. Густая седая шевелюра спускалась до плеч. Руки были узловатые, со вздутыми венами. Я уже слышал, что Ринчен болен и пришел сейчас лишь потому, что хотел встретиться с советскими друзьями.

— Вы мне всегда представлялись близнецами-братьями, — сказал я. — Близнецами-братьями художественной культуры.

— Ну, ну, не преувеличивайте, — спокойно возразил Ринчен. — У нас разный творческий метод: Дамдинсурэн идет от юрола, от благопожеланий, а я — обыкновенный хурчи-сказитель. Юролчи всегда ест вкусные курдюки, запивая белокипенным кумысом, а хурчи в непогоду бродит от юрты к юрте, и очень часто его усаживают не в хойморе, а у порога.

— Мне за мои юролы столько перепало, что вам хватило бы еще на десять жизней, — незлобиво отмахнулся Дамдинсурэн.

И я снова узнал их. С тех пор они не утратили добродушия: люди «большой судьбы»… Они с самого начала были людьми «большой судьбы». Их выбрала революция…

Мы стояли у подъезда гостиницы для почетных гостей, зажатой под мышкой у зеленой Богдо-улы. Отсюда открывался просторный вид на всю долину реки Толы, залитую ярким августовским солнцем.

На дне сияющей чаши хорошо просматривались широкие проспекты, скверы и многоэтажные дома, стадион и ипподром, Дворец спорта, парк. Все эти нагромождения домов, дрожащих в миражной дымке, мешали мне смотреть в прошлое: несколько раз накладывал то, что помню, на незнакомый город, похожий на кубические скалы Цонжи, — и все напрасно. Невольно пришли на память стихи Гайтава об Улан-Баторе:

Встретишь скорей на проспекте верблюда,

Чем переулок знакомый найдешь…

Я и не находил знакомых переулков — они просто исчезли. Памятниками прошлого сиротливо возвышались старые постройки, окольцованные отчуждением массивов новых зданий: зеленый дворец Богдо-гэгэна с целым набором пышных крылатых крыш, красные башенки с круглыми иллюминаторами императорского монастыря Чойжин-ламы, купол монастыря Гандана, пирамидальный храм с галереями Джанрай-сэгу на западном холме. Тогда храм считался самым высоким зданием в Монголии. Он парил над городом, словно сказочная золотокрылая птица Гаруда, покровительница здешних мест. Золотой шар на его крыше бросал снопы лучей во все стороны, подобно маяку. Сейчас, на фоне телевизионной башни, храм выглядел старым жалким амбаром, его шар давно угас.

Что-то необычное заставило меня напрячь зрение. Протер глаза. А где же оно, то огромное здание буддийской духовной академии под золотой крышей? В солнечные дни на нее больно было смотреть. Оно ведь стояло неподалеку от Гандана, рядом с храмом Джанрай-сэгу… Куда делось? В голове как-то не укладывалось, что его могли сломать. Дорогое моей памяти здание бесследно исчезло. И все не верил…

— Сломали, — подтвердил Дамдинсурэн. — Ведь здание не представляло никакой исторической ценности. Постройка тысяча девятьсот тринадцатого года. После подавления ламского восстания в тридцать втором году ламы, замешанные в этом деле, разбрелись кто куда. Академия пришла в запустение, по кельям гулял ветер.

А для меня это здание представляло самую большую историческую ценность: после Халхин-Гола в одной из келий я жил с семьей. Зимой за окном гудел ураган. Особенно жутко бывало по ночам: полная оторванность от города, ни огонька, ни собачьего лая. Кто-то, расплющив и без того плоский нос о замороженное стекло, заглядывает в комнату. В долгие зимние ночи мы начинали понимать, почему монголы представляют дух горы Чингельты в виде злобного костлявого существа: дух тот — ледяной северный ветер. Печей в кельях не было. Чтоб согревать сынишку, я соорудил электропечь. Когда включали, она гудела, как аэроплан, набирающий высоту, а лампочка начинала светиться вполнакала…

…Дамдинсурэн, Ринчен… Они снова были передо мной. И говорили мы, по сути, о том же, о чем беседовали в храме Времени. Они выступали в прежних ипостасях. Они еще тогда, много лет тому назад, дали мне представление о писательстве как о беспрестанной и изнурительной работе, где нет отпусков, нет пощады и снисхождения.

С тех пор я сменил устрашающую форму воина на благостную — сам сделался писателем и должен был теперь держаться с ними как писатель. У меня даже были книги о Монголии. Но мы не говорили о них: хороши они или плохи — не имело значения. Ведь я писал не столько о Монголии, сколько о своем отношении к ней, к той Монголии, которую они помнили, но которой уже нет и никогда не будет. О новой Монголии пишут лучше; о моей — не напишет никто так, как я, если даже в чем-то заблуждался, что-то не осмыслил до конца.

— Мне почему-то запомнилась больше всего наша совместная поездка в Эрдэнэ-дзу и разговор в храме Времени, или в храме Богини времени, сейчас уж не помню точно, — сказал я.

Они смотрели на меня с удивлением: оба о поездке не помнили. Тем более о разговоре. Подобных поездок с разными людьми, с немцами, итальянцами, англичанами, американцами, у них было великое множество — поездки наложились одна на другую.

— И о чем мы тогда говорили? — полюбопытствовал Ринчен.

— О многом. О видимости и сущности. О том, как важно «войти своим голосом в огонь». О великом Дзанабадзаре… О том, что бесплотная мысль человека беспрестанно ищет материального убежища, чтоб закрепиться в нем — в бронзе, на полотне, в книге. Это и есть последнее и самое прочное прибежище личности…

Ринчен вздохнул.

— Прямо-таки удивительно, что вы все это запомнили. Последнее прибежище… Могу вслед за Дзанабадзаром повторить: «Ты видишь мое последнее творение». Пора окончательно переселяться в функциональное пространство.

На мгновение он застыл. Лицо сделалось суровым, отрешенным. Это было лицо древнего мудреца, постигшего всю глубину человеческой кармы, совокупность добрых и дурных дел, совершенных людьми якобы в прежних исторических рождениях, которые определяют положение человечества в современном его пребывании. Такое лицо я видел на портрете великого монгольского математика восемнадцатого века Мянгата, того самого, через труды которого японцы впервые познакомились с логарифмами.

Я смотрел на него и невольно припомнил давнюю мудрую импровизацию Ринчена о последнем прибежище личности. Есть ли разница между словами «жить» и «быть»? Где мы живем и где мы есть?.. Камень — состояние вещества, значит, он бессмертен. Но это нелепое бессмертие — камень никогда не жил, он изначально пребывает. Камень «помнит» свое, сугубо личное. Но он может «запомнить» и мое, когда становится материальным носителем моих мыслей, моей духовной сущности. Можно перекачать всего себя, всю свою духовную сущность на страницы рукописи или на клинописные таблички, если систематически заниматься этим всю жизнь. Мой мозг усохнет, я перестану существовать как живое существо, но аромат моей личности, ее эманация будет жить на страницах книги! Это и есть единственно возможное бессмертие. То, что застыло навеки в образах искусства, духовная сущность творца, как бы отделенная от него самого и бытующая в некотором функциональном пространстве…

Был час Лошади — полуденный час.

Сославшись на усталость, Ринчен откланялся (не мог я знать, что это наша последняя встреча).

3

Вначале меня потянуло на Халхин-Гол.

Скупой, четкий пейзаж: бескрайняя степь с подсохшими травами. Струящиеся светлые миражи над равниной, вал Чингисхана, почти сровнявшийся с землей, заросший травами, острыми, как нож. Сверкнула река. За ней, как ставка призрачной орды, поднялись барханы.

Когда мы с полковником Дандаром, моим сопровождающим, поднялись на холм Хух-Ундурий-Обо, из-за груды камней стремительно взмыл в синеву осеннего неба степной орел. Дандар проводил его долгим взглядом, сказал задумчиво:

— Тогда здесь тоже было орлиное гнездо… Я помню. Хотя после Халхин-Гола чего только не было.

Он замолчал. А я остановился как вкопанный. Далекое воспоминание… Где-то я уже слышал про это орлиное гнездо… А!.. Образ… Поэт Иван Молчанов-Сибирский. Писал письма из Читы, просил узнать: уцелело ли орлиное гнездо, которое он видел на халхин-гольской высоте. Ему нужно это было для стихов. Вот я и выполнил его просьбу! — орлиная семья продолжает жить… Сделалось грустно. Конечно, мое известие порадовало бы поэта… Но он давно умер. Шел с советско-монгольскими войсками через пустыню Гоби в Маньчжурии в сорок пятом. Надорвал, наверное, силы. Долго болел… Вечная память тебе, друг молодости… Почему тебя так интересовало это орлиное гнездо?.. Символом чего оно тебе представлялось?.. У монголов орел считается священной птицей, родственником мифического Гаруды, врага змей.

Дандару тогда едва исполнилось двадцать два, командовал он вначале батальоном, затем кавполком. Он только что прибыл из Тамбова, где окончил кавалерийское училище. Он сдерживал со своим батальоном первый напор противника западнее высоты Номун-Хан-Бурд-Обо. Наши основные силы были на подходе, но все волновались: продержится ли Дандар? Японцы бросили против него пехоту, моторизованную роту и разведывательный отряд, Баргутский кавполк и несколько эскадронов еще двух кавалерийских полков. Дандара поддерживали две советские роты.

Дандар был дерзок. Со своими малыми силами он решил окружить японцев и нанести удар. Действовал он своеобразно: приказал снайперам уничтожить в первую очередь вражеских офицеров. Взял снайперскую винтовку и с первого выстрела прикончил японского полковника, который руководил боем и корректировал артиллерийский огонь…

…Мы поднялись на вершину Хух-Ундурийн-Обо, откуда, собственно, и начался разгром противника. Степной ветер ударил в лицо. Барханы за рекой расплывались в тяжелом мареве. Ширь без конца и границ…

— А мы с тобой вроде бы постарели… — сказал я.

— Один день молодости не променял бы на сто лет старости, — отозвался он. — А в общем-то военные люди не стареют. Я всегда удивлялся маршалу Чойбалсану: в военной форме он казался молодым, а в халате старым.

Дандар задумался, стал следить взглядом за полетом орла. И хотя именно здесь, на этих обожженных солнцем и овеянных степными ветрами высотах, началась моя боевая молодость, я думал не о себе, а о людях «большой судьбы», которым даже завидовать не мог. На Халхин-Голе Дандар после полка командовал кавдивизией. В сорок первом Дандара направили в Москву, в военную академию. Вместе с другими слушателями оборонял Москву на Волоколамском направлении. Потом встретились мы с ним в августе сорок пятого в Маньчжурии. Тут была как бы завершенная судьба. Что бы ни случилось потом с Дандаром, это уже не имеет значения. Имя Героя МНР Дандара вписано в официальную «Историю Монгольской Народной Республики»…

На своем веку я немало встречал людей «большой судьбы»: ученых, художников, политических деятелей, поэтов, артистов, полководцев — и каждая встреча оставила след в душе. Встреча с Полем Робсоном. С Назымом Хикметом, с Буденным. С Шолоховым. С целой плеядой знаменитых физиков и математиков… Я с глубочайшим интересом исследовал истоки каждой такой жизни, чтоб понять: откуда они берутся, люди «большой судьбы»? Ведь в моем представлении человек «большой судьбы» и «героический характер» были почти синонимами. И хотя на поверку все оказалось не так просто и однолинейно, чаще всего я оказывался-таки прав.

Думаю, подобное представление сложилось у меня именно вот здесь, на берегах Халхин-Гола. Я встретил впервые в своей жизни человека «большой судьбы», «огромной судьбы», который предельно воплощал в себе и черты героической личности. Вся моя долгая военная пора прошла под впечатлением от коротких служебных встреч с этим человеком на Хамар-Дабе. Потом я все время следил за его орлиным полетом и восхищался им вместе с миллионами людей…

…Мы только что вышли из боя, ржавые склоны высоты были усеяны вражескими трупами. Все последние дни приходилось очень туго — противник теснил и теснил нас. И вот первая убедительная победа: японцы разбиты, отброшены!.. Мы захватили желтый японский грузовик, огромный, как трамвай, и пытались завести его.

Остроглазый плотный человек с глубокой ямкой на подбородке, в гимнастерке, перехваченной ремнями, с золотыми нашивками на рукавах, появился как-то неожиданно. Его сопровождали штабники. Мы сразу застыли по стойке «смирно». На петлицах — три ромба. Ордена… Очень высокое начальство… В ту пору орден Красного Знамени казался чуть ли не паспортом на вечную славу.

Он поздравил нас с успехом, пожал каждому руку. Мой вид, должно быть, удивил его: я носил кудри чуть ли не до плеч; волосы роскошно выбивались из-под пилотки, наползали на глаза. А лицо было перемазано глиной. Он легонько снял с меня пилотку, провел ладонью по кудрям, его глаза потеплели, потом сделались строгими.

— Надеюсь, лейтенант, вы приведете себя в порядок?..

И больше ни слова.

До сих пор краснею, вспоминая этот маленький смешной эпизод.

Меня поразил тогда тон его голоса: не ругал, не приказывал. Что-то глубоко интеллигентное, даже отцовское, было в обращении к молодому командиру. Конечно же я немедленно обрезал кудри.

После не раз приходилось встречаться с ним, но о моих волосах он, разумеется, не вспомнил — я для него был уже «другой» лейтенант. Ведь это лишь для меня эпизод сделался знаменательным. А человек «большой судьбы» заботился о жизнях сотен тысяч людей. Нам он казался очень пожилым, хотя тогда ему исполнилось сорок три.

Но то было всего лишь утро великого полководца, проба сил. Пусть роль моя в событиях Халхин-Гола скромна, но я был причастен… видел, знал… До сих пор ощущаю прикосновение руки Жукова к моей голове, теперь уже не кудрявой, а седой, как степной ковыль…

…Мы стояли на холме Хух-Ундурийн-Обо, с которого открывался широкий вид на Халхин-Гол, и ветер воспоминаний приносил из прошлого имена тех, с кем встречался на этой долине. Я знал здесь многих, знал майора Ремизова. Сопка Ремизова… Она как символ. Она там, на юго-востоке, ее крутые скаты обрываются в речку Хайластиин-Гол. Иван Михайлович Ремизов был человеком величайшей отваги и исключительного самообладания. Однажды нечаянно заехал на территорию, занятую японцами. Когда солдаты скопом навалились на него, он расшвырял всех и расстрелял в упор из пистолета. Майор Ремизов не успел сродниться с этой землей, а ему суждено было стать частицей этой земли. Утром мы с Дандаром посетили его могилу и возложили степные цветы. Я стоял и думал: если бы Ремизову сказали тогда, что именно здесь, на овеянном свирепыми ветрами клочке монгольской земли, станет бессмертным его имя и что все, к чему он себя готовил, ради чего недосыпал ночей, проявится именно тут, он вряд ли поверил бы.

Человек «большой судьбы» может погибнуть очень рано: Александр Матросов, Зоя, тот же майор Ремизов или такие великаны, как Писарев, Веневитинов.

Мне уже поздно задумываться над загадкой «большой судьбы» — нужно до конца тащить свою, какая бы она ни была… Я старался — только и всего… Старался, а потом старательно стал воспевать подвиги других.

Я встретился с рекой своей молодости, чтоб проститься с ней навсегда. Сегодня здесь было чистенько, каждая высотка вогнана в мемориал. Конечная участь всякого величия. И только степной ветер нашептывал что-то, понятное только нам двоим.

Я возвращался в Улан-Батор через город Чойбалсан, который назывался тогда Баян-Тумэнем. В моем Баян-Тумэне постоял на том месте, где некогда мы с Марией выстроили из дикого камня и глины свое первое жилище, семейное гнездо. Здесь не осталось ничего. Прямо-таки ничего. Ни камешка. Неужели именно на этом месте, где не растет даже трава, мы спали в студеные ночи под шерстяным верблюжьим одеялом?..

Щемящая печаль завладела мной, и я разрыдался…

4

Глава невероятная. Но что было, то было. И свидетели уцелели…

Я никогда всерьез не верил в такое непостижимое явление, как гипермнезия или сверхпамять: человек тонет, погибает, и за какие-то секунды перед его мысленным взором проходит вся жизнь. Так сказать, мгновенная изобразительная способность сознания… То, что память может отшибить, это я знал. Во время налета японской авиации на Хамар-Дабу мы с переводчиком с китайского языка майором Николаем Федоренко попали под бомбежку. Укрыться не успели. Бомба взорвалась в нескольких шагах. Меня засыпало землей. Федоренко лежал на камнях без сознания, оглушенный взрывной волной. Когда пришел в себя, то не мог вспомнить ни одного китайского слова, ни одного иероглифа. Но он оказался человеком «большой судьбы». Заново выучил китайский и другие языки. Судьба изумительная, прямо-таки неправдоподобная! — член-корреспондент Академии наук СССР, почетный академик Флорентийской академии искусств, почетный член Института китаеведения в Токио, дипломат высшего ранга, заместитель министра иностранных дел, советник посольства СССР в КНР, посол СССР в Японии, Постоянный представитель СССР при ООН и в Совете Безопасности, куча орденов, внушительная стопа книг… Возможно, отнесись я серьезно к изучению восточных языков, из меня тоже вышел бы толк, и я вдруг сделался бы заместителем министра иностранных дел и запросто летал бы в Нью-Йорк на заседания ООН… Может быть, я читал «не те» книжки? Увы, я знал людей, которые очень серьезно зубрили и китайский, и японский, но по сей день пребывают в нетях. Да и порадовала ли бы меня карьера дипломата? Зачем она мне? Я начинаю подозревать, что вообще не существует такого дела, кроме моего писательства, которое не стало бы мне докукой. Я ведь многими делами занимался и без сожаления бросал их. Я не мог сосредоточиться на чем-то одном, меня всегда раздирали противоречивые стремления, и тут ничего с собой поделать не мог. Англичане говорят: велик тот, кто предельно сосредоточен. Вот этого-то как раз у меня и не было. Ученого отшельника, отшельника вообще из меня все равно не получилось бы…

Но это уже другая история.

Что же касается гипермнезии, то она всегда представлялась мне красивым вымыслом Амброза Бирса: рассказ «Случай на мосту через Совиный ручей».

И все же сверхпамять существует, в ней спрессовано много такого, чего мы в себе и не подозреваем. И не всегда она обращена в прошлое. В исключительных случаях, как я убедился на собственном странном опыте, стрела сверхпамяти может быть направлена… в будущее, которого пока нет и, возможно, никогда не будет. Назовем это игрой травмированного воображения, некой экстраполяцией прошлого опыта на будущее.

Я вернулся в Улан-Батор.

Можно было улетать в Москву. Но осталась давняя задумка: хотелось побывать в храме Творчества… От Дамдинсурэна узнал, что храм Творчества совершенно случайно обнаружили в позапрошлом году. Помог некий Ангира. Я не поверил своим ушам: храм открыт Симуковым и Ангирой еще в тридцать восьмом году, но об этом почему-то никто не знал, и пришлось открывать его во второй раз. Может быть, из-за событий на Халхин-Голе, а потом — из-за войны было не до храма?..

На этом храме лежало какое-то заклятие.

— Ангира жив? — спросил я у Дамдинсурэна.

— Не знаю.

…И я снова увидел удивительную скалу Тайхир, или Тайхир-чулун, исчерченную древними письменами и знаками гуннов. Тайхир-чулун угрюмо улыбнулся мне. Он видел кое-что на своем веку… Мог бы рассказать многое.

— Иди, иди, не мешай спать, я устал от людского мельтешения. Скажи, бывает время, когда вы не воюете?.. Я затыкаю уши и закрываю глаза… — проворчал он. — Нейтронная бомба! Уф…

Я направился к Их-Тамиру. Словоохотливый молодой монгол повел меня в местный музей.

Со старой фотографии на меня дружелюбно смотрел знакомый мне молодой человек интеллигентного вида. У него был крупный лоб с залысинами. Голову он держал чуть набок, казалось, к чему-то прислушивается.

Все словно бы повторялось.

Словоохотливый парень стал рассказывать о Симукове, которого никогда не видел. Так рассказывают о легендарной личности.

Однажды кто-то из советских людей заглянул в Их-Тамир. Распространился слух, будто вернулся Шара Дамдинсурэн. Взглянуть на него приехали из многих сомонов и были разочарованы: тот человек никогда не слышал имени Симукова и ничего о нем не мог сказать.

А я мог бы теперь кое-что рассказать: мы с Марией написали книгу о нем, которая получила особый резонанс почему-то в Венгрии, вышла там под заглавием «Улыбка богини Тары».

Очарованный странник Монголии… вот кем он был, этот Симуков. Семнадцать долгих лет скитался по ее просторам… и трагически погиб. Погиб, не завершив свою «большую судьбу»…

Мы не могли пройти мимо такой яркой фигуры.

В то время она была для нас загадочной, окутанная романтическим ореолом. Помню, однажды, когда Дамдинсурэн стал рассказывать об абдоском монголе Сумбе Хамбе, составившем в давние времена первую географию Азии и писавшем о Черном и Белом морях, о Константинополе и Москве, я не утерпел и стал расспрашивать о Симукове. Он был несколько удивлен, что я ничего о нем не знаю.

— Очень интересный человек. В совершенстве знает монгольский, ходит в халате и монгольской шапке, обладает веселым нравом. Предпочитает путешествовать на конях и на верблюдах, хотя Учком всегда выделяет ему машину.

— А чем он знаменит?

— Цза! Он раскапывал гуннские курганы в Ноинуле. Сенсация века! Он создал «Географию МНР». Самый первый. Не было у нас и нет подобных работ. Его «Атлас Монгольской Народной Республики» известен и далеко за границей. Это пока единственная работа такого рода. Атлас раздавали делегатам Великого хурала. Он изъездил страну вдоль и поперек, знает ее лучше нас, монгольских интеллигентов. Он, если хотите, своими работами подвел прочный фундамент под все наши экономические планы. Он превосходный экономист. Награжден орденом «Полярная звезда».

Он увлекался все больше и больше, рассказывая о неведомом мне Симукове.

— Наше правительство поручило ему выбрать место для будущего южногобийского аймачного центра. Он выбрал такое место Теперь тут возник город Симукова — Даландзадагат! В самом сердце пустыни. А вы говорите, чем он знаменит. Это ученый нового типа. Хочет поставить науку на службу государству, а не просто изучает географию. Он готовил издание «Экономического атласа МНР». Однажды Учком поручил ему достать из монастыря для музея знамя Чингисхана «Цаган сульдэ». И Симукову удалось уговорить монахов: знамя добыл!

Жена Андрея Симукова Миля, живущая с дочерью в Москве, показала нам его письмо — своеобразный отчет: публикации свыше ста печатных листов географических и экономических работ! В письме Симуков не упомянул свои выступления в литературно-художественном журнале «Путь национальной культуры», где он начал «пропаганду действием» нового для Монголии жанра научно-туристической приключенческой литературы, написав очерки «В стране диких верблюдов», «По Хэнтэйской тайге».

Ну а что касается «Экономического атласа МНР», то по личному указанию Чойбалсана такой атлас был составлен по материалам Симукова. Проверить данные и чертить карты атласа поручили Марии, Чойбалсан сам, в присутствии руководителей Комитета наук и Марии, просматривал каждую карту. Симуков хотел включить Гоби и другие неосвоенные районы в хозяйственный оборот. Он приступил к осуществлению своей мечты…

Тогда, разъезжая по Монголии, мы шли по его следам. И вот я снова на его тропе, у камня Тайхир…

Юрта Ангиры, которому теперь было за семьдесят, стояла все на том же левом галечном берегу. Ангира славился на весь аймак как резчик по дереву. Старуха отлучилась к овцам, а мы сидели и ели простоквашу. Я подарил ему матрешек — обычный сувенир, он мне — вырезанного из корня верблюда.

— Люблю верблюдов, — сказал он, юмористически прищурив глаза, — хотел бы в новом перерождении быть верблюдом.

— А я — турбогенератором.

Он оценил шутку, улыбнулся.

— Я тебя помню, — сказал Ангира. — С тех пор. Ты был со своей молодой женой. Вот стоит кувшин, который вы подарили нам. Русские бывают здесь редко. Ты расспрашивал о Симукове. Слышал, будто он умер, — произнес он негромко. — Но зачем говорить о смерти? Все равно не поверят. Пусть живет здесь всегда. Ему хорошо с нами. Он — почетный член нашего объединения. Ты спрашивал тогда, каким он был? Тогда я не знал, как ответить. Он был добр по своей воле, вот что я могу сказать о нем сейчас.

И хотя Ангира не прибавил больше ничего, я все понял. Он не был патриархальным старичком, простецом. Это был степной мудрец на покое. Когда он вспоминал, как богатеи и ламы запугивали аратов, желающих вступить в коммуну, в его глазах внезапно вспыхивал бешеный огонь, а лицо молодело. Ненависть к ним до сих пор жила в его душе — ведь они мешали ему, лично ему, устанавливать новые порядки в степи.

— Пусть тебя давят годы, но не дай им раздавить тебя, — сказал он на прощание.

И взгляд у него был острый, проницательный.

Здесь все было завершено, закруглено. Остался храм Творчества где-то в Убурханскайском аймаке.

— Если напрямую, то близко, — сказал Ангира. — Вначале нужно спуститься в Арбай-хэрэ. Там скажут, где искать храм. Я объясню все твоему шоферу.

Я бросил последний взгляд на камень Тайхир. Прощай, старичок, не ворчи — ты уже сделался туристской достопримечательностью, и придется терпеть. И Троя, и Альгамбра, и Боробудур терпят…

С калмыцким поэтом Сусеевым мы уселись в машину. Рядом с водителем сел корреспондент газеты «Унэн».

Поднялись на перевал Цаган-Даба. За первым перевалом были другие.

Мы вклинились в юго-восточные гряды Хангая. Дальше, на юге, за Баян-Хонгором, простирался Гобийский Алтай.

Машина пробиралась по долинам среди гольцов, громадных каменных россыпей, гранитных глыб. На северных склонах гор виднелись островки хвойного леса.

Сусеев тянул свое бесконечное:

То поет певица Ханда,

Ай нан-аа, Тамира дочь…

Скалистые вершины, причудливо выветренные и каменистые осыпи, горные степи и пологие склоны, волнистые равнины, плоские широкие гребни, блюдцеобразные озера. Мне мерещились красные стены храма Творчества, его прогнутые крыши из зеленой черепицы, над которыми проносятся красные ветры вечности.

— Того! — сказал водитель и указал в сторону обрыва, который обозначился справа. Того — значит «чаша», «котел».

Как я понял, здесь начинался особо опасный участок дороги. Недавно прошел дождь, и машину заносило.

Когда пробираешься по горам, то не знаешь точно, где тебя поджидает неприятность. Мы ехали, собственно, не по грунтовой дороге, не по шоссе, а по безлесному склону горы, и справа открылся этот самый котел. Горы гримасничали: делали страшные глаза, показывали язык, улыбались. У них было что-то свое на уме. Одна скала заплакала небольшим водопадом.

Все произошло мгновенно: показалось, будто прочный склон начинает сползать в котел. Я видел, как машина, несмотря на все усилия шофера, катится вниз. Внизу клубился туман, видны были острые гранитные глыбы. Инстинкт старого парашютиста сработал безошибочно.

— Прыгайте! — крикнул я, распахнул дверцу и, сжавшись в комок, вывалился из машины. Наверное, я сильно ударился головой о камни, потому что на какое-то мгновение потерял сознание. Потерял и не потерял. Сознание-то, может, и потерял, но не совсем. Мне казалось, что я все еще падаю. И час, и два, и сутки…

…Это было странное состояние. Да, это был не полет, а состояние полета. Я летел сквозь мрак и холод, ощущая, как в мозгу пульсирует поле мирового тяготения. А возможно, уже начался процесс превращения того вещества, из которого я состою, в пространственно-временную кривизну… Я пытался отыскать глазами свою звезду, она погасла. Пока я летел, что-то до слез прекрасное и неповторимое мелькало передо мной: канареечно-желтый песок моего детства, величавые белые пароходы, идущие по реке, Саратов, взгромоздившийся на синюю гору, и наша Соколова гора. Зеленый остров, куда причалила однажды наша с Марией лодка, цепочка дебаркадеров и горы рябых арбузов на баржах. Ослепительный блеск воды. И ее почти детское лицо с огромными глазами… Над головой — пылающая синяя пустота, ярко-зеленые и коричневые ящерки в траве… Однажды в лесу ночью нас застала гроза. Ветер злобно шнырял по кустам, молнии перерезали громады туч пополам, и их обломки падали на нас ливнем. То был пролог нашей грозовой жизни… Потянулись сизые пространства, седая легкая трава, гряды сиреневых сопок, горизонты, сжатые горами. Были цветы и травы по пояс, зелено-бурая степь за Керуленом. Поднималась тусклая радуга над степью, взвивался в небо песок, песчаная буря гудела за стенами нашего убогого жилища… Чужие города, бесконечные базары Чанчуня и Мукдена… темная тайга Сибири, Дальний Восток, вулканы и мангры Явы, Толедо, Севилья, Гранада, зеркало Неаполитанского залива и Везувий, сады Боболи, башня Биг-Бэна и Тауэр…

Я почти равнодушно, отрешенно думал: почему ткань удивительной жизни не обернулась книгами?.. Писал обо всем, только не о себе… Поздно, поздно… Все исчезнет со мной, как будто его и не было. Когда время сменяется бессмысленной вечностью… Разбиение пространств и времен… Из тьмы, словно на полотнах Рембрандта, высвечивали отдельные лица тех, кого я знал: и главные действующие лица моей жизненной драмы, и просто статисты… Вначале их плотность вокруг меня была велика, будто окунулся в звездное скопление. Но наверное, я летел чересчур стремительно, так как лиц вокруг становилось все меньше и меньше. Я с печалью отметил, что, до того как оборвались нити, связывавшие меня с моей звездой, я успел соприкоснуться лишь с некоторыми из той звездной массы, называемой человечеством. Большинство прошло мимо, даже не задев меня. Все прожитые годы я стремился удивить знакомых и друзей своими успехами. И вдруг оказалось: удивлять некого. Все раньше меня «присоединились к большинству»…

Зачем жил? Неужели только для того, чтоб написать несколько книжек? Что они, эти книги, — цель или только средство утверждения?..

В молодости во сне я всегда летал, поднимаясь все выше и выше. Потом стал падать. Падал и сейчас, летел в какую-то черную воронку, которая засасывала все глубже и глубже.

Припомнился разговор с известным врачом, занимающимся реанимацией. Собственно, он и внушил кое-какие мысли о том, что бывает с человеком после клинической смерти, до того, как тело «растворится в стихиях»: процессы разложения — своеобразная энергия, питающая уцелевшие участки мозга и возбуждающая в них вспышки мысли, воображения, создавая иллюзию продолжающейся жизни. Подобный процесс длится сколь угодно долго, но может затухнуть и очень быстро — все зависит от климатических условий, вообще от условий сохранности мозга и тела. Если бы мозг законсервировать, поместив, скажем, в кусок янтаря… Древние египтяне о чем-то подобном догадывались, прибегали к бальзамированию, мозг умершего помещали в канопы, хотя и не считали его вместилищем души. Возможно, мой приятель-врач просто шутил, — никакими опытами невозможно проверить подобные парадоксальные утверждения. Но сейчас, в моем безнадежном положении, хотелось всему этому верить. Я не знал, где я и что со мной. На помощь рассчитывать не приходилось. Ни в какую загробь не верил, но утвердился в одном: пока мой материальный носитель — мозг не перестанет существовать как система, пусть разрушающаяся, деформированная, разваливающаяся на куски, проблески сознания будут. Врач прав: ячейки памяти отмирают не все сразу. Они очень живучи, обладают определенной автономностью; в моменты гибели целой системы каждая ячейка берет на себя весь комплекс функций мозга. Сознание будет вспыхивать еще какое-то время, создавая видимость существования. Потом наступит вечное ничто. Ошибался Эпикур, утверждая, будто к смерти мы не имеем никакого отношения, так как не осознаем ее приход. Я четко осознавал, что все кончено и необратимо. Возможно, клиническая смерть давно наступила и начался тот самый последний процесс… Во всяком случае, хода назад не существовало. Все для меня закончилось. Не знал я и того, как часто будут повторяться всплески мысли. Во всяком случае, картины в моем мозгу то возникали с необычайной яркостью, то вдруг гасли. Я старался держаться за основную нить — за свое падение в звездную воронку, понимая, что все остальное — лишь игра меркнущего сознания. Откуда они приходили, эти поэтические голоса? Наверное, из глубин памяти.

Пришел уверенный голос Рабиндраната Тагора:

Я вечностью стану, я стану землей,

земной драгоценной пылью…

— Не хочу! — закричал я в ужасе. — Не хочу быть драгоценной пылью. «Я жить хочу, чтоб мыслить и страдать»…

Послышался смешок. Ехидный голос сказал:

— За столько десятков лет мог бы и помыслить и настрадаться вволю. Спохватился! Жрал да спал! Где собрание сочинений? То-то же! Бальзак — с печки бряк…

— Но в моей жизни нет завершенности!.. Вот так по-глупому свернуть себе шею… Ладно бы в бою или от перенапряжения — инсульт, инфаркт…

— Всю жизнь напрягался — а толк какой? Не надо было напрягаться, ловчить, обманывать самого себя мнимыми успехами.

— Может быть, ты и прав, но сейчас это уже не имеет значения. Хочется той самой завершенности биографии. Мне бы завершенность… Что-то кругленькое.

— Чудак-человек. Какую тебе еще завершенность? Ты начал в Монголии и закончил в Монголии. Сюжетно завершено и красиво. Не в тепленькой кроватке, а как Пржевальский…

Я мысленно подводил итог всему, пытаясь раскрыть загадку своего существования, хоть и понимал, что все уже не имеет смысла. Слишком поздно мы спохватываемся…

Что в ней, в моей жизни, следовало считать существенным? Как взвесить «массу покоя» биографии? Все же были в ней и роковые минуты, и взлеты, и падения, и интересные встречи, и глубокое чувство, и ревность, и страдания, и тяжелые утраты, и упоение работой, и творческий поиск, и открытия. Все было.

— Если бы все начать с самого начала… Я бы постарался…

— Спохватился! Для тебя все позади… Ты разбился, разбился. Груда костей… Не отвлекайся на пустые мечтания. Есть дела поважнее… Аккумуляторы больше нечем заряжать, держишься на остаточном магнетизме. А путь твой лежит через многие времена и страны. Придется все сжимать до предела, в одну точку. Крепче держись за мировую линию — это твои папарты. Что такое папарты? Ну знаешь… Включаем!..

— Кто ты?

— Я — это ты. О солилоквиях слыхал? Кажется, у древних римлян. Разговор с самим собой… Вот и поболтай напоследок. Ты очень болтлив. Думай кратко, думай кратко… Краткость — сестра таланта…

Из черных глубин поднялось винтообразное пламя, нарастал непонятный грохот, будто во Вселенной произошел обвал. Мое падение ускорилось. Галактика схлопнулась в коллапсе. Удар о камни. Я закричал от боли…

Эпилог-фантазия

Мария трясла меня за плечо:

— Проснись, проснись!.. Ты кричишь во сне.

— Разве? Приснилось, будто разбился насмерть.

— Еще чего не хватало. Умывайся, одевайся — и на завтрак. А потом — на Варени.

В окно отеля «Гарнье», где мы остановились, я видел серое небо над вокзалом Сен-Лазар. По улице текла толпа: все спешили на работу. В самом деле, за последнее время я что-то часто стал кричать во сне. Но то, что привиделось сегодня, было так ощутимо… Монголия… 1969 год…

— Какой сегодня год?

Она посмотрела на меня как на сумасшедшего.

— Пока что восемьдесят третий.

Четырнадцать лет проспал… А может быть, и не проспал. Я стал восстанавливать в памяти события последних четырнадцати лет. В прошлом году была поездка в Турцию. Побывал в Стамбуле, на Принцевых островах, в Эфесе, Пергаме, в Трое. В Трое засунул свои запонки в развалины древнего мраморного алтаря-жертвенника. Так, причуда… Через тысячу лет найдут — скажут: потерял Приам!

Все в порядке.

Всякий раз, очутившись в Париже, мы неизменно заходили на Варени, 77, к Огюсту Родену. И на этот раз пришли сюда.

В особняк заходить не хотелось, хоть накрапывал мелкий дождь. Туристы попрятались кто куда, а мы вдвоем с Марией прогуливались по песчаным площадкам и дорожкам, как ни в чем не бывало.

— Храм Творчества Родена… — задумчиво произнесла Мария. — А до него в доме жили русские люди, ходили по саду, к ним приезжали из России известные писатели, художники. Здесь было русское посольство.

— Ну, вспомнила! Это происходило в начале прошлого века. Позже здесь поселили женский монастырь, затем — какое-то учебное заведение.

— И все-таки осталось нечто русское, пусть едва уловимое! — сказала она убежденно.

— Не фантазируй.

— Я и не фантазирую. Кто были они, те русские, которые здесь жили, прогуливались по саду?

— Если покопаться, наверное, можно установить. Ничто не исчезает бесследно.

— Вот с этим не совсем согласна. Многое исчезло из памяти людей. Думаешь, мы не исчезнем бесследно?

— Зачем же так?.. Если наши книжки не останутся, то хоть что-то должно остаться! Не будем рассчитывать на вечную память о нас. Я почему-то вспомнил Жана Кейроля, ну, того, поэта, романиста… Во времена Сопротивления его схватили гестаповцы, бросили в лагерь Маутхаузен. Он потом признался, что в тюрьме Жюльен Сорель мешал ему «жить мелко». Подумай только! — мешал жить мелко… Нам с тобой тоже мешали «жить мелко»… Все они… Пушкин, Блок, Маяковский… Да их легион, тех, кто мешал нам «жить мелко»! И не только поэты и художники… Понимаешь? — с каждой эпохой таких личностей становится все больше и больше… Кто-то из англичан сказал, будто человечество состоит в основном из тех, кто умер, так как на их стороне формальное большинство. Сущий вздор! В нашей памяти живут не все умершие, а лишь отдельные личности, главным образом, героические натуры, те, кто из века в век и по сей день мешает нам «жить мелко»!

— Ну что ж, может быть, так оно и есть. А вот будем ли мы с тобой мешать кому-нибудь «жить мелко», после того как нас уже не будет?

Я усмехнулся:

— Лично для меня достаточно и самой малости: сами «не жили мелко» и другим не давали в меру своих ограниченных сил. Ведь важно хотя бы для самого себя быть, ну, если не героической, то хотя бы честной, чистоплотной натурой. Героический характер и нравственная нечистоплотность несовместимы.

— Ладно. Вывернулся.

— Меня поразили и другие слова Жана Кейроля: «Может быть, герой всегда завершается в нас самих? Мы неотступно возвращаемся на места, связанные с загадкой нашего существования!» О «загадке собственного существования» писал еще Гоголь! Это удивительно. О заимствовании не может быть и речи.

— В самом деле, поразительно. Оба бились над одним и тем же. Да и мы все бьемся над загадкой своего существования. «Мы неотступно возвращаемся на места, связанные с загадкой нашего существования…» В последнее время меня почему-то все чаще и чаще тянет в те места, хоть и понимаю: загадка так и останется загадкой. Если бы взглянуть на свою жизнь из будущего!..

Я указал на бронзовые «Врата ада», установленные на песчаной площадке в восточной стороне сада.

— Однажды пытался выяснить загадку своего существования через «Ад искусства». Но увы… Так и не отыскал в нем укромного местечка для нас.

— Твоя гипермнезия?

— Она самая.

— А может быть, нас и нет там?

Мы подошли к «Вратам ада».

«Врата» были черны и могучи, окантованы железобетонными брусьями; по сторонам стояли две темные бронзовые фигуры: справа — мужская, слева — женская. На горельефах — руки, протянутые к вечности; страдальцы любви Паоло и Франческа…

«Врата» не внушали ужаса. Возможно, потому, что мы к ним постепенно привыкли, а возможно, потому, что жизнь была позади.

— Сезам, откройся! — крикнула Мария. Но «Врата» не раскрылись. Я поднялся к ним по ступеням и постучал кулаком. Никто не отозвался.

— Оставь, — сказала Мария. — Все ниши заняты классиками. Обойдемся. Собственно, что нам делать в «Аду искусства»? Мне просто хотелось передвинуться немного по координате времени вперед, взглянуть на нашу жизнь аб инкунабулис.

Я на минуту задумался. Наконец решился.

— «Врата ада» устроены не так просто, как кажется. Идем!

— Куда?

— С той стороны я приметил маленькую железную дверь. Знаю, как ее открыть…

— Пробраться в «Ад искусства» с черного хода? С помощью отмычки?

— Та дверь никакого отношения к «Аду искусства», по сути, не имеет… Там начинается координата времени… Дорога в будущее. Ведь искусство тоже дорога в будущее.

Она посмотрела на меня с недоверием.

— А мы сможем вернуться обратно?

— Вряд ли. Из будущего и из прошлого еще никто не вернулся. Но ведь это будущее! То самое… Мы немного опередим свое время. Ну хотя бы на полсотни лет. Далеко забираться не стоит. Разумеется, до двухтысячного можем дотянуть и так: нам будет всего лет по восемьдесят!

— Ну нет уж. Хочу сейчас…

— Решено…

Мы обошли «Врата» с северной стороны. «Врата» оказались полыми, своеобразным помещением, внутри которого, по всей видимости, хранилось какое-нибудь музейное имущество. Мы увидели железную дверцу с замком — круглая замочная скважина. Над фиолетово-медной дверцей находилось пыльное оконце с треснувшим стеклом. В тылу «Врат» было неуютно, очень уж пустынно. По всей видимости, сюда давно никто не заглядывал. Больше того: дверца оказалась незапертой: стоило притронуться к ней, как она звякнула и открылась. Мы заглянули внутрь: чернота… Но особая: будто откуда-то тянуло ветерком — пронзительным, чистым и холодным…

— Ты как дама — первая!

— Охотно уступаю дорогу. Только не попади ногой мимо координаты времени.

— Не беспокойся. Лишь бы не вляпаться во что-нибудь французское…

Вот уже вторую неделю жили мы в храме Творчества Ундур-гэгэна. Храм примостился на высокой скале, с трех сторон его заслонили высокие деревья, и только на юг открывался широкий обзор. Там, за отрогами Хангая, начиналась Гоби, превращенная с некоторых пор в гигантский заповедник.

Мы были молоды, полны сил, а совсем недавно к нам пришла слава. Это случилось после того, как мы с помощью наших монгольских друзей из Улан-баторского университета нашли в горах Шивэт, в развалинах древнего дацана, еще одну бронзовую статую богини Тары работы Дзанабадзара. Внутри статуи обнаружили сверток — полное жизнеописание той, которая была возлюбленной и помощницей великого ваятеля. Жизнеописание, возможно, составил сам Дзанабадзар. Было названо ее имя, имя ее отца. Жизнеописание заканчивалось необычно, стихами, которые якобы начертала на стене Паганского храма некая бирманка Амона, жившая в пятнадцатом веке:

Я желаю покинуть это тело, угнетенное бесконечными

страданиями:

страданием рождения,

страданием старости и смерти,

страданием разлуки с теми, кого мы любим,

страданием жизни с теми, кого мы не любим,

страданием желания иметь что-либо и

невозможности это иметь…

Не исключено, стихи выражали настроение самого Дзанабадзара, потерявшего возлюбленную.

Сенсация века! Такой сенсацией в прошлом столетии было разве что открытие ученым Козловым и его помощниками Симуковым и Кондратьевым гуннских могил. Нам пришлось бежать и от докучливых корреспондентов, и от друзей. Тайно вернулись в храм Творчества Дубхан и поселились здесь в уцелевшей каморке. На наше счастье, разыгрался свирепый весенний шурган, который отгородил нас от всего живого мира. Ветер приносил из Гоби желто-коричневые тучи пыли, отроги Хангая гудели от яростных ударов разбушевавшейся стихии. Древние стены Дубхана глухо ухали, сотрясались.

А нам было хорошо. Мне недавно исполнилось двадцать пять, Марии было и того меньше. Мы еще только начинали, и вся жизнь лежала впереди. Несмотря на наше открытие и успех, мы еще только нащупывали дорогу: чему посвятить себя?.. Профессии, связанные с электроникой, робототехникой, атомной энергетикой и космонавтикой, не находили в нас отклика. Мы больше тяготели к искусству, литературе, к психологии художественного творчества, к законам символической формы сознания, к психологической реконструкции и неформализуемым процессам. Мы с Марией как бы выбивались из общей картины, когда шло повальное увлечение проблемами математического способа мышления, когда выделяется главное и беспощадно исключается малозначащее.

Спальные мешки, импровизированный стол из камней и чемоданов, зажженные стеариновые свечи… Нас это вполне устраивало.

Как сладостно гудел ураган за стенами нашего убежища! Пищу готовили на костерке. Звонкий ключик бил прямо из скалы. Читали, спорили, валялись просто так.

Я только что закончил «Этюды о творчестве», и Мария взяла на себя роль рецензента. Ее суждений я всегда немного побаивался: в оценках отличалась категоричностью, перед которой отступала даже логика.

В подрагивающем желтом пламени стеариновой свечи пространство сужалось до небольшого мерцающего круга, который окаймлял склоненную голову Марии. Я видел нежный овал ее лица, сдвинутые тонкие брови, волнистые волосы, закушенную губу. Иногда она отрывалась от рукописи, бросала на меня огненный взгляд и снова принималась за чтение.

Наконец она собрала страницы в стопку и, сверкая огромными глазами, сказала:

— Мне очень хотелось бы пожить в то героическое время! Будто оставила там что-то самое главное, самое дорогое. У тебя такого не случается? — Она посмотрела серьезно, очень пристально.

— Тебе хотелось бы пожить там? — спросил я ласково.

— Если с тобой, то — да…

…Ураган все набирал силу. Гул превратился в резкий свист. Где-то за горами Шивэт были светлые города, спокойная размеренная жизнь с большими мечтами и надеждами. Люди жили настоящим и будущим, прогностический ум, вооруженный электронно-вычислительной техникой, завоевывал все новые пространства и сферы, посылал корабли за пределы Солнечной системы. У нас на столе стояла бронзовая Тара, копия той, которую мы нашли в древнем дацане. Богиня благожелательно улыбалась. Но ее улыбка была улыбкой копии, а не оригинала — смоделированная кибернетическим скульптором улыбка. От улыбки подлинной Тары было утеряно что-то самое важное — ее дух!.. И странное дело: эту копию видели многие, и все принимали ее за оригинал… Пусть так. Но что, собственно, от того изменится? — размышлял я. И все же испытывал непонятную тревогу.

…Мы сидели, тесно прижавшись друг к другу, нам было тепло и уютно, все тревоги постепенно растворились в музыке урагана. Чей-то очень, очень древний, едва внятный голос прошамкал из темного угла:

Ваше будущее стало близко,

А прошлое — далеко…

Возможно, то был шум хангайского ветра, убаюкивающего нас в своей каменной колыбели. Я чувствовал ровное дыхание такой молодой, такой юной подруги, положившей голову мне на плечо, ощущал теплоту ее ладони. И думал: нужно обязательно побывать в Трое и разыскать среди мраморных обломков свои запонки…

…— А зачем тебе, Мишиг-гуай, это девятое ребро? — услышал я голос Дамдинсурэна. — Живут же люди без него! Некоторые и без мозгов процветают. Все обошлось — и ладно.

— То было мое любимое ребро, — отозвался я слабо. — Впрочем, обойдусь. Позвоночник помяло.

— Ну и слава богу. Ящеры вымерли потому, что думали позвоночником. Головные мозги не разлетелись на полушария — уже хорошо.

— На мемуары хватит.

— А зачем больше? Ты же не собираешься в Бальзаки? То-то же. Нужно было раньше в Бальзаки пробиваться. Кстати, твои спутники отделались легким испугом. Лежат в соседней палате, как отбивные котлеты на сковородке.

Он конечно же старался меня подбодрить.

— Ребер не жалко, — сказал я. — Жаль, так и не попал в храм Творчества.

Я лежал скрючившись на синусоидной кровати в улан-баторской больнице, окруженный заботой и вниманием. В окно виднелась знакомая гора Богдо-ула, поросшая лесом. Сияло солнце.

В палату зашла Оюун. Не было только Ринчена — он окончательно слег.

Мне было хорошо с ними, с моими товарищами молодости: что бы ни стряслось — мы всегда вместе.

Удивительная штука — человеческая память: стоит ей соприкоснуться с почвой, на которой стоит прошлое, как все оживает…

Рейсовый самолет раскручивал карту Сибири. Привычное состояние неопределенности. Я смотрел в темный иллюминатор и думал: может быть, все еще нахожусь в состоянии гипермнезии и продолжаю вспоминать? Где я сейчас: в шестьдесят девятом, или в восемьдесят третьем, или там… за двухтысячным?.. Чем старше становлюсь, тем сильнее обостряется память на прошлое. Иногда оно проносится в голове за какие-то мгновения. Я беспрестанно пребываю в этом странном состоянии сверхпамяти…

Галактическая осень. Падают желтые и красные листья — звезды. Моросит звездный дождь. Осень. Еще только осень…

Улан-Батор — Москва

Реквием

Памяти военного историка Павла Андреевича Жилина

Кто-то верно заметил: скульптура есть время, сжатое в пространство.

Мы стояли у памятника советскому воину-освободителю в Трептов-парке: русский солдат в походной форме держит в одной руке меч, разрубивший фашистскую свастику, а другой — прижимает к груди маленькую, доверчиво прильнувшую к нему немецкую девочку. Время, сжатое в пространство… Да, в огромной бронзовой фигуре, установленной на постаменте-мавзолее и вознесенной над курганом, над аллеями платанов Некрополя, пластическая идея нашла свое полное выражение — годы великой войны сжались до предела, затвердели на века…

Когда по гранитной лестнице мы спустились к подножию кургана, генерал-лейтенант Костырин первым нарушил молчание:

— Мне, если хотите знать, посчастливилось быть у самых истоков… — сказал он немецкому скульптору профессору Фрицу Кремеру. — В качестве военного консультанта. Так пожелал сам скульптор — пригласил в консультанты, а начальство не стало возражать. Мы ведь знали друг друга с сорок первого. В самом начале войны скульптор добровольно ушел на фронт, оборонял Москву. Отличался бесстрашием: ему, видите ли, требовалось запечатлеть сущность героического характера в «событиях, монументальных по своему существу». У каждого художника, наверное, есть свой пункт. Так вот у моего друга-скульптора таким пунктом был «героический характер». Он изучал не только лицо того командира, которого лепил, но и боевые операции, проведенные им. Себя называл «надежным художником». Ну конечно же его тяжело контузило. На Волховском фронте. С тех пор появился нервный тик. Списали вчистую.

Кремер тяжело вздохнул.

— Я не знал всего этого, — сказал он. — Мы встречались. Но то были мимолетные встречи. Официальные, что ли. Мне хотелось ближе сойтись с ним… Мы ведь с ним — «сверстники», он года на два моложе… И вот он умер… Трагическая неожиданность. Подобные личности всегда умирают неожиданно… Говорят, он родился в Днепропетровске, жил на Дону… Чисто человеческая досада: не дожить нескольких месяцев до тридцатой годовщины разгрома гитлеровцев!.. Слишком много упущенных возможностей.

У его рта обозначилась складка, морщины на лбу стали резче. Глаза казались потухшими: главные встречи мы откладывали на неопределенное будущее — успеется! А будущее может не состояться… Вот оно и не состоялось…

— Мне хочется увидеть его памятник — ансамбль на Мамаевом кургане… — произнес негромко Кремер.

Помню, когда я впервые увидел Кремера, то, еще не зная, кто он, подумал: наверное, представитель портовых рабочих или горняков…

Этакий приземистый крепыш. Энергичное лицо, густые волосы зачесаны назад, залысинки, острый подбородок и особое выражение рта, с чуть выпяченной нижней губой, присущее людям тяжелого физического труда. Ему было под семьдесят, но глаза глядели остро, я бы даже сказал, пронзительно и словно бы настороженно.

Как выяснилось, он в самом деле вырос в среде рурских горняков. Ему не было и семи, когда остался круглым сиротой. Горнорабочий взял в свою семью. Кремер закончил гимназию в Эссене. В двадцать восьмом вступил в компартию. Учился у Герстеля в Высшей школе изобразительного и прикладного искусства в Берлине. Потом начались поездки: Париж, Лондон, Рим. Одним из первых его бронзовых рельефов следует считать «Гестапо». Рельеф выполнен в тридцать шестом.

Кремер не раз бывал у нас в Советском Союзе, в Москве, Ленинграде и других городах.

Сегодня утром в его мастерской я видел скульптуры, от одного вида которых стыла кровь: облысевших матерей с детьми-дистрофиками и мертвыми детьми из концлагеря Равенсбрюк. «Мать солдата», «Мать рабочего»… — целая галерея скорбящих матерей. «О Германия, измученная мать» — это все та же высохшая от голода и страданий мать, брошенная за колючую проволоку Маутхаузена, претерпевшая все надругательства. От ее лица, с глубокими глазницами и впалыми щеками, трудно оторвать взгляд. Здесь предельно выражена трагедия целого народа.

Когда мы вошли в мастерскую, Кремер трудился над большой фигурой «Распятого». Но то был не сын божий, а распятый рабочий, пролетарий, полный собственного достоинства и ненависти к угнетателям боец.

И каждой статуе предшествовали десятки рисунков. Имелись и отдельные рисунки, наброски сюжетов.

Есть у него и свой «Сон разума» — графическая работа. На спящего устрашающе надвигаются танки, у ног наступают вооруженные до зубов гномики в эсэсовской форме, ночная птица распростерла крылья. Есть и другой рисунок: «Сон» — «распятый» сошел с креста и протягивает руки к знамени с красной звездой и портретом Маркса.

Как зачарованный смотрел я на «Голову умирающего солдата» из бронзы. Скульптура, так же как и фигуры многих «скорбящих женщин», была создана в тридцать пятом — тридцать седьмом годах. «Голова умирающего солдата» — автопортрет Фрица Кремера. Худое тонкое лицо, торчащий нос, глаза, прикрытые веками, и печальный рот, сведенный предсмертной судорогой… Он видел себя задавленным, умирающим бессмысленной смертью. И это вовсе не Кремер, а целое молодое поколение его сверстников, гибнущее под пятой фашизма. «Голова», как и «скорбящие женщины», — протест художника. Изобразить себя умирающим или мертвым — подобная фантазия еще ни одному скульптору не приходила на ум: это ведь крайняя степень отчаяния…

Кремер шел по следам неслыханных преступлений фашизма, навеки запечатлел их, чтоб никогда не наступал сон разума. Такое искусство требует мужества.

Фриц Кремер… Передо мной находился выдающийся, а возможно, гениальный немецкий ваятель, известный всему миру своей монументальной скульптурой, установленной в Бухенвальде. Говорили, эта бронзовая скульптурная группа перед пятидесятиметровой колокольней, символизирующая интернациональную солидарность узников лагеря, производит потрясающее впечатление.

Я рвался в Веймар, на гору Эттерсберг, чтоб увидеть ее собственными глазами.

Памятники Кремера в Маутхаузене, в Равенсбрюке, берлинский памятник борцам Интербригад в Испании — устремленный вперед воин с мечом в руке — и в каждом пульсирует кусочек окровавленного сердца.

Из разговора я понял, что ему хорошо знакомы работы Анны Голубкиной, Мухиной, Матвеева, Шадра, Меркурова, Пинчука, Микенаса, он знал скульптуру Матери-Родины Веры Исаевой на Пискаревском кладбище.

Он сказал, что по примеру нашего скульптора, подарившего от имени своей страны Организации Объединенных Наций известную группу «Перекуем мечи на орала», собирается осенью передать этой международной организации свою бронзовую статую «Восхождение» — обнаженная до пояса мужская фигура, преодолевшая, судя по всему, крутой подъем. Человек заглядывает в бездны, которые остались позади, под ногами…

Собственно, мое повествование — о двух мощных, я бы даже сказал, героических характерах, о скульпторах — советском и немецком. В мою биографию они никак не вписываются, мы встретились, по сути, благодаря случаю. Но они заинтересовали меня крайне: от них как бы исходила величаво торжественная и траурная музыка войны.

Не исключено, об этих двух скульпторах будут написаны интересные книги: великое деяние не проходит незамеченным в потоке времени. А может быть, именно мне предназначено написать о них: ведь я все же общался с ними.

Эффект или феномен духовного соприкосновения… Я был автором нескольких романизированных биографий выдающихся людей и знал цену духовному соприкосновению. Писатель беспрестанно и почти непроизвольно занят эстетизацией жизненных явлений, событий, характеров и биографий людей, их отношений, стремясь хотя бы для себя упорядочить хаос, придать ему видимость закономерного процесса. Вот в этом странном, почти иллюзорном мире он и пребывает изо дня в день. Ну а когда выпадает счастье общаться с крупной личностью или хотя бы с теми, кто хорошо знал ее, то невольно появляется искус написать книгу о замечательном человеке.

Но признаться, я скоро понял: такое явление, как скульптор, художник вообще, требует особого постижения — создать полнокровную книгу о скульпторах не сумею. Решил пойти по другому пути: не мудрствуя лукаво, зафиксировать на бумаге их суждения и рассуждения, подчас полные «болтливой мудрости», но все-таки — мудрости, выношенных взглядов на искусство и на мир в целом. Я прямо-таки обязан запечатлеть своеобразный «поток сознания» выдающихся мастеров. Возможно, именно так поступал в свое время Одоевский, когда писал свой «роман идей» — «Русские ночи». Он утверждал, что главным героем романа может стать мысль, естественно развивающаяся в бесчисленных разнообразных лицах. Белинский сказал об одной из повестей Одоевского: «Это скорее биография таланта, чем биография человека». Вот за это я и зацепился, не тревожась о том, что рассказ мой получится несколько риторичным, лишенным сюжетного костяка.

В сорок пятом году возник план создания в Трептов-парке братского кладбища воинов Советской Армии: в боях только за Берлин полегло свыше двадцати тысяч человек! Год спустя Военный совет Группы советских оккупационных войск объявил конкурс на лучший монумент. Проекты представили пятьдесят два скульптора и архитектора разных стран, были в их числе и немецкие. Победил один, который отличался силой и убедительностью выражения заглавной идеи, размахом и стройностью, многоплановой объемно-пространственной композицией.

Примера историко-мемориального сооружения, которое выражало бы великую интернациональную освободительную миссию армии, в мировом искусстве не существовало. Были памятники полководцам, царям, императорам. И вот впервые над курганом — исконно русской национальной формой братских захоронений — в центре Европы поднялся бронзовый солдат…

Теперь широко известно, с кого советский скульптор лепил главную фигуру — воина-освободителя, как создавался образ «Матери-Родины», как звали советских солдат, спасавших немецких детей. В своих мемуарах маршал Чуйков упомянул гвардии сержанта Николая Мосолова, с риском для своей жизни спасшего немецкую девочку. А так как подобных случаев было отмечено немало, стали гадать, где проживает сейчас спасенная девочка. Лишь в начале лета сорок восьмого года приступили к лепке из глины фигуры воина-освободителя. Главному скульптору помогали пять немецких скульпторов из Берлина: головы солдата и девочки лепил один, руки — другой, складки на одежде — третий. Потом за дело принялись формовщики: им понадобилось двадцать тонн гипса. Так как западноберлинская мастерская бронзового литья заявила, что не в состоянии справиться с отливкой за отпущенные четыре месяца, гипсовую скульптуру отправили в Ленинград, где в то далекое время не имелось необходимой производственной базы и специалистов: мастера не вернулись с войны. И все-таки статую отлили не за четыре месяца, а за семь недель!..

Все это было. Но в рассказах о чудо-памятнике никто не упоминал о том, сколько нравственных терзаний выпало за два года на долю главного скульптора. О таких вещах как-то не принято писать. Нам всегда представляется: человеку, взявшему на себя благородное, но непосильное дело, помогать обязан каждый, особенно те, от кого зависит успех благородного, непосильного дела, — ведь не для своей выгоды человек старается, рвет себя на куски! Особенно когда речь идет об увековечении памяти миллионов… Что может быть святее этого?.. Реквием в бронзе и камне… Но, по всей видимости, и в сфере искусства справедлив закон о действии и противодействии.

Вот голос самого скульптора:

«Он долго бродил по мастерской, рассматривая этюды, эскизы и наброски, осторожно дотрагиваясь до глины…

— А это что? — спросил он, останавливаясь перед композицией, которую я старательно замаскировал в самую последнюю минуту перед его приездом… Очень многих мучительно-бессонных ночей стоила мне эта композиция. Может быть, поэтому в самую последнюю минуту дрогнуло мое сердце. И хотя доброжелатель должен был приехать, но уж очень большим он тогда был, и поэтому слово его для всех нас, а для меня в особенности, законом было. Дрогнуло мое сердце, потому что в композиции этой я глубоко уверен был и поэтому критики его побоялся: вдруг не воспримет, ведь не важно, что он большой… Так и получилось. Как в воду я заглянул… Пытаюсь связать какие-то мысли и произношу примерно следующее:

— Война прошла страшная, крови было пролито — ужас сколько, закончилось все, как известно, нашей победой. Ну, вот, значит, советский воин-освободитель в этой войне как бы разрубил своим мечом фашистскую свастику, чем спас будущее человечество…

— Так, так, — задумчиво произнес он. — Значит, ребенок в этой композиции будущее всего человечества символизирует?.. Слабоватый символ. — Затем, помолчав, он добавил: — И вообще, будущее человечества эдак легонько на ладошке не удержать. Брось эту затею. Ложная схема… Брось символику! От нее и до «символизма» рукой подать. Не наше это дело…

Так одним из наиболее авторитетных мужей того времени была раскритикована модель… берлинского памятника… Вот как неожиданно повернулось дело, и произошло это в то самое время, когда сооружение памятника шло уже полным ходом, все работы двигались отлично и общие контурные очертания этого огромного сооружения начинали уже вырисовываться на буровато-зеленом фоне векового парка. Что же мне оставалось делать и как поступить, каким образом держаться и что вообще говорить людям?..»

И скульптор решил пренебречь мнением высокого должностного лица, некомпетентного в искусстве, строительство продолжать! Конспиративно… И творческая победа пришла. А высокое должностное лицо пришло в великую ярость, но отменить ничего уже не могло. «Вот почему теперь, спустя одиннадцать лет, оглянувшись на прошлое, я с гордостью могу доложить вам, дорогие товарищи современники, о том, что каким тяжелым ни показался мне тот взгляд, я его все-таки выдержал…»

Я знал его, встречался с ним не раз, и сейчас, в Трептов-парке, перед творением рук его, впервые подумал, что он обладал поистине железной волей. Человеку искусства ведь тоже нужна железная воля. Иногда он просто не вправе отступать. Скульптор был очарованным жизнью странником и видел только ее героические черты, воспринимая все лишения, все отклонения от прямой как естественные помехи и издержки на пути к цели. Их следовало преодолеть, все несуразности, пережитки прошлого. Неприглядная изнанка повседневности ничуть не смущала, да и не могла смущать, ибо ему всегда требовалось очень мало: кусок ржаного хлеба, стакан воды, кое-какая одежда. Ну и глина — первооснова для превращения продуктов воображения в зримые пластические образы… Ураганы времени гнали его все вперед и вперед, и он едва успевал запечатлевать в бронзе, мраморе, гипсе облик современника. Как мне теперь представлялось, к явлениям действительности он подходил не по-художнически, а как неистовый исследователь. Скульптора мало смущали критические оценки его изнуряющего труда. Ругали или замалчивали — обо всем узнавал от знакомых, не собирал газетных и журнальных отзывов, был неряшлив в отношениях с критиками, не интересовался их мнением, не запоминал их имен и званий. Для него они были лишены индивидуальности, как роботы. Они ведь или помогали, или мешали, стремясь поставить свое эго над его мучительными поисками. Они настойчиво учили его не отличаться от других, не оригинальничать, быть смиренным и серым. Если бы отвергли вдруг все им сделанное, он все равно лепил бы и лепил как одержимый.

Однажды я спросил, почему он стал скульптором?

— Возле порога нашей избы лежал камень, — пояснил он с улыбкой. — Так вот: это был мой камень. Я научился входить в этот камень и выходить из него. Стал подозревать: у каждого человека есть свой камень, в который он может спрятать свое «я», свою сущность. Ведь человек умирает, а сущность его все-таки остается: в произведениях его рук и ума, в памяти других людей, в камне, в бронзе. Когда я смотрю на глыбу мрамора, то вижу в глубине образ Степана Разина или Есенина, генерала Ефремова или птичницы Севастьяновой. Надо только высвободить… — Он потирал натруженные руки, разминал пальцы. — Роден по этому поводу выразился так: «Слепок передает только внешнее, я же передаю и духовную сущность, составляющую, без сомнения, тоже часть природы. Я постигаю всю правду, а не только ту, которая дается глазу». Мы, разумеется, делаем вид, будто понимаем, где находится эта самая духовная сущность, но вряд ли внятно сможем объяснить: а где же все-таки она находится? В изгибах мрамора или бронзы? Так же как не сможем объяснить, где находятся сновидения… Если разобраться глубже, мы, скульпторы, по сути, имеем дело не с тем, что происходит в обычном пространстве, а с состоянием. Состоянием души. Состоянием искусства, состоянием общества. Мне представляется, что настоящий художник является выразителем состояний… Он проникается ими, пропитывается, как губка, — и материал для выражения уже не имеет значения: все, что подвернется под руку, может стать носителем… У определенных людей существует как бы изначальная тяга к камню. Состояние, которое невозможно выразить словами…

Его лицо передернулось, он качнул головой. Но быстро справился с нервозностью и заговорил совсем спокойно, даже чуть-чуть печально:

— О себе рассказывать всегда трудно и не хочется. Просеиваешь через сито факты своей не совсем удавшейся биографии, ищешь, «день ярчайший где». Все это значительно лишь для меня одного, возможно, для осознания самого себя. Это никого не должно касаться. Как говорил поэт: «Живешь и болью дорожась…» Почему-то принято считать: художник тот, кто выворачивает душу наизнанку. Возможно, так оно и должно быть, но художник ищет свое, ему даже не всегда есть дело до зрителя. Он и в пустыне, и на краю гибели судорожно рисует, записывает что-то на папиросной коробке, на обрывках газет. Обозначить свое существование в мире… Для чего? Во имя чего? Однажды я все же нашел. У Гоголя, в его письме к Данилевскому: «Мертвые души» — преддверье немного бледное той великой поэмы, которая строится во мне и разрешит, наконец, загадку моего существования…» Ради того, чтобы разрешить загадку собственного существования, художник изводит тонны мрамора, гипса, глины, бронзы, тысячи километров полотна, горы бумаги. Наверное, это очень важно. Важнее здоровья, любви, положения в обществе, важнее самой жизни… А я так и не разрешил загадку своего существования… Да и существует ли у этой загадки законченность даже после смерти художника? Мертвенная законченность?..

Он вошел в философскую струю, увлекался все больше и больше, конечно же забыв обо мне: он обдумывал что-то очень важное для самого себя. И этот тяжеловатый взгляд, словно бы из космической глубины…

— Попы придумали ад для грешников, — сказал он с насмешкой. — Но существует ад и для праведников, особый ад — это «ад искусства». Так вот: люди, обладающие «странностью таланта» — художники, беспрестанно находятся в «аду искусства», переполненном невероятными истязаниями духа, — то, что Платон назвал святой одержимостью и исступлением, а Чехов — «каторжным напряжением». Художник переживает действительность острее других, имеет мужество выносить беспощадный приговор действительности. В «ад искусства» допускаются лишь праведники искусства, его великие мученики, а вход посредственностям, ловкачам, карьеристам, графоманам туда закрыт наглухо. Помните у Пушкина: «Нет на свете мук сильнее муки слова…» Выстрадано.

— А как попасть в этот «ад искусства»?

— Надо стать мучеником искусства. «Врата ада» Родена и есть вход в «ад искусства»… Своеобразная аллегория всех мук, когда художнику, подобно титану Кроносу, приходится пожирать своих детей — уничтожать в тысячу и первый раз свои творения, сжигать рукописи, разбивать статуи, которые вдруг показались взыскательному творцу несовершенными. В отличие от Дантова ада этот ад создали сами художники, добровольно, как вид самоистязания во имя любви к людям. Там все горят в адовом огне вдохновенья.

Я тогда жадно прислушивался к каждому слову скульптора, кое-что записывал. Мог бы и не записывать: его мысли навсегда вошли в меня. И то, что вначале сторонний наблюдатель мог бы принять за «мудрую болтливость», имело свои корни и причины: мы не знали, что скульптор работает над большой книгой «Художник и жизнь», разговоры с нами о сущности искусства были своеобразной репетицией. Он словно бы предварительно «оформлял» идеи, испытывал их воздействие на нас, придавал им «скульптурную» четкость.

О Фрице Кремере я впервые услышал все в той же мастерской нашего скульптора. Бронзовый памятник узникам Бухенвальда был установлен еще в 1955 году. Помню, наш скульптор сказал:

— Конечно же он шел от Родена, от его «Граждан Кале». Но что из того? Хорошо, когда у художника есть от чего оттолкнуться. Я видел памятник, когда был в Веймаре. И до сих пор не могу прийти в себя от потрясения… Нужно смотреть при закате…

Затем начинались сугубо теоретические рассуждения о брутализме, грубой ощутимости, подчеркнутой весомости форм, издавна присущей якобы немецкой скульптуре. Взять хотя бы того же Барлаха, его памятник павшим в войне в соборе Гострова, с подвешенным к потолку бронзовым бескрылым ангелом смерти, у которого лицо скорбящей старухи. Когда смотришь на этого ангела, то тебя пронизывает чувство тяжело покоящейся неподвижности… И смерти! Так вот: Кремер в некотором смысле пошел дальше Родена: композиция великого французского ваятеля, по сути, вневременная, потому оставляет нас в общем-то сторонними наблюдателями. Ну а Кремер выразил само время, его конкретно-историческую боль. Его узники не задрапированы в некие условные рубища — это конкретные люди в куртках и рубахах. Герои Родена — безмолвные жертвы, спаянные лишь единством переживаемой трагедии; узники Кремера — восставшие борцы, наделенные коллективной волей. Потому многофигурная группа Кремера произвела ошеломляющее впечатление во всем мире… Кремер начисто лишен парадности… Его монументализм несовместим с приукрашиванием и парадностью…

От него мне стало известно, что в Москву привезены гипсовые отливы фигур кремеровской группы, советовал взглянуть на них. Но я так и не выбрал дня. И потом, когда имя немецкого ваятеля замелькало в газетах и журналах, выдвинулось на первый план, очень пожалел об этом.

Теперь Кремер шагал рядом с нами. Гений, замкнутый в себе, в своих страстях и мыслях.

Вечером мы сидели в ресторане телевизионной башни на Александерплац. С вращающейся видовой платформы Берлин просматривался насквозь: я видел красное здание берлинской ратуши, церковь Мариенкирхе, где нам показывали плохо сохранившиеся фрески пятнадцатого века «Пляска смерти», мост через Шпрее Мюлендамм, площадь Маркс-Энгельс-плац, где вчера проходила огромная демонстрация, кафедральный собор, университет имени Гумбольдта; вон там — Унтер-ден-Линден, здание советского посольства, на широкой площади — Бранденбургские ворота… Я как-то быстро освоился с этим городом. Вон там — Кельнский парк, а там — озеро Мюггельзее и башня Мюггельтурм… Дальше, на юге угадывался аэродром Шенефельд. А под носом, с другой стороны, маячил гигантский куб интеротеля «Штадт Берлин», где мы остановились.

Совсем близко я видел задумчиво-сосредоточенное лицо Фрица Кремера, его руки — в них угадывалась гибкая сила, как в роденовской «Руке творца», или, как ее иногда называют, — «Руке бога». Роденовская «Рука» лепит из глины фигурку человека. Скульптурами, созданными Кремером, можно было бы заселить городок. Да, конечно, мне повезло, крупно повезло!..

Мы приехали в ГДР на празднование знаменательной даты: тридцатой годовщины разгрома немецкого фашизма. Прибыли делегаты из разных стран, даже из Англии. Советская делегация оказалась самой многочисленной — и самой представительной: военному историку Костырину и мне, литератору, легко было бы в ней затеряться. Но оказывается, все наши встречи были заранее расписаны чуть ли не по часам Министерством культуры ГДР. Мы как желанные гости оказались в железном дружеском кольце деятелей культуры.

Мне почему-то особенно запомнился этот тихий сизый вечер, когда, сидя за общим столом, начинаешь думать, что в жизни есть узловые моменты: это встречи с выдающимися людьми вот в такой близости, и слова, сказанные такими людьми, имеют большее значение, чем все, что случается с тобой за время всей поездки. А вечер в самом деле стал узловым: передо мной раскрылись замкнутые души…

В Париже, на Варени, 77, в музее Родена, я видел «Граждан Кале». Шестеро неприкаянных стояли (а может быть, шли) прямо у входа во двор под открытым небом. От них словно бы исходило звучание на низких нотах, слева поднимались зловеще-черные бронзовые «Врата ада». Над высокой бетонной стеной сада маячил силуэт Эйфелевой башни. Поблизости находился Дом инвалидов с причудливой мясисто-красной гробницей Наполеона.

«Граждане Кале» с их тихой жертвенностью как-то не вписывались в музейный пейзаж: они казались здесь посторонними и принадлежали не сутолоке сегодняшнего дня, бурлящей за стенами, а вечности. Ими надлежало любоваться, не содрогаясь перед трагичностью неизбежного. Психологическая драма, борьба душевных сил. Они не находились между жизнью и смертью. Они были обречены.

Когда я сказал об этом за столом, Кремер отозвался сразу же:

— Слишком различные задачи стояли перед нами, — произнес он с непонятной мне резкостью. — Конечно же Роден первый, если не считать Агессандра, реализовал глубоко скрытые возможности драматизации многофигурной композиции. Его «Шестеро» — гениальное прозрение. Ну а мою композицию вначале восприняли как своеобразный эксперимент, поиск новой формы. Но для меня эксперимент сам по себе — бессмыслица, он обретает смысл лишь в определенной идейной или материальной связи. Новые формы приемлемы для меня лишь в том случае, если они действительно выражают новую идейно-художественную концепцию.

Когда мы заговорили с ним о секретах его мастерства, он откровенно рассмеялся:

— Не знаю. Просто, как мне кажется, я сразу же мыслю образами, в которые органически включена и идея. Сразу. Это я испытал на себе. Для меня тот или иной образ — обобщение всего предшествующего опыта — изобразительного и социального. Совокупность. Но образность мышления — еще не весь художник. Нужно найти то неуловимое, что мобилизует волю зрителя. Если художник не способен на такое чудо, он — не художник. Мера художественного воздействия, как вы догадываетесь, и есть мера таланта. У нас в моде слово «реализм». Но ведь «реализм» — не фотография действительности, а точка зрения на действительность. Только так.

Он считал, что когда точка зрения на действительность реалистическая, то никакая метафоричность и символичность не могут замутить сущности. Почему древняя статуя, пролежавшая в земле или пепле сотни, а то и тысячи лет, вызывает у нас восторг? Да потому что она талантливо сделана, она как бы специально настроена на людскую отзывчивость. Короче говоря, в произведении искусства помимо образно-познавательной функции существует и эстетически настраивающая. Из нее-то, из этой эстетически настраивающей функции, и родилось искусство.

— В сказаниях о Лаокооне из моря выползают не змеи, а чудовище, гидра, дракон. Но ваятель нашел единственно правильное решение. Вид гидры или дракона придавал бы всей группе неправдоподобность. Когда на иконе Георгий вонзает тонкое копье в пасть дракона, это вызывает улыбку. На полотне мы видим Персея и Андромеду и не замечаем дракона, он — нечто чуждое реальности, фантом, наваждение, порождение нездорового воображения. Он противоестествен. Удавы Агессандра знакомы каждому, хотя бы по зоологическому саду. Их воспринимаешь как реальную злую силу. Если бы мы даже не знали сказания о Лаокооне, взглянув на скульптурный шедевр, все равно прониклись бы ощущением трагичности. Такова сила подлинного искусства. Миф. История для него — лишь повод.

Но в чем извечная загадка проникновения организующего и одухотворяющего импульса в мертвый камень, в бронзу, на полотно? Наконец — в материал образного мышления и выразительных средств, который сам по себе эстетически мертв? Образностью мышления обладают и люди с неустойчивой психикой. Но они — не художники, далеко не художники… Образность мышления еще не создает художника. Создатель древней статуи обладал не только образным мышлением. Он обладал художественно-творческим мышлением! Вот где разгадка… Образное мышление — всего лишь исходный материал для творца, его смальта, сырьевые ресурсы. Нужно творческое мышление…

Возможно, я не все понял. Но уловил главное: новая идейно-духовная концепция Кремера и определила драматическую силу его скульптур. Он сделал главным героем исторические события, а отдельные фигуры и сложная динамика композиции ему нужны для раскрытия замысла.

Тут у нас и возникло недопонимание.

Когда генерал Костырин выразил надежду, что Кремер создаст портреты выдающихся людей своего времени, скульптор очень серьезно ответил:

— Вот в этом вопросе считайте меня учеником Микеланджело.

— В каком смысле?

— Он не любил лепить портреты. В портрете следует находить нечто, присущее всему народу данного времени, и в таком виде портрет можно вселить в любую композиционную статую. Так поступали художники Возрождения, придавая мадоннам черты своих современниц, возлюбленных, булочниц и крестьянок. Нечто подобное допустимо и в наши дни. Композиция может оказаться удачной или неудачной — ущерб для конкретной личности не так уж велик. Но я всегда боюсь вот чего, когда речь заходит об индивидуальном памятнике тому или иному лицу: сможем ли мы нашими заурядными отображениями воздать должное тем личностям, деятельность которых оставила такой заметный след в нашем времени? Возносить людей, чьи мысли и борьба, лишения и дела явились предпосылкой нашего социалистического века, на пьедесталы, подобно божественным существам, я считаю не только тягостным заблуждением, но и ложной оценкой исторического развития.

— Не совсем улавливаю вашу мысль, — развел руками Костырин.

Скульптор улыбнулся:

— Я запретил бы бездарностям изображать выдающихся людей. Плохая скульптура все равно что плохой перевод с одного языка на другой.

— Ну, с этим можно согласиться.

— Гениальный Роден имел смелость изобразить гениального Бальзака в домашнем халате, стоящего со скрещенными под халатом руками. В этом подчеркнуто статичном блоке скрыта огромная динамическая сила — пример того, как формально-традиционное переплетается с новой духовной позицией и ведет к чему-то, до того несущественному. Вы, разумеется, знаете, что установка этого памятника потребовала даже во Франции, в те годы стране поистине поэтической, десятилетий ожесточенной борьбы…

Я в разговор не ввязывался, пытался осмыслить услышанное. Может быть, и прав Кремер… Гения, выдающегося человека должен изображать талантливый художник. Скульптурный памятник, сделанный ремесленником, оскорбляет. Скульптор может обратить силой своего таланта историческую личность в некий символ. Почитаемый мной Одоевский считал, что в истории встречаются символические лица, жизнь которых есть внутренняя история данной эпохи всего человечества. Встречаются происшествия, разгадка которых может означать путь, пройденный человечеством по тому или другому направлению.

Я подумал, что бездарные памятники все равно будут появляться. Собственно, у нас не так уж много талантливо выполненных памятников: Пушкину и Маяковскому, Минину и Пожарскому, Чайковскому, Петру I. Хороший памятник Андреева Гоголю почему-то запрятали во двор… Даже тот мой знакомый скульптор, создатель величественных мемориальных комплексов, словно бы угасал, когда брался за памятники и бюсты известным личностям. Шолохов, взглянув на свой портрет, сделанный скульптором из мрамора, якобы сказал с иронией: «А почему нет ухмылки?» — «Какой ухмылки, Михаил Александрович?» — «Как какой? Казачьей. Казак не может иначе. Если он даже помирать будет, все равно с ухмылкой в усах… Запомни: нет мелочей ни в жизни, ни в искусстве…»

Когда мы познакомились с Кремером, он показался мне несколько суховатым, официальным. Между мной и им возрастная разница была все же велика, хотя мне подкатывало под шестьдесят. Конечно же Костырин в этом отношении был ему несколько ближе. И вообще, как я подметил, военный историк Костырин, глубокий знаток древних культур и военного искусства от Тутмоса III до наших дней, вызывал у Кремера интерес. Костырин значился автором хороших книг о выдающихся полководцах всех времен, и эти книги знали в ГДР.

И теперь он сидел за столом, щурил глаза, и от его могучей, но так и не погрузневшей с годами фигуры исходило добродушие. Ему присущи были юмор, шутливая ирония. Он тряхнул крупной седеющей головой и спросил у Кремера после третьей рюмки коньяка:

— Кто был первым полководцем, я знаю. А вот кто был первым скульптором?

Кремер принял игру. Его лицо утратило свою твердость.

— Первым скульптором была мудрейшая Мами, шумерская повитуха богов, сотворившая человека. Помните:

Когда боги, подобно людям,

Бремя несли, таскали корзины,

Корзины богов огромны были,

Тяжек труд, велики невзгоды…

В табличке рассказывается, как боги рыли канавы, копали русла для Тигра и Евфрата, трудились в водных глубинах, возводили плотины, стены, жилища для верховных правителей — богов.

Две с половиной тысячи лет

Они тяжко трудятся днем и ночью.

Они кричали, наполняясь злобой,

Они шумели в своих котлованах:

«Хотим управляющего видеть!

Пусть он отменит труд наш тяжелый!..»

Боги восстали, пошли войной на верховных правителей, позвали мудрейшую Мами, повитуху богов, потребовали:

«Сотвори человека, да несет он бремя!

Да примет труды, что Эннлиль назначил!

Корзины богов — носить человеку!»

Мами соглашается. Но для того чтобы сотворить человека, нужно убить одного из мятежных богов и смешать его кровь с глиной. Лучше всего убить зачинщика бунта.

Воистину божье и человечье соединятся,

Смешавшись в глине!

Чтоб вечно мы слышали стуки сердца,

Да живет разум во плоти бога,

Да знает живущий знак своей жизни.

Для меня здесь все многозначительно.

«Премудрого» — бога, зачинщика бунта Ве-ила убили; он стал основой разума в глине, из которой повитуха Мами вылепила человека. «Знак своей жизни» — это сердце, пульс — явление доселе невиданное, так как у богов нет сердца, нет пульса — тем они и разнятся от человека. Человек живет мгновения, боги пребывают вечно, это бессмертие камня, вечный застой, не знающий ритма новой жизни. Таким образом, по представлениям шумеров, все, что развивается, не может быть бессмертным. Боги не развиваются, они пребывают. «Бремя богов» — заботу об устройстве мира они возложили на человека. Ну а когда говорят, будто боги создали русла великих рек, стены и жилища, — это всего лишь горы и долины. Боги обитали на вершинах гор, и все, что им приписывалось, — всего лишь слепая созидательная деятельность самой природы.

Мами говорит мятежным богам:

«Я вас избавила от работы,

Ваши корзины дала человеку.

Теперь вам достанется крик человека».

Когда люди делили между собой корзины богов, самая большая досталась представителю творческой интеллигенции — художнику, скульптору, поэту, певцу, в ней он носит самый тяжкий груз — все муки человечества, изредка перемежаемые радостью победы, его исконный мятежный дух, «крик человека», ибо человек кричит от боли устами поэта. Крик человека — это искусство. Искусство — это крик человека.

— Превосходно! — воскликнул Костырин и, к моему изумлению, стал читать:

Идут дорогой успеха те, кто не ищет бога,

Ослабли и захирели молившиеся богине.

Сызмальства следовал я воле божьей.

Простершись, с молитвой искал богиню,

Но я влек ярмо бесприбыльной службы,

Бог положил вместо роскоши бедность:

Дурак впереди меня, урод меня выше, —

Плуты вознеслись, а я унижен…

Как видите, у шумеров пять тысяч лет тому назад было то же самое…

Он прикрыл глаза и сказал:

— Послушайте шумерского Есенина:

Брошу дом.

Имущества не хочу,

Жертвы богу презрю, божьи меры нарушу.

Бычка зарежу, что назначен был в жертву богине.

Тропой пойду, вдаль заберусь я,

Запруду открою, пущу наводненье.

Точно вор, по широкой степи скитаться стану;

Буду из дома в дом ходить, утоляя голод;

Буду голодным бродить, буду по улицам рыскать…

Согласен с вами: человек искусства существует, пока несет свою вместительную корзину, в которой судьбы всех народов, живущих и исчезнувших, истории всех мучеников любви, думы мятежных личностей, слезы всех вдов и сирот, Пьета всех матерей, чьих сыновей распяли…

Мы говорили о высоком назначении искусства в извечной борьбе человечества за прогресс, о том, что произведения искусства — это в общем-то часть всеобщей энергии, аккумулируемой для нас выдающимися людьми, чтоб посредством тонких созданий ума и таланта поддержать человечество, спасти его от упадка и разложения в трудные периоды: все, что порождено волнами жизненности, жизненной энергией, обладает, в свою очередь, способностью излучать. У каждой скульптуры, у каждого полотна или книги — своя мощность излучения. Люди подвергаются беспрестанному художественному облучению, отчего их деятельность одухотворяется. Томас Манн так и оценивал своего «Доктора Фаустуса», обнаружившего после выхода в свет «свою недюжинную лучевую мощность».

Следить за игрой ума высокоэрудированных людей, с которыми я сидел за одним столом, было огромным наслаждением. Они рассуждали вслух, цитировали известных мыслителей прошлого и современности, даже спорили, но создавалось впечатление, будто они что-то уточняют каждый для себя, настраиваясь на общую волну. Костырин вслед за неким Арнольдом Беннетом считал, что в личности художника, писателя есть что-то от всех людей. Люди художнического труда якобы связаны неосознанной общностью, которую стремятся сделать осознанной. В тот вечер, когда рисует Рембрандт, все Славные Тени, в том числе тени пещерных художников, не отрывают глаз от колеблющейся руки, ибо от нее зависит, ожить ли им вновь или опять погрузиться в сон. И трепет этой руки, за неуверенным движением которой следят в сумерках тысячелетия, — одно из самых высоких проявлений силы и славы человека. Ну а сегодня главное — борьба с «безумной Гретой» — войной! Человечество коллективно, под руководством дураков и при помощи изобретательности умных рабов, занято великим делом подготовки собственного уничтожения — ибо сегодня в западном мире имеет место деградация человеческого сознания и самосознания, развитие техники перестало быть показателем уровня культуры. Глубокое падение западной цивилизации сказывается и в том, что в ней господствует псевдоискусство. Если деградация человеческого самосознания и достоинства произойдет, то это будет означать, что современная машинная технология сломила сопротивление человека и его внутренние культурологические оплоты… Наша цивилизация в ее противоборстве с судьбой впервые использует как оружие искусство в его целокупности… Да, искусство создает иммунитет против распада человечества. Ликвидация идеала в общественной жизни означала бы духовную смерть общества…

— Ликвидация идеала в общественной жизни… — задумчиво произнес Кремер. — У нас с вами этот идеал носит конкретный характер. Идеал в общественной жизни всегда носил и носит прогрессивный характер, он направлен против угнетателей всех мастей, иногда приобретает ярко выраженную классовую окраску. Каждый человек обязан уточнить для себя общественный идеал, резко очертить его, чтоб не принять за общественный идеал лжесоциалистическую демагогию кровавых псов империализма. За ложные идеалы жестоко расплачиваются, особенно если псевдоидеал держится на крайних формах насилия против трудящихся. Я не перестаю думать о природе гитлеровского фашизма и фашизма вообще: как могло такое произойти с немецким народом?.. Появляется на арене политический проходимец и внушает немцам, будто они избранная нация, высшая раса…

Мы как-то незаметно перешли от разговоров об искусстве к разговорам о войне. Я услышал, как связан был Кремер с антифашистским подпольем, как призвали его в армию, как бросили жену в концлагерь, как перешел он к югославским партизанам. Костырин рассказывал о своих встречах с Жуковым, о том, как принимали капитуляцию у Кейтеля.

То был удивительный вечер. Если бы в этой поездке ничего больше не было, кроме этого вечера, я считал бы себя самым счастливым человеком. Мной овладела тоска: я завидовал и Костырину и Кремеру, которые в дни войны оказались в гуще событий, в то время как я воевал где-то на периферии и словно бы не был причастен к историческим событиям. Конечно же все мы в одинаковой степени рисковали своими жизнями, и все-таки… Всегда почему-то немного стыдно, что, живя в своем веке, не принял участия в исторических событиях, определивших судьбу мира. Но ведь на войне не все зависит от нашего выбора…

Мы вышли на улицу, попрощались с Кремером, а сами не сговариваясь двинулись к фонтану Нептуна в сквере, посидели здесь на скамейке. Темнота сгущалась, но городской гул не смолкал. В сквере, озаренном праздничными огнями, сидели и ходили люди, откуда-то слышалась музыка.

Мы поднялись и, свернув на широкую улицу Карла Либкнехта, вскоре выбрались на Унтер-ден-Линден. Мы ходили и ходили по этой короткой улочке, излюбленному бульвару немцев. Иногда стояли на мосту через канал. Набережная уводила к Острову музеев, где мы уже успели побывать. Островок с Национальной галереей, Пергамским алтарем и музеем Боде. Все это пряталось за широкой спиной Старого музея.

Справа был целый квартал разрушенных еще во время войны и до сих пор не восстановленных зданий. Массивные развалины выглядели мрачно и таинственно. Как-то забывалось, что с тех пор прошло целых три десятка лет. Все заросло кустарником. Так и казалось, будто там, за грудами балок, засели фашистские автоматчики. От черных домов из пористого песчаника, обширных и приземистых твердынь, до сих пор шли к нам из ядовитого прошлого лучи ненависти.

— Здесь творились дела… — нарушил молчание Костырин. — Я ведь тут каждое здание помню, и они должны меня помнить. Только в те дни атмосфера была иной. Повсюду валялись горы трупов. Горы!

Меня манили Бранденбургские ворота: они словно символ, отгородивший один мир от другого. Там по обе стороны границы — часовые, невысокий барьер отделяет их. Я видел Бранденбургские ворота днем: постоял немного на площади — и ушел.

Теперь, в призрачном свете ночи, мы направились туда.

Вот они, Бранденбургские ворота!

За этими воротами, украшенными квадригой с изображением богини победы, начинался Западный Берлин. Там было темно. Справа высилась угрюмая безмолвная громада обезглавленного рейхстага. Рейхстаг находился «по ту сторону». Свинцовую крышу сняли и увезли к себе англичане — «для реставрации».

— Прямо-таки удивительно, — сказал генерал Костырин, — мы дрались за рейхстаг, водрузили Знамя Победы — сколько тут наших ребят полегло! Колонны и стены испещрены надписями наших солдат. Поставил свою подпись и маршал Жуков. Вон он, рейхстаг, — в Западном Берлине!..

— А вы в те дни бывали в рейхстаге?

— «Бывал» — не то слово. Помните Самсонова? Ну того, с которым вы в одно время учились в академии?

— А вы тогда преподавали нам историю военного искусства.

— Совершенно верно. Так вот: когда брали рейхстаг, я, разумеется, и в мыслях не держал, что буду преподавать вам историю военного искусства второй мировой войны. Берлин горел. Наши войска наступали в городе небольшими подразделениями по отдельным направлениям: тактика «выколачивания» противника. Подобные действия обеспечивали высокие темпы наступления. Случалось, за день штурмовые отряды очищали от гитлеровцев до трехсот кварталов! Танки и самоходные установки могли действовать только в тесном взаимодействии и под прикрытием пехоты. Ведь тут такое дело: танковые корпуса, да и бригады, наступали в городе не сплошным фронтом, а по основным магистралям. Даже батальон продвигался по двум, а то и по трем улицам. А пехота прикрывала танкистов от «панцерфаустов»… Бомбежка проводилась лишь одиночными самолетами — истребительная авиация осуществляла воздушную блокаду Берлина. Как видите, основная тяжесть боев в городе легла на сухопутные войска…

Он, должно быть, понял, что увлекся, и замолчал.

— А рейхстаг? — напомнил я. — Самсонова хорошо помню, хоть и учились на разных факультетах. Гордый такой, с тонким лицом. Он казался мне высоким. Блестящий офицер! Мы ведь знали о делах его батальона, который первым ворвался в здание рейхстага, и поглядывали на Самсонова с восхищением и почтением.

— Да, в четырнадцать часов двадцать пять минут тридцатого апреля батальон Самсонова, куда незадолго до штурма меня направил командир семьдесят девятого корпуса генерал Переверткин, ворвался в рейхстаг. Рядом были батальоны майора Давыдова и капитана Неустроева из стопятидесятой Идрицкой дивизии генерала Шатилова. Георгий Константинович Жуков появился в рейхстаге третьего мая, когда все еще дымилось. С ним были только что назначенный комендантом Берлина Берзарин, член Военного совета армии Боков, член Военного совета фронта Телегин и мой хороший знакомый Артур Пик, сын Вильгельма Пика. Я даже не могу передать выражение лица маршала Жукова, когда он стоял в плотном кольце солдат у входа в рейхстаг возле массивной колонны! Радость, гордость?.. Нет. Лицо у него было непривычно доброе, словно бы обмякшее… и бесконечно усталое — такое бывает у человека, свалившего с плеч тяжелейший груз.

Еще помню, как на праздничном ужине Георгий Константинович вместе с другими генералами отплясывал русскую с коленцами.

— Но почему гитлеровцы сопротивлялись с таким упорством? Ведь каждый понимал: дело швах! Даже до фюрера дошло: ручки на себя наложил. Или они все же надеялись отстоять Берлин? Вы рассказывали, даже Кейтель и те, что с ним, подписывая капитуляцию, вроде как бы надеялись на какое-то чудо.

— Почему они сопротивлялись до последнего? Причин много. Офицеры и солдаты, скорее всего, надеялись на подход к Берлину свежих частей, которых в природе не существовало: Гитлер водил их за нос до последней минуты. Кейтель надеялся на другое «чудо»: он-то знал хорошо, что никаких частей больше нет, а те, что уцелели, находились далеко от Берлина. Очень даже у фюрера нескладно все получилось! Теперь немцы говорят: «Зато у Гитлера саван был с карманом: посадил в него Еву и Геббельса!»

Он рассмеялся воспоминанию тридцатилетней давности и добавил:

— Жалкие комедианты! Вся эта история с женитьбой и самоубийством Гитлера — сплошной фарс. Так сказать, красивая поза для истории и историков: женюсь, но не сдаюсь!

— На какое же чудо надеялся Кейтель?

— Сегодня я назвал бы его «обыкновенным чудом»: на вероломство наших союзников по антигитлеровской коалиции. И основания у Кейтеля надеяться на подобное «чудо», к сожалению, имелись, как выяснилось позже. Да и тогда нам было известно, что гитлеровское руководство надеется на сепаратные соглашения с английским и американским правительствами, что оно, по сути, открыло им дорогу на Берлин, чтобы не дать его Красной Армии. Но все это вы знаете. — Он раздраженно махнул рукой и замолчал.

Мы в самом деле оба это хорошо знали.

Когда Костырин высказал сожаление о том, что нет талантливо исполненного скульптурного портрета маршала Жукова, нет и памятника, я с ним согласился. В самом деле, почему нет? Ведь выдающаяся личность, будучи закреплена средствами искусства (если оно подлинное искусство!), становится нам понятнее, обретает черты психологической устойчивости, будит наше воображение. Где памятники Фрунзе, Блюхеру?.. Мы ставим памятники поэтам, политическим деятелям и почему-то обходим защитников государства — полководцев… Или может быть, военное искусство перестало быть искусством и требует меньше напряжения всех умственных и нравственных сил, чем, скажем, сочинение музыки?.. Конечно же здесь не должно быть противопоставления…

Скульптор, автор монумента в Трептов-парке, создал талантливые памятники генералу Ватутину в Киеве, командующему армией Ефремову в Вязьме. Есть у него памятник рядовому Матросову, установленный в Великих Луках. Я уж не говорю об известном памятнике Дзержинскому в Москве. Или такой монумент, как «Соединение фронтов» у шлюза Волго-Донского судоходного канала… Он считал, что если в произведениях других видов искусства может быть показано отрицательное явление жизни во имя его разоблачения и во имя утверждения положительного, то монументальная скульптура дает образ только положительного героя. Монументальная скульптура запечатлевает лишь такой момент события или жизни человека, в котором должно быть раскрыто самое существенное, скульптор может избрать лишь такой момент исторически бессмертного человека, который его таковым сделал.

Как я понял, обо всем этом они говорили с Кремером, спорили, конечно, а время высказалось за обоих…

Завтра мы отправимся в Потсдам, я увижу знаменитый дворец Цецилиенхоф, где до марта сорок пятого жили Гогенцоллерны. Семья бывшего кронпринца «Германского рейха» Вильгельма Гогенцоллерна сбежала в Западную Германию, прихватив ценное имущество. По словам Костырина, дворец построен в стиле английской усадьбы и насчитывает сто семьдесят восемь помещений с богатым внутренним убранством!..

Странная мысль завладела мной: рейхстаг, имперская канцелярия, дворец, названный именем принцессы Цецилии, дворец Сан-суси, Потсдам — в прошлом символ прусского милитаризма — все это есть, и всего этого как бы нет… Мы, два советских человека, спокойно идем по площади, где на памяти моего поколения фашисты устраивали костры из книг… Могли ли они, со своей бредовой идеей «тысячелетнего рейха», предполагать, что очень скоро молоденькая немочка, учительница школы имени Эрнста Тельмана, будет объяснять звонким голосом своим воспитанникам в Трептов-парке, как разбилась военная машина гитлеризма, а малыши с пионерскими галстучками станут очень серьезно слушать ее, пытаясь осмыслить факты, ставшие для них глубокой историей. Они инстинктивно убеждены в незыблемости всего…

Когда я поделился всем этим с Костыриным и спросил, не испытывает ли он чего-нибудь в таком роде, он нахмурился. Произнес с глубочайшим сарказмом:

— Идиллия, одним словом! Все не так просто, как вам представляется.

Вчера утром, когда нас развели по мероприятиям культурного характера, я решил побывать на Зееловских высотах. И пережил очень неприятное психологическое приключение. В машине вздремнул. Разбудила отрывистая немецкая речь, вскинул голову, освобождаясь от дремы. Сердце отчаянно колотилось: на заднем сиденье справа и слева от меня сидели два немецких офицера в фуражках с высокой тульей, в военной форме, очень напоминающей ту… Куда они меня везут?.. И вдруг вспомнил: да ведь на Зееловские высоты…

Придя в себя, я стал глядеть по сторонам. Тридцать лет тому назад мы сосредоточили на подступах к Берлину два с половиной миллиона солдат и офицеров, почти сорок две тысячи орудий и минометов, свыше шести тысяч танков, семь тысяч пятьсот самолетов… Полковнику, сопровождавшему меня, было в ту пору лет восемь. А майору с маузером на боку — еще меньше…

Как передать такое в историческом труде? Или как передать те чувства, которые завладели мной, когда на Нюрнбергском процессе зачитали директиву Гитлера о затоплении Москвы? Вытравить из памяти народов само название «Москва»…

Один мой коллега-историк заметил, что историческое познание нужно обществу так же, как для человека память. Человек, утративший память, перестает быть личностью, личность распадется. То же самое может случиться и с народом: утратив память о такой вот войне, он может утратить самое себя… А я должен беспрестанно напоминать о прошлом всему миру. В Великой Отечественной я не вижу фигуры, которая могла бы сравниться с Жуковым, и эта личность требует не только исторического, но и психологического осмысления. Но я боюсь того, о чем говорил нам Кремер, — назовем это «постулатом Кремера»! — выдающегося человека должен изображать талантливый художник. А я не художник.

Я понял, что Костырин переживал муки творчества, неуверенность, так хорошо известные всем пишущим.

— Одиссей, желая побеседовать с тенями умерших, вызывает их и питает своей кровью. Кровью сердца, — сказал я. — Если вы напитаете свою книгу кровью сердца, она заговорит. Необязательно осмысливать ту или иную крупную личность с позиции историка, если вы с этой личностью, скажем, укрывались на фронте одной шинелью. Напишите свою автобиографию, расскажите о встречах, — посоветовал я.

— Хотите сделать из меня писателя? — И вдруг заговорил с непонятной горячностью: — Вам знакомо ощущение войны как некой философской категории? Не исторической, а именно философской?

— Да.

— А ведь оно, это ощущение, скоро совсем исчезнет. Когда люди нашего военного поколения перемрут. Но уверен, высокий философский ужас навсегда останется в реквиемальных памятниках — ведь их можно обойти со всех сторон, коснуться рукой, как бы слиться с ними. Я утверждаюсь в мысли, что монументальные образы представляют собой основу культурной памяти человечества, рядом с ними собственное существование обретает особую объемность, будто ступил ногой в миры других измерений. Картина художника — своего рода зазеркалье, нам не проникнуть туда. Я видел тысячи страшных памятников, порожденных войной. Я видел много смертей. Но памятники войны, мемориалы выжгли мне душу — не могу больше любоваться гладенькими мраморными венерами и амурами, хоть и понимаю, как они прекрасны. Я за радость жизни. Но если вы хотите найти предельное выражение души художника, а оно чаще всего возникает при столкновении с трагическим, то идите к памятникам войны и ее жертвам. Искусство шагнуло из залов выставок, из музеев, даже с площадей городов на безымянные проселки, на высоты, туда, где шли ожесточенные бои… Армия скульпторов, архитекторов, художников, композиторов создала во всей Европе невиданные ранее памятники, равных которым по силе воздействия не было и нет. Даже самый скромный из них хватает за сердце, давит на память. Война в корне изменила само мышление скульптора, словно бы ужесточила его. Скульптор стал оперировать огромными мемориалами, архитектурно-скульптурными комплексами: в Саласпилсе, в Хатыни, в Бресте, Курган Славы в Белоруссии. Ну и Волгоградский комплекс. А те деревянные скульптуры?.. А обелиски, похожие на печные трубы от сгоревших хат? «Граждане Кале» кажутся жертвенными овечками в сравнении с этим страшным мемориалом, с его черным орлом, камнем падающим с неба на женщину… Мемориалы Югославии, Бельгии, Польши, потрясающие надгробья на Пер-Лашез… — героическая симфония в бронзе, граните, витражах, музыке, с пылающим «Вечным огнем»… В этих памятниках навсегда затвердела боль мира…

Все это надо осмыслить, осмыслить… Особенно новым поколениям молодых людей во всех странах. Чтоб не забывали никогда… Ведь жертвы войны и жертвы фашизма — по сути, одно и то же. Мне понравилось, когда в нашем разговоре писатель Герман Кант назвал искусство «оружием совести».

Когда увидите композицию Кремера в Бухенвальде, поймете это… от нее исходит эпическое звучание…

…То в самом деле была удивительная ночь в Берлине, слабо озаренном бледно-голубым сиянием. Здесь мое поколение подводило какие-то итоги. Наверное, находились в этом городе, разрубленном надвое высокой стеной, и другие люди, которые тоже подводили свои итоги.

Когда мы подошли к интеротелю, то увидели Фрица Кремера. Он стоял у подъезда в глубокой задумчивости.

Окликнули. Нашему появлению не удивился, сказал:

— Ждал вас. Что-то не спится… Я знаю оперное кафе на Унтер-ден-Линден. Оно сейчас закрыто. Но нас обслужат…

Я рвался в Веймар. И не только потому, что хотел увидеть наконец бухенвальдский мемориал Фрица Кремера. В Бухенвальде 18 августа 1944 года эсэсовцами было совершено политическое убийство. Эрнста Тельмана тайно перевезли из тюрьмы в Баутцене в Бухенвальд и здесь выстрелом в затылок убили, а потом сожгли в крематории.

Мне хотелось побывать в Бухенвальде, постоять у крематория. Бухенвальд… переводится — Буковый лес. Очень романтичное название…

— Я видел там в прошлые поездки кровавые буки, — сказал Костырин. — Когда смотришь на них, то кажется, будто каждый листик на самом деле пропитан потемневшей кровью. А вот и Веймар!

…Тихий Веймар, увитый плющом, вымощенный темной, отполированной до блеска пешеходами брусчаткой. Высокие черепичные крыши, устремленный в небо шпиль Гердеркирхе. В этой церкви передовой мыслитель гетевского времени Гердер читал проповеди. В Гердеркирхе Кранах рядом с фигурой распятого Христа в запрестольном образе изобразил своего отца, которому Иоанн Креститель пытается что-то втолковать. Отец в добротном немецком кафтане с веймарской ярмарки, от Христа отвернулся, смотрит прямо на зрителя. А на этот запрестольный образ молились благочестивые бюргеры. Дом Кранаха на Рынке, белый дворец Бельведер, гостиница «Элефант», где мы остановились. Здесь останавливался Гегель и еще кто-то из великих. Старая-престарая гостиница с общим туалетом на весь коридор, с запахом векового тлена.

Все еще пылающая и вибрирующая аура Гете висела над Веймаром. В огромном парке со статуей Шекспира, на веселой зеленой лужайке, залитой солнцем, у вод Ильма, я увидел Гете в окружении друзей и знаменитостей: были тут Шиллер, Гегель, Мендельсон-Бартольди, Вильгельм Гумбольдт, Гердер, Бетховен, Адам Мицкевич, Паганини. Они о чем-то говорили. Возможно, жалели, что Байрону, который рвался в Веймар, так и не довелось приехать: он погиб в Греции.

Гигантские буки со светло-серыми, словно чугунными, гладкими стволами. Такие же огромные каштаны и платаны, липы, акации. Липы цвели, их кремовые кроны осеняли нас. Здесь ходил Гете. Ведь он посадил этот парк. Здесь до сих пор стоял круглый охотничий домик герцога, обложенный древесной корой, маленький, как беседка.

На берегу Ильма виднелся двухэтажный белый домик, прикрытый кронами могучих лип. Садовый домик Гете. В «балконной» рабочей комнате мое внимание привлекло самодельное кресло, напоминающее не то седло, не то перебинтованную до колена ногу. Усевшись верхом на это странное кресло из лосиной кожи, с высокими и тонкими растопыренными ножками, за узкой конторкой он создавал «Эгмонта», «Вильгельма Мейстера», «Ифигению». Чтоб великий писатель не скучал в снежные вьюжные зимы, Карл Август распорядился установить на склоне холма против домика огромную каменную змею на цоколе — «гений сего места». Стремясь оградить себя от столь сомнительного гения-хранителя, Гете поставил возле дома памятник «Доброму счастью» — нечто в духе абстракционистов: каменный шар на кубе.

Здесь они жили первые годы с Христианой… В чаду вот этой железной печки, с бронзовым шаром сверху, напоминающей ракету на старте, грелись… Крошечный клавесин, подсвечник с мраморными крылатыми сфинксами, портрет Томаса Мора, светлая мебель с красной обивкой. Гете и Христиана… Кто она, его возлюбленная, ставшая женой? С рисунка, сделанного с натуры другом Гете художником Фридрихом Бури, на меня смотрело добродушное, простонародное лицо дородной немки, с обозначившимся двойным подбородком. Вьющиеся волосы стянуты бантами. На акварели Генриха Мейера она изображена с четырехлетним сыном Августом на руках. Распущенные волосы, трогательное материнское выражение губ. Здесь она выглядит намного моложе. Когда Гете познакомился с работницей фабрики искусственных цветов Христианой Вульпиус, ей было двадцать три года, а ему — под сорок. На рисунке, сделанном самим Гете, она выглядит более романтично: голова античного божества в профиль. Прямой нос, твердые губы. Юнона. Такой он ее видел. Сестре философа Шопенгауэра она показалась похожей на молодого Диониса. Он ее любил. По свидетельству Шиллера, не терпел и слова дурного о ней. Она не сильна в орфографии? Что из того? Она — добрый дух его дома, героиня «Римских элегий». Памятник «Доброму счастью» — это памятник их любви.

Было не раз, что стихи сочинял в объятьях у милой.

Мерный гекзаметра счет пальцев игрой на спине

Тихо отстукивал я. Любимая дышит в дремоте.

Мне дыхания жар грудь до глубин опалит…

Смешно и трогательно… Ему суждено долгие годы прожить с ней, вначале в пригородном доме, а потом — на Фрауэнплац. Вот строчки из его письма к Христиане: «Ангел мой дорогой, я твой весь… Поцелуй малыша, о котором я часто вспоминаю. Да и обо всем, что возле тебя, — о брюкве, которую мы с тобой посадили. Если бы только ты опять была со мной! Здесь повсюду большие широкие кровати, тебе не пришлось бы жаловаться на них, как иногда случается дома. Ах, любимая моя! Нет ничего лучше, чем быть вместе…» Добрая улыбка, искреннее чувство странного человека… Миром и покоем веет от этих безыскусственных строчек.

Стоит выйти из парка, посаженного самим Гете, и ступить на площадь Фрауэнплац с желтым двухэтажным домом, в котором Гете прожил почти полвека, как ощущение простоты и идиллии улетучивается.

Я поднимаюсь по лестничному маршу с расписным потолком, с черными статуями. В одной из комнат нас ждет огромная мраморная голова Юноны, картины на стенах, старинные вазы. Дом, при жизни превращенный хозяином в музей: коллекции монет и медалей, гравюры, статуэтки, минералогические, зоологические, ботанические коллекции. Шкафы, сундуки, набитые коллекциями. А на стенах, столах, на особых подставках — папки с гравюрами и рисунками. Личные комнаты Гете, три комнаты Христианы… И наконец — рабочий кабинет… Узкая продолговатая комната, слабо освещенная двумя оконцами, овальный стол, простенькие кресла.

И как-то не верится, что именно здесь, в этой ничем не примечательной комнате, был написан «Фауст»…

Я стоял у застланной стеганым одеялом высокой кровати, на которой скончался Гете, и пытался разгадать загадку этого сфинкса. Тот, другой Гете, почетный старец, самодовольный бюргер, тайный советник, министр, попивающий рейнское, сватающийся в преклонном возрасте к девятнадцатилетней девочке Ульрике Левецов, антипатичен мне, но не вызывает осуждения. Оставляет равнодушным и его пристрастие к собственным живописным и скульптурным изображениям. В какой-то извилине его гениального мозга гнездился Нарцисс, заурядный обыватель: портреты шестнадцатилетнего, двадцатичетырехлетнего, двадцатишестилетнего Гете в романтических позах, барельефы, на которых он похож на римского патриция. Вот он возлежит среди древних развалин в Компанье, откинув ножку в белом чулке. Мраморные бюсты работы Клауэра — Гете сорок лет. Бюст тридцатидвухлетнего Гете. Каждый год жизни отмечен бюстом, акварелью, гравюрой, портретом маслом. Грандиозный бюст работы Давида Анжерского — Гете в восемьдесят лет; статуя Гете в полный рост. Он соглашается позировать даже на краю могилы, лежа на смертном одре, справляется, сделал ли художник гравюру-портрет. Он принимает участие в обсуждении проекта собственного памятника, который собирались поставить у него на родине, во Франкфурте. Сам знаменитейший Райх приезжает в Веймар лепить Гете. Гете предлагает поставить свой бюст рядом с бюстами других выдающихся людей. Он пишет статью: «Рассуждения о памятнике писателю Гете, который сооружают в его родном городе». Когда критики упрекают его в нескромности, он отвечает: «Скромны только бездарности».

Нет, я не стал бы писать книгу о Гете… И не потому, что плохо знаю ту эпоху. Я опасаюсь, что не смогу протянуть ниточку от «хаоса, называемого Германией», времен Гете к Германии, когда народились и выползли из пещер большие коричневые драконы, и к Германии сегодняшней, Германии с двумя лицами, повернутыми в противоположные стороны.

Я плохо осознавал, куда увозит нас легковая автомашина. Когда вышли из машины, поразил вид неба: оно стало медно-красным, будто во время пожара. Откуда-то сверху падали багровые хлопья. Мы находились перед высоченной четырехгранной колокольней, чем-то напоминающей крематорий. Первое, что бросилось в глаза, — ребра и ребристые груди изможденных до последней крайности людей, они сбились в тесную группу, сжимали кулаки. Слышались выстрелы: стреляли из автоматов. Узники падали. Впереди находился большеголовый ребенок с лицом старичка, он держал в руке кружечку. Они все были близко от меня, и я вглядывался в их лица. Кто они? Кто бы они ни были, они восстали! Вот почему по ним стреляют… Они образовали монолитный ряд. Некоторые даже где-то раздобыли винтовки. Над ними реет знамя. Но даже в этом монолитном ряду есть сомневающиеся в успехе, у них безвольная линия рта, руки опущены…

А за этой страшной группой едва живых людей простирались огромные равнины, покрытые осколками статуй, черным пеплом от сожженных книг, картин, музыкальных нот, выгоревших библиотек, музеев, школ, театров. Ветер носил чудом уцелевшие сморщенные листы из книг Гете, Шиллера, Данте, Пушкина, Льва Толстого, Маяковского, Горького. Я понял: тут было кладбище культуры человечества, по которому проползли большие драконы Ницше.

Из-за кругов небес незримых

Дракон явил свое чело, —

И мглою бед неотразимых

Грядущий день заволокло…

Казалось, слезы и кровь проступают сквозь обгорелые развалины и обломки статуй.

Бертольд Брехт стоял с высоко поднятыми руками, сжатыми в кулаки, и кричал: «Еще способно чрево порождать гадов!..» Он стоял, старый, лысый человек в тяжелых очках, среди развалин искусства и, наверное, пытался осмыслить: как такое могло произойти?..

Дымили, пылали огромные чаши-курильницы на высоких усеченных пирамидах. Призывно гудел набат.

Перед моими глазами проходили страшные мемориалы, оставленные войной: костлявый старик, держащий на руках убитого фашистами ребенка… Обелиски, напоминающие печные трубы от сгоревших хат. Гранитное изображение гумна, где были расстреляны жители деревни… Одинокая скорбная Мать, зажавшая в руке косынку… сотни кладбищ Великой Отечественной войны… десятки тысяч сожженных деревень… мемориалы с траурной музыкой, урны из лабрадора, символизирующие количество сожженных врагами деревень… Призраки прошлого, мир чудовищных, бессмысленных убийств… Руки жертв были протянуты в Вечность…

Откуда-то издалека дошел как бы осевший голос генерала Костырина:

— Это и есть мемориал Фрица Кремера. Здесь в концлагере убили Тельмана. Замучено пятьдесят шесть тысяч узников. На вот эту гору Эттерсберг было согнано со всей Европы двести тридцать тысяч человек! Слышите набат?.. Призыв к восстанию… «Не все подверглось гибели, но все познало чувство уничтожения»…

— Но почему же выбрали место для лагеря смерти рядом с Веймаром? Кощунство!..

С высоты колокольни доносился слегка дребезжащий, но твердый старческий голос:

— …становилось ясно, что духовную жизнь нельзя начисто отделить от политики, что мысль, будто можно создавать культурные ценности, сохраняя аполитичность, представляет собой заблуждение немецкой бюргерской идеологии; что культура стоит перед лицом грозной опасности, если ей недостает политического инстинкта и воли…

— Кто это?

— Томас Манн. Запись его доклада в Библиотеке конгресса США в последнюю фазу войны.

— …Где был бы я сейчас, на чьей стороне стоял бы, если благодаря своему консерватизму оказался бы приверженцем аполитичной германской культуры, которая со всей ее духовностью, со всей ее музыкой не смогла уберечься от того, чтобы не опуститься до подлейшего низкопоклонства перед насилием, до варварства, угрожающего основам западной цивилизации!..

Ветер относил слова, и я с трудом улавливал отдельные фразы.

Судорожные фразы становились все тише и тише, их поглотил звук набата, который словно раздувал пылающее красным заревом небо.

Потом кто-то наклонился над моим ухом и сказал:

— Фашизм — это не только то, что где-то дым пахнет человеческим мясом, но и то, что стоящие у газовых печей заменяемы. Да, были взаимозаменяемы, как детали мясорубки!..

Я оглянулся: это был немецкий писатель Франц Фюман, который сопровождал нас. Человек примерно моего возраста.

Я сурово спросил его:

— А где был ты в то время?..

— Там же, где сотни тысяч таких, как я… А потом преподавал в антифашистской школе…

Наконец-то я подвел первый итог.

Берлин

Content

МИХАИЛ
КОЛЕСНИКОВ
ВЕЛИКАЯ
МЕЛОДИЯ
ПОВЕСТИ
1988

Последние грозы

В поисках героического характера

Часть первая. За Перекопом и Чонгаром

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

Часть вторая. На чужом берегу

1

2

3

4

Великая мелодия

1

2

3

4

Эпилог-фантазия

Реквием