К. Осипов, Е. Домбровская

Путь ученого

Глава I. Детство Коли

Сидя у открытого окна детской, перед классным столом, Коля старательно выводил крупные буквы на разлинованном листке голубой бумаги. Стол был высок. Коля потер ноющее плечо, поерзал на стуле и в конце концов уселся на французский лексикон в толстом кожаном переплете. В косом луче света, падающего сквозь неплотно прикрытые ставни, дрожали пылинки. Коля с интересом следил за их веселой пляской. По комнате с монотонным жужжанием летали мухи, изредка раздавался на высокой ноте пронзительный писк комара.

Черная головка мальчика близко пригнулась к столу, даже кончик языка высунулся от усердия. Вдруг большая муха с зеленым брюшком больно укусила его палец; перо дрогнуло, на тонком голубом листке появилась клякса.

«Испортил письмо к папаше! Придется переписать».

Коля со вздохом поднялся и подошел к окну.

Внизу в цветнике еще цвели розы. В этом году их было очень много. Колина старшая сестра, Машенька, набила две думки душистыми опавшими лепестками.

Сквозь ветки старых елок за прудом пробивались лучи заката. Близился вечер. Коле очень захотелось убежать в сад, но вдали мелькнул белый зонтик его мамы, Анны Николаевны, которой он изрядно побаивался. Он быстро вскарабкался на свой лексикон и стал внимательно переписывать письмо на новый листок.

Милый папаша, — писал он, — почему Вы к нам не едете, мы каждый день выбегаем Вас встречать, выбегаем, а Вас все нет и нет.

Приезжайте, папаша, скорей.

Коля.

Анна Николаевна заглянула с балкона в окно детской.

— Колюшка, ты что там один сидишь? Неужто до сей поры письмо папаше не написал? Беги в сад, зови Машу и Ваню ужинать. Да надень курточку, а то вечереет, свежо становится.

Коля с торжеством показал письмо, свистнул Фауста и помчался в сад разыскивать старших брата и сестру. Он хорошо знал, где их найти: сестра с неразлучной подружкой, молоденькой француженкой Бертой, читают роман в «аллее задумчивости», как назвала мечтательница Машенька одну из липовых аллей сада. А Ваня — тот, наверно, в вишняке поджидает Кириллу Антипыча.

Коля не ошибся. На краю сада, верхом на заборе, окруженный деревенскими ребятами, сидел Ваня и весело слушал рассказ Ониськи про вчерашнюю игру в бабки.

Другие ребятишки примостились кто на заборе, кто на земле, и все наперебой рассказывали, как их обыграли слободские на два кона.

— Ничего, — ободряюще говорил Ваня, — в другой раз наша возьмет.

Коля в один прыжок очутился на заборе.

— Кирилла не приходил?

— Нет, не видать.

— Непременно отпрошусь завтра у мамы на охоту! — захлебнувшись от возбуждения, сказал Коля и сбоку поглядел на старшего брата.

— Не пустят, ты еще маленький.

— Совсем не маленький, мне уже скоро восемь лет будет! — обиделся Коля.

Завтра, 19 июня, торжественный день у охотников: утки вывели утят на воду, молодые оперились, начинается охота на водяную и болотную дичь. Ване уже исполнилось одиннадцать лет, у него есть собственная шомпольная двустволка; он разыгрывает перед Колей взрослого и снисходительно обещает попросить Анну Николаевну позволить Коле идти с вечера на охоту.

Вдали деревенской улицы показался Кирилла Антипыч. Он шел покачиваясь — особой походкой бывалого охотника. Его старый зипун был туго подвязан сыромятным ремешком, на ногах — потемневшие от ходьбы по болотам лапти, на спутанных рыжих волосах — приплюснутый гречневик. На плече его болталось старое ружьишко с шомполом, кремневым курком и отполированным до блеска прикладом. За Кириллой бежала его неразлучная лохматая Уйма. Пока подходил Кирилла, Коля от нетерпения подпрыгивал на заборе.

Сейчас же началось обсуждение завтрашней охоты. Кирилла предлагал идти с вечера на реку Воршу и на рассвете стрелять уток на подманку[1].

— А уж доведись — сшибешь крякву, Уйма моя притащит. Уж так зла, так зла! Утка носок выставит — и то учует, — рассказывал он и тут же пустился в повествование о том, на какие хитрости способна утка: если она чует опасность или ранена, то погружается где-нибудь у берега вся в воду и выставляет из воды только клюв, чтобы дышать.

От охотничьих рассказов Кириллы Антипыча у мальчиков даже дыхание занялось. Но теперь им больше всего хотелось попробовать своего любимца, молодого черно-пегого пойнтера Фауста. Они уговорили Кириллу Антипыча пойти на днях на болото под Красково и Таратинку, чтобы пустить там Фауста по дупелям и бекасам.

Ваня и Коля так увлеклись обсуждением плана охоты, что не заметили, как село солнце. Подымая легкое облако пыли, прошло с лугов стадо. Деревенские ребята, спохватившись, опрометью бросились загонять овец и телят по дворам. На дорожке сада показалась няня Арина Михайловна с четырехгодовалым братом Коли, Валерьяном, на руках.

— Иван Егорович! Николенька! Папаша приехал… Маменька гневаться изволят. Идите скорей.

Толстый, розовый Валерьян подпрыгивал на руках няни и распевал:

— Папаша приехал, папаша приехал!..

«Варюшенька-душенька», — дразнили его братья за то, что он до сих пор просился на руки и был всеобщим баловнем.

— Учителя вам привезли. Теперь полно бегать, засадят вас за ученье! — успела крикнуть няня вслед убегавшим Ване и Коле.

«Учитель приехал, а как же завтра охота?» — подумал на бегу Коля, но остановиться на этой мысли не успел, промчался по цветнику, вбежал на балкон…

В зале уже вся семья была в сборе. Мальчики с разбегу налетели на Егора Ивановича, который стоял у открытой балконной двери, любуясь привычным видом на цветник, пруд и елки за прудом. Когда успокоилась суматоха объятий и приветствий, Егор Иванович подвел мальчиков к новому учителю, Альберту Христиановичу Репману.

Коля всегда был застенчив. Спрятавшись за отца, он украдкой наблюдал, как уверенно расшаркивается Ваня. Наконец и он осмелился глянуть на страшного учителя — и вдруг увидел совсем молодого, с пробивающейся бородкой студента, ласково, смеющимися глазами глядевшего на него.

Не прошло и часа, как Коля помогал новому учителю устраиваться в комнате мальчиков, служившей одновременно и классной. Когда позвали ужинать, он повел Альберта Христиановича в квадратную аллею, около дома, где был по случаю приезда Егора Ивановича накрыт стол, украшенный цветами и освещенный свечами в бумажных китайских фонарях. За столом разливала чай Машенька, с локонами и в пышном платье, разодетая в честь приезда отца.

Ужин прошел весело.

Коля, сидя около Вани, иногда подталкивал его ногой и шептал:

— Проси же пустить меня на охоту.

Ваня значительно кивал головой и продолжал вежливо беседовать по-французски с Машенькой и Альбертом Христиановичем.

Строгая Анна Николаевна обычно не позволяла детям разговаривать за столом, но сегодня был особый день. Добрый, ласковый Егор Иванович сам вовлекал молодежь в оживленный общий разговор.

Коле не сиделось на месте. Ему не нравилось, как говорит Ваня с учителем. «Важничает», — решил он. Не понравилась ему и Берта с ее бесчисленными оборочками и бантиками, жеманно грассировавшая французские слова, и даже его любимица Машенька на этот раз, как казалось Коле, неестественно смеялась.

От Коли не ускользнуло, что Егор Иванович был как будто озабочен. Анна Николаевна тоже внимательно поглядывала на Егорушку, как она звала мужа.

Наконец ужин закончился, настала решительная минута. Любимец Анны Николаевны — первенец Ваня приложил все свое старание, чтобы добиться согласия отпустить его и Колю с Кириллой Антипычем с вечера на охоту.

Анна Николаевна долго не соглашалась, но наконец, когда Егор Иванович и новый учитель поддержали мальчиков, согласилась и даже велела запрячь лошадь, чтобы отвезти ребят до места охоты.

Пока Анна Николаевна, призвав Кириллу Антипыча, наказывала ему хорошенько смотреть за мальчиками, особенно за Колюшкой, и не затаскать детей по болотам, Ваня и Коля собирались в детской на охоту: туго затягивали ремни на курточках, всовывали брючки в сапоги. На Колю надели ягдташ. Он был несказанно рад и горд, хотя наполненный пирогами и всякой снедью ягдташ был довольно тяжел. Фауст, чуя охоту, визжал и прыгал. Ваня с ружьем, пороховницей и сеткой для дичи выглядел настоящим охотником.

Все вышли на каменное крыльцо провожать мальчиков.

— Не извольте беспокоиться, матушка барыня, — повторял Кирилла, стаскивая свой гречневик и низко кланяясь.

Последние напутствия Анны Николаевны замерли в тихом вечернем воздухе.

* * *

Проводив мальчиков, Анна Николаевна еще несколько раз выглянула в окно, чтобы удостовериться, не испортилась ли погода, и успокоилась, только убедившись, что ветра нет, вечер теплый, дождя, видимо, не будет. Когда наконец все в доме затихло, Егор Иванович начал подробно рассказывать Анне Николаевне, что с ним случилось: он уже не состоит инженером строящегося нижегородского шоссе, где он проработал больше четырех лет. Ему пришлось уйти в отставку. Он отказался признать подложные счета, несмотря на требование не только подрядчиков, но и заинтересованного в обмане директора. Взяточничество и лихоимство царили в то время вокруг всякого крупного предприятия. Честному человеку трудно было работать. Егор Иванович не только отказался брать взятки, но еще и высказал откровенно директору свое мнение о недопустимости злоупотреблений при поставке материалов.

Оставаться дольше на службе было невозможно: он подал прошение об отставке, и оно тотчас было удовлетворено. На очередь встал вопрос: как добывать дальше средства для содержания семьи?

Егор Иванович Жуковский в 1832 году окончил Петербургский инженерный корпус путей сообщения. Он был образованным, скромным и честным человеком. В 1840 году он обвенчался с Анной Николаевной Стечкиной. Братья Анны Николаевны выделили в приданое сестре пятнадцать тысяч рублей ассигнациями[2]. Молодые купили на эти деньги во Владимирской губернии[3] скромную усадьбу Орехово. В этой усадьбе родились все дети.

Семья все увеличивалась, жить становилось труднее, имение не приносило никакого дохода.

Поздно за полночь обсуждали Егор Иванович и Анна Николаевна создавшееся положение. Наконец порешили: Егору Ивановичу не поступать вновь на казенную службу, а взяться за устройство у себя молочной фермы и вместе с тем согласиться на неоднократные предложения соседа, графа Зубова, и занять место управляющего его имениями.

Успокоившись насчет своей дальнейшей деятельности, Егор Иванович рассказал подробно все, что знал, о новом учителе мальчиков.

Альберт Христианович Репман только что окончил 1-ю московскую гимназию с золотой медалью. Он родом из Бельгии и, кроме своего родного, французского, прекрасно владеет немецким языком, знает латынь и греческий.

— Он отлично подготовит детей в гимназию, я с ним хорошо познакомился дорогой, — говорил Егор Иванович, прохаживаясь взад и вперед по комнате. — Очень скромный и обязательный молодой человек.

— Дай бог! Дай бог! — вздохнула Анна Николаевна. — Мальчики совсем от рук отбились, целыми днями с деревенскими ребятишками, да еще вот Антипыч все охотой их смущает: одни ружья да собаки на уме.

Допоздна засиделись Егор Иванович и Анна Николаевна. Большая семья — большие заботы…

Мальчики вернулись лишь на другой день вечером, веселые, возбужденные охотничьими приключениями. Эта летняя теплая ночь, напоенная запахом сена, с пахнущей медом медвяной росой, эта первая ночь, проведенная у охотничьего костра, на всю жизнь осталась в памяти Коли. Сделавшись уже великим ученым, он нередко вспоминал, как сидел, закутавшись в старую мамину тальму, и вместе с братом Ваней слушал рассказы Кириллы Антипыча. Чего только не знал Кирилла! Он учил мальчиков распознавать по голосам птиц, знал все их привычки, все звериные норки в лесу, знал свойства разных диковинных трав…

Так и не спали до раннего рассвета.

Охота была блестящая. Ягдташ оказался туго набитым дупелями и бекасами. На реке взяли двух уток. Ваня дал Коле разок выстрелить. Коля, вне себя от восторга, рассказывал потом всем вместе и каждому порознь, как он убил дупеля из-под стойки Фауста.

Машенька решила высушить крылья первого дупеля Коли. Только Егор Иванович покачал головой и сказал:

— И не жалко вам без нужды убивать живые создания?

Для Коли и Вани эти охотничьи трофеи с вяло повисшими долгоносыми головками были не «живыми созданиями», а дичью. Они воображали себя чуть ли не мексиканскими охотниками и, захлебываясь, повествовали о том, что с ними приключилось на охоте. Ваня чуть не увяз в болоте, чуть не потеряли Фауста, встретили цыган; на обратном пути нашли выводок: двенадцать куропаток, но не стреляли, потому что они еще малы. Словом, всего не перечесть.

После обеда у Коли слипались глаза, голова клонилась на стол, и он, засыпая, бормотал:

— Тубо, Фауст… Пиль, Фауст…

Когда утром мальчики, выспавшиеся, веселые, со свежим бронзовым загаром на лицах, вышли на балкон к чаю, Анна Николаевна встретила их словами:

— Ну, дети, нагулялись, теперь и за учение пора. После чая идите с вашим учителем в классную, покажите ваши книги и тетрадки, слушайтесь его, сидите тихохонько и не шалите.

С этого дня начались регулярные занятия.

Альберт Христианович, несмотря на юный возраст, оказался отличным педагогом. Он сумел заинтересовать мальчиков даже теми сухими предметами, знание которых требовалось для поступления в гимназию.

Машенька, получившая принятое в то время в семьях помещиков «домашнее воспитание», училась у Репмана немецкому языку, истории, начаткам философии. Все вместе читали Расина и Корнеля, учили басни Лафонтена на французском языке и стихотворения Гёте на немецком. В программу воспитания входили также рисование, или, вернее, срисовывание, карандашом и акварелью разных головок и пейзажей, пение и игра на фортепьяно.

Машенька пела приятным меццо-сопрано старинные романсы, а в свободное от занятий время вышивала бесчисленные «сувениры» родителям, братьям и родственникам. Так же, вдали от действительной жизни, воспитывали в свое время и ее мать, Анну Николаевну.

Коля был еще мал. «Французское воспитание» не успело коснуться его. Пытливый ум любознательного мальчика требовал иной пищи. Альберт Христианович рассказывал во время прогулок много диковинок про зверей, птиц, воду, землю, солнце, звезды. Коля, как губка, впитывал эти рассказы и вечером в вишняке на краю сада пересказывал слышанное Кирилле Антипычу. Но тот с сомнением качал головой и иногда даже возражал:

— Ну статочное ли дело, чтобы земля-матушка да вокруг солнца ходила! Всяк знает: солнышко утрось рано восходит и коли играет — жди вёдра, а под вечер коли в тучу сядет — наутро жди дождя.

Трудно было поколебать философию Кириллы Антипыча.

Во время классных занятий Коля не отличался большим прилежанием. Чтобы его поощрить и приохотить, Альберт Христианович обещал устроить такую замысловатую штуку, которой Коля никогда не видал.

Любопытство мальчика было крайне возбуждено, он решил отличиться.

Целый час твердил, заткнув уши пальцами, таблицу умножения и наизусть выучил слова, которые пишутся через ять. Слова эти заучивали, как стихи:

Белый, бледный, бедный бес

Убежал голодный в лес,

Лешим по лесу он бегал,

Редькой с хреном пообедал

И за горький тот обед

Дал обет наделать бед.

Списав чисто, без помарок, страницу прописей, Коля с нетерпением ждал обещанной награды.

После уроков Альберт Христианович уселся в цветнике за столом под липами, принес с собой клей, щепочек, веревок, бумаги, потребовал мочалки и начал клеить что-то совсем непонятное: основу из щепок оклеил бумагой, пристроил мочалку, привязал клубок ниток.

— Готово! Ну, дети, теперь послюньте палец, узнайте, откуда ветер дует, и пойдемте на луг, на свободное место.

Все еще ничего не понимая, бежали мальчики за учителем.

Заинтересовалась и Машенька, оборвала свои бесконечные экзерсисы на рояле и, взяв кружевную омбрельку[4], пошла следом за «молодежью».

На лугу ветер был довольно свежий. Репман велел Коле бежать, разматывая клубок против ветра, а сам поднял высоко над головой диковинную штуку.

Змей поднялся на воздух, забирая все выше и выше.

Коля себя не помнил от изумления и восторга.

— Отчего же это не падает? — закричал он.

Альберт Христианович объяснил Коле, почему не падает змей, показал пушинку, летающую в воздухе, показал силу ветра на крыльях мельницы, объяснил сопротивление тела змея напору ветра, поддерживающего его в воздухе. Альберт Христианович рассказал детям легенду о том, как в 906 году русский князь Олег во время осады Царьграда велел изготовить из позолоченной бумаги множество воздушных змеев, придав им вид всадников, и пустил их на осажденный город. Завидя летящее на них воздушное войско, греки пришли в ужас и обратились в паническое бегство. Этот рассказ произвел на Колю неизгладимое впечатление.

С этого дня запускать воздушных змеев стало любимой забавой Коли. Вместе с деревенскими приятелями он мастерил их из бумаги разными способами.

Устраивали состязания, чей змей подымется выше всех.

У Альберта Христиановича была про запас еще не одна диковинка. Однажды он достал маленький микроскоп, который привез с собой. Мушиная лапа, лист, песок — все оказалось такого необычайного вида, что мальчиков, особенно Колю, невозможно было оторвать от микроскопа. Эти детские впечатления положили начало особой любви к естественным наукам, которой всегда отличался Н. Е. Жуковский.

В то время аудиторию будущего знаменитого профессора составляли деревенские ребятишки, слушавшие его рассказы широко раскрыв глаза, засунув пальцы в рот, дивясь его учености.

Крестьянских ребят ничему не учили, школ для них тогда не было. Единственным грамотеем в деревне был старик Захар, отпущенный на волю дворовый. Жил он бобылем в маленькой избушке на краю деревни; к нему забирались деревенские ребята, забегали и Ваня с Колей.

Захар помнил Наполеона, двенадцатый год, побывал с русскими в Париже, о многом мог рассказать. Умел он и читать «Жития святых» по-славянски.

Он учил зимою ребят грамоте. Сидят у него, бывало, человек пять ребятишек и нараспев твердят азы: «Веди-от — во, рцы-от — ро, твердо-аз — та — ворота…»

Захар обычно сидел на печке, свесив ноги, обутые в огромные валенки, и стоило кому-нибудь из малышей сбиться, как он тут же окликал: «Не так твердишь, пострел, тверди сначала».

Из сверстников Коли многие, особенно Герасим Овчинников и Онисим Данилов, были весьма смышленые ребята. В то время они твердили «азы» у Захара и на лету подхватывали все, что им рассказывали Ваня и Коля. Впрочем, Ваня стал в последнее время заметно отдаляться от других ребят. Он проводил время главным образом вместе с пятнадцатилетней Машенькой и ее подругой француженкой Бертой. Они рисовали, писали стихи. Глядя на них, и Коля начал сочинять стихи. Но в то время как его старший брат писал лирические, прочувствованные сонеты, Коля сочинял всегда шутливые стишки по поводу разных событий их детской жизни.

Однажды толстый карапуз Валерьянушка уселся на мостке у пруда и вздумал колоть там орехи медным пестиком от ступки. Тяжелый пестик выпал из его рук и упал в пруд. Анна Николаевна рассердилась на своего баловня и побила его.

Видя огорчение мамы и маленького брата, Коля недолго думая побежал на мосток, мигом разделся и нырнул в глубокий пруд. Тяжелый пестик погрузился в тину, но все-таки Коля, отлично плававший и нырявший, разыскал его и вытащил.

А вечером он скакал вокруг насупившегося братика и распевал:

Варя пестик утопил,

Его перовником отдули,

Он и плакал и стенал

И хуже стал моченой дули.

Всю вторую половину лета охота стала главным удовольствием Коли. Он завел охотничий журнал и усердно вписывал туда все свои охотничьи приключения. Он был неизменным спутником на охоте Кириллы Антипыча и Вани, потом к ним стал присоединяться молодой паренек Никита. Этот Никита попал в дом при необычных обстоятельствах. Он был крепостным графа Зубова, и тот собирался променять его в другую губернию на английского пойнтера. Никита был в отчаянии. Бывая с поручениями в Орехове, он увидал там молоденькую горничную Анисью; они полюбили друг друга и решили повенчаться. Велико было горе Никиты, когда он узнал о готовящемся обмене. Он бросился за помощью к Егору Ивановичу, и тот действительно выручил его. Он уговорил графа подарить ему Никиту. С тех пор Никита и Анисья зажили в Орехове своим домом. Никита был страстный охотник, мечтал завести гончую и ходить зимой по зайцам. Он скоро стал закадычным приятелем Коли.

На охоту ходили по праздникам и в воскресные дни, все же остальное время мальчики и Машенька много учились. Они стали понемногу говорить по-немецки. Коле языки давались с трудом. Он забывал выученные слова, путал обороты. Лучше обстояло дело с арифметикой, но Коля был с детства рассеян и часто делал ошибки в сложении и вычитании. В то же время он нередко, удивляя учителя, подсказывал Ване решение замысловатой задачи.

В свободное время Коля постоянно что-нибудь мастерил: кораблик, прыгающую лягушку, смешного человечка, который двигает руками и ногами, если его дернуть за нитку, и разные другие штуки. Свои самодельные игрушки он дарил Варе и новому члену семьи — маленькому Володе, появившемуся на свет в начале лета. Коля очень полюбил маленького брата и часто, заменяя няню Арину Михайловну, уносил Володю в сад и укладывал его спать в люльку, повешенную на сук старой липы, а сам садился с книжкой и с неизменным спутником — Фаустом, сторожить его.

* * *

Однажды утром Коля вскочил, ослепленный необычным светом: за окном все побелело и сверкало тысячью искр под лучами холодного зимнего солнца. Куда девалась грязь и слякоть так надоевшей долгой, долгой осени! На перилах балкона, на каменных солнечных часах — искрящиеся шапки белого снега. Снегири — как кровь на кусте жасмина. Сквозь зимние рамы доносится веселый гомон ребят на пруду: они с визгом пробуют, выдержит ли их молодой лед.

Вдруг ребята, как спугнутая стая скворцов, поднялись и помчались к деревне: это Анна Николаевна погрозила им из окна своей спальни.

— Вставайте! Вставайте! Зима пришла! — весело кричит Альберт Христианович.

Ваня сонно протирает глаза, а Коля уж разыскал и натянул валенки и, на ходу застегивая крючки полушубка, мчится на крыльцо. Наперегонки с Фаустом он несется по дорожке к рабочей избе, откуда слышатся смех, песни и дробный звук тяпок, — девушки рубят капусту.

Румяная, круглая Марфуша протягивает Коле звонкую, хрустящую кочерыжку. Коля хватает ее на бегу и несется дальше. Вперед! Вперед! Надо посмотреть, какой стал сад в зимнем уборе, потом побежать в поле — поглядеть, нет ли там заячьих следов.

Итак, зима. С вьюгами, березовыми дровами, уютно потрескивающими в печах, снежками, санками, долгими вечерами в жарко натопленной детской.

Эта зима была лютая, снегу нанесло столько, что и не проедешь.

Арина Михайловна рассказывала, что волки подходят по ночам к самой околице. У Кирилла Антипыча они зарезали овцу.

Бедным зайцам волки совсем житья не давали, но все же зайчишки умудрялись глодать кору с молодых яблоневых прививок Егора Ивановича.

Ребята устроили на пруду огромную ледяную гору. Там стон стоял от веселых криков и возни. На чем только не катались: и на лубках, и на подмороженных решетах, а то и на обмерзших собственных нагольных полушубках. Но часто Коле приходилось с завистью поглядывать на ребят сквозь заиндевевшие окна. Анна Николаевна боялась, как бы дети не простудились, и не выпускала их в особо холодные дни из дому. В такие дни спасали книжки, которые привез с собой Репман. «Дон-Кихот», «Робинзон Крузо», «Хижина дяди Тома», сочинения Вальтера Скотта и только что появившиеся в печати романы Диккенса были любимыми книгами мальчиков. Их читали вслух, прочитанное горячо обсуждали, герои становились знакомыми и порой любимыми. Когда прочли «Записки Пикквикского клуба», тут же назвали двух котят Машеньки «мистер Бофин» и «мистер Винас».

В один из зимних праздников приехал живший под Тулой Колин дядя, Яков Николаевич.

Он любил одеваться в бархатную поддевку и шелковую рубашку, носил большие черные усы, за которые его прозвали цыганом. Дядя Яков приезжал к сестре редко. В деревне, особенно зимой, всякий приезд вызывает волнение. К тому же дядя Яков привез с собой какой-то большой ящик, который особенно осторожно выгружали. Дети едва досидели до конца уроков — так им хотелось поскорее бежать в залу послушать, что рассказывает дядя про Париж, где он недавно был, и посмотреть, что находится в таинственном ящике.

Вечером в зале дядя Яков торжественно открыл ящик. В нем оказалась большая шкатулка, которую дядя назвал органом. К ней пристроили ручку, на крышку положили диск с дырками, и вдруг, как только начали вертеть ручку, орган заиграл мелодично и весело популярную немецкую песенку-польку:

Ach, du mein lieber Augustin![5]

Коля был поражен. Вот так штука! Это не чета Машенькиному роялю.

— Ну-ка, племянники, покажите, сколь вы искусны в танцах! — крикнул дядя.

Ваня тут же галантно расшаркался перед Бертой, Альберт Христианович пригласил Машеньку. Польки, экосезы, мазурки — все мог играть орган. Коля, по своей застенчивости, не любил танцевать. Он упросил дядю позволить ему вертеть ручку органа и только весело поглядывал на танцующих.

Общее веселье еще увеличилось, когда дядя, отличный танцор, прошелся по всей зале с Машенькой мазурку. Даже Егор Иванович развеселился — хлопал в ладоши и притопывал в такт своими мягкими козловыми сапожками.

Орган доставил всей молодежи много радости. Беда была в том, что в головенке Коли твердо засела мысль посмотреть, почему играет орган. Однажды он забрался в залу, поднял крышку, замирая от страха, отвернул какой-то винтик, потрогал металлические пластинки и зубчики, повернул ручку… О ужас! Ручка перестала вертеться.

Не помня себя Коля бросился в детскую и, обливаясь слезами, рассказал Альберту Христиановичу о своем несчастье. Горе его было так велико, что Репман даже не стал бранить его, а пошел в залу и, к счастью, живо привел орган в порядок: оказалось, Коля ничего не сломал, а только не так надел ручку.

Скоро дядя уехал и увез с собой орган.

Между уроками и несложными происшествиями тихой деревенской жизни незаметно минула зима с ее крещенскими и сретенскими морозами, бесконечным великим постом с постными щами и грибами. Наконец ледяная гора на пруду потемнела и начала подтаивать, на полях появились проталины. Прилетели грачи. Как-то утром няня принесла целую миску свежеиспеченных жаворонков. Наступила весна.

С каждым месяцем, с каждым днем приближался день отъезда в Москву, день поступления в гимназию.

Глава II. Отъезд в Москву

Осенью 1857 года Альберт Христианович объявил, что его ученики вполне подготовлены для поступления в гимназию. Надо было переезжать в город. Решено было, что Анна Николаевна со старшими детьми отправится в Москву, а младшие останутся в Орехове на попечении няни и Егора Ивановича.

Сборы затянулись. Только продав умолот и часть леса на сруб, смог Егор Иванович собрать нужные средства. Наконец все приготовления были закончены, назначили день отъезда.

Коля уложил в деревянный сундучок тетрадки, любимую свою книгу «Робинзон Крузо», рогатку и камешки к ней, крылья дятла, кусок старой подковы и еще некоторые вещи, без которых, по его мнению, в Москве нельзя было обойтись.

Накануне отъезда Ваня и Коля пошли прощаться с садом. Было холодно и грустно. Ветер стучал оголенными сучьями старых лип и берез, гнал по аллеям побуревшие мокрые листья, пригибал к земле засохшие стебли крапивы. Птицы давно улетели, их гнезда в дуплистых деревьях печально чернели, как опустелые терема… Фауст, которого Анна Николаевна категорически отказалась взять в Москву, плелся позади мальчиков, уныло поджав хвост.

В холодное утро конца октября Колю разбудило отрывочное позванивание поддужного колокольчика: кучер Никита и Кирилла Антипыч запрягали лошадей в тарантас, тележку и роспуски[6].

Наспех позавтракав, Коля в последний раз обежал с Фаустом оголенный мокрый сад. Ружья и охотничьи принадлежности он поручил хранить шестилетнему толстяку Валерьяну, который весь просиял от этого высокого доверия. В зале Анна Николаевна, по старому обычаю, прочитала молитву, все посидели на прощание и после сбивчивых напутствий расселись по экипажам.

Долго вспоминалась Коле грузная, сгорбившаяся фигура Егора Ивановича в его старой венгерке, обшитой потертым мехом.

Дружно вынесли кони на скользкую выезженную гору за мостом. Коля сквозь слезы взглянул в последний раз на деревню… Прощай, Орехово!

Лишь у села Болдина начиналось мощеное шоссе; там же была почтовая станция, где предполагалось пересесть на почтовых лошадей. Но лесную дорогу до Болдина так развезло, что путники вынуждены были заночевать в промежуточной деревне и лишь на следующее утро добрались до шоссе.

Вещи перегрузили в ямщицкие тарантас и повозки, а ореховские порожняком тронулись в обратный путь. Коле казалось, что с отъездом Кириллы и Никиты порвалась последняя связь с чем-то дорогим, теперь навсегда ушедшим.

Но грустить было некогда. Колю, ничего не видавшего пока, кроме своего Орехова, теперь все занимало: узорчатое с резными балясинами крыльцо, ямщики, запрягавшие в тарантас злого гнедого коренника, поджарые пристяжные, турманы-голуби, белыми хлопьями кувыркающиеся в синем небе, и особенно странница с котомкой, притулившаяся на ступеньке крыльца и тянущая тонким голосом:

— От щедрот ваших страннице на путешествие во Иерусалим!..

Показавшуюся на крыльце Анну Николаевну обступили желавшие получить на чай за услуги проезжим.

— Коли милость ваша будет, на чаек за подмазку колес…

— Пожалуйте сколько-нибудь: вещи караулил…

— За самовар сколько пожалуете? — подкатилась румяная жена смотрителя в высокой кичке.

Альберт Христианович живо всех ублаготворил, уплатил прогонные до следующей станции — и экипажи покатили, пугая звоном колокольчиков расхаживавших по селу кур и гусей.

Сдвинув на затылок накрученные на него шарфы и башлык, Коля с жадным любопытством озирался по сторонам. Вдоль шоссе тянулись полосы сжатых полей, прерываемые межами, поросшими полынью и рябинником. Кое-где поблескивали тронутые ледком лужи. Впереди сквозь дымку тумана виднелся лес; на лиловом фоне осин темнели ели.

Внимание Коли привлекла показавшаяся вдали башня вроде ветряной мельницы с тремя растопыренными, как пальцы, шестами вместо крыльев. На шестах двигались и становились в разные положения небольшие планки.

Коля сперва оцепенел от удивления, а потом забросал Альберта Христиановича бесконечными вопросами:

— Что это такое? Как оно вертится без ветра? Для чего служит?

— Это телеграф-семафор. Разные положения планок означают слова и буквы. Так передают депеши. Верст через десять находится такая же башня; там принимают депеши и передают их дальше. Впрочем, — добавил Репман, — скоро таких семафоров не увидишь.

— Почему?

— Потому что теперь начали устраивать электрические телеграфы. Когда будешь изучать физику, узнаешь, как они действуют.

Коле все надо было узнать: кто сидит в будке? Как он управляет планками? Далеко ли видно сигналы? Репман еле успевал отвечать.

Впереди послышалась тягучая, скорбная песня, сопровождаемая мерным бряцанием: им навстречу шла партия каторжан, которых гнали в Сибирь. На арестантах были надеты куртки: одна сторона серая, другая бурая; сзади на куртках были нашиты бубновые тузы.

Анна Николаевна велела остановиться, подозвала Колю и послала его дать милостыню «несчастненьким».

Коля смущенно сунул горсть медных монет в бледную, протянувшуюся к нему руку, с ужасом взглянул на обритую наполовину голову арестанта и поскорее взобрался опять на бричку. Вид каторжан настолько поразил Колю, что он даже ничего не стал расспрашивать, а сидел молча, отвернувшись в сторону. «Что это за люди? Отчего они так странно одеты? Куда их ведут?» — роились в его голове думы.

Альберт Христианович, чтобы развлечь его, начал рассказывать:

— Да… скоро перестанут месить грязь на шоссе, поедут по железной дороге. То-то удивятся наши мужички, когда увидят первый поезд… Новые изобретения всегда пугают людей, пока к ним не привыкнут. В прошлом веке в Париже француз Шарль смастерил огромный шар из прорезиненной материи, наполнил его водородом и пустил. Шар рванулся ввысь и скрылся за облаками. Пролетел он недалеко и упал около какой-то деревни. Там поднялся страшный переполох. Люди вообразили, что к ним спустилось чудовище. Колышущуюся оболочку шара они приняли за шкуру. Никто не решался подойти к шару. Наконец один смельчак подкрался к нему и… выстрелил в него из ружья… После этого случая правительство Франции стало печатать в газетах о подъеме воздушных шаров, чтобы заранее предупреждать население.

На пятый день езды с высокой горы открылся путешественникам вид на множество домов и церквей.

— Вот он, Иван Великий, — указал кнутовищем ямщик на высокую колокольню.

Москва!

Вот и Рогожская застава. Загромыхали колеса по булыжникам. Седоков встряхнуло раз, другой — и пошло качать и встряхивать по ухабам изъезженной мостовой.

У полосатой будки их встретил толстый квартальный с алебардой в руках; замелькали колодцы, заборы, деревянные и каменные дома, кузницы, калашные лавки, церкви с толпящимися на папертях нищими. По улицам грохотали «гитары» (извозчичьи дрожки, на которых ездили сидя верхом или боком). Проносились собственные выезды богачей. Шныряли разносчики. Где-то заливалась шарманка, без конца повторяя мотив «Стрелочка».

— А вот оладьи масленые, горячие!.. — сунулся к тарантасу разносчик в армяке и ситцевой рубахе с лотком на голове.

Оглушенные шумом большого города, Жуковские опомнились, лишь усевшись вокруг самовара в просторном номере известной московской гостиницы «Лондон».

В соседней комнате оказалось старое, разбитое фортепьяно. Машенька обрадовалась ему, как лучшему другу, и зазвучала, загремела старинная русская песня: «Ах вы, сени, мои сени, сени новые мои…»

Все подхватили хором.

Долой грусть и печаль, впереди новая, манящая жизнь!

Глава III. Коля — гимназист

— Завтра экзамен! — заявил Альберт Христианович, входя к Жуковским в их тесную меблированную квартиру, нанятую после долгих поисков в одном из арбатских переулков.

Вот это так новость!

Мальчиков тут же повели в ближайшую парикмахерскую со смешной надписью на вывеске: «Стрижка, брижка и мойка волосей». Потом они отправились в баню, а вечером Репман заставил Колю еще раз повторить таблицу умножения. Так и заснул Коля, твердя: «Семью семь — сорок девять, восемью восемь — шестьдесят четыре…»

Четвертая гимназия помещалась в доме Пашкова, где теперь Ленинская библиотека. Дворец, а не дом!

Дородный швейцар в ливрее, расшитой золотыми галунами, открыл перед ними дверь. Другой, попроще, проводил их в учительскую.

Они вошли в огромную пустую комнату. Там стояли только длинный-предлинный стол под красным сукном и много кресел, но никого не было.

Ждать им пришлось долго. Но вот неистово зазвенел звонок, снаружи ворвался невообразимый шум и крики, и в учительскую стали входить учителя.

Коля растерянно оглядывался кругом и невольно прижимался к Ване. Он казался себе таким маленьким среди этой большой комнаты и чужих людей.

— Жуковский Николай! — услышал он.

Сердитый учитель застучал по столу костлявым с огромным желтым ногтем пальцем и хриплым голосом велел Коле считать от тысячи в обратном порядке.

— Девятьсот девяносто девять, девятьсот девяносто восемь… — начал Коля, запинаясь на каждом слове. Вскоре он запутался и остановился.

— Дальше!

Но Коля оробел и даже забыл, чему равняется семью восемь.

— Двойка, — невозмутимо заявил учитель.

«Вот тебе и гимназия! Провалился!» — думал Коля в отчаянии, отходя от стола.

Выручил Репман: уговорил сердитого учителя арифметики Мохтина заменить двойку тройкой с минусом. Остальные экзамены Коля выдержал.

Чуть не бегом мчались мальчики домой. С сегодняшнего дня они — гимназисты.

* * *

Коля долго не мог привыкнуть к суровому режиму школы 60-х годов. Он поступил среди года, попал в дружную, но чуждую ему компанию мальчиков.

По обычаям старой школы, его начали «испытывать»: дразнить, вызывать на драку. Коля был застенчив и не любил драк, но недаром он вырос в деревне: он был силен и ловок.

Первые дни он на все рекреации (перемены) убегал к Ване, но как-то его поймал главный силач класса и сделал ему «всемирную смазку»; Коля вспылил, набросился на силача, повалил и побил его. С тех пор он заслужил славу второго силача; его оставили в покое и скоро полюбили. Подружился он и со своим случайным соседом толстяком Плахово, который считался хорошим учеником: его имя красовалось на «золотой доске» первоклассников. Коля и не мечтал попасть на «золотую доску». Ему не давались латынь, грамматика, а главное, арифметика: счет и действия в уме над большими числами.

Он уже получил однажды двойку по арифметике. Вторая двойка грозила большой бедой: по субботам инспектор гимназии Вавилов обходил классы и назначал тем, у кого были особенно плохие отметки, наказание розгами.

— Идет! — закричал «махальный» у двери.

Класс мгновенно затих. Вошел Мохтин. После обычной переклички и молитвы начались бесконечные сложения и вычитания миллионов и биллионов.

Коля написал уже целую страницу, когда услышал громкое:

— Жуковский Николай! К доске!

Весь похолодев, он вышел.

— Таблицу сложения на девять устно.

— Девять да девять — восемнадцать; восемнадцать да девять — двадцать семь; двадцать семь да девять… да девять… тридцать… тридцать…

— Единица!

Одно движение пером — и в журнале около фамилии Коли появилась жирная единица.

В полном отчаянии шел Коля к своей парте, а тут еще Несвицкий поддразнил:

— Дранцы-поранцы!

Неужели его высекут?

Митя Плахово с сожалением взглянул на Колю, сунул ему в руку леденец и зашептал:

— Что же ты не смотрел? Я тебе показывал на пальцах тридцать шесть.

— Да ведь я знаю. Я только оробел, он такой сердитый. Что теперь будет?..

Еще два мальчика получили двойки. Наконец зазвенел звонок.

На большой перемене Митя куда-то исчез. Оказалось, он побежал в третий класс, разыскал Ваню и рассказал ему о Колиной беде. Они решили попросить любимого всеми гимназистами учителя Абашева заступиться за Колю.

Дух замирал у Вани и Мити, когда они сторожили у двери учительской Абашева и потом, захлебываясь, наперебой доказывали ему, что Коля не виноват, он только очень застенчив и рассеян.

Абашев обещал поговорить с инспектором.

В конце последнего урока начался зловещий обход классов инспектором.

Костлявый, с щетинистым подбородком, торчащим из крахмального воротника, с длинным-предлинным иссиня-красным носом, Вавилов недаром заслужил кличку «Выпь». Шагал он по коридору не сгибаясь, как палка, под мышкой у него торчал огромный штрафной журнал.

Смельчаки подглядывали в щелку, куда завернет Выпь.

— В четвертый зашел… двух вывел… гляди, гляди… Свентицкого из третьего повели… Ой, сейчас к нам…

Вавилов вошел в класс.

Коле казалось, что он сию минуту умрет, у него захватило дыхание, похолодели руки, перед глазами замелькали красные и зеленые искры.

— Семенов, Иванов, Жуковский! Выдь, выдь, выдь, — указал Вавилов костлявым пальцем на дверь.

Пришлось выйти в коридор и там с другими ожидать своей участи.

Обойдя классы, Вавилов выстроил отобранных мальчиков и повел их в учительскую, где прочитал им их вины и объявил, сколько розог каждому назначено. Тут же стоял истопник Яков с пучком длинных, тонких розог, готовый вести приговоренных к экзекуции в специальную каморку за раздевалкой. Когда очередь дошла до Коли, Вавилов грозно поднял палец и заявил:

— Драть тебя, эфиоп, надо, да уж на первый раз заменю: останешься на три часа без обеда. Благодари Абашева, он за тебя просил. Чем ты ему, лентяй, угодил, не знаю. Выдь!

Коля поверить не мог своему счастью. Он опрометью бросился из учительской и влетел в класс, где его тревожно ожидал Митя.

— Без обеда, без обеда! — кричал он.

Когда все ушли, Коля свернулся калачиком на парте и после пережитого волнения крепко заснул. Ему снились Орехово, Кирилла, охота… Разбудил его тот же Яков. На этот раз он был без розог, такой же добродушный, как обычно.

— Панычику, — сказал он, — мамаша ждет внизу.

Обеспокоенная Анна Николаевна пришла за Колей, чтобы отвести его домой.

Коля долго помнил это происшествие. Уже будучи знаменитым ученым, он нередко рассказывал, как в гимназии его чуть не высекли за единицу по арифметике.

* * *

С третьего класса в гимназии начинали проходить геометрию. Колин класс с нетерпением ожидал нового учителя, Малинина.

— Неужели он будет такой же, как Мохтин? — говорил Коля соседу по парте.

— Да нет! Я слышал, что он совсем другой. Он, говорят, написал учебник арифметики, так там все сразу понятно.

— Идет! Идет! Да какой страшный! — закричал стоящий у дверей рыжий мальчишка. Он закинул голову, поднял плечи, заложил руки в карманы брюк, состроил гримасу и, передразнивая нового учителя, важно зашагал к кафедре.

Класс громко захохотал, но тут открылась дверь, и вошел Малинин. Мальчики затихли и с любопытством ожидали первых слов нового учителя.

Малинин прошелся раза два по классу, внимательно осмотрел гимназистов, будто хотел их всех сразу запомнить. Затем неторопливо поднялся на кафедру и произнес:

— С сегодняшнего дня мы будем изучать с вами древнейшую науку, известную грекам еще во времена Платона и Евклида. Греков справедливо считают творцами геометрии, этой прекраснейшей науки, которая позволила установить закономерность форм, встречающихся в природе и созидаемых руками человека…

И он начал рассказывать историю развития геометрии.

Затем Малинин показал мальчикам чертежи древнегреческих зданий, обратив их внимание на строгие пропорции, основанные на знании геометрии.

Малинин посмотрел на оживленные лица мальчиков и, улыбаясь, сошел с кафедры.

— Ну, а теперь, дети, возьмите карандаши, поставьте точку и проведите черту в тетрадке. Вот с этой-то черты и точки мы и начнем наше знакомство с геометрией. Как вы думаете, что такое прямая линия?

Мальчики переглянулись. Вот пустяки спрашивает! Кто же этого не знает? По классу пошел неясный гул.

— Ну-ка, скажи ты, — обратился Малинин к толстому мальчику на первой парте.

Тот засопел и уверенно заявил:

— Это та, которая не кривая.

— Правильно, но неточно, — сказал Малинин.

— Прямая та, которая идет прямо!.. Та, которая проведена по линейке!.. Не круглая!.. — кричали мальчики.

Коля даже приподнялся на парте.

— Это как нитка от змея, которая натянута, как струна! — закричал он.

— Верно, но неточно. А вот скажи: если ты торопишься поскорее прийти куда-нибудь, как ты идешь? По дороге кругом или прямиком через поле?

— Я иду прямо, поперек поля, а не кругом по дороге, — ответил Коля.

— Вот мы и добрались: самое короткое расстояние между двумя точками и будет называться прямой линией.

Малинин роздал мальчикам спички, заставил сложить угол, треугольник, квадрат. Никогда еще не было такого интересного урока! Мальчики и не заметили, как прошел час.

Оживленно переговариваясь, выбежали они в коридор. С этого урока Коля заинтересовался геометрией, а вскоре математика сделалась его любимым предметом. Он организовал математический кружок, в который вошли ученики разных классов. Через некоторое время имя Николая Жуковского появилось на «золотой доске» и больше уже не сходило с нее.

На второй год московской жизни Колю и Ваню поместили в имевшийся при гимназии пансион. Содержание там стоило дорого: триста рублей в год за каждого, и не раз Егор Иванович просил директора об отсрочке очередного платежа. Но жить на два дома тоже было нелегко; к тому же Анна Николаевна не хотела надолго оставлять без себя Валерьянушку.

Режим в пансионе был строгий. Вставали в 6 часов утра, ложились в 9 часов. На отдых отводился — кроме коротких рекреаций между уроками — только один час.

«Жизнь наша так однообразна и скучна, — жаловался Ваня в одном письме, — что, право, писать даже грустно».

…Год мелькал за годом. Летом мальчики ездили в родное Орехово, осенью возвращались в Москву, и снова тянулась вереница однообразных дней.

Необходимость сидеть почти весь день за книгой не очень омрачала Колю. Он все больше заинтересовывался математикой. Учителя не раз отмечали его исключительные способности к этой отрасли знания.

В VI класс поступил ученик Миша Щукин; он скоро стал любимым товарищем и другом Жуковского. Плахово мечтал стать юристом, а Жук и Щука, — как их прозвали в классе, — стремились к деятельности инженера.

Жуковский тогда уже понимал, что инженеру необходимо знать хорошо математику, чтобы делать сложные расчеты механизмов, мостов, зданий, железнодорожных сооружений и т. д. Он взялся за математику и со своими товарищами Щукиным и Смирновым перерешал все задачи в учебниках алгебры и физики. Потом приятели и сами стали составлять задачи.

Жуковский и Щукин решили после окончания гимназии поступить в Петербургский институт инженеров путей сообщения, где когда-то учился отец Коли. Это было старейшее высшее техническое учебное заведение страны. Однако родители Коли не дали своего согласия. Они не хотели отпустить так далеко сына, да и жизнь в Петербурге была дороже, чем в Москве, поэтому отец и мать рекомендовали ему поступить в Московский университет.

Материальных трудностей Коля не боялся. Он был не избалован и уже начал зарабатывать, давая уроки неуспевающим ученикам. Но огорчать родителей он не хотел.

Пришла страда выпускных экзаменов. Коля неплохо справился с сочинением на тему «О пользе изучения отечественной словесности», блестяще сдал математику и получил аттестат об окончании гимназии с серебряной медалью. Это давало ему право поступления в высшее учебное заведение без дополнительных испытаний.

Коля подал прошение о зачислении его на математическое отделение физико-математического факультета Московского университета. Туда же подал и неразлучный друг его Щукин.

Позади остались семь лет гимназического ученья. Перед друзьями открывалась новая, неизвестная еще страница жизни. Студент Московского университета! Самые слова эти казались им исполненными необыкновенного значения.

Глава IV. В Московском университете

Зима 1864/65 года выдалась суровая — с трескучими морозами, метелями, сугробами и столбами дыма над сверкающими белыми крышами домов.

Холодно! Морозно!

По Кузнецкому мосту, Тверской, Моховой и другим главным улицам старой Москвы снуют по всем направлениям извозчики — «ваньки», как их называют москвичи. В ожидании седоков они похлопывают рукавицами, чтобы согреться. Бороды их обледенели. Заиндевели и их мохнатые лошаденки.

Проскрипит порой водовоз, развозящий воду из водоема на Театральной площади, куда, к удовольствию москвичей, была наконец подведена чистая мытищинская вода.

Колыхаясь, провизжит колесами по снегу собственная карета, запряженная четверкой цугом, промчится рысак в богатой упряжке — и снова тихо станет на улицах Москвы.

Еще тише в бесчисленных московских переулках, только гулко разносится по морозу благовест ближайших церквей. Пробирается меж сугробов закутанная в платок старушка в салопе до пят; пройдет баба в подоткнутом сарафане и кацавейке, с ведрами на коромысле; взлетит в искрящуюся мглу шумная стая ворон и галок; раздастся визг грызущихся бродячих собак, во множестве бегающих по московским улицам, — и опять глубокая тишина…

В один из таких морозных дней по Арбатской площади шагал, направляясь в университет, Николай Жуковский. На нем было осеннее, очень мало согревавшее его пальтишко. Ему было холодно, но он был доволен и горд собою: накануне он заложил за пятнадцать рублей свою шубу (служившую ему также матрацем), чтобы внести очередную плату в гимназию за брата Валерьяна, которому грозило исключение. Теперь Валерьян спасен. Платить за него триста рублей в год за пансион слишком дорого, но он будет жить со старшими братьями в их дешевой студенческой квартире в одном из переулков Арбата.

Николай написал в Орехово письмо с просьбой выслать ему поскорее денег на выкуп шубы, а пока, не задумываясь, бегал по Москве зимою в легком пальтишке, «которое не только не греет, а ужасно холодит», — добродушно подшучивал он в письме к матери.

У чугунной решетки старого университета толпились студенты, по большей части бедно одетые, с потертыми пледами на плечах (плед и длинные волосы считались непременной принадлежностью студента 60-х годов). Здесь слышались шумные разговоры, смех, шутки…

Поодаль стоял будочник (городовой) в мохнатой шапке, неодобрительно поглядывавший на шумящих студентов.

— А! Жуковский!.. Здравствуй, Жуковский!.. — послышались веселые приветствия.

Студенты успели узнать и полюбить Николая за его добродушие, веселый нрав, скромность и готовность во всякое время прийти на помощь товарищам своими знаниями и скромными средствами.

— Здорово, Жук! Ты что это налегке? Весь посинел… Три скорее уши снегом! — закричал Щукин, аккуратно застегнутый на все пуговицы, с пестрым шарфом на шее.

— Ничего, не замерзну! Я тебе потом расскажу… Тут такая штука получилась… А теперь идем скорее греться — и правда холодно!

Жуковский и Щукин быстрым шагом устремились в университет — отогреваться в теплой каморке сторожа Душкина, торговавшего горячими пирогами по пятаку за пару.

Подкрепившись пирогами, они пошли в аудиторию, и тут Коля забыл и происшествие с Валерьяном, и мороз, и Орехово — он весь погрузился в слушание и записывание лекции профессора А. Ю. Давыдова, читавшего высшую математику.

60-е годы справедливо считаются эпохой расцвета Московского университета. Большинство профессоров являлись выдающимися учеными. Университет к тому периоду открыл свои двери не только дворянам, как это было раньше, но и выходцам из других сословий. Только женщин туда не допускали. Студентам было разрешено создавать кружки, землячества. В студенческую среду начали проникать передовые научные и общественные теории: учение Дарвина, позднее Карла Маркса.

Оживилась научная работа. Многие профессора принимали активное участие в деятельности научных кружков.

В год поступления Николая Жуковского в университет возник кружок любителей математических наук, организованный профессором Н. Д. Брашманом, который в это время уже вышел в отставку, перестал читать лекции, но был по-прежнему любим и авторитетен среди московских математиков. Раз в месяц на квартире у Брашмана собирался небольшой кружок математиков. Читали доклады, обсуждали вновь вышедшие на русском и иностранных языках статьи. Чтобы попасть на эти собрания, не надо было другой рекомендации, кроме даровитости и любви к науке. Получить доступ к Брашману было мечтою многих студентов, в том числе и Николая Жуковского.

С первых шагов в университете Николай занял место среди выдающихся, талантливых студентов. Он, Щукин и их новые друзья Н. Н. Шиллер и В. В. Преображенский образовали тесную группу, считавшуюся украшением курса.

В свободное от лекций время неразлучную четверку друзей всегда можно было найти в библиотеке, где они усердно изучали научные труды иностранных и русских ученых.

Как-то в минуту откровенности Николай рассказал Репману, с которым часто встречался, о своем горячем желании попасть на собрания брашмановского кружка.

Репман попросил своего товарища по гимназии профессора-астронома Хандрикова ввести Колю к Брашману. Хандриков охотно согласился: он и до просьбы Репмана отметил способного студента Жуковского и хотел представить его Брашману.

В начале феврале в назначенный день и час Жуковский звонил у подъезда небольшого флигеля с палисадником, где жил старый профессор. На звонок долго не выходили.

По своей скромности и нерешительности Жуковский, может быть, так и ушел бы, не дождавшись, пока откроют дверь. Но в эту минуту на тропинке между сугробами снега заскрипели чьи-то шаги, и уверенная рука протянулась через плечо юноши. Николай еще больше оробел: перед ним стоял профессор-алгебраист Давыдов. На этот раз дверь быстро открыли, и он вслед за Давыдовым очутился в передней.

Вокруг стола уже сидели несколько человек. Среди них Жуковский заметил своего покровителя Хандрикова и радостно улыбнулся ему. Старик Брашман радушно приветствовал вошедших. Робкий студент забился в дальний угол и целый вечер внимательно слушал оживленные споры ученых.

Доклад делал Давыдов.

Жуковский еще не вполне овладел высшей математикой и потому не мог понять всех сложных формул, которыми Давыдов исписал всю доску, висевшую на стене у стола. Но основную мысль Давыдова Коля понял.

Следя за сложными доказательствами, он все время думал: нельзя ли эти теоремы доказать проще, наглядным способом — чертежом, а не только путем сложных вычислений?

По приглашению Брашмана все уселись за чайный стол.

Старый профессор сам угощал гостей. Он был одинок, семью заменяли ему товарищи и ученики. За столом зашел разговор о прошлом Московского университета. Брашман вспоминал свою тридцатилетнюю деятельность, рассказывал, как недавно еще профессора должны были читать лекции на латинском языке и как трудно было учиться студентам. Но за последнее время, говорил он, научная мысль в России быстро развивается. Он вспомнил, как несколько лет назад делал доклад на конференции в Англии, где присутствовали видные европейские математики и физики. После доклада выступил один из старейших математиков Англии и сказал: «Между нами есть русский ученый, который написал работу величайшей важности. Еще не так давно мы считали бы появление такой работы в России событием необыкновенным. Успехи русских изумительны».

Жуковский не произнес ни слова за весь вечер, но слушал с напряженным вниманием. Особенно запомнились ему слова Давыдова:

«Перед нами стоит задача создать науку о движении жидкого и твердого тела. Эта часть механики еще далеко не разработана. Уравнения гидродинамики[7] недостаточны».

Поздно возвращался домой Николай. Сквозь завесу падавшего крупными хлопьями снега тускло мерцали уличные фонари. В морозном воздухе февральской ночи легко дышалось.

Николай чувствовал в себе избыток сил. Он твердо знал, что посвятит всю жизнь свою науке.

Глава V. Первая любовь

В конце февраля к братьям Жуковским приехала погостить из Орехова сестра Машенька.

Конца не было рассказам о разных деревенских происшествиях, подраставшем брате Володе и сестре Вере, о зимнем празднике у соседей, где Машенька участвовала в живых картинах и изображала Психею…

Привезла она и домашней провизии, собранной заботливыми руками Анны Николаевны и няни Арины Михайловны.

Решили устроить блины.

Тесная студенческая квартирка еле могла вместить всю молодежь, нагрянувшую на вечеринку к Жуковским.

Сейчас же начались шумные разговоры и споры. Коля горячо развивал какую-то новую мысль об устройстве Вселенной. Ему возражал Преображенский. Он бегал по комнате, ерошил волосы и так увлекся, что, к ужасу Машеньки, схватил со стола салфетку, высморкался в нее и с усилием стал запихивать ее в карман брюк.

— Да будет вам спорить! — закричал Ваня. — Коляндра, забудь ты на минутку свою математику. Сашенька пришла!

Коля оборвал спор на полуслове, покраснел, засуетился и как-то бочком подошел поздороваться с гостьей.

Сашенька Заблоцкая — кузина молодых Жуковских — была прелестная девушка. Она окончила пансион и теперь, по примеру девушек 60-х годов, отвоевывала самостоятельность. Однако к братьям ее пускали только тогда, когда приезжала Маша или Анна Николаевна.

Ваня и его друзья Офросимовы сейчас же завладели вниманием девушек. Все наперебой говорили, не слушая друг друга, и чему-то смеялись. Кто-то предложил танцевать.

Длинноногий Смецкой уселся на комоде и с усердием начал наигрывать на гребенке польку.

Все ему подпевали: «Что танцуешь, Катенька? Польку, польку, маменька» — и умудрялись весело кружиться между столом и стульями.

Николай никак не мог добраться до Сашеньки. Чтобы обратить на себя ее внимание, он прошелся в «диком плясе» со Щукиным, подшиб при этом Шиллера и Машеньку. Те упали на диван; поднялся визг и хохот. Но тут Маша велела всем угомониться и усесться за стол: принесли блины!

Николай ухитрился сесть около Сашеньки и был бесконечно счастлив. За столом было тесно, шумно и весело. Ваня декламировал экспромты в стихах. Офросимовы потешали всех смешными анекдотами и тостами. Машенька сетовала, что не хватает тарелок и стаканов.

Но велись и серьезные разговоры.

— Да поймите же, теперь все по-другому! — убежденно говорила Сашенька. — Я не хочу просто быть «барышней», я хочу стать самостоятельной, жить для других. Вот моя подруга сделалась портнихой, как Вера в «Что делать?» Чернышевского, а я… я хочу стать актрисой…

— Актрисой?! Да ты… да вы с ума сошли!.. — посыпались возгласы.

— Ну вот! Я так и знала. А Федотова — разве она не замечательная женщина?

Николай вдруг набрался храбрости. Он нагнулся к Сашеньке.

— Пойдем со мной в Малый театр смотреть Федотову в «Макбете»! Пойдешь? — задыхаясь от волнения, спросил он.

— Пойдем, — шепнула Саша. — Зайди завтра за мной. С тобой меня мама отпустит.

Николай не помнил себя от радости. Весь остальной вечер не отходил он от Сашеньки.

После блинов, удавшихся на славу, всей шумной компанией пошли провожать Сашу до самого дома.

— Так не забудь — завтра… — успел шепнуть, прощаясь, Коля.

Действительно, на другой день Сашеньке удалось упросить мать отпустить ее с кузеном Колей в театр. Счастливые, смущаясь непривычной близостью, сидели они высоко, на галерке, и восторженно приветствовали любимицу Москвы — молодую Федотову.

Выходя из театра, они тотчас стали припоминать ее слова, жесты, мимику.

— Помнишь, как она вытирала кровь с рук?.. — восторгалась Сашенька.

— А каким мрачным огнем горели ее глаза в последнем выходе! — перебивал ее Николай.

Они быстро пересекли Театральную площадь. У подъезда Большого театра толпилась публика. Подъезжали кареты, слышались громкие возгласы швейцара, вызывавшего собственные выезды. Подкатывали лихачи, поодаль теснились «ваньки». Молодые люди выбрались из толпы и пошли вниз по Моховой.

— Сашенька, поедем прокатиться! — вдруг предложил Николай.

— Ой, что ты, разве можно?

— Ну, один разок ничего. Немножко позднее домой придешь. Поедем.

Как раз их догнал не нашедший седока лихач. Он медленно ехал рядом с ними.

— Пожа… пожа… прокачу! — приглашал он.

Вороной конь под голубой сеткой переступал на стройных забинтованных бабках, как будто просил ходу. Кучер повернулся к ним. Из-под круглой меховой шапки с квадратным верхом смотрели добродушные глаза, а черная борода казалась седой от мороза. Он откинул медвежью полость. Николай подсадил Сашеньку, сам присел на кончик узеньких высоких санок. Вороной рванул, и они помчались вверх по Тверской.

— Пади! Пади! — кричал кучер.

Комья снега ударялись о передок саней. Николай не знал, сон это или явь. Они пролетели под Триумфальными воротами, вынеслись на шоссе, дальше, дальше… Замелькали сказочные, покрытые белыми шапками деревья Петровского парка. На меховой шапочке Сашеньки искрились снежинки, щеки ее разрумянились от мороза. Она взяла озябшую руку Николая и грела ее в своей теплой муфте…

Тихо возвращались обратно. У подъезда своего дома Сашенька выскочила из санок и остановилась на крыльце.

Николая вдруг точно варом обдало. У него было только три рубля! Он беспомощно порылся во всех карманах, будто там чудом могли появиться еще деньги, и, отвернувшись, протянул скомканные бумажки извозчику.

— Маловато, сударь, добавьте! Глядите — вся лошадь в мыле. Синенькую бы с вас следовало.

— У меня больше нет, — еле выговорил Николай.

Кучер сердито потряс бородой. С уст его готова была сорваться малоприятная реплика, но, видно, ему жаль стало молоденького студента. Он махнул рукой и отъехал от дома.

Николай со страхом повернулся к Сашеньке.

«К счастью, она, кажется, ничего не заметила», — подумал он и подошел к ней.

Сашенька стянула с руки варежку и так восторженно смотрела на него большими серыми глазами, что Николай забыл извозчика, трешницу, все на свете. Он схватил маленькую руку и крепко поцеловал холодные пальчики.

«Никого на свете нет лучше Сашеньки!» — думал он, шагая вниз по Поварской.

Скоро, однако, кончилась сказка юношеской любви. Перед пасхой приехали говеть в Москву Анна Николаевна и Егор Иванович. Как-то вечером пришла Сашенька.

Николай всегда смущался в ее присутствии и невольно таким образом выдавал свою любовь к ней. Часто замечал он на себе в этот вечер пристальный, испытующий взгляд Анны Николаевны.

Перед отъездом Анна Николаевна сказала, сыну:

— Колюшка, мой друг, очень рада твоей дружбе с кузиной Сашенькой, но не думаешь ли ты, что вам не следует слишком часто встречаться?

Николай покраснел и не сразу решился ответить.

— А если бы мы полюбили друг друга? — наконец сказал он.

— Бог с тобой, Николушка, ведь ты ей двоюродный брат! Разве ты не знаешь, что браки между родными запрещены нашей церковью? Не огорчай меня и отца и смотри не сделай Сашеньку несчастной.

Николай любил Сашеньку, но настолько уважал мать и отца, что никогда не решился бы огорчить их.

Когда через несколько дней он увиделся с Сашей, оба они смутились.

Кончилась прежняя детская дружба, им было неловко друг с другом. Они стали встречаться все реже…

Преодолев свое первое разочарование, Николай еще усерднее погрузился в занятия.

Все свободное от лекций время он проводил в библиотеке или бегал по урокам, чтобы заработать на жизнь себе и братьям.

С первых же дней университетской жизни Николай начал зарабатывать. На первых порах отыскать уроки помог ему Репман: он рекомендовал его репетитором в несколько домов. Оплата была невысокая: по полтиннику за два часа, но этого было достаточно, чтобы не только прокормить себя и покупать нужные книги, но и нести значительную часть расходов за содержание в Москве Валерьяна..

Средства Егора Ивановича были весьма ограниченны, к тому же большая часть их уходила на содержание Вани, любившего хорошо одеться и повеселиться. Николай же по-прежнему был очень скромен.

После разрыва с Сашенькой единственным его увлечением в университетские годы, кроме математики и механики, было посещение Малого театра зимой да охота по тетеревам и бекасам во время летних каникул в Орехове.

Глава VI. Неудача

Николай Жуковский пробыл в университете четыре года. На старших курсах его любимым предметом стала механика.

«Весь мой жизненный интерес сосредоточился на любимой мной науке механике», — сказал в одной своей речи Н. Е. Жуковский, будучи уже знаменитым ученым.

Он всегда с удовольствием и благодарностью вспоминал своих учителей, из которых любимыми были Ф. А. Слудский и В. Я. Цингер. Оба они читали механику, но методы преподавания у них были различны.

Федор Алексеевич Слудский был строгий, требовательный экзаменатор, но студенты знали, что у него на экзамене не приходится опасаться каких-либо случайностей, надо только давать ясные и точные ответы.

Механика, как преподавал ее Слудский, считалась среди студентов очень трудным предметом. Среди ученых в то время был принят способ доказывать все теоремы механики и решать задачи алгебраическим способом, называемым в высшей математике аналитическим, то есть при помощи вычислений и формул. Способ этот весьма сложный, особенно если дело идет о движении твердых тел или жидкостей. Однако в то время, когда учился Жуковский, только немногие ученые применяли в своих работах другой, более наглядный и простой метод доказательств — геометрический.

Профессора Цингера — второго любимого учителя Жуковского — справедливо считают основателем школы геометров Московского университета. Блестящие лекции этого талантливого ученого, в которых приводились наглядные, чисто геометрические методы доказательств теорем механики, в значительной степени определили характер научного мышления Жуковского. Впоследствии в научных исследованиях Николая Егоровича геометрические методы играли всегда совершенно исключительную роль.

При чтении лекций он всегда пользовался равным образом как аналитическим, так и геометрическим методом: чертежами, моделями, опытами, и умел извлекать все то ценное, что имелось в каждом из них.

Весьма затрудняло тогда студентов и отсутствие учебников на русском языке. Приходилось со всей возможной тщательностью записывать лекции и затем издавать их литографским способом или переписывать. Это отнимало много времени, но что было делать? Пользоваться учебниками на иностранных языках мог далеко не всякий. Однако Жуковский и его товарищи преодолели все эти трудности и ко Бремени окончания университета были уже хорошими математиками.

Всем четверым друзьям было предложено остаться при университете. Преображенский и Шиллер остались аспирантами. Жуковский же и Щукин не изменили своему давнишнему намерению — стать инженерами. Они решили ехать в Петербург и поступить там на второй курс Института путей сообщения.

Выпускные экзамены Николай Жуковский сдал блестяще. Получив диплом и послав прошение в Петербург, он покатил, счастливый и довольный, по недавно отстроенной железной дороге в Орехово, где его с нетерпением ждали все домашние.

Быстро пролетели летние каникулы, и вот не успели оглянуться, как вся семья провожала Николая Егоровича в Петербург.

Грустно стало в Орехове после его отъезда. Поздняя осень. С деревьев опали все листья, птицы давно улетели. Машенька вырыла свои любимые георгины и убрала их в подвал до будущего года. Валерьяна и Володю увезли в пансион.

Прошло больше недели, как уехал Николай Егорович, а писем от него все не было.

В Орехове начали беспокоиться. И вот наконец письмо пришло. Анна Николаевна увидела из окна Верочку[8], которая неслась по двору, размахивая белым конвертом. За ней поспевал Кирилла Антипыч. Он два раза в неделю ходил на почту в село Ставрово.

— Письмо! Письмо от Черненького! — кричала Верочка, еле переводя дух. (Она называла так Николая Егоровича за смуглый цвет лица и черные волосы.)

Вся семья собралась в охотничьей комнате, где на зиму устраивали столовую. Позвали няню. Анна Николаевна начала вслух читать письмо Николеньки.

«13 октября 1868 года.

Мои дорогие папа, мама, Мари и Верёнок! Вот уже третий день, как я поселился в нашей северной столице, и все медлил вам писать, потому что ожидал своего окончательного определения в студенты института. Вчера сообщили мне, что я буду принят и утвержден на первой конференции, но тем не менее могу посещать лекции с понедельника.

Теперь расскажу вам, как я распорядился денежными делами, Мне пришлось сделать несколько более трат, нежели я ожидал, а именно: кроме постели и тюфяка, я должен был еще купить себе комодик и кой-какие чертежные инструменты — всего на 15 рублей. Поэтому я дал хозяйке только 25 рублей, после этого у меня остается 10 рублей, которых вполне достаточно на мое остальное прожитье.

Теперь перехожу от делового письма к повествовательному. Ехал в спальном вагоне; это прекрасная штука (вот если бы такие вагоны завелись от Нижнего). Они, по-моему, лучше второго класса… Сидеть свободно, вагоны высокие, светлые. Вечером устраивают постели и дают подушки.

Постели расположены вдоль стены одна под другой: спать на них весьма удобно. Вагон разделен на два отделения: в одном мужчины, в другом дамы. Днем мужчины и дамы сидят вместе. В Петербург мы приехали в 8 часов утра.

По дороге всматривался в петербургские улицы. Они носят совсем особый характер. Дома такие высокие, трубы у них по большей части в стенах. Магазины, на них вывески просто смех: у портнихи, например, люди — господин с ногами наподобие ниток. Против института наша квартира. Она решительно прекрасна. Щука устроился с большим комфортом, накупил много мебели. Когда он пришел из института, то чуть меня не задушил от радости. Житье мое здесь идет, как на масленице…»

Бодро вступал Николай Егорович в новую жизнь, но вскоре его постигла неудача.

Неспособность Николая Егоровича к рисованию отразилась на его занятиях по геодезии. И хотя он энергично принялся за овладение техникой черчения, целые дни проводя за чертежной доской, первый же экзамен по геодезии кончился провалом. Жуковский решил распроститься с Петербургом и весной 1869 года вернулся в Москву.

Он уехал с твердым намерением заниматься дома, чтобы экстерном сдать экзамены за второй курс института.

Приехав в Москву, он поселился вместе с братьями в дешевых меблированных комнатах около Арбатской площади и опять начал бегать по урокам, чтобы заработать себе на жизнь.

Николай Егорович никак не мог забыть неудачу по геодезии. Он все время раздумывал над способами измерения поверхности земли, начал разрабатывать проект машины для геодезической съемки, предназначенной для нанесения вертикального профиля местности, то есть для определения координат любого пункта на местности, и его превышения над уровнем моря. Раз начав, он всецело увлекся изобретательством и совсем забросил занятия.

Скоро проект прибора был готов. Николай Егорович с торжеством описал его в письме к Щукину и даже заявил патент на свое изобретение. Но оказалось, что какой-то немец уже изобрел такую машину.

На этом Жуковский не остановился. Он начал изобретать машину для плетения кружев, для вязания чулок.

Николай Егорович был молод, мечтал стать инженером, а кто из инженеров не увлекался в молодости изобретательством? Но это увлечение продолжалось недолго. Ясный ум Жуковского подсказывал ему, что, покуда он не обладает достаточным запасом теоретических и практических знаний, его попытки являются бесцельной тратой сил и времени.

«Я решил серьезно заниматься и отложить на время всевозможные выдумки, на которые истратил немало времени, — написал он Щукину. — Прежде всего нужно знание, знание и знание».

Николай Егорович попросил Щукина прислать ему учебники, конспекты, лекции и засел за работу.

Зима 1869 года была тяжелым периодом жизни Жуковского. Он чувствовал себя как бы выброшенным in борт корабля. Все его товарищи уже нашли себе дело. Шиллер и Преображенский держали магистерский экзамен. Лишь он один не имел никаких определенных занятий и никаких ясных видов на будущее.

Но не в характере Николая Егоровича было предаваться унынию.

Ранней весной он поехал в Орехово.

Весна — излюбленное время года охотников. Прошумят последние зимние вьюги, покажутся из-под снега озими, зашагают желтоносые грачи. Несмело запоет первый жаворонок. Потянутся с юга стаи диких гусей и уток.

Николай Егорович и Валерьян, приехавший на пасху в Орехово, готовились к тяге — собирались идти на тетеревиный ток.

Раз как-то Николай Егорович возвращался вечером после дальней одинокой прогулки. Он шел с ружьем в руках по меже вязкого поля, с наслаждением вдыхая запах влажной земли и набухающих почек. На краю овражка он невольно остановился и долго стоял как зачарованный. Откуда-то издалека доносился крик и гоготание перелетных водяных птиц. Николай Егорович не заметил, как начал накрапывать теплый весенний дождь. Ему казалось, что с приходом весны и он как будто обновился. Исчезли сомнения. Он ясно ощутил, что путь найден. Его дорога — дорога ученого, исследователя законов природы, которую он так знал и любил.

Вернувшись в Москву, Николай Егорович затребовал из Института путей сообщения документы и подал прошение в университет с намерением держать экзамены на право защиты магистерской диссертации.

Чтобы уменьшить расходы семьи, он остался на зиму жить в Орехове.

Валерьяна и Володю Анна Николаевна также оставила на зиму дома — не хватало средств вносить за них плату в гимназию. Николай Егорович решил сам заниматься с братьями и подготовить сестру Веру в первый класс.

На семейном совете было решено с осени 1870 года, если Николаю Егоровичу удастся поступить на службу, всем домом переехать в Москву.

Теперь же братья и сестры, как в детстве, собрались в деревне.

Зима была снежная, кругом нанесло огромные сугробы. Газеты и письма получали редко. По вечерам няня рассказывала страшные истории про разбойников, которые «пошаливали» около Васильевского леса, по дороге от станции.

Развлекал всех Володин зверинец. У него жила за шкафом сова. Ее кормили мышами, но ела она их только в одиночестве, когда никто на нее не смотрел, и всегда аккуратно выплевывала комочек шкурки и хвост. Ни Володе и никому из братьев не удавалось подсмотреть, как она это проделывает.

Была у Володи и ученая галка. Она знала свое имя — Чука и умела внятно произносить его. Чука летала на свободе и всюду проказничала. Она не могла равнодушно видеть блестящие предметы — непременно стащит и засунет куда-нибудь. Мария Егоровна прятала от галки наперсток и свои кольца. Чука умела расстегивать пуговицы на туфлях, открывать спичечную коробку и выбирать оттуда все спички по одной. Володю она очень любила и подолгу сидела у него на плече. Когда тот читал, Чука подбиралась к нему, мешала ему и невпопад переворачивала клювом страницы.

— О, уж эта мне галка! — говорила Анна Николаевна, разыскивая спицы от вязания или мелочь, которая только что лежала на буфете.

По вечерам занимались чтением. С увлечением читали Тургенева, Салтыкова-Щедрина, но охотнее всего Жюля Верна. Особенно увлекался Николай Егорович романами «Пять недель на воздушном шаре» и «80 000 километров под водой». Даже своего охотничьего щенка назвал он «Капитан Немо», по имени капитана подводной лодки «Наутилус».

Зимою молодежь со своими деревенскими друзьями детства устроила на пруду огромную гору. Там, как в былое время, катались на лубках, подмороженных решетах, самодельных санках. Иногда утаскивали со двора розвальни. С шумом и хохотом садилась в них куча девушек, парней, и все съезжали с высокой горы в овраг.

Но Николай Егорович не всегда любил шумное веселье. Часто он, надев валенки и полушубок, с Немо и молодой легавой Маской уходил далеко в поле на лыжах, с ружьем за плечами. На дорогах виднелись стаи нарядных щеглов, желтых овсянок. В лесу постукивал дятел, стрекотала голубая сойка, да изредка сыпался снег, когда перепрыгивала с ветки на ветку белка…

В августе 1870 года Николай Егорович получил место преподавателя физики во 2-й московской женской гимназии и одновременно начал энергично готовиться к сдаче магистерских экзаменов.

Глава VII. Молодой ученый

В сентябре 1870 года семья Жуковских переселилась на зиму в Москву. В деревне остался один Егор Иванович. В день отъезда все так захлопотались, что и не заметили, как Верочка сунула в доверху набитый тарантас корзинку с двумя ручными зайчатами.

В Москве, увидев зайчат, Анна Николаевна так и всплеснула руками:

— Этого еще недоставало! Вечно вы со своими затеями! Зайцев притащили! Час от часу не легче.

— Мама, дорогая, золотая, позвольте им у нас жить! Не сердитесь, я за ними буду ходить, они у меня и у Маши будут жить! — умоляла Верочка, прижимая к груди длинноухих зайчат.

Няня поддержала просьбу своей любимицы, уверяя, что зайцы будут пугать мышей. И действительно, пока они жили, мышей в квартире не водилось.

После деревенского раздолья Жуковские не скоро привыкли к городской жизни. Няня жаловалась на дороговизну. Верочку Анна Николаевна никуда, кроме палисадника около дома, не пускала одну. Маша едва успевала за всеми прибирать и всех обшивать.

Николай Егорович с начала учебного года начал преподавать физику во 2-й женской гимназии.

С некоторым страхом шел он в первый раз на урок. Он хорошо знал, какое значение имеет первое впечатление, произведенное на учеников, — да еще в женской гимназии! Последнее обстоятельство его особенно смущало.

Когда на кафедру поднялся высокий, тонкий, с живыми черными глазами двадцатитрехлетний преподаватель и начал дискантом говорить о физике как о науке, которая учит любить и понимать природу, девочки переглянулись и зашептались. Но скоро увлечение Николая Егоровича передалось гимназисткам. В классе наступила тишина.

Как только зазвенел звонок, девочки в коричневых платьях и черных передниках окружили нового учителя. Он знакомился с ними и обещал на следующий урок повести их в физический кабинет.

С первых уроков Жуковский сделался любимым учителем в гимназии. Спрашивал он строго, но зато никто так, как он, не умел заинтересовать девочек своим предметом. Жуковский старался каждую задачу, каждый раздел физики представить возможно нагляднее. Сам мастерил модели, показывал различные опыты в физическом кабинете и заставлял девочек работать самостоятельно.

Оклад преподавателя был невысок. Семье жилось трудно. И все же, несмотря на скромные средства, в небольшой квартире Жуковских всегда было весело.

Жили дружной, большой семьей. Когда Анна Николаевна уезжала погостить в деревню к Егору Ивановичу, дома оставалась, кроме старой няни Арины Михайловны, одна молодежь.

Однажды вышел забавный случай.

Николаю Егоровичу нужно было сшить себе форменный вицмундир. Так как денег не было, решено было перешить для этой цели старый фрак Егора Ивановича. Но при этом упустили из виду, что фрак синего цвета, как носили в старину, а преподавателям полагалось иметь черные мундиры. Когда Николай Егорович явился в гимназию в новом мундире, все ахнули. Учителя долго смеялись над его рассеянностью, а он поскорей отдал перекрасить мундир в черный цвет.

В апреле 1871 года Жуковский сдал последний экзамен на звание магистранта. Это давало ему право преподавать в высших учебных заведениях и право выступить с публичной защитой диссертации на степень магистра математических наук[9].

В конце учебного года, по рекомендации профессора Слудского, Николая Егоровича назначили преподавателем математики, а затем и механики в Техническое училище и в Коммерческую академию. Заработок его значительно увеличился.

Брат Николая, Иван Егорович, был назначен товарищем прокурора и уехал в Тулу. Там он женился, получил в приданое имение и уговорил Егора Ивановича переехать к нему, чтобы вести его хозяйство. Валерьян, окончив гимназию, уехал к брату в Тулу и поступил там на работу. Анна Николаевна часто ездила гостить в Тулу, предоставив в Москве хозяйничать Марии Егоровне.

Любимым отдыхом и развлечением Николая Егоровича в то время, как и в старые университетские годы, был театр.

Как-то раз он встретил там Сашеньку Заблоцкую. Ее детское увлечение Федотовой перешло в тесную дружбу с великой артисткой. Сашенька не вышла замуж и после смерти матери переселилась к Гликерии Николаевне Федотовой. Она хорошо знала языки и зарабатывала переводами немецких и французских романов.

— Ну, а что ты делаешь? Как твои формулы? — спросила она двоюродного брата.

Было решено, что Сашенька попросит у Федотовой разрешения представить ей Николая Егоровича, а сама обязательно придет к Жуковским повидать Машу и маленькую Верочку.

Николай Егорович познакомился с Федотовой и с тех пор стал бывать у нее. Сашенька иногда заглядывала к Жуковским. Изредка они встречались в театре. Их юношеская любовь с годами перешла в спокойную дружбу.

Первое время после переезда в Москву, занятый уроками и лекциями, Николай Егорович отложил работу над диссертацией, но не переставал думать о ней. Долго не мог он окончательно остановиться на выборе темы.

В одном письме к своему приятелю Щукину Николай Егорович писал:

«Думаю подзаняться немного относительно любимого мною вопроса о машинах, действующих нагретым воздухом, имею по этому вопросу весьма своеобразные мысли в голове и, вероятно, буду на эту тему писать диссертацию».

В середине XIX века, когда во всех странах начали строиться железные дороги с паровыми двигателями, инженеры занялись исследованиями того, сколько же тепла, расходуемого на нагрев воды для образования пара, превращается в полезную работу. Выяснилось, что большая часть тепла улетучивается с дымом, идет на нагрев котлов и не дает полезной работы.

В целях экономии топлива и усиления действия локомотива стали конструировать машины, действующие не паром, а нагретым воздухом. Но вскоре выяснилось, что они в действии уступают паровым, и интерес к ним отпал.

Однако Николай Егорович свой первый ученый труд написал не на эту тему.

Раньше чем начать работать над диссертацией, он решил углубить свои знания в области математики и механики. Все свободные часы проводил он в университетской библиотеке. Последние гроши тратил на покупку книг.

Прежде чем изобретать и создавать новые научные теории, надо узнать все, что уже достигнуто в этой области. Урок, который Николай Егорович получил, изобретая уже сделанную машину, он твердо помнил всю жизнь. Он хотел также приобрести как можно больше знаний, чтобы совершенно свободно владеть любым методом доказательств.

Изучая механику, Николай Егорович все больше убеждался в том, насколько прав был старый профессор Давыдов, который говорил: «Уравнения гидродинамики недостаточны».

Наименее разработанным отделом механики в то время было учение о движении жидкости, обусловленном действующими на нее силами.

Совершенно не была разработана наука, изучающая движение отдельных частиц жидкости, свободно перемещающихся относительно друг друга.

Некоторые ученые делали попытки создать общую теорию движения жидкостей. Но они, как и все математики начала XIX века, излишне усложняли доказательства бесконечными формулами и уравнениями и исследовали лишь частные случаи.

Николай Егорович, размышляя над выбором темы для своего первого научного исследования, решил работать в этой области и попытаться создать общую теорию «Кинематики[10] жидкого тела», как он называл тему своей магистерской диссертации.

Ежедневно, закончив подготовку к лекциям, садился он за диссертацию и работал далеко за полночь. Летом, живя в Орехове, он трудился целыми днями.

Одно горестное событие чуть было не подорвало надолго его силы: умер его любимый брат Володя. Он заболел дифтеритом. Спасти его не могли. Тогда еще не была изобретена противодифтерийная сыворотка.

Смерть брата очень огорчила Николая Егоровича. Лишь в работе находил он утешение. Почти до утра горел теперь свет в его кабинете, пока тихонько, в мягких туфлях, не приходила Анна Николаевна и молча не задувала лампу.

Наконец долгожданный день защиты диссертации настал.

Еще с вечера Мария Егоровна приготовила брату чистую крахмальную сорочку, тщательно отутюжила сюртук. Рано утром вся семья была на ногах. Анна Николаевна с няней отправились на рынок закупать провизию для торжественного обеда. Верочке позволили ради исключительного дня пропустить уроки в гимназии.

Сидя за чаем, Николай Егорович просматривал газету «Московские ведомости». Он искал там извещения о защите своей диссертации. Как нарочно, попадалось все не то: то объявление о сдаче внаймы квартиры с конюшней и сараем, то сенсационное сообщение о «рыбном дожде в деревне Бейбулатовой». Но вот наконец и объявление, которое он искал:

«Императорский Московский университет сим объявляет, что кандидат Жуковский 23 сего октября, в четверг, в 2 часа пополудни, в новом здании университета, в публичном заседании физико-математического факультета, будет защищать диссертацию под заглавием: „Кинематика жидкого тела“, написанную им на получение степени магистра математических наук».

Вскоре вошел новый друг семьи Жуковских, профессор механики Федор Евплович Орлов.

— Пора, пора, Николай Егорович! Собирайтесь, ваша защита первая.

Начались сборы. Николай Егорович ходил по всем комнатам и в волнении терял то носовой платок, то ключи.

Няня побежала за извозчиком.

— Побольше смелости, Николай Егорович! Вы так прекрасно владеете своим предметом, защита не представит для вас трудности, — ободрял Орлов Жуковского.

Зал был полон студентами университета и Технического училища, собрались многие профессора. Пришел и Репман. Среди студентов Николай Егорович заметил бледную от волнения Сашеньку Заблоцкую. В первом ряду сидели оппоненты Жуковского — маститый профессор физики Столетов, профессора Слудский и Цингер.

Сначала Николай Егорович очень волновался, но постепенно увлекся. Просто и ясно изложил он основы своей работы и под общие аплодисменты закончил:

— Я старался сделать изложение по возможности простым, предпочитая, где было можно, геометрические соображения аналитическим. Надеюсь, что мой скромный труд не останется бесполезным.

Следует сказать, что с первых шагов научной деятельности Николай Егорович в своих исследованиях стремился доказывать выдвигаемые им положения двояко. Во-первых, путем математических вычислений, прибегая к методу высшей математики (анализу), которым он владел в совершенстве. Но одновременно широко применял — и обычно предпочитал им пользоваться — геометрический метод, основанный на наглядном графическом изображении движения точки в пространстве.

Диссертация Николая Егоровича была признана учеными одной из наиболее выдающихся работ того времени в области гидродинамики. Эта его первая капитальная работа показала, какие глубокие знания в математике и механике успел он приобрести, насколько оригинален его метод изложения, насколько исчерпывающе углубляется он в решение поставленной перед собой задачи.

Первая работа Жуковского явилась основой многих его последующих трудов. Содержавшимися в этой работе данными о движении несжимаемой жидкости широко пользуются вплоть до настоящего времени ученые, работающие в области гидродинамики и аэродинамики.

Счастливый и радостный вернулся он домой. Анна Николаевна обняла сына. Верочка и Мария Егоровна плакали от радости. Перед Николаем Егоровичем сияли счастьем родные серые глаза Сашеньки.

После обеда отодвинули стол, и началось веселье: игры, танцы, шарады. Николай Егорович с увлечением загадывал слова, рядился в старый Машенькин кринолин. Много было шуму и смеха.

Когда гости разошлись и в доме затихло, Николай Егорович долго ходил взад и вперед между сдвинутыми с места стульями, потом зашел к себе в кабинет, присел к столу и стал писать письмо своему другу Щукину:

«Защита вышла успешней, нежели я ожидал, особенно нападал на меня Цингер, но я успешно отпарировал все выпады.

Физическая зала, в которой совершалась моя битва, была буквально набита техниками, и аплодисменты были страшные».

9 марта 1877 года Николай Егорович получил диплом на звание магистра прикладной математики[11].

Ученый совет Технического училища постановил командировать его за границу «для собирания материалов к продолжению изданного им сочинения по гидродинамике и для ознакомления с чтением означенного предмета в политехнических школах Германии и Франции».

В июне 1877 года Николай Егорович уехал за границу.

Позади остались прощальные обеды с товарищами, слезы и объятия матери и сестер, напутствия Егора Ивановича, приехавшего из Тулы проводить сына. Поезд помчался мимо московских пригородов.

Путешествие началось!

Первая остановка была намечена в Берлине, где Николай Егорович отыскал недорогую гостиницу, умылся, переоделся и отправился осматривать город.

День был жаркий, цвели деревья на бульварах и своим медовым запахом напоминали Николаю Егоровичу старые липы ореховского парка. Он задумался, а когда поднял голову, то увидел перед собой через улицу вывеску: «Аквариум». Николай Егорович так любил всякое зверье и растения, что, не раздумывая долго, вошел в прохладный подъезд. Его провели на небольшую площадку, откуда начинался спуск по узкой лестнице, между двумя стенами из толстого стекла. За стеклом была вода, и в ней между кораллами и водорослями плавали всевозможные рыбы, осьминоги, огромные лангусты, морские звезды и другие обитатели морских глубин.

Николаю Егоровичу казалось, что он путешествует с капитаном Немо на «Наутилусе».

«Вот Верушку бы сюда!» — подумал он и, купив при выходе несколько картинок с изображением разноцветных японских рыб, послал их в первом письме домой Верочке.

Вернувшись в свою гостиницу, он очень обрадовался, застав у себя московского знакомого инженера Зилова. Теперь есть с кем поговорить, обменяться впечатлениями. Они отправились вместе обедать.

Немецкая кухня не слишком вкусна. Путешественникам подали в ресторане карточку с рядом затейливых названий блюд. Но когда лакей во фраке принес заказанные кушанья, то оказалось, что под вычурными названиями скрываются обыкновенный картофельный суп и капуста с кочерыжками.

На другой день с утра Николай Егорович отправился в университет на лекции. Читал знаменитый физик Кирхгоф и другие выдающиеся ученые.

В начале июня Жуковский приехал в Париж. Там он надеялся встретиться с Шиллером и еще одним товарищем по университету, Ливенцовым.

В Париже Николай Егорович остановился в та называемом Латинском квартале; в этом районе жили почти исключительно студенты. Комната с камином и с двумя зеркалами очень ему понравилась. Выйдя на освещенную солнцем узкую улицу, он решил отыскать кафе «Ротонд», которое рекомендовал ему Орлов. По дороге он купил красную розу, воткнул ее в петлицу и, помахивая шляпой, направился в кафе.

Кругом звонко трещала французская речь, на тротуаре под полосатым навесом за круглыми столиками виднелись цилиндры, маленькие дамские шляпки, кружевные зонтики.

— Ба! Жуковский! Николай Егорович!

Французы за соседними столиками обернулись.

Николай Егорович вздрогнул. Так странно было услышать эти восклицания среди французского говора.

— Шиллер, Ливенцов! Вот так встреча!

Последовали объятия, поцелуи. Друзья потеснились, освободили место Жуковскому, и посыпались вопросы, рассказы… Оказалось, что они поселились вместе, в одном доме.

Распив по случаю встречи бутылку ледяного шампанского, приятели вышли на раскаленные улицы Парижа и решили заняться осмотром парижских достопримечательностей.

Накануне был какой-то национальный праздник, и поэтому кое-где виднелись еще не снятые трехцветные флаги республики.

На улицах, особенно около Вандомской площади, попадались дома со свежезаделанными пробоинами — воспоминание о революционных боях славной Парижской коммуны 1871 года.

Долго бродили друзья пешком и ездили на империале омнибусов по улицам Парижа. Они пришли к выводу, что планировка Парижа напоминает планировку Москвы.

На другой день Николай Егорович отправился в Сорбонну[12], записался на лекции и при содействии русского консула — в Национальную библиотеку. Пришлось заняться французским языком, так как Жуковский с удивлением должен был сознаться, что французы не всегда его понимают.

С трепетом переступил Николай Егорович порог старейшего, знаменитого университета Франции. Здесь он будет слушать лекции знаменитых французских математиков Ролана и Резаля. Ему пришлось несколько разочароваться, когда он узнал, что летом мало читают лекций — всего две в день, а в некоторые дни занятий совсем не бывает.

Николай Егорович привез с собой из Москвы статью по теоретической механике на тему «О соударении тел» и написал в Париже другую — «Об одном случае движения материальной точки». Он надеялся при помощи профессоров Парижского университета послать ее на отзыв в Парижскую Академию наук. Но академик Резаль, которому Жуковский передал свою работу, скоро уехал в отпуск, и Николай Егорович только по возвращении в Москву узнал, что обе его работы были напечатаны в 1878 году во Франции с блестящим отзывом Резаля, а затем перепечатаны двумя немецкими научными журналами.

Эти статьи познакомили научные круги Франции с именем Жуковского. Скоро это имя приобрело во Франции широкую известность.

Кроме лекций в Сорбонне и работы над статьями, Николай Егорович много занимался в библиотеке, знакомился с книгами, которых нельзя было достать в Москве. Однако времени хватало и на знакомство с окрестностями Парижа.

В один из праздников он отправился на прогулку в дачное место Сен-Клу, где была когда-то летняя резиденция Наполеона I. Ехали по Сене на маленьком пароходе.

Утром прошел дождь, и день был отличный. Игрушечный пароходик, шипя и свистя, побежал вниз по реке под арками многочисленных мостов, мимо загородных дач и садиков с беседками. Наконец показался живописный парк. Среди зелени деревьев высились развалины дворца Наполеона I. Его разрушили во время недавней осады Парижа прусские пушки.

Прежде всего Жуковский решил осмотреть знаменитые фонтаны. Николай Егорович изучал законы движения жидкостей, и ему особенно любопытно было наблюдать струи воды, движущиеся в разных направлениях под влиянием искусственно созданных условий.

Николай Егорович знакомился также с театрами, картинными галереями и другими достопримечательностями Парижа.

«Жизнь в Париже приводит меня в восторг, — писал он в одном из своих писем домой. — Это прекраснейший город, какой можно только себе вообразить… Первые дни я не мог усидеть на месте и все бегал осматривать разные великолепные сооружения… Был в Лувре, в этом собрании изящных произведений… Что ни шаг, то оригинал великого художника. Целые стены покрыты картинами Рубенса, Ван-Дейка, Рафаэля и т. д. Мне всего более понравилась Мадонна Мурильо, а из статуй — Венера Милосская; хотя она и без рук и с приделанным носом, но удивительно прекрасна…»

В июле наступила невыносимая жара. Состоятельные парижане стремились в дачные места, богачи разъезжались по морским курортам. Бедняки задыхались на чердаках и в подвалах.

Летом Николай Егорович привык каждый день купаться в ореховском пруду. Переносить жару раскаленного города ему было особенно трудно. Он решил купаться в Сене и почаще ходить в Люксембургский сад.

«Я ходил даже купаться на Сену, — писал он сестрам, — несмотря, что вода ее имеет зеленый вид. Купальная оказалась прекрасно устроенной, вода очень чистою и с замечательно быстрым течением. Любопытно, что не дозволяется плавать совершенно раздетому, а следует надевать коротенькие холстинные штанишки. Течение Сены так быстро, что даже я с трудом могу плыть встречь воды…

Я устроил себе здесь, в Париже, вместо охоты особую забаву. Я катаюсь на велосипеде, на настоящем парижском двухколесном велосипеде. Прежде чем выучиться этому искусству, я несчетно раз падал и наносил себе сильные ушибы. Но теперь я эту науку постиг и ношусь, как птица, по асфальтовой площадке за Люксембургским садом. Последний раз с велосипедом у меня вышло приключение: я заехал в проход, по которому запрещено ездить, сержант окликнул меня, но, видя, что я не останавливаюсь, недолго думая набежал и стащил меня с велосипеда».

Николай Егорович недаром назвал велосипед парижской новинкой. Он был всего лишь десять лет тому назад сконструирован французом Мишо и получил окончательный вид после того, как англичанин Каупер придумал подвесить ступицу переднего колеса диаметром до 1 метра 60 сантиметров на тонкие стальные спицы. Седло помещалось над колесом, сзади имелось еще маленькое колесо.

Такой велосипед был крайне неустойчив. Ездок, наткнувшись на маленькое препятствие, почти всегда падал вперед через голову. Но все же этот велосипед открыл эру быстрых передвижений, его вскоре усовершенствовали, и он принял современный вид.

В России первое время велосипедов не делали, их выписывали из-за границы.

Не было в России и многих новых изданий трудов иностранных ученых.

Перед отъездом из Парижа Николай Егорович накупил книг для пополнения своей научной библиотеки. Среди старых изданий ему попалась любопытная книжка Карла Фридриха Мейервейна, напечатанная в 1781 году под заглавием: «Неужели человеку не врождена способность летать?» Там были чертежи аппарата, придуманного Мейервейном. Аппарат состоял из двух симметричных овальных крыльев на шарнирах. Крылья приводились в движение с помощью длинного горизонтального шеста. Но в 1877 году вопросами авиации — полетами на аппаратах тяжелее воздуха — мало кто интересовался.

Аппараты легче воздуха привлекали больше внимания, особенно после того, как во время осады Парижа немцами в 1870 году лидер буржуазных республиканцев Гамбетта на воздушном шаре вылетел из осажденного города, чтобы организовать новую армию в провинции.

В Медоне, маленьком городке близ Парижа, Николай Егорович видел на большом празднике подъем аэростата. На площадке, привязанной к шару, сидел акробат верхом на лошади и осыпал цветами публику.

Всех удивило спокойствие лошади во время полета. Потом оказалось, что конь был деревянный.

В те годы появился новый фантастический роман Жюля Верна «Робур-завоеватель», где писатель предвосхитил будущие вертолеты, описав мощную воздушную машину тяжелее воздуха с четырьмя несущими винтами. Книгу эту с увлечением читал Николай Егорович. Впоследствии она заняла почетное место в его научной библиотеке.

Из Парижа Николай Егорович направился в Швейцарию.

Перед окном его комнаты расстилалась спокойная поверхность Невшательского озера, терявшаяся во мраке ночи. Кое-где на озере зажгли красные фонари, и отражения их образовали длинные красные изломанные колонны. Стройные звуки музыки раздавались на террасе гостиницы, звуки мягко неслись, расстилаясь по поверхности воды. Николай Егорович залюбовался прекрасной картиной еще незнакомой ему горной страны.

Встав поутру, он задумал подняться на одну из вершин хребта Юры. Он вычитал по путеводителю Бедекера, что с нее открывается очень красивый вид.

День был солнечный, дождя не предвиделось. Плотно позавтракав, он весело пустился в путь. В Бедекере была указана тропинка, по которой можно добраться до вершины горы за час, но Николай Егорович, видимо, пропустил один поворот. После долгих расспросов у встречных ему удалось наконец выбраться на другую тропинку, оставив в стороне гладкую, как паркет, но очень длинную дорогу. Больше часа карабкался он в гору, пока добрался до указанной в Бедекере гостиницы.

Позавтракав, он отправился на площадку, откуда открывался действительно великолепный вид на цепи гор, долины, озера, деревни, города… Вдали виднелись Альпы с белоснежной вершиной Монблана.

Обратно Николай Егорович решил спуститься напрямик, без дороги, прямо к озеру. Пошел он, по охотничьему обычаю, по следу, пробитому ручьями дождевой воды.

Спуск был крутой и местами опасный, но все окончилось благополучно.

Из Швейцарии Жуковский направился через Вену в Москву.

Подъезжая на извозчике к деревянному забору дома на Садовой, Николай Егорович на ходу соскочил с пролетки и побежал к калитке. Из палисадника выбежала Маска, бросилась к своему хозяину, прыгала, лизала его губы и визжала; на шум выбежала Маша, и скоро по всему дому слышалось: «Коля, Колечка приехал?»

Осенью Николай Егорович начал читать новый курс механики в Техническом училище. Лекции его значительно пополнились сведениями, полученными за границей.

Дома по вечерам он работал над докторской диссертацией.

Глава VIII. Доктор прикладной математики

Николай Егорович торопливо шел по узкой, занесенной снегом улице. Фонари тускло светили сквозь медленно падающий снег. Задумавшись, он свернул на Садовую к знакомым воротам, но тут остановился и засмеялся:

— Ах, ах, я и позабыл! Опять на старую квартиру зашел… Извозчик! Угол Денисовского и Немецкой улицы! — крикнул он, сел в подкатившие санки и поехал домой.

Жуковские через год после возвращения Николая Егоровича из-за границы поселились в новой квартире, в одном доме с Орловым.

Пока Николай Егорович шумно снимал в передней большие фетровые боты, Капитан Немо, важно помахивая хвостом, отправился к Марии Егоровне доложить, что пришел хозяин. Верочка выбежала встречать брата и сразу выпалила все новости:

— Меня вызывали по-немецки, поставили двенадцать![13] Заходил Альберт Христианович, сказал, что съезд в Петербурге назначен на семнадцатое декабря…

Николай Егорович ехал на съезд, где он должен был впервые выступать как докладчик. Он заранее предвкушал удовольствие увидеть Щукина. Кроме того, ему приятно было теперь, когда он приобрел уже известность, побывать в Петербурге, откуда несколько лет назад он уехал студентом-неудачником.

— У! Какая еда! — говорил Николай Егорович, усаживаясь за накрытый стол, раскрывая салфетку и поглядывая на аппетитно зарумянившиеся пирожки. — А где Маша?.. Маска! Куш на место!

Вышла Мария Егоровна, зябко кутаясь в платок. Привычным жестом начала разливать суп по тарелкам. Вера беспрерывно, не успевая проглотить ложку супа, рассказывала всякие гимназические новости. Она уже перешла в шестой класс, но училась неровно, потому что часто болела. Только у брата по физике Верочка всегда старалась отлично отвечать урок.

Николай Егорович, рассеянно слушая ее, смотрел на Марию Егоровну, машинально катавшую левой рукой шарик хлеба.

— Маша, где же твой волчий аппетит? Ты что не кушаешь?

— Что-то бок опять болит…

Мария Егоровна вдруг показалась Николаю Егоровичу постаревшей, увядшей. Острое чувство раскаяния за недостаточное внимание к сестре шевельнулось в нем.

— Надо к Остроумову сходить, что-то мне твой бок не нравится, — сказал он.

— Пройдет! Да, я и забыла: сегодня Евпла напросился, придет с Ольгой Евпловной.

— Ну что ж, отлично. Я пойду полежу часок, а вы пока наладьте чай.

Николай Егорович, по своему обыкновению, пошел отдохнуть с газетой в руках. Вера принялась накрывать на стол к чаю.

— Ох, уж эти мне гости! — ворчала Арина Михайловна, унося в кухню большой пузатый самовар.

В передней раздался тихий звонок. Вера вся встрепенулась и покраснела. Вошел молодой студент-техник, протирая запотевшее пенсне и щуря близорукие серые глаза. Легкое пальто и клетчатый плед плохо грели. Руки его были холодны как лед, когда он здоровался сначала с Марией Егоровной, а потом с Верой.

— Я принес Николаю Егоровичу чертежи и формулы к его докладу в Петербурге, — сказал он, как бы извиняясь.

— Вот кстати, Александр Александрович! А к нам Орловы собирались. Да, еще я вас хотела попросить: у меня что-то машинка нитки не наматывает. Посмотрите, что с ней такое, — сказала Маша, насыпая сухарики в корзинку.

Верочка издали смотрела на молодого студента, и он, видимо, смущался, чувствуя на себе ее взгляд.

Александр Александрович Микулин был одним из учеников Николая Егоровича по Техническому училищу. Студенты часто заходили на квартиру к своему преподавателю. Как раньше Брашман и Слудский, так теперь и Николай Егорович любил собирать вокруг себя молодежь. Ни один студент не уходил от него без совета и дружеского участия.

Вскоре начали собираться гости: важный и строгий на вид Федор Евплович Орлов с сестрой, приехавшей из Одессы; длинноволосый Владимир Васильевич Преображенский, который вместе с Николаем Егоровичем должен был ехать на съезд; зашел на огонек и любимый учитель Николая Егоровича — профессор Слудский.

Николай Егорович появился в дверях кабинета и остановился, по своему обыкновению, упершись руками в косяки двери. Его мощная, начинающая полнеть фигура загородила весь проход. Он весело улыбался друзьям.

Николай Егорович вез на съезд первую часть своей докторской диссертации «О прочности движения»[14].

Началось обсуждение его труда. По обыкновению, загорелся жаркий спор.

— Возьмем движущиеся точки, расположенные в вершинах треугольника… — горячо доказывал Николай Егорович на самых высоких нотах.

— Если взять функцию переменного… — басил Орлов.

— Лагранж[15] утверждает обратное! — кричал Преображенский, вскочив и бегая по комнате.

Николай Егорович в азарте спора, желая доказать на примере волчка один из случаев устойчивости движения, схватил с тарелки крутое яйцо и сильно закрутил его. Яйцо начало подниматься и встало на заостренный конец, продолжая быстро вертеться. Но как только движение прекратилось, яйцо упало. Прочно стоять на остром конце оно могло только во время движения вокруг своей оси.

Зависимость устойчивости твердого тела от его движения можно видеть, запуская волчок. Существуют особые приборы, называемые гироскопами (жироскопами, волчками), которые представляют собой быстро вращающееся вокруг оси симметрическое твердое тело с осью вращения, которая имеет одну неподвижную точку. При любых поворотах арматуры с подставкой ось вращения гироскопа остается неизменной в пространстве.

В своей диссертации «О прочности движения» Николай Егорович дал теорию гироскопов. Впоследствии он развил ее в ряде статей и популярных очерков, снабженных наглядными иллюстрациями.

В то время эта теория была еще мало разработана. Жуковский со своей обычной научной проницательностью предвидел, что гироскопы будут иметь большое значение. Действительно, в наши дни, когда вошли в употребление аппараты, развивающие огромные скорости, свойства гироскопов широко используются в авиации, артиллерии, во флоте (гирокомпас, авиагоризонт, автопилот и т. п.).

К компании присоединился астроном В. К. Церасский. Разговор перешел на последние открытия в астрономии. В Париже двум братьям Анри удалось получить фотографические снимки звездного неба. Церасский рассказывал, что на фотографии можно различать далекие звезды, незаметные даже в телескоп.

Николай Егорович последнее время увлекался астрономией и написал несколько очень ценных статей. Если бы не диссертация, он, наверное, занялся бы астрономическими наблюдениями вместе с Ф. А. Бредихиным и В. К. Церасским.

Долго еще спорили за чайным столом. Гости разошлись поздно.

* * *

Николай Егорович защищал диссертационную работу «О прочности движения» 30 апреля 1882 года. Слушать его собрались профессора, студенты-техники. Жуковский в то время уже был известен как молодой, но блестящий ученый и один из самых любимых профессоров Технического училища.

Старик Давыдов, лекции которого Жуковский слушал студентом, а вслед за ним и другие выступавшие оценили работу Николая Егоровича, как вполне достойную для утверждения молодого ученого в звании доктора прикладной математики.

Закончив работу над диссертацией, Николай Егорович снова начал работать над любимой им наукой — гидродинамикой. К этому времени он был уже членом многих ученых обществ России, постоянно выступал с докладами и задумал писать серьезную работу «О движении твердых тел, наполненных жидкостью».

В начале 80-х годов, когда, намного опередив запад, Можайский строил свой первый самолет, Николай Егорович также начал интересоваться вопросами, имеющими связь с теорией «воздухоплавания» (как тогда называли авиацию).

Вернувшись из поездки во Францию, он купил себе велосипед. Ездить на велосипеде по ухабистым ореховским дорогам было не слишком удобно, Николай Егорович то и дело падал. Но езда эта была для него не простым развлечением. Из прутьев и бамбуковых палок он сделал каркас крыльев и попросил Марию Егоровну обтянуть его какой-нибудь легкой и плотной материей. Нашлись куски старой подкладки из красного шелка. Рано утром с готовыми крыльями и велосипедом Николай Егорович отправился на склон оврага за прудом, привязал крылья к плечам, влез на велосипед и покатил с горки, — испытывая силу сопротивления, препятствующую его движению. За ним неслась Маска. Внизу шарахнулась чья-то привязанная на длинной веревке лошадь. Николай Егорович благополучно съехал по склону, только крылья немного покривились. Много раз еще повторял он свой опыт. Велосипед постоянно падал. Николай Егорович ходил в синяках, и, наконец, во время одной поездки окончательно поломал крылья. Все же он мог уже сделать известные выводы: воздух оказывал заметное сопротивление. Николай Егорович чувствовал, что крылья как бы тянули его за плечи. Тогда он сделал другие, меньшего размера, и заставил сестру Веру бегать с этими крыльями против ветра.

Он намечал этими примитивными опытами путь к изучению лобового сопротивления движущегося тела. Возникал вопрос: возможно ли применять основные законы гидродинамики к новой, только еще создаваемой науке аэродинамике. Николай Егорович постепенно все сильнее задумывался над сложными вопросами, связанными с движением твердых тел в воздухе, он внимательно следил за всеми новыми теориями, выдвигаемыми тогда учеными в этой области.

Подобрав литературу, он перечитал и все то немногое, что относилось к воздухоплаванию.

С незапамятных времен люди мечтали уподобиться птице. Александра Македонского изображали летящим на орлах; сочинили поэтическую легенду об Икаре, поднявшемся к Солнцу на крыльях из перьев, скрепленных воском; русские смельчаки при Иване Грозном мечтали летать на слюдяных крыльях.

В XV веке Леонардо да Винчи[16] начал изучать полет птиц. Среди множества его инженерных эскизов, опубликованных лишь в 1880–1890 годы, имеется рисунок с изображением вертолета, у которого, как видно из объяснительной надписи самого Леонардо, большой несущий винт должен был приводиться в движение мускульной силой людей. Но его попытки изобрести летательный аппарат тяжелее воздуха — вертолет — не принесли тогда плодов. Для осуществления этой идеи не пришло еще время. Да и схема, предложенная Леонардо да Винчи, неосуществима на практике из-за совершенно недостаточной мощности людей для вращения несущего винта.

Прошло несколько столетий, и только в середине XIX века, в эпоху научных открытий, изобретений и развития промышленности, возник вопрос о возможности постройки летательного аппарата тяжелее воздуха. К тому времени люди уже научились летать на шарах и аэростатах, но полеты на аппаратах легче воздуха многих не удовлетворяли: они мечтали, как и их предки в древности, летать при помощи машущих крыльев.

Без опыта, без всяких знаний богатые любители, спортсмены и изобретатели начали строить самолеты, придавали им всевозможные формы, но их аппараты не могли даже отделиться от земли, не то что летать. Не имея достаточных знаний, самолета не построишь.

Над смельчаками-новаторами зачастую издевались, высмеивали их в карикатурах. Большинство людей считали тогда идею аппарата тяжелее воздуха неосуществимой, безумной утопией.

В 1872 году один остроумный француз, Пено, сделал модель в форме птицы, снабдил ее винтом и двигателем из закрученной резины.

Выдумка Пено оказалась удачной. «Птичка» полетела. Пено доказал наглядно, что аппарат тяжелее воздуха способен летать.

Пено сделал доклад в Парижской Академии наук, продемонстрировал свое изобретение и получил премию.

Но на этом пока дело и кончилось; лишь в магазинах и на выставках начали появляться самые разнообразные летающие игрушки. Но от игрушки до реального самолета еще далеко.

Первые конструкторы самолетов неизменно терпели неудачу.

Не зная законов аэродинамики, не умея рассчитать все части самолета, можно построить какой-то аппарат, но заставить его подняться в воздух нельзя. Кое-кто даже заявлял, что самолет, как и всякий аппарат тяжелее воздуха, вообще нельзя рассчитать. Строили наугад, добивались некоторых результатов лишь опытным путем.

К тому же тогда еще не были сконструированы легкие бензиновые двигатели, а паровые и электрические весили слишком много при весьма небольшой мощности.

Сначала пробовали строить самолеты с машущими крыльями, но они вообще не летали; потом начали изобретать аппараты самых различных видов: подобные коробчатым змеям, многопланные в виде решеток и другие. Материалом же служили главным образом дерево и ткани.

Наибольших успехов к этому времени достиг выдающийся русский изобретатель, создатель первого самолета Александр Федорович Можайский (1825–1890).

А. Ф. Можайский по окончании Морского кадетского корпуса (1841) служил в военно-морском флоте. В шестидесятых годах он задался целью построить летательный аппарат тяжелее воздуха. Он изучал строение крыльев птиц, полеты воздушных змеев, работу воздушных гребных винтов. Уже в семидесятых годах демонстрировались крупные летающие модели Можайского. Использовав работы русских ученых Менделеева и Рыкачева, Можайский сконструировал и в середине 1882 года построил первый в мире самолет, который уже тогда имел все основные части, существующие в современных самолетах (крыло, фюзеляж, винтомоторную установку, хвостовое оперение, шасси), причем их взаимное расположение было то же, что в современных машинах. После этого А. Ф. Можайский приступил к испытаниям самолета: сначала на земле, а затем и в воздухе, которые проводились в течение 1882–1885 годов.

Но и Можайский, при всей его даровитости, двигался в значительной степени ощупью. Научный фундамент под самолетостроение еще не был подведен.

Создание теоретических основ для правильного конструирования самолетов оказалось делом весьма сложным. Потребовались многие годы упорного труда. Теоретические выводы требовали подтверждения опытным путем. Аэродинамических лабораторий тогда еще не было, и никто не знал, как их оборудовать.

Жуковский задумался и над этим вопросом. Он знал, что при изучении законов движения твердых тел в воздухе потребуется коллективная работа и упорное экспериментирование.

Получив почетную ученую степень доктора, Жуковский мечтал о чтении лекций в университете. Стать профессором Московского университета было его давнишним желанием. К тому же в университете имелся механический кабинет, организованный другом Жуковского Орловым, где можно было начать постановку несложных опытов.

В эти годы Жуковский близко познакомился с известным астрономом Ф. А. Бредихиным и его молодым помощником В. К. Церасским. Оба они бывали у Жуковского. Николай Егорович тоже увлекся астрономией и написал несколько работ по механической теории полета комет и движения Солнца.

В то же время он не оставлял своих исследований движения жидкостей. Его заинтересовало влияние реакции втекающей и вытекающей жидкости на плавающее тело. В этот период он написал ряд статей по вопросам гидромеханики: «О реакции вытекающей и втекающей жидкости», «О гидродинамической теории трения хорошо смазанных тел» и «Решение одной задачи гидростатики». По своему обыкновению делиться с учеными и студентами результатами своих исследований, он всегда выступал с докладами и сопровождал их интересными опытами. Например, желая наглядно показать слушателям явление реакции втекающей и вытекающей воды (закон, на котором построена система современных реактивных двигателей), Николай Егорович сконструировал очень простой и понятный прибор.

Летом в Орехове Николай Егорович устроил плот на пруду, который двигался при помощи насоса, выталкивающего струю воды.

Впоследствии Жуковский разработал теорию движения морских и речных судов силою реакции воды.

Попутно с научными работами он подготовлял свой курс гидродинамики, который он собирался читать студентам, когда получит кафедру в университете.

Глава IX. В кругу учеников и в кругу семьи

В 1883 году умер Егор Иванович. После его смерти Анна Николаевна окончательно переехала в Москву и уже до конца своей жизни не расставалась с Николаем Егоровичем.

Ее присутствие мало изменило установившийся порядок в жизни Жуковских. Хозяйничала по-прежнему Мария Егоровна. Анна Николаевна была еще бодра, читала и вязала без очков, но все же сильно постарела, и дети старались освободить ее от всяких забот и хлопот.

Верочка стала совсем взрослой девушкой. По окончании гимназии она вышла замуж за Микулина и переехала с мужем во Владимир, где он поступил на службу.

С ее свадьбой связан один забавный случай. Накануне торжественного дня Николай Егорович пошел на охоту и настрелял дупелей и бекасов для парадного обеда.

Вся молодежь с утра вертела мороженое. Наконец запрягли лошадей, чтобы ехать в церковь. Тут вдруг обнаружилось, что Николай Егорович исчез. Обошли весь дом, парк — тщетно! Оказалось, что он забрался в глухой, никем не посещавшийся уголок и, совершенно забыв про свадьбу, работал. В это время он писал капитальный труд «О движении твердого тела, имеющего полости, наполненные однородной капельной жидкостью». Только когда лежавшая в его ногах Маска отчаянно залаяла, желая привлечь внимание хозяина к раздававшимся всюду призывным голосам, Николай Егорович очнулся, собрал бумаги и побежал к дому. Долго смеялись потом над его рассеянностью.

В 1885 году Николай Егорович получил премию профессора Брашмана за эту работу. В этом глубоком исследовании Жуковский впервые разработал общую теорию движения твердого тела с полостями, наполненными жидкостью. Эта теория получила высокую оценку Ученого совета Московского университета и послужила основой для ряда последующих работ других ученых в области астрономии.

После защиты диссертации и присуждения Николаю Егоровичу премии он был приглашен занять место приват-доцента Московского университета.

Исполнилась давнишняя мечта Николая Егоровича: он начал читать студентам новый предмет — гидродинамику.

Жуковский был превосходный, неутомимый преподаватель.

Он отлично знал свой предмет и излагал его ясно и наглядно. Не раз он утверждал, что «математическая истина только тогда должна считаться вполне обработанной, когда она может быть объяснена всякому из публики, желающему ее усвоить».

Читая лекции и выступая с научными сообщениями, Жуковский всегда стремился осуществить это свое пожелание; может быть, потому его выступления и привлекали такую массу молодежи наравне с серьезными учеными. Николай Егорович всегда имел исключительное влияние на своих учеников, пользовался их любовью и уважением.

Напряженность научного творчества, глубина знаний, ясность мысли, геометрическая наглядность изложения делали лекции Жуковского особенно интересными. Он увлекал студентов своей любовью к науке.

— В математике есть своя красота, как в живописи и поэзии, — говорил он, и студенты проникались сознанием, что это действительно так.

Почти всех своих учеников он знал по имени, хотя по рассеянности часто путал не только их имена, но и фамилии.

Особенно талантливых студентов Николай Егорович приглашал к себе на квартиру и там отдельно занимался с ними. Если кто-нибудь из его учеников начинал самостоятельную работу, Николай Егорович всегда принимал в этом живейшее участие — давал советы, помогал напечатать статью, выступить с публичным докладом. К нему постепенно стали обращаться многие изобретатели и начинающие молодые ученые.

Он был не только учителем, но и другом, отцом своих учеников. В будни и в праздники, утром и вечером двери его дома были открыты для всех, кто нуждался в его совете и помощи.

Всем была известна его необыкновенная скромность и деликатность. Если задача, которую пытался разрешить студент, была очень сложна и, может быть, недоступна даже для самого профессора, Жуковский никогда не утверждал, что она неразрешима.

— Я долго пытался разрешить подобную задачу, у меня не вышло. Попробуйте, может быть, вам удастся, — обычно говорил он в таких случаях.

Даже если к нему обращались с явно фантастическим проектом, и тогда, не желая обидеть молодого изобретателя, он только советовал: «Попробуйте, но боюсь, что из этого ничего не выйдет».

Как многие ученые, Николай Егорович был крайне рассеян. Этим часто пользовались ленивые студенты и даже выработали свою систему на экзаменах: когда Жуковский задавал задачу, неподготовившийся студент просил разъяснения, будто ему что-то в условиях задачи неясно. И действительно, Николай Егорович иногда так увлекался, что сам начинал решать задачу за студента, а потом ставил ему удовлетворительный балл.

Случалось иногда, что, провалившись на экзамене, незадачливый студент в тот же день являлся вторично, рассчитывая, что Жуковский его не узнает.

Но такие хитрости далеко не всегда удавались.

Раз как-то Николай Егорович сидел на экзамене, опустив голову и покусывая бородку. Студенты видят, что он задумался. Один из них решился подойти в третий раз — он уже два раза тащил билет и оба раза проваливался. Подошел, начал отвечать. Николай Егорович как будто и не слушал, но вдруг обратился к ректору и сказал:

— Что за странность! Третий студент отвечает одинаково плохо, и у всех трех заплатка на правом сапоге!

Так и пришлось этому студенту уйти и хорошенько подготовиться, прежде чем снова явиться на экзамен.

Иногда студенты пытались сдавать за своих товарищей.

Подошел раз студент в больших синих очках и начал писать на доске. А Николай Егорович говорит:

— Позвольте! Вы у меня третий раз под разными фамилиями экзаменуетесь. Я вас приметил по вашей манере писать знак логарифма.

Студент начал протестовать.

— Нет, нет, вы меня не обманывайте! Я вас заметил — видите крестик мелом на вашем рукаве? Вы не пользу, а вред делаете своим товарищам: они не будут знать математику.

Впрочем, такие проделки устраивали только на первом курсе, когда студенты еще не втянулись в занятия, а Николай Егорович недостаточно знал всех в лицо.

В 1889 году летом Николай Егорович собрался в Париж на Всемирную выставку, устроенную в честь столетней годовщины французской буржуазной революции.

Ехал он с большой компанией своих товарищей — инженеров и профессоров. В Париже Николай Егорович, по старой памяти, остановился в том же самом отеле в Латинском квартале, где жил двенадцать лет назад. На следующий день после приезда он отправился вместе со своими московскими друзьями осматривать выставку. О ней рассказывали чудеса.

Выставка раскинулась на огромном Марсовом поле.

Французские капиталисты не пожалели денег на роскошное оборудование, надеясь на большую прибыль. И действительно, со всего мира съехались посетители.

Выставка интересовала главным образом ученых, инженеров, изобретателей, но было среди посетителей и немало праздных, скучающих богачей.

Один русский корнет произвел большую сенсацию: он приехал в Париж из Киева верхом. Две обыкновенные армейские лошади Диана и Влага сменяли друг друга. Когда уставала Диана, ее сменяла Влага, а Диана бежала на свободе, и наоборот. Таким образом корнет проехал 2633 километра в тридцать дней, просидев в седле 340 часов. Пятнадцать дней он ехал по России, остальные пятнадцать — по Западной Европе. Пробег был признан рекордным.

На территории выставки били фонтаны, вокруг них пестрели цветники. Ночью все было залито электрическим светом.

В центре Марсова поля высилась знаменитая Эйфелева башня. У подножия ее были построены жилища всех времен и народов.

Николая Егоровича и московских инженеров очень заинтересовала эта новинка инженерного искусства — башня, построенная из стальных ферм. Она действительно была грандиозной и вместе с тем казалась легкой благодаря прозрачности конструкции.

Недалеко от башни стоял огромный глобус, высотой с четырехэтажный дом. Глобус медленно вращался вокруг оси и своей величиной производил ошеломляющее впечатление. Глядя на него, Николай Егорович невольно вспомнил свои работы об устойчивости и прочности движения. «Легко сказать — представить себе такую махину, как наша Земля, в движении!» — пробормотал он про себя.

Дальше компания москвичей отправилась в Машинный павильон — огромное здание под сводчатой стеклянной крышей. Там были выставлены всевозможные машины новейших образцов. Вдоль длинного зала на высоте первого этажа были проложены рельсы, по которым двигалась платформа, перевозившая публику с одного конца павильона в другой. Платформу приводил в движение электродвигатель. Это тоже была новинка.

Николай Егорович внимательно все осматривал и купил на выставке несколько приборов для университетского механического кабинета.

К вечеру он так устал, что основательно вздремнул в удобном кресле партера Парижской оперы, куда его затащили товарищи.

Во время выставки открылся Первый конгресс воздухоплавания, который особенно интересовал Николая Егоровича.

Очень много народу присутствовало при одновременном пуске нескольких воздушных шаров. Особенно нравились публике рейсы почтовых голубей, которыми пользовались при подъемах аэростатов для связи с Землей.

На одном из торжественных обедов Николай Егорович познакомился с известными в то время аэронавтами — физиком Гастоном Тиссандье, капитанами Ренаром, Кребсом и др.

Тиссандье демонстрировал свой управляемый аэростат. Гребной винт на нем вращался от небольшого электромотора.

Наиболее совершенной конструкции оказался аэростат «Франция» Ренара и Кребса. Капитан Шарль Ре-нар имел право гордиться тем, что ему первому удались повороты в воздухе. Он мог подняться, полетать и снова опуститься в точке своего отправления. По тому времени это было большое достижение. Давно уже изобретатели пытались создать управляемый аэростат, чтобы летать на нем, куда захочет человек, не считаясь с направлением и силой ветра.

Но мощность моторов, устанавливаемых тогда на аэростатах, была слишком незначительна, поэтому нельзя было развить достаточную скорость, чтобы бороться даже со слабым ветром.

Во время конгресса стало ясно, что еще нет обоснованной теории, которая помогла бы создать правильную форму аэростата и самолета. Не знали также, какая форма наиболее выгодна для воздушного винта.

Много спорили тогда о том, каким аппаратам принадлежит будущее — аэростатам или самолетам.

Николай Егорович, хотя и защищал преимущество аппаратов тяжелее воздуха, однако ни теоретически, ни практически подтвердить свое мнение тогда еще не мог. Нельзя было ссылаться на нелетающие неуклюжие модели самолетов, которые красовались на выставке. А «птички» Пено не могли служить достаточно убедительным доказательством. Большинство посетителей выставки смотрели на них как на занимательные игрушки.

Однако Николая Егоровича они очень интересовали. В опытах Пено он находил больше ценного, чем в работе Хирама Максима. Максим — изобретатель пулемета, талантливый богатый инженер — увлекся авиацией и сконструировал летательный аппарат тяжелее воздуха.

На выставке красовался построенный им огромный, в десять метров высотой, неуклюжий шестипланный аппарат. Он был снабжен двумя винтами. Паровой двигатель в триста лошадиных сил приводил их в действие. Котел поглощал в час три тысячи литров воды!

Чудовище стояло на колесах, движущихся по рельсам, и демонстрировалось на Парижской выставке как «чудо света».

К воздухоплавательному конгрессу этот аппарат был еще не вполне готов. Хирам Максим только через несколько лет сделал неудачную попытку летать на нем. Самолет разбежался, оторвался от рельсов, но тут же, запрокинувшись, шлепнулся на землю. Он был и неустойчив и крайне тяжел, а паровой двигатель при всей своей громоздкости оказался недостаточно мощным для того, чтобы все это сооружение могло держаться в воздухе.

Незадолго до конгресса появились статьи немецких ученых Марея и Адера о полете птиц. Марей специально занимался фотографией, изобрел несколько систем фотоаппаратов и различные способы съемки, чтобы делать моментальные снимки и схватывать недоступные для наблюдения простым глазом различные моменты полета птиц. На снимках, иллюстрировавших статьи Марея и Адера, было ясно видно, как изменяет птица положение своих крыльев при взмахах, поворотах и спуске на землю.

Изобретение моментальной фотографии и кинематографа способствовало развитию авиации. Так бывает очень часто: одно открытие влечет за собой другое, хотя кажется, что между ними нет никакой видимой связи.

Наблюдения Марея и Адера, чрезвычайно интересные и полезные, освещали только часть вопроса, и на этом основании создать теорию полета было еще невозможно.

В год открытия Парижской выставки появилась статья немецкого инженера Отто Лилиенталя о полете птиц, как первооснове будущего полета человека. Николай Егорович прочитал ее с большим интересом и опубликовал в связи с ней свою первую работу по авиации — «К теории летания».

В этой работе Жуковский еще не мог объяснить подлинную причину возникновения подъемной силы. Нужны были годы упорных теоретических исследований, нужны были тысячи опытов, чтобы правильно решить эту задачу.

Но теперь большую часть своего времени Николай Егорович посвящал вопросам воздухоплавания.

Когда Жуковский возвращался домой, в таможне на русской границе при осмотре чемодана содержимое его вызвало смех и недоумение окружающих: он был набит заботливо уложенными пестрыми игрушками — «птичками» Пено, которые в глазах таможенных чиновников не имели ровно никакой цены.

Вернувшись из Парижа, Николай Егорович сделал интересное сообщение, посвященное воздухоплаванию: «Некоторые теоретические соображения о летательных приборах». Он вкратце рассказал историю воздухоплавания, сообщил о последних достижениях в этой области и показал любопытную новинку — «птичек» Пено. В Москве многие их еще не видели.

Летающие «бабочки» и «стрекозы» привели студентов в восторг.

Николай Егорович горячо доказывал, что это не игрушки, что их конструкция — прообраз будущего самолета.

Шаг за шагом знакомил Николай Егорович студентов, а также членов Математического общества и Общества естествознания с ходом развития воздухоплавания. Он сумел настолько заинтересовать студентов, что многие из них приняли активное участие в постройке моделей летательных аппаратов и выполнении различных опытов под его руководством. Так постепенно начал накапливаться материал для будущих исследований по теории авиации.

Николай Егорович был деятельным членом и Политехнического общества инженеров, постоянно делал там доклады. К нему обращались с самыми разнообразными вопросами: инженеры отлично знали, что Жуковский сумеет разрешить любую труднейшую задачу.

Обратились к нему за советом и при постройке нового московского водопровода.

Старый водопровод брал воду из мытищинских источников. Рассказывали, будто царица Екатерина II как-то отправилась на богомолье в Троице-Сергиеву лавру[17] и, остановившись в Мытищах, захотела пить. Царице поднесли стакан холодной, свежей воды. Эта вода ей так понравилась, что она захотела иметь ее и в Москве. По желанию императрицы водопровод провели из Мытищ.

Но к концу XIX века население Москвы увеличилось, мытищинской воды стало не хватать, да и качество ее оказалось неважным. Нужно было отыскать под Москвой чистые и богатые источники воды.

Николай Егорович очень заинтересовался этим вопросом. Исследуя движение подпочвенных вод, он написал большую работу о колебании их уровня. Под влиянием высказанных в этой работе соображений было решено устроить водопроводную станцию в Рублеве.

Водопровод был построен, но вскоре опять понадобился совет Николая Егоровича. Дело в том, что в конце XIX века в ряде крупных городов, в том числе и в Москве, по непонятным причинам систематически стали лопаться магистральные трубы водопроводной сети.

Как узнать, почему лопаются трубы? Каким способом предотвратить это и быстро, не ожидая появления воды на поверхности земли, определить место аварии?

Инженеры стали в тупик. Тогда около Алексеевской водокачки под Москвой прямо на поверхности земли провели сеть водопроводных труб разного диаметра, и Николай Егорович приступил к опытам.

Вскоре он блестяще разрешил поставленную перед ним трудную задачу. Он установил, что причиной аварий служит резкое повышение давления в трубах, возникающее при быстром закрытии задвижки в трубе. Высокое давление воды распространяется вдоль трубопровода с большой скоростью (около 1000 метров в секунду). Такое явление, называемое гидравлическим ударом, и приводило к разрыву стыков и стенок трубопровода. Изучив всесторонне явление гидравлического удара, Жуковский создал теорию, применение которой позволило предотвращать аварии путем установки специальных приспособлений для медленного закрытия кранов и задвижек. Кроме того, он предложил приборы, которые позволяли определять место разрыва грубы (по показаниям приборов на водонапорной станции), не выходя из водокачки.

Доклад Жуковского в большом зале Политехнического общества был его триумфом и праздником в среде инженеров.

Ученики и товарищи Николая Егоровича сразу поняли мировое значение его работы о гидравлическом ударе.

И действительно, этот труд был переведен на шесть иностранных языков. Им пользуются теперь при всех расчетах, связанных с явлениями гидравлического удара в трубах.

Творческий ум Николая Егоровича не останавливался на полпути. Он всегда стремился довести до конца всякое научное исследование, извлекал из него для нужд практики все, что возможно. Так и в этом случае: изучение явлений гидравлического удара толкнуло его на дальнейшие работы в этом направлении. В 1899 году он опубликовал работу о гидравлическом таране — водоподъемной машине, действие которой основано на использовании явления гидравлического удара в трубах. Такая машина может поднимать воду на высоту до 40 метров при начальном напоре до 10 метров.

Написал Николай Егорович и большое исследование о качании корабля на волнах. Он сам считал эту работу весьма удачной, но, к сожалению, не мог закончить ее без наблюдений над качкой корабля в открытом море.

Ставить эти опыты можно было только с разрешения морского министерства. Однако тут началась бесконечная переписка, возникли разные затруднения. Николай Егорович так и не дождался ответа на свои многократные запросы в министерство; работа осталась незаконченной. Текст ее где-то даже затерялся, и впоследствии его пришлось восстанавливать по формулам, которые, к счастью, сохранились.

* * *

С тех пор как Вера Егоровна уехала с мужем во Владимир, тихо стало у Жуковских.

Несмотря на все уговоры родных и знакомых, Николай Егорович до сих пор не женился. Он только отшучивался и говорил, что ему некогда думать о женитьбе. Один раз, вспоминая свою молодость и кузину Сашеньку, он сказал:

— Я давно бы женился, если бы браки между двоюродными были разрешены.

Всю свою нежность и любовь Николай Егорович в эти годы перенес на племянников, детей Ивана Егоровича, — Машуру и Жоржа и двух девочек Веры Егоровны — Верочку и Катю.

«Наши детки», как их звала Мария Егоровна, стали всеобщими любимцами.

Но недолго радовалась Мария Егоровна на своих племянников. В последние годы она совсем расхворалась. Николай Егорович с грустью смотрел на любимую сестру, всю свою жизнь посвятившую ему.

Старушке няне трудно было одной ухаживать за больной, пришлось взять ей помощницу. Сиделка, молодая женщина Надежда Сергеевна Сергеева, оказалась ласковой и доброй. Мария Егоровна очень к ней привязалась и, умирая, просила ее остаться у Николая Егоровича и вести его хозяйство.

После смерти Марии Егоровны Надежда Сергеевна осталась в семье Жуковских. Скоро ее все полюбили за доброту и кротость.

Николай Егорович теперь часто стал ездить во Владимир к своей сестре Вере.

Владимир, когда-то столица древнего Суздальского княжества, в 90-х годах минувшего века был захолустным губернским городом с торговыми рядами, поросшими травой улицами, земской управой и базарной площадью.

Микулины жили недалеко от древнего вала, на Троицкой улице. Все соседи в городе знали друг друга. Когда от вокзала в гору поднимались санки, запряженные серым Кобчиком, а в них сидел рядом с закутанной Анной Николаевной Николай Егорович в бобровой шапке и меховой шубе, по городу сразу разносился слух:

«Приехал Жуковский».

Вечером собирались гости, усаживались играть в винт; в столовой Вера Егоровна накрывала длинный стол к ужину.

Николай Егорович не играл в карты. Он присаживался около карточного стола на диван и рассказывал московские новости.

Под Новый год Прохор доставлял из Орехова на розвальнях огромную елку. Николай Егорович всегда привозил детям разные новинки: то волшебный фонарь, то летающих бабочек.

На елку собирались не только дети, но и взрослые. Как-то раз Николай Егорович прочел гостям стихи своего сочинения. Он придумал для племянников забавную балладу «Свадьба на болоте».

Будете ли, дети,

Этому вы рады—

Ночью из болота

Вылезают гады:

Славная певица

Пестрая лягушка

И тритон, наш франтик,

Золотое брюшко.

А за ними тихо,

Меж росистой травки,

Уж ползет, улитка

И четыре пьявки.

Квакала лягушка

Этим утром мило,

Так, что у тритона

Сердце все изныло.

Выплывал он кверху

И нырял в волненье,

Наконец решился

Сделать предложенье.

Дама отвечала,

Закативши очи:

«Мы сыграем свадьбу

Средь ближайшей ночи».

Шафером тритона

Уж назначен прыткий,

Шафером лягушки —

Вялая улитка.

Пьявок же к пирушке

Пригласили брачной,

Так как они вечно

Ходят в паре фрачной…

и т. д.

Баллада всем понравилась.

— Как это тебе, Николай Егорович, взбрело в голову написать басню про лягушек и пьявок? — удивленно спрашивал Микулин.

А тот молча, весело улыбался.

Он вообще любил детей. Дома, в Москве, его хорошо знали дети того переулка, где он жил. Иногда он с ними вместе запускал змеев, охотно показывал им, как лучше сделать змея.

Особенно любил Николай Егорович смотреть, когда мальчики гоняли голубей. Не позволял он только брать голубя за крылья.

— Нельзя трогать крылья и хвост птицы — их можно повредить, и птица не будет летать, — внушал он детям.

Один раз мальчишка решил проверить, правду ли говорит Жуковский, и выдернул у голубя хвост. А когда пришел Николай Егорович, он выпустил бесхвостую птицу и заявил:

— Вот, голубь хоть и без хвоста, а летает!

Но голубь плохо летал. Он не мог легко поворачиваться и кувыркался в воздухе. Николай Егорович стал пристально смотреть, как летает голубь без хвоста, но тут же побранил мальчика за его жестокость и велел ему посадить птицу в клетку, пока не отрастут новые перья.

Часто Николай Егорович оставался в Москве один. Анна Николаевна подолгу гостила во Владимире. Одинокую и тихую жизнь Жуковского скрашивало присутствие Надежды Сергеевны. Николай Егорович привык к ней, полюбил ее, и она стала его женой.

Надежда Сергеевна создала ему семейный уют, к которому он привык с детства.

У них родилась дочь Леночка, а затем сын Сережа.

Но Надежда Сергеевна прожила недолго. У нее были слабые легкие, и вскоре после рождения сына она умерла от туберкулеза.

Николай Егорович очень любил своих детей, особенно дочь. Слабая, болезненная девочка обладала большими способностями, отлично училась и, когда подросла, стала сопровождать отца во всех его поездках.

В эти годы она была еще ребенком, но в доме Николая Егоровича уже толпилась с утра до вечера молодежь. Студенты, молодые инженеры, учившиеся у Николая Егоровича, как бы входили в его семью. Он был крепко связан с Москвой, Техническим училищем и университетом.

Когда в 1894 году Жуковского избрали членом Академии наук и предложили переехать в Петербург, он отказался.

Быть академиком — большая честь, но Николай Егорович нисколько этому не радовался, наоборот — он был даже расстроен. Он не хотел уезжать из Москвы, расставаться с привычной обстановкой, покидать близких друзей и учеников.

Несколько дней он ходил мрачный, не мог спать, не мог работать. И успокоился только тогда, когда послал письмо в Петербург, в котором благодарил за честь, но окончательно отказался от почетного звания академика.

Тогда Николая Егоровича избрали членом-корреспондентом Академии наук, что не препятствовало ему оставаться в Москве.

Через год исполнялся двадцатипятилетний юбилей его научной деятельности. Немало сделал Николай Егорович за эти годы, немалого достиг: выдающийся ученый, известный не только в России, но и за границей, член-корреспондент Академии наук, председатель многих научных обществ, любимый учитель, бессменный оппонент на всех диссертациях по механике и бессменный председатель экзаменационной комиссии.

Но радостный день юбилея принес ему немало огорчений и хлопот: по тогдашним законам профессор, прослуживший двадцать пять лет, должен был подавать в отставку и уходить на пенсию.

Николаю Егоровичу не было еще пятидесяти лет. Он был полон сил и энергии и только теперь чувствовал себя во всеоружии знаний. А по закону ему предстояло оставить университет и отказаться от любимой им деятельности.

Пришлось подавать прошение, как тогда говорили, «на высочайшее имя». Он переписывал его много раз. Начнет и на полуслове бросит, возьмет другой лист и опять бросит. Наконец написал до конца, но его смутила фраза: «чтобы я мог остаться в дорогом мне Московском университете». Такое выражение показалось ему неподходящим для официальной бумаги.

Пришлось опять писать все сначала.

Ответ на прошение долго не приходил.

Только в августе 1895 года из Петербурга пришло разрешение оставить Жуковского заслуженным профессором по кафедре механики в университете и в Техническом училище.

Николай Егорович ненавидел всякие канцелярские хлопоты. Они мешали ему, но не останавливали его обычную работу. Садясь вечером за свой заваленный рукописями и книгами письменный стол или входя в замолкшую при его появлении аудиторию, он забывал все заботы и невзгоды. Он жил любимой им наукой, заражал молодежь жаждой знания, стремлением идти вперед, преодолевая все трудности и препятствия.

В эти годы Жуковский поставил себе целью приблизить механику и математику к задачам практической техники, к запросам повседневной жизни. Будучи студентом, он мечтал стать инженером. Получилось иначе, но он самостоятельно достиг в практической механике глубоких знаний. Он постоянно знакомился с новейшей технической литературой, часто не соглашался с авторами и писал статьи, в которых отстаивал свое мнение.

В работе Политехнического общества, помещавшегося в только что выстроенном здании музея в Лубянском проезде, Николай Егорович принимал деятельное участие. К нему обращались в трудных случаях, и он всегда находил верное решение возникшей задачи. Так появились его статьи «О скольжении ремня на шкивах» и «О распределении давления на нарезках винта и гайки». Второй из этих вопросов, простой на вид, оказался весьма трудным с теоретической точки зрения. Сложной была и задача, решенная в статье «О трении смазочного слоя между шипом и подшипником». Жуковский исследовал и дал теоретическое объяснение причин, обусловливающих прочность велосипедного колеса, обод которого присоединен к втулке тонкими спицами. Много других практических задач, возникавших в области техники, решил Жуковский. Он разрабатывал вопросы сопротивления воздуха при больших скоростях полета и движения вагонов по рельсам, борьбы со снежными заносами и качки кораблей и множество других вопросов, соответствовавших насущным запросам практики.

Работы Николая Егоровича относятся к самым разнообразным областям техники. В течение пятидесяти лет непрерывной научной деятельности он выполнил имевшие большое практическое значение исследования в областях движения твердых и жидких тел, полета снарядов и снежинок, артиллерии и судостроения, движения планет и поездов, теории гироскопов и машиностроения и многих других. Но во всей этой многообразной теоретической и практической деятельности постепенно стало обозначаться основное, что влекло к себе мысли Николая Егоровича. То была аэрогидромеханика — то есть наука, изучающая законы движения воздуха и других газов, а также капельных (практически несжимаемых) жидкостей. Эта наука является теоретической основой авиации и лежит в основе расчетов летных данных самолетов, вертолетов и других летательных аппаратов. Без аэрогидромеханики невозможно проектирование реактивных двигателей, газовых турбин и воздушных винтов.

Он спрашивал себя: какая сила поддерживает тяжелую птицу в воздухе?

В то время никто из ученых не мог точно ответить на этот вопрос. Исследование законов полета — чрезвычайно сложная задача механики, многие ученые считали ее даже неразрешимой.

Не зная, однако, причин образования подъемной силы, не умея вычислить ее, не зная законов сопротивления твердых тел при движении в воздухе, нельзя создать надежный, устойчивый самолет.

За решение всех этих важнейших задач летания взялся Н. Е. Жуковский. Только действуя таким образом, можно было надеяться на успех.

Вскоре после первой его работы, посвященной авиации, — «К теории летания», появилась вторая — «О парении птиц». Первая работа была доложена Жуковским на VIII съезде русских естествоиспытателей и врачей (январь 1890 года) и была посвящена теории создания подъемной силы при отсутствии поступательной скорости с помощью лопастей воздушного винта или других устройств. Во второй работе он рассматривает парящий полет птицы (при котором она не машет крыльями). Теория такого полета по своему существу ничем не отличается от теории полета планирующего самолета.

Обе эти первые работы Жуковского по авиации связаны отчасти с полетами на планере немецкого инженера Отто Лилиенталя.

В 90-х годах прошлого века в газетах промелькнуло известие: появился «летающий человек». Сначала никто не поверил, но на этот раз газеты не ошиблись: человек, о котором шла речь, был один из пионеров авиации — Отто Лилиенталь, работавший над проблемой летания на аппаратах тяжелее воздуха.

Лилиенталь, как некогда Леонардо да Винчи, начал с изучения полета птиц и летучих мышей, при этом он внимательно присматривался к форме их крыльев. Во время своих исследований он сделал важное открытие: у всех птиц крылья вогнутые, а не плоские; в наклонном положении против ветра вогнутые поверхности имеют большую подъемную силу, чем плоские. Следовательно, решил он, крыло самолета с вогнутым профилем обладает при равных условиях большей подъемной силой, чем плоское крыло. На основе своих наблюдений Лилиенталь построил большое количество планеров и совершил на них около двух тысяч скользящих полетов.

Он прикреплял свой аппарат на спину, разбегался с крутого холма против ветра и парил в воздухе, медленно спускаясь вниз, в долину. Летел он на высоте 15–20 метров, пролетал расстояние до 200 метров; равновесие поддерживал, балансируя ногами.

Узнав из иностранных газет о «летающем человеке», Николай Егорович решил непременно увидеть его полеты. Кстати, тогда (в 1895 году) открывался съезд естествоиспытателей в Любеке, на котором Николай Егорович собирался присутствовать. По дороге он заехал к Лилиенталю. Тот встретил его с большой радостью. Он был знаком с работами Жуковского и был уверен, что этот русский ученый по-настоящему оценит его опыты и теоретические исследования, значение которых не вполне признавали европейские ученые.

Лилиенталь повел своего гостя в небольшую хижину на вершине конического холма. Холм был высотой около 30 метров.

Николай Егорович с любопытством разглядывал планеры Лилиенталя, сделанные из ивовых прутьев, обтянутых плотной материей.

На холм вместе с ними взошел и брат Лилиенталя. Внизу, по обыкновению, собрались зрители.

Жуковский привез с собою фотографа, который зафиксировал все маневры Лилиенталя во время полета. По просьбе Жуковского, Лилиенталь передал один из своих планеров для Московского университета.

К сожалению, смелый пионер авиации вскоре погиб во время одного из полетов.

Эта катастрофа значительно подорвала в широких кругах веру в возможность летать на аппаратах тяжелее воздуха. В различных странах усиленно начали разрабатывать проекты и строить громадные управляемые аэростаты (или, как их называют, дирижабли), но Жуковский, который высоко ценил опыты Лилиенталя, не изменил своей точки зрения. Вскоре после гибели Лилиенталя он выступил с докладом, на котором заявил: «Первое тяжелое впечатление пройдет, и у любителей воздухоплавания останется в памяти, что был „летающий человек“, который в продолжение трех лет совершил множество полетов… И снова неугомонная надежда победы над природой проснется в людях, и снова начнут совершаться эксперименты Лилиенталя, и будет совершенствоваться его способ летания».

Николай Егорович не ошибся: нашлись смельчаки, которые упорно стремились усовершенствовать полеты на планерах. Среди них были американские авиаконструкторы и летчики — братья Райт. Изучив ряд работ по авиации, они занялись постройкой планеров различных конструкций. Установив на планер своей конструкции построенный ими же двигатель внутреннего сгорания мощностью в восемь лошадиных сил, братья Райт 17 декабря 1903 года совершили несколько полетов общей продолжительностью около 59 секунд.

Райты старались окружить свои полеты большой тайной; таким путем они надеялись продать свое изобретение как можно дороже. Для полетов они выбрали уединенное место на берегу океана и никого туда не допускали. Однако в Европу все же проникли слухи об их успехах; эти слухи еще больше раззадорили европейских изобретателей.

Один из французских аэронавтов, Сантос-Дюмон, построил свой аппарат в виде коробчатого змея, по виду сильно напоминавшего утку. Во Франции к тому времени также научились строить легкие двигатели, без которых полеты на самолетах были невозможны.

Сантос-Дюмон снабдил свою машину двигателем «Антуанетт» в пятьдесят лошадиных сил и 23 октября 1906 года совершил полет перед пораженной толпой, смотревшей на летающего человека, как на чудо.

Узнав об успехах французов, Райты в 1906 году поторопились переплыть океан, заявили первенство в постройке самолета, продали свой аппарат Франции и стали демонстрировать свои полеты.

С тех пор началось страстное увлечение авиацией, как в 90-х годах XIX века — автомобилями.

Множество любителей занялось изобретением самолетов самых разнообразных конструкций.

Фабриканты взялись за постройку самолетов и двигателей. Возникали воздухоплавательные общества и аэроклубы, ставились рекорды высоты, дальности полета и т. д.

Рекорды начали следовать за рекордами: научились летать по кругу, стали совершенствовать авиадвигатели, появилось много изобретателей новых конструкций самолетов, но построить надежный самолет никто не мог. Одного опыта оказалось мало, надо было еще знать законы движения твердого тела в воздухе.

Механика в то время этих законов еще не знала, лишь некоторые ученые работали над созданием теории авиации. Одним из первых среди них был Николай Егорович. Многие годы своей жизни посвятил он разрешению задач, связанных с полетом человека в воздухе.

В практике самолетостроения Россия того времени отставала от Европы. У нас было много талантливых изобретателей и конструкторов, но они не могли осуществлять свои проекты. Царское правительство не шло им навстречу, а изобретатели в большинстве случаев не располагали денежными средствами. Однако, отставая в практическом самолетостроении, Россия далеко обгоняла Европу в разработке теории авиации. В этом была большая заслуга Жуковского, его неустанной научной и организационной деятельности. Уже в 1898 году Николай Егорович с большим трудом добился разрешения организовать на X съезде естествоиспытателей и врачей подсекцию воздухоплавания.

Съезд собрался в Киеве. На открытии съезда Николай Егорович произнес речь, в которой коротко рассказал о последних достижениях в теоретической разработке вопросов летания и остановился на разборе качества уже построенных, весьма несовершенных летательных машин. Но тем не менее Николай Егорович уже тогда предвидел большую будущность именно аппаратов тяжелее воздуха.

— Существует древнейший миф о человеке, летающем на стреле по воздуху, — говорил он. — Я думаю, что миф этот очень близко подходит к основной идее аэроплана: машина, более тяжелая, нежели воздух, даст нам, по моему мнению, средства для быстрого полета одного или двух человек в любом направлении и позволит нам перестать завидовать птице.

Приводя в пример птиц, которые «со своим ничтожным запасом энергии носятся в продолжение нескольких часов в воздухе с быстротой, достигающей 50 метров в секунду», Жуковский далее говорил:

— Правда, человек не имеет крыльев, и по отношению веса своего тела к весу мускулов он в семьдесят два раза слабее птицы; правда, он почти в восемьсот раз тяжелее воздуха, тогда как птица тяжелее воздуха только в двести раз. Но я думаю, что он полетит, опираясь не на силу своих мускулов, а на силу своего разума…

Закончил он свою речь пророческими словами:

— Мы приближаемся с разных сторон к решению великой задачи, и, может быть, новый век увидит человека, свободно летающего по воздуху.

Страстная речь Жуковского произвела очень большое впечатление. Не могли остаться незамеченными и публикуемые им работы.

Особенно много приверженцев нашлось у Николая Егоровича среди студентов. Один из них — Сергей Чаплыгин, окончивший университет в 1890 году, стал деятельным помощником Жуковского.

Впоследствии Чаплыгин стал знаменитым ученым — создателем выдающихся трудов в области теории авиации.

В 1900 году Николай Егорович снова отправился в Париж на Всемирную выставку и приуроченный к ней конгресс воздухоплавания.

В этот раз новинкой были железобетонные здания и автомобили. Автомобили появились недавно, с тех пор как был усовершенствован бензиновый двигатель внутреннего сгорания. Богатые спортсмены сделались автомобилистами, устраивали гонки, платили сумасшедшие деньги за новые машины.

В юмористических журналах рисовали карикатуры на автомобильные моды: дамы-капиталистки, не желая отставать от мужей, вместо шелка и бархата щеголяли в кожаных куртках и шлемах.

Летательных машин тоже было выставлено много, но ни одна из них не летала.

В Венсенском лесу Парижским аэроклубом был организован конкурс воздушных шаров на дальность полета. В нем приняли участие двадцать один шар, между которыми были и громадные шары — до 3000 кубических метров вместимостью. Зрелище было необычайно эффектное. Казалось, что все небо заполнилось летящими шарами.

Герольд в трубу кричал, как во времена турниров:

«Отъезд виконта де Нонвиль — флаги красный и синий с белым!»

После торжественного банкета всем участникам конгресса было предложено подняться на воздушных шарах, украшенных флагами и цветами.

Насмешил всех один толстяк-москвич. Он заранее запасся для полета шубой, погребцом и несколькими грелками — на случай, если шар оторвется и улетит. Запасы эти, конечно, пришлось оставить на земле.

Все присутствующие уговаривали Николая Егоровича тоже подняться на воздушном шаре. Он вошел с двумя спутниками в корзину. Раздалась команда: «Отпустить!» — и земля начала уплывать. Вначале было очень приятное ощущение легкости и необычайного простора, но, когда корзина начала сильно колебаться, у Николая Егоровича так закружилась голова, что он уже больше ничего не видел и был весьма рад, когда шар опустился.

На другой день знаменитый французский авиаконструктор и летчик Альберто Сантос-Дюмон поднялся на управляемом аэростате собственной конструкции и совершил полет вокруг Эйфелевой башни.

Николай Егорович сообщил домой об этом полете. Он написал, что «с практической стороны дело летания обставлено на конгрессе чрезвычайно интересно». Но тут же добавил, что «с теоретической стороны конгресс представляет не особенно важную силу». Николай Егорович ясно сознавал ведущую роль России в создании теории авиации.

Чтобы продолжать исследовательскую работу, ему необходимо было поставить целый ряд опытов. Однако встретилось препятствие: не было оборудованной лаборатории. Университет отпускал на механический кабинет слишком малые средства, а нужно было во что бы то ни стало устроить «галерею» с сильным потоком воздуха — иными словами, аэродинамическую трубу, то есть установку, в которой на неподвижно закрепленную модель набегает искусственно создаваемый воздушный поток.

За неимением такой «галереи» пробовали разные способы: например, какой-нибудь студент садился в поезд и выставлял из открытого окна модель, прикрепленную к палке. На ходу поезда студент вел наблюдения, какое воздействие оказывает ветер на модель.

Конечно, такого рода опыты далеко не отличались точностью и не могли удовлетворить Николая Егоровича.

Разрешению этой задачи могли помочь лишь опыты в аэродинамической трубе.

Нужна была аэродинамическая труба.

Николай Егорович много хлопотал, ездил по начальству, доказывая необходимость сооружения аэродинамической трубы. В конце концов, ему удалось получить небольшие средства. Их хватило только на маленькую трубу из фанеры и картона.

Делали ее сами студенты под руководством Жуковского.

Наконец первая аэродинамическая труба с закрытой рабочей частью и с электрическим приводом была построена Николаем Егоровичем и его учениками (1902). Труба была квадратная, небольшого размера, сечением 75x75 сантиметров; к ней присоединяли вентилятор «Сирокко» и мотор. Поток воздуха в трубе достигал скорости довольно сильного ветра — до 10 метров в секунду. Теперь можно было приступить к опытам и проверить те выводы, к которым пришел Николай Егорович. Много потребовалось изобретательности, чтобы наладить опыты. Сначала в трубе установили маленькие флажки и наблюдали, в каком направлении они будут колебаться, — таким образом изучали течение воздушных струй. Примешивали к воздуху, входящему в трубу, дым или мелко нарезанные легкие бумажки и фотографировали их движение в потоке воздуха. Через некоторое время был установлен прибор, с помощью которого можно было определять силу давления воздушного потока на тела различной формы. Таким образом узнавали, какое тело лучше обтекается воздухом, какая подъемная сила возникает у крыла той или иной формы.

Так было установлено, что весьма целесообразно заострить задний конец движущегося тела. При обтекании плоского тела воздух образует сзади него завихренное течение, которое как бы тянет его назад. Если же тело сзади заострено, то такого завихренного течения нет. Тело, имеющее форму вытянутой капли, испытывает сопротивление воздуха в десятки раз меньшее, чем плоская пластинка.

Выяснилось также, что, помимо формы крыла, большое значение имеет и угол его наклона (угол атаки).

Скоро маленькая университетская труба перестала удовлетворять Николая Егоровича. Он теперь мечтал о большом аэродинамическом институте. Царское правительство, по обыкновению, в средствах отказало. Пришлось прибегнуть к помощи частных лиц.

Один ученик Николая Егоровича, сын богатого купца Рябушинского, задумал построить самолет. Он обратился к Николаю Егоровичу за советом, а тот сказал ему, что гораздо полезнее было бы создать сначала аэродинамическую лабораторию, где будут производиться все опыты, необходимые для постройки самолетов. Рябушинский согласился, и первая аэродинамическая лаборатория-институт была построена весной 1904 года под Москвой, в Кучине. В этом первом в мире аэродинамическом институте было создано оригинальное, прекрасное по тому времени оборудование. Каждое воскресенье Николай Егорович ездил в Кучино, чтобы руководить опытами. Во время одного такого опыта он едва не был убит оторвавшимся куском лопасти винта.

Присутствовавшие при этом ученики Николая Егоровича пришли в ужас, но он хладнокровно заметил:

— Нужно будет заняться изучением вибраций (колебаний) лопасти винта, которые в случае, подобном сегодняшнему, могут повлечь катастрофу во время полета.

Глава X. Создание основ теории авиации

Весной 1905 года Николай Егорович был озабочен предстоящим переездом на новую квартиру. Он очень не любил домашних хлопот и неурядиц. Разыскать квартиру и переехать туда для него было целым событием. Когда ему предстояло какое-нибудь сложное, хлопотливое дело, отрывавшее его от привычной деятельности, он всегда задолго мучился, преувеличивал трудности.

Сменить квартиру он решился только тогда, когда домик в Гусятниковом переулке, где он жил последние годы, совершенно пришел в ветхость.

Николай Егорович искал квартиру недолго.

Как-то шел он по Мыльникову переулку и увидел на чугунной решетке белый билетик: «Сдается квартира из семи комнат».

Николай Егорович вошел во двор, весь заросший пахучей желтой ромашкой. За решеткой высились серебристые тополя и виднелись густые кусты сирени.

Квартира оказалась не слишком удобной, все комнаты были проходные, но Николаю Егоровичу понравилось, что окна кабинета выходят во двор. Значит, будет тихо и удобно заниматься. В саду смогут гулять Леночка и Анна Николаевна. Недалеко Чистые пруды. Анна Николаевна сможет сидеть там на скамейке и смотреть на детей, гуляющих с нянями.

Так Николай Егорович поселился в Мыльниковом переулке, где и прожил до своей кончины.

Комнату Лены Николай Егорович устроил около своего кабинета. Он трогательно заботился о дочке и очень болезненно переживал все, что касалось ее.

Один раз Леночка каталась во дворе с горы, и ее подшиб какой-то мальчишка. У девочки из верхней губы брызнула кровь. В это время как раз возвращался домой Николай Егорович. Увидев окровавленную дочку, он смертельно испугался и потащил ее домой.

— Убили, изуродовали девочку! — не помня себя, кричал он в полном отчаянии.

Потом уткнулся головой в косяк двери и зарыдал.

Послали за соседом-доктором. Тот старался успокоить Николая Егоровича, уверяя, что рана пустяковая, все пройдет, ничего не будет заметно, но Николай Егорович едва решился взглянуть на Лену.

В этот вечер он уже не мог работать. То сидел на диване, то подходил к спящей дочери и долго смотрел на нее…

После переезда на новую квартиру вся семья Жуковских и Микулиных, по обыкновению, собралась в Орехове. Но время было невеселое. Газеты приносили тревожные известия о восстаниях крестьян, о забастовках, об организуемых полицией еврейских погромах.

Недавно окончилась война с Японией. Царская Россия потерпела полное поражение. В Цусимском бою погиб сын Ивана Егоровича мичман Жорж. Год тому назад Жорж приехал в первый раз в Орехово, ходил с Николаем Егоровичем на охоту, принимал участие в прогулках, пикниках. Всем он очень понравился, особенно своим молоденьким двоюродным сестрам — Кате и Вере.

Последнее письмо Жорж прислал с острова Мадагаскар, где останавливалась эскадра вице-адмирала 3. П. Рожественского.

В Цусимском проливе, встретившись с японцами, необученная, неподготовленная к бою эскадра погибла.

Затонул и броненосец «Князь Суворов», на котором был молодой Жуковский…

Зимой 1905 года Николай Егорович часто оставался дома и работал у себя в кабинете. В университете и Техническом училище занятий почти не было из-за студенческих волнений.

С каждым днем положение становилось напряженнее.

В декабре началась в Москве всеобщая забастовка. Носились слухи, что готовится вооруженное восстание.

Николай Егорович не мог работать. В страшном волнении он ходил по кабинету.

Пришел сосед и объявил, что на Пресне рабочие построили баррикады, началась стрельба.

— Уберите куда-нибудь ваши охотничьи ружья, Николай Егорович, говорят, будут ходить по домам с обыском, отбирать оружие, — посоветовал он.

Николай Егорович положил охотничье свидетельство в старый, почерневший ягдташ, который висел на оленьих рогах над диваном. Дробь и порох унесли и спрятали в дровяной сарай.

Ночью Москва погрузилась в полнейшую темноту. Фонари на улицах не горели, конки не дребезжали, даже извозчики не показывались. Лишь изредка слышались далекие гулкие выстрелы.

Николай Егорович не ложился спать. Он ходил по комнате, держа в руках старый медный подсвечник с оплывшей свечой. От его высокой фигуры по стенам скользили причудливые тени.

Среди ночи раздался тихий звонок: прибежал один молодой доцент-еврей. Он испугался погрома и преследований полиции. Николай Егорович распорядился постелить ему постель в кабинете, а сам продолжал ходить из одной комнаты в другую, прислушиваясь к выстрелам, грохотавшим уже совсем близко.

Утром испуганная горничная шепотом сообщила:

— У нас на заднем дворе студенты через забор прыгают и за сараем прячутся.

— Открой скорей дверь в сенях, — взволнованно сказал Николай Егорович, — пусть спрячутся! За ними, наверно, полиция гонится.

В эти тревожные дни к Николаю Егоровичу все время заходили студенты узнать, не надо ли ему чего-нибудь. Они рассказывали о боях на Пресне, о том, что рабочие после героического сопротивления разгромлены Семеновским гвардейским полком, переброшенным из Петербурга.

Николай Егорович все время стремился пойти в университет и в Техническое училище. Тайком от родных он вышел на улицу и сел на первого попавшегося извозчика.

Подъезжая к университету, Николай Егорович увидел толпящихся студентов. Всюду мелькали фуражки городовых. Он слез с саней, машинально сунул извозчику серебряный полтинник и пошел к чугунной калитке. Ему загородил дорогу городовой:

— Не велено пущать! Проходи, проходи!

— Как же меня не пускать? Я Жуковский, профессор, — взволнованно протестовал Николай Егорович.

— Проходи, проходи! — басил городовой.

Николай Егорович беспомощно оглянулся, но в это время несколько студентов оттиснули от него городового, и он прошел в калитку.

Университет был переполнен студентами. В большой аудитории собралась сходка. Обсуждали бои на Пресне, протестовали против ввода полиции в университет.

Когда студенты увидели Жуковского, они со всех сторон бросились к нему:

— Николай Егорович, как вы сюда попали? Скорее уходите! Университет окружила полиция!

Сгрудившись вокруг Жуковского, они проводили его сквозь ряды полицейских за ограду и усадили на извозчика.

…Затихли выстрелы, умолкли пылкие речи на студенческих сходках. Реакция торжествовала победу.

Увидевшие зарю новой жизни люди оказались опять в потемках. Но они верили, что это уже ненадолго. Рабочий класс под руководством большевиков готовился к решительным боям, и гениальный стратег революции Владимир Ильич Ленин намечал путь к победе.

* * *

Несмотря на все треволнения, Николай Егорович старался почаще бывать в Кучине. Там он неутомимо ставил многочисленные опыты в новой аэродинамической трубе.

Энергично работали под его руководством и студенты в университетской лаборатории. Старая труба оказалась мала, построили большую круглую, поместив ее в вестибюле нового здания университета, на верхней площадке лестницы.

Николай Егорович придавал большое значение широко поставленным опытам; за редким исключением, они подтверждали уже найденную и разработанную им теорию явления.

Так было и при открытии им знаменитой теоремы, носящей его имя, дающей ответ на вековой вопрос — отчего летает птица?

Изучая в течение многих лет различные виды течений жидкостей, он особенно старался установить, чем обусловлено сопротивление воды движущемуся толу. Те же вопросы встали и в отношении воздуха. Почему трудно бежать против ветра, плыть против быстрого течения, почему смерч на море опрокидывает суда, почему, наконец, пластинка из твердой бумаги, если ее сбросить с высоты, падает прямо на землю, а если ее сильно завертеть, то она некоторое время держится в воздухе и падает в стороне от того места, где ее сбросили? Главное — что происходит с воздухом, когда в него врезается быстро движущееся тело определенной формы, какое воздушное течение позволяет такому телу лететь, не падая на землю?

Николай Егорович постоянно размышлял над этими вопросами. И вот однажды, рассказывает один из его учеников, когда Жуковский наблюдал в Кучине за полетом коробчатых змеев, ему пришла в голову мысль, давно уже мелькавшая в его мозгу, но еще неясно осознанная. Возвращаясь в Москву, он поделился этой мыслью со своим учеником.

Но одно дело — выдвинуть предположение, гипотезу о причинах возникновения подъемной силы крыла, а другое дело — теоретически доказать правильность этой гипотезы и вывести математическую формулу, по которой можно было бы выполнить расчет сил, действующих на крыло в полете.

Опыты в аэродинамических трубах неизменно показывали, что подъемная сила развивается на крыле, которое имеет немного вогнутую форму и поставлено под некоторым углом по отношению к набегающему на него потоку воздуха. В своей новой работе, «О присоединенных вихрях» (1905), Жуковский дал верное объяснение этому явлению и вывел формулу, по которой стало возможным точно рассчитать подъемную силу крыла.

В этом доказательстве важную роль сыграла теория вихрей. Вихри все видели, мешая ложкой кофе в чашке, опуская весла в воду, наблюдая движение льдин по реке в половодье. Но долгое время никому не приходило на ум, что вихри имеют большое значение в природе и, в частности, в создании подъемной силы.

Жуковский доказал, что подъемная сила крыла возникает благодаря циркуляционному, или, иначе говоря, круговому, движению потока воздуха вокруг крыла. Под влиянием этого кругового движения на верхней поверхности крыла воздушный поток ускоряется сильнее, чем на нижней, что и создает разность давлений, определяющую подъемную силу.

В своей работе Николай Егорович предложил простой способ расчета подъемной силы крыла с любым профилем. Этот способ обычно формулируется в виде теоремы Жуковского о подъемной силе крыла.

Из теоремы Жуковского следует, что подъемная сила (Р), действующая на крыло, равна плотности воздуха (р), умноженной на циркуляцию (Г), на скорость набегающего потока (V) и на длину размаха крыла (l), то есть: Р = рГVl.

Одновременно Николай Егорович доказал, что некоторый фиктивный вихрь, помещенный в поток вместо крыла, будет обладать такой же подъемной силой, как и крыло. Такой вихрь Жуковский назвал «присоединенным вихрем», а свою работу он назвал «О присоединенных вихрях».

Когда в ноябре 1905 года он доложил ее в Математическом обществе, она произвела огромное впечатление: наконец решена была извечная задача, найден ответ на вопрос, почему летает птица.

Задача была решена, но для того, чтобы производить точные расчеты, чтобы строить надежные самолеты, надо было знать все входящие в формулу величины. А для этого потребовались опять годы напряженного труда. В лабораториях, главным образом в недавно оборудованной силами студентов лаборатории Технического училища, проводились многочисленные опыты. Осенью 1909 года Жуковский организует при Техническом училище студенческий научный воздухоплавательный кружок. Среди первых членов этого кружка были хорошо теперь известные советские ученые А. Н. Туполев, Б. Н. Юрьев, А. А. Архангельский, В. П. Ветчинкин, первый русский планерист Б. И. Россинский и много других.

Все они были частыми гостями «на Мыльниковом», в доме Жуковского.

Работали студенты с энтузиазмом. Не только их, но и маститых ученых заинтересовала трудная задача создания новой науки: аэродинамики.

В конце 1909 года на съезде естествоиспытателей в Москве после доклада Жуковского выступил С. А. Чаплыгин и, основываясь на экспериментальных данных и общих теоретических соображениях, высказал очень интересную гипотезу о том, что при правильном обтекании профиля острая задняя кромка крыла является линией схода потока как с нижней, так и с верхней поверхности крыла. На основании этой гипотезы, получившей название «постулата Жуковского — Чаплыгина», оказалось возможным подсчитать теоретическим путем величину циркуляции, а затем по теореме Жуковского — и подъемную силу крыла.

Наконец-то была положена твердая основа для всех дальнейших работ по теории авиации!

Жуковский решил, что настало время для создания систематического курса новой науки и для изложения его студентам. Он систематизировал результаты всех как теоретических, так и экспериментальных исследований теории авиации и объединил их в новый курс «Теоретические основы воздухоплавания», который начал читать студентам МВТУ в 1909 году. Этот курс явился первым в мире цельным и оригинальным трактатом по теории авиации, в котором впервые доказывалась возможность точного инженерного расчета летных свойств авиационных конструкций.

Разрешив основную задачу авиации, Николай Егорович занялся созданием теории и методов расчета воздушных винтов. Созданная им вихревая теория воздушного винта, опубликованная в ряде статей в течение 1912–1918 годов и лежащая в основе расчета самолетных и вертолетных винтов, ветряков, вентиляторов, лопаток турбин и т. д., является одной из наиболее выдающихся работ XX века в области авиации. Вихревая теория Жуковского позволила построить отечественные винты с очень хорошими характеристиками. В честь Николая Егоровича воздушные винты его системы назвали начальными буквами его имени, отчества и фамилии, «НЕЖ».

Работы его по теории воздушных винтов продолжили и дополнили его ученики Б. Н. Юрьев, В. П. Ветчинкин, Г. И. Кузьмин и многие другие.

Замечательные исследования Жуковского в области теории крыла самолета и воздушных винтов появились раньше работ иностранных ученых на ту же тему. В создании теории авиации Россия шла впереди Европы благодаря творческому дару Николая Егоровича и его умению всегда привлечь к работе группу ученых-энтузиастов.

Прежде чем закончить эту главу, в которой рассказано о великом открытии Жуковского, нужно упомянуть еще об одной категории его работ, написанных в разное время и имевших огромное значение для развития нового вида авиации, который в те годы казался почти фантастическим: реактивной авиации.

Как только стали строить самолеты, началась борьба за скорость их полета. Увеличение скорости достигалось совершенствованием внешних форм самолета и непрерывным увеличением мощности двигателя, притом в очень больших размерах. Так, например, чтобы повысить в два раза скорость самолета, нужно увеличить в восемь раз мощность двигателя; это приведет к значительному увеличению веса двигателя. Но значительное увеличение веса двигателя, в свою очередь, конечно, основательно уменьшит скорость. Получался заколдованный круг, выход из которого был найден в применении реактивных двигателей.

Такие двигатели отбрасывают назад струю газа. Это отбрасывание происходит со значительной скоростью, большей, чем скорость движения самолета. Сила отдачи (реакция) отбрасываемого газа и является источником движения самолета.

При помощи реактивных двигателей можно достигнуть скорости, казавшейся еще недавно невероятной: превысить скорость звука, равную у земли 340 метрам в секунду, то есть 1224 километра в час. Современные реактивные самолеты, летя со скоростями, значительно превышающими скорость звука, поднимаются на очень большую высоту.

4 октября 1957 года в Советском Союзе был осуществлен успешный запуск первого в мире искусственного спутника Земли со скоростью около 8000 метров в секунду (примерно 28 800 километров в час). Чтобы достигнуть такого замечательного результата, надо было положить много труда, разрешить ряд сложнейших задач.

Идея реактивного летательного аппарата не нова. В 1849 году русский военный инженер У. И. Третесский создал проект управляемого аэростата (дирижабля), снабженного реактивным двигателем. В 1881 году народоволец Н. И. Кибальчич во время заключения в крепости за несколько дней до казни закончил проект реактивного аппарата тяжелее воздуха, движущегося с помощью пороховых ракет. Особенно много сделал для создания и развития реактивной авиации знаменитый деятель русской науки К. Э. Циолковский.

Жуковский знал, как определить силу реакции жидкости, выталкиваемой из какого-либо сосуда, силу, которая заставляет сосуд двигаться в сторону, противоположную направлению движения выталкиваемой жидкости. Еще в 1882 году в работе «О реакции вытекающей и втекающей жидкости» он предложил формулу, позволяющую вычислить силу тяги, развиваемой реактивным двигателем. В 1904 году, стремясь сконструировать как можно более легкий двигатель, он использовал принцип реакции. Под его руководством был спроектирован винт с реактивными двигателями на концах лопастей. В 1908 году была напечатана работа Николая Егоровича «К теории судов, приводимых в движение силою реакции вытекающей воды».

Весьма интересовал Жуковского вопрос о законах движения твердых тел в воздухе с большими скоростями. Его статьи «О сопротивлении воздуха при больших скоростях», «Движение волны со скоростью, большей скорости звука» и другие, наряду с работами С. А. Чаплыгина, явились основой для создания газовой динамики — науки, позволяющей рассчитать необходимые размеры и формы ракет, скоростных самолетов, реактивных двигателей и скоростных аэродинамических труб.

В настоящее время ученые работают над проблемой создания самолетов с атомными двигателями; это даст возможность значительно увеличить скорость и дальность полета. Возможной конструктивной схемой авиационного атомного двигателя может быть обычный турбокомпрессорный воздушнореактивный двигатель, у которого камеры сгорания заменены ядерным реактором. В реакторе осуществляется управляемая цепная реакция деления ядер атомов какого-либо вещества (урана, плутония и др.). Один килограмм урана-235, при полном использовании выделяемой энергии, эквивалентен 2 миллионам килограммов авиационного бензина. Даже 20 процентов этой энергии достаточно для того, чтобы тяжелый самолет мог без посадки два-три раза облететь земной шар. В годы, когда жил Жуковский, можно было только мечтать о таких возможностях. Тем больше его заслуга в создании первых основ реактивной авиации.

Глава XI. Первые полеты в России

В ноябре 1909 года Николай Егорович собрался в Киев, где он должен был прочитать платную лекцию об авиации, предназначая сбор с нее в пользу бедных студентов Политехнического института.

В Москве уже стало холодно. Леночка, провожая «Родного», как она называла отца, нарядила его в шубу, а в Киеве еще стояла чудесная украинская осень. Базары были завалены различными фруктами, арбузами, виноградом.

Жившие в Киеве Катя и Вера уже окончили гимназию, а младший брат их, Шура, учился в реальном училище. Они вышли встречать Николая Егоровича.

Подошел поезд. Показалась массивная фигура Жуковского в меховой шапке и теплом пальто, а за ним носильщик вынес какой-то ящик, причем Николай Егорович сказал:

— Осторожно, осторожно, переворачивать нельзя!

Ящик сразу заинтересовал Шуру.

— Что в нем? — спросил мальчик.

Но Николай Егорович загадочно улыбнулся и сказал:

— Погоди, Саша, увидишь на лекции.

Как ни велики заслуги Николая Егоровича в создании теории авиации, но не этим одним заслужил он почетное наименование «Отца русской авиации»: все свои силы, все свободные от занятий часы посвящал он тому, чтобы ознакомить широкие круги с успехами авиации у нас и в Европе. В Москве, Петербурге, Киеве, Харькове, Одессе и в других городах читал он публичные лекции, на которые стекалась масса народа. Читал он бесплатно, а если устраивалась платная лекция, то сбор шел в пользу нуждающихся студентов.

И теперь еще некоторые пожилые профессора вспоминают, как они, будучи гимназистами, стремились попасть в битком набитый большой зал Политехнического музея, куда собиралась масса народа послушать доклад Н. Е. Жуковского о воздухоплавании.

Лекции его были настолько интересны, что, раз побывав на них, хотелось не пропускать затем ни одной.

Николай Егорович всегда сопровождал доклады демонстрацией диапозитивов, он и формулы писал «на стеклышках», как он говорил, и показывал их на экране; приносил он также с собой приборы, летающие модели, которые, к восторгу публики, проносились над головами зрителей по залу.

Однажды Николай Егорович явился на доклад с большим стеклянным цилиндром в руках, в котором собравшиеся слушатели с удивлением заметили трепыхавшую крыльями живую птичку. Говоря о необходимости для самолета перед подъемом набирать скорость, Николай Егорович указал на птицу и заявил, что она не может вылететь из открытого цилиндра, потому что не имеет достаточно места, чтобы разбежаться.

Однако птичка перехитрила докладчика: она разбежалась по спирали и улетела. Николай Егорович, а за ним и вся аудитория много смеялись над находчивостью птицы…

И в этот раз лекция Николая Егоровича прошла с блестящим успехом. Он сообщил наиболее интересные сведения о последних достижениях авиации, о том, что братья Райт уже смогли продержаться в воздухе целых два часа и что обещан приз тому авиатору, который перелетит через пролив Ла-Манш, разделяющий Францию и Англию.

Наконец внесли таинственный ящик, открыли крышку…

Николай Егорович вынул оттуда большую модель самолета с крыльями и хвостовым оперением. Он завертел прикрепленный к резине воздушный винт. Модель поднялась, полетела, повернула, ткнулась в колонну зала и… упала. Ее подхватили слушатели и понесли.

Шура был счастлив: ему удалось подержать в руках чудесную птицу.

Вечером после лекции Шура забрался в свою комнату и начал мастерить аэроплан. Все домашние ресурсы были пущены в ход. Из шторы мальчик выдернул тонкие планки, нашел палку, куски какой-то материи, дощечку для винта. Недоставало только резины.

Попробовал Шура надергать резины из подвязок, но она оказалась слишком тонка.

Пришлось обратиться к дяде.

Николай Егорович предложил Шуре подарить ему чудесную птицу, но Шура отказался. Ему нужна только резина. Пусть полетит его птица, которую он сам сделает.

Николай Егорович дал резину, но, к великому огорчению Шуры, птица его никак не хотела летать. Он всячески переделывал ее, но все напрасно: она безнадежно шлепалась на пол.

Пришлось опять идти к дяде. Николай Егорович рассмотрел птицу и, добродушно посмеиваясь, рассказал Шуре о законе подобия. Модель его не летает потому, что слишком велик ее вес, а размах крыльев мал, близко поставлено хвостовое оперение, мал воздушный винт и форма его не годится.

Пришлось Шуре все снова переделывать точно по размерам, которые ему дал Жуковский.

К великой его радости, новая модель полетела не хуже птицы Николая Егоровича.

После первой удачи Шура пристрастился к постройке моделей самолетов, и скоро его «Фарманы» и «Блерио» летали лучше всех моделей его товарищей по реальному училищу.

* * *

В 1909 году студенты Московского Высшего технического училища, принимавшие участие в работе воздухоплавательного кружка, задумали устроить платную выставку моделей аэропланов и планеров различных конструкций. Таким путем они надеялись пополнить скудные средства кружка. Открытие выставки приурочили к XII съезду естествоиспытателей.

Выставка была размещена в вестибюле филологического корпуса Московского университета. Там были расположены все экспонаты: крылья Лилиенталя, планеры отечественной конструкции, модели самолетов типа братьев Райт, Сантос-Дюмона, Фармана, Блерио.

На верхней площадке вестибюля красовалась недавно построенная большая круглая аэродинамическая труба. На столах были расположены изящные прозрачные модели, различные типы летающих птичек и бабочек, детали аэропланов, чертежи конструкций.

Выставка имела огромный успех. На ней перебывало очень много публики. Весь сбор с нее поступил на устройство аэродинамической лаборатории в Техническом училище.

Чтобы пополнить фонд будущей аэродинамической лаборатории, Николай Егорович прочитал несколько платных лекций. Помогло своими средствами и Московское общество содействия опытным наукам и изобретениям. Оно было недавно организовано на средства богача Леденцова, который, умирая, завещал большой капитал на поощрение изобретений. В состав совета этого общества входили трое выдающихся ученых России — Жуковский, Мечников и Тимирязев.

На собранные средства удалось оборудовать лабораторию, и молодежь под руководством Николая Егоровича с огромной энергией приступила к опытным работам по аэродинамике.

В 1909 году интерес к авиации особенно возрос в связи с тем, что французу Блерио удалось перелететь из Франции в Англию через пролив Ла-Манш.

В то время такой перелет был действительно большим риском: воздушные течения над проливом были не изучены, аппараты неустойчивы, непрочны, напоминали скорее летающие игрушки, чем летательные аппараты. Почти все части самолета делались из дерева; крылья обтягивались полотном или прорезиненным шелком. Деревянные части сплошь и рядом ломались, проволока лопалась, полотно прорывалось. Зачастую какая-нибудь деталь ломалась еще в тот момент, когда самолет выкатывали из ангара на старт.

Однако бесстрашных пионеров авиации не останавливали никакие трудности: с каждым полетом, с каждой жертвой увеличивался опыт, совершенствовались конструкции самолетов. Нашелся и смельчак, рискнувший перелететь через пролив, — это был Блерио, «человек-птица», как его прозвали во Франции.

Рано утром 25 июля 1909 года огромная толпа зрителей собралась на берегу моря около города Кале, откуда должен был начаться полет. Кроме Блерио, собирались лететь три авиатора, в том числе известный летчик Латам. Особенное внимание привлекал Блерио: он ходил на костылях, потому что на ноге у него еще не зажила рана после недавней аварии. Все удивлялись решимости отважного летчика.

В 4 часа 41 минуту утра Блерио сел на свой моноплан «Блерио XI», после разбега длиною 30 метров поднялся и скоро исчез из глаз восторженно провожавшей его публики; за ним поднялись другие участники состязания. Ни одному из них, кроме Блерио, не удалось перелететь на берег Англии: Латам вернулся, другие упали в море; их подобрали следовавшие за авиаторами яхты.

Через 47 минут из Англии телеграфировали: Блерио благополучно спустился недалеко от Дувра. Его встречали в Англии и во Франции торжественными овациями, он получил приз и золотую медаль; имя Блерио стало одним из наиболее популярных в Европе. Заводы начали строить самолеты его конструкции.

Однако в условиях капиталистической Франции творческие возможности выдающегося конструктора — одного из пионеров французской авиации — были крайне ограниченны. В 1936 году, незадолго до смерти, в письме к одному из деятелей советской авиации Луи Блерио писал о своем желании работать в СССР.

В 1909 году, когда Блерио перелетел Ла-Манш, в России были продемонстрированы первые полеты на самолетах. Нет сомнения, что Россия не отстала бы в области самолетостроения от Западной Европы, если бы царское правительство, как всегда недоверчивое к новым идеям, выделило нужные средства. В одной речи Жуковский с горечью сказал тогда: «У нас в России есть теоретические силы, есть молодые люди, которые готовы беззаветно предаться спортивным и научным изучениям способов летания — но для этого изучения нужны материальные средства». Этих средств ни у Жуковского, ни у его учеников не было. Но после полета Блерио и царское правительство поняло, что необходимо создавать свою авиацию.

Из Франции были выписаны авиаторы Леганье и Гюйо, которые должны были совершить полеты в Москве и Петербурге.

Николай Егорович со своими учениками приехал к назначенному часу на ипподром (аэродрома в России тогда еще не было).

В ожидании столь необычного зрелища собралось огромное количество народа, но все были разочарованы: Леганье не рискнул лететь, потому что вдруг поднялся ветер.

На следующий день утром на ипподром опять собралась публика. Снова чуть было не пришлось отменить полеты: Леганье заявил, что он не полетит, потому что на площадке навалены кучи песку. Однако нашлись добровольцы из публики, которые мигом разбросали песок. Наконец машину выкатили из временного ангара. Загудел мотор. После двух неудачных попыток самолет разбежался, поднялся метров на восемь, в течение минуты летел по прямой линии и благополучно опустился на том же поле. Несмотря на цепь студентов и городовых, окружавших ипподром, публика бросилась к самолету, вытащила из аппарата Леганье и начала его качать. Леганье просили подняться еще раз, но авиатор категорически отказался. Публика долго не расходилась. С трудом, после энергичного вмешательства жандармов, удалось очистить беговое поле.

Вскоре после Леганье летал Гюйо. Ему удалось сделать круг над ипподромом.

После приезда французских авиаторов несколько русских спортсменов-любителей отправились за границу обучаться искусству полетов. Тогда учились летному делу исключительно во Франции, где особенно быстро развивалась авиация.

Жуковский и его ученики мечтали построить свой, русский самолет оригинальной конструкции. Остановка была за деньгами. Пришлось просить помощи у богатых московских купцов. Снова устроили платную выставку, снова Николай Егорович прочел несколько платных лекций.

Наконец собрали необходимую сумму. Купили небольшой двигатель в 25 лошадиных сил, и в сарае Технического училища студенты начали сами строить самолет типа «Блерио XI».

И вот аппарат готов. В 5 часов утра его повезли через всю Москву на Ходынское поле.

На этом единственном самолете, сделанном своими собственными руками, студенты поочередно пробовали делать взлеты по прямой линии. У некоторых из них был уже небольшой опыт полетов на планере.

Самолеты строили не только студенты Технического училища. С 1909 по 1913 год русский инженер Я. М. Гаккель построил один гидросамолет, один моноплан и семь бипланов собственной конструкции. К тому же периоду относится постройка ряда отечественных самолетов оригинальной конструкции. Это были «сферопланы» А. Г. Уфимцева, «самолет-утка» А. В. Шиукова, самолеты конструкции С. В. Гризодубова, А. И. Касьяненко, А. Д. Карпенко, Л. В. Школина и многих других.

Работать им было трудно; царское правительство проявляло поразительное равнодушие к этому огромной важности делу и по-прежнему никак не поддерживало изобретателей. Поэтому лишь немногие из них добились успеха.

Наконец из-за границы вернулись первые обучавшиеся там русские авиаторы — Попов, Ефимов, Уточкин, Масленников — и начали демонстрировать свое искусство в больших городах России. Скоро полеты на самолетах стали обычным делом. Но летали русские авиаторы все же на заграничных аппаратах, двигатели привозились из Франции или Германии.

Раз как-то Николай Егорович отправился на Ходынское поле. Там совсем недавно был открыт аэродром. Он взял с собой Леночку и гостившую у него Катю Микулину, чтобы показать им полет недавно вернувшегося из-за границы авиатора Масленникова.

Был тихий осенний день, самый благоприятный для полетов. Маленький «форд», на котором подвезли Николая Егоровича, остановился у входа на аэродром.

Николая Егоровича сейчас же обступили авиаторы и студенты. Он приветливо кланялся во все стороны, пожимал руки. Целой толпой отправились к деревянным низеньким ангарам, где стоял биплан Фармана, на котором летал Масленников.

Этот биплан мало напоминал теперешние наши стальные красавцы самолеты. Остов его был сделан из тонких деревянных реек, нижний и верхний планы — крылья обтянуты белой материей. Двигатель был расположен за сиденьем летчика и вращал большой толкающий винт, размещенный позади крыльев. Фюзеляжа самолет не имел. Летчик сидел на открытой со всех сторон скамеечке. Внизу под остовом было прикреплено шасси с двумя колесами.

Масленников в кожаной куртке и шлеме стоял около своего аппарата и тревожно поглядывал на флажки, показывающие силу и направление ветра.

— Дядечка, милый, позволь мне полетать с Масленниковым, — начала просить Николая Егоровича Катя.

— Да что ты, господь с тобой! Что выдумала? Пустяки какие! Да разве можно! Вдруг мать узнает? — заколебался Николай Егорович.

Но Катя не отставала. Очень уж ей хотелось подняться высоко над землей.

— Разрешите вашей племяннице прокатиться, Николай Егорович, это ведь безопасно. Мы тут же спустимся. Я уже катал пассажиров, и всегда вполне благополучно, — присоединился к ее просьбе авиатор.

Николай Егорович уступил. Катю начали одевать.

— Будет сильный ветер и холодно, — говорил Масленников. — И еще не забудьте, выньте из прически все шпильки. Шпилька может попасть в мотор, и будет катастрофа.

На Катю надели шлем, кожаную куртку и подсадили на машину. Пришлось карабкаться туда, как на трапецию. Сидеть надо было сзади авиатора на перекладине, держась руками за стойки. Под ногами и кругом все было видно. Юбки пришлось обвязать вокруг ног, иначе их поднял бы встречный ветер.

Наконец уселись. Двое техников запустили винт. Мотор сначала давал перебои, потом загудел, и самолет поднялся. Катя крепко ухватилась за стойки. Кругом свистел неистовый ветер, но земля как будто не удалялась, только горизонт становился шире, а люди казались точками. Самолет описал круг над аэродромом и начал спускаться. Сердце у Кати замерло, как на качелях. Внизу показался Николай Егорович, который почти бежал по дорожке к месту спуска. За ним спешила тоненькая, как былинка, Лена и дальше — студенты.

Сильный толчок заставил Катю крепче ухватиться за стойки.

Самолет снизился и побежал по дорожке.

Все окружили Катю, поздравляли ее.

Она ничего не отвечала. Дивное ощущение простора, быстроты полета, как бы потеря своего веса во время спуска сделали для нее незабываемым впечатление первого полета.

После полетов Леганье и Гюйо нашлось много охотников обучиться искусству летать на самолетах.

Николай Егорович, возглавлявший Московский воздухоплавательный кружок молодежи, решил во что бы то ни стало поднять интерес в русском обществе к делу авиации. В манеже снова устроили большую выставку моделей, на которой перебывало много народу; задумали строить свой опытный самолет; наконец, решили организовать перелет Петербург-Москва, с крупным призом победителю.

Целый год вел Николай Егорович переговоры с Всероссийским аэроклубом и военным ведомством, ему все отказывали, и лишь летом 1911 года правительство отпустило нужные средства и поручило организовать перелет Петербургскому военному воздухоплавательному парку.

Для участия в перелете записались двенадцать русских летчиков. В их числе были Васильев и Уточкин.

Маршрут установили вдоль Московского шоссе длиной в 662 километра. В пути летчики должны были сделать четыре остановки.

10 июля перелет начался. Накануне шел сильный дождь, аэродром размок. Авиаторы сильно волновались: как взлетать при таких условиях?

Оказалось, что далеко не все аппараты были в исправности; для одного из летчиков, например, спешно собирали новый «Фарман», не прошедший даже пробных испытаний. Смелому авиатору Слюсаренко не хватило машины, ему предложили лететь на старом, потрепанном военном «Фармане».

Он решил его испробовать, поднялся; через минуту самолет начало кренить. Слюсаренко спустился и заявил, что он «на такой гробыне», да еще с пассажиром, отказывается лететь. Через два дня он все же вылетел и в 90 километрах от Петербурга разбился…

Старт был назначен на 3 часа утра.

При первых проблесках зари начали выводить из ангаров самолеты.

Первым поднялся Уточкин на аппарате «Блерио». Четвертым вылетел Васильев. Ему одному удалось долететь до Москвы.

Васильев останавливался в Новгороде, Бологое, Торжке. Около Подсолнечной, в 57 километрах от Москвы, ему пришлось ночевать: не хватило бензина.

Через сутки после вылета, в пятом часу утра, самолет Васильева появился над Ходынским полем в Москве.

Огромная толпа народа ожидала здесь летчиков. Васильева встретили восторженно. Из остальных летчиков никто не долетел до Москвы, все потерпели аварии: один разбился насмерть, другие, в том числе и Уточкин, были тяжело ранены.

Перелет этот лишний раз доказал, что самолет — сложная машина, а не спортивная игрушка; вверять ей жизнь человека можно, лишь построив ее прочно, на основе точного научного расчета, снабдив ее надежным двигателем и хорошо изучив ее работу.

Построить такую летную машину стало ближайшей задачей русской авиации.

На эту задачу указывал Николай Егорович.

Доказывая необходимость устройства аэродинамического института, он говорил:

— Приближается то время, когда, направляемая твердым опытом, теоретическая мысль сделается хозяином в решении вопроса о сопротивлении жидкостей, когда аэропланы и дирижабли будут строиться с таким же верным расчетом, с каким теперь строятся пароходы и автомобили.

Прошло, однако, еще десять лет, пока сбылись предсказания Николая Егоровича. Лишь после Великой Октябрьской социалистической революции он получил возможность практически осуществить свою мечту о создании хорошо оснащенного, вполне современного аэрогидродинамического института.

Большое внимание в своих исследованиях Жуковский уделял исследованиям летательных аппаратов типа вертолетов. В его трудах, относящихся к 1904–1909 годам, были заложены основы теории вертолета.

Мысль о сооружении аппарата тяжелее воздуха, способного взлетать и садиться по вертикали (без разбега и пробега), висеть в воздухе и перемещаться в нем в любом направлении с помощью одного или нескольких несущих винтов, давно волновала умы людей. Об этом свидетельствуют работы Леонардо да Винчи, относящиеся к концу XV века. В середине XVIII века Ломоносов работал над созданием первой в мире модели вертолета. Затем над решением этой задачи трудилось много русских изобретателей: Лодыгин, Гроховский, Антонов, Сорокин и другие. Но лишь капитальные исследования Жуковского и его учеников позволили успешно разрешить ряд вопросов аэродинамики и прочности вертолетов.

Очень велики возможности применения вертолета — этого интересного летательного аппарата — в народном хозяйстве и в военном деле. Вертолеты могут перевозить пассажиров и грузы в самые недоступные места, в условиях полного бездорожья, могут легко обнаруживать косяки рыб в море и места залегания промыслового зверя, могут быть использованы для перевозки больных и раненых, для спасения людей с тонущих кораблей и затопленных зданий, для спасения рыбаков, унесенных в море на льдинах. Вертолеты успешно применяются для геологических исследований и поисков ценных ископаемых, для ремонта и прокладки высоковольтных передач и телефонных линий на труднодоступных участках, для борьбы с вредителями посевов, с лесными пожарами и т. п.

Новейшие советские конструкции вертолетов, построенные в соответствии с теоретическими принципами, разработанными Н. Е. Жуковским, наглядно свидетельствуют о том, что наша Родина, являющаяся родиной и самолета и вертолета, удерживает за собой первенство и в этой области авиационной техники.

Глава XII. Жизнь на уклоне

Весной 1910 года молодежь Жуковских и Микулиных, по обыкновению, выехала на каникулы в Орехово.

Сам Николай Егорович задержался в Москве. У него еще не кончились заседания экзаменационной комиссии, да и Анна Николаевна несколько прихворнула. Ей уже минуло девяносто лет, но все же она каждый год выезжала летом в деревню.

Когда молодежь добралась до усадьбы, выяснилось, что Николай Егорович забыл дать ключи от дома. Пришлось звать работника и открывать балконную дверь без ключей.

Уже выставили зимние рамы, распахнули окна и уселись на балконе пить молоко с ржаными лепешками, как вдруг прискакал верховой с телеграммой от Николая Егоровича: «Забыл дать ключи войдите как-нибудь в дом лучше через дверь».

Сам Николай Егорович после много смеялся над этой телеграммой и говорил: «Я совсем растерялся! Побоялся, окно ломать будете!»

Девушки прибрали в доме и расчистили дорожки в саду. Шура Микулин, как только приехал, немедленно начал доделывать самодельную турбину, привезенную из Киева. Он мечтал запустить ее к приезду Николая Егоровича.

Зацвела уже сирень, закончили пахоту, вычистили все дорожки в цветнике, когда наконец получили долгожданную телеграмму: «Высылайте тарантас роспуски Ун дол дневному поезду».

С вечера выкатили из каретного сарая огромный старинный тарантас с кожаным верхом. Кучер Прохор Гаврилыч хорошенько вымыл его у пруда, искупал лошадей, заплел им гривы и подвязал хвосты узлом.

На следующий день вся молодежь отправилась встречать бабушку и дядю по дороге на станцию.

Долго сидели на горке, прислушиваясь, не звенит ли колокольчик. Шура прикладывал ухо к земле и уверял, что слышит конский топот. Леночка успела сплести длинную гирлянду из ромашек. Вдруг неожиданно совсем рядом звякнули бубенцы, и огромный тарантас показался на дороге.

Издали виднелась серая от пыли шляпа Николая Егоровича и закутанная поверх капора в платок Анна Николаевна. Все вскочили и бросились навстречу.

— Ну, славу богу, доехали благополучно! — говорил Николай Егорович, вылезая из тарантаса у крыльца ореховского дома.

Поздно вечером Николай Егорович со всеми юными обитателями Орехова сажал цветы-летники, которые привез из Москвы. Он очень любил цветы и сам поливал их из большой лейки. Его излюбленным местом была скамейка среди клумб.

В комнате Николая Егоровича всегда чувствовался запах пороха, кожи и душистого мыла, которым он любил умываться. Обстановка была крайне проста: старинная кровать красного дерева, большой письменный стол, заваленный, как и в Москве, бумагами, комод с плохо выдвигающимися ящиками, над ним — зеркало в темной раме; у печки — горка, качающаяся под тяжестью книг, газет, хозяйственных тетрадей, охотничьих журналов; с одной стороны двери — охотничий шкаф с ружьями, ягдташами, стеками, патронами. Около шкафа в углу были прислонены к стене ножки от астролябии, а в шкафу виднелась знаменитая «шпага майора», принадлежавшая деду Николая Егоровича. У стола стояло деревянное кресло с отломанной спинкой, а в углу у окна — другое, мягкое, в котором Николай Егорович любил посидеть вечером, когда на дворе было холодно.

Утром Николай Егорович выходил к чаю в чесучовом пиджаке с черным, завязанным бантом галстуком и в мягких сапогах без каблуков.

После чаю он, как в молодости, брал синий, уже сильно истрепанный плед или бурку и шел в сопровождении рыжего сеттера Мака в парк, под свою любимую березу. Там он ложился на плед и карандашом писал очередную работу.

К завтраку вся семья опять собиралась на балконе. Стол отодвигали подальше, так как солнце к полудню начинало светить на балкон.

После завтрака Николай Егорович опять уходил в сад, спал там около часа и снова работал. После четырехчасового чая или, вернее, ягод с молоком, Николай Егорович уходил в поле, садился на копну сена и подолгу смотрел в глубину ясного неба, следя за полетом птиц.

Днем Николай Егорович купался и очень досадовал, что ореховский пруд, раньше такой чистый и прозрачный, стал «цвести». В июле он наполнялся мелкими зелеными водорослями.

«Экая пакость! — говорил Николай Егорович. — Искупаешься — и весь зеленый выходишь». Он мечтал восстановить Нижний пруд, который иссяк из-за того, что прорвалась плотина. Идя с купанья, с полотенцем на плече, Николай Егорович всегда проверял свои карманные часы по солнечным в цветнике.

Вечером иногда запрягали тележку и отправлялись покупать кур и цыплят. Николай Егорович любил эти поездки; он покрикивал на лошадь: «О-ро-ро!», напевал старинные романсы, которые, бывало, пела Мария Егоровна, декламировал из «Макбета» или монолог Жанны д’Арк: «Ах, почто за меч воинственный я мой посох отдала…», всегда при этом вспоминая, как прекрасно исполняла артистка Малого театра Ермолова роль Жанны.

Когда заходило солнце, Николай Егорович поливал цветы; воду он черпал из пруда, стоя на оголившемся корне ивы, и каждый раз говорил: «Надо бы сделать мостик».

Ореховское «надо» было поговоркой Жуковских: благие намерения усовершенствовать хозяйство очень редко приводились в исполнение.

Вечерний чай пили на балконе. На столе зажигали свечи в матовых стеклянных шарах, к которым льнули бабочки, с шуршанием бившиеся о горячее стекло. В цветнике пахло табаком, гелиотропом и «ночной красавицей». Николай Егорович сходил с балкона и подолгу сидел на скамейке среди клумб. А вечером при свете керосиновой лампы до поздней ночи засиживался за столом в кабинете с открытым окном.

Николай Егорович очень любил работать летом в деревне. Большинство его основных трудов написано именно там.

Так текла обычная жизнь в Орехове.

Но доктор Гетье, к которому всегда обращался Николай Егорович, посоветовал ему хорошенько отдохнуть летом и не заниматься. Леночка все время старалась отвлекать отца от работы и часто уводила его гулять.

В это лето обитатели Орехова затеяли новые развлечения. Александр Александрович Микулин привез цилиндрическую печку и несколько больших бумажных шаров. В печку клали горящие уголья. Над цилиндром прикрепляли шар. Наполнившись нагретым воздухом, он взлетал высоко в небо. Вслед за первым посылали второй, третий — и все разноцветные. Обитатели Орехова чрезвычайно увлекались этим занятием, а в праздник собирались и крестьяне любоваться невиданным зрелищем.

Потом соорудили грандиозный змей: хвост сделали не мочальный, а из веревки, с навязанными на нее жгутами бумаги. Змей летал великолепно. Два человека с трудом удерживали его за бечевку.

Николай Егорович любил, как он выражался, «посылать к змею гонцов». Он делал из бумаги флюгера, как на детских ветряных мельницах, нанизывал их один за другим на веревку, и они взлетали, вертясь, к змею.

Дни проходили весело, но вместе с тем и тревожно. В это исключительно жаркое лето кругом свирепствовали лесные пожары. Николай Егорович всегда с беспокойством посматривал на деревянную крышу сарая, когда Шура возился там со своим двигателем. И действительно, как-то раз Шура начал нагревать раскаленными углями воду в баке, сделанном из консервной банки, и вдруг произошел взрыв. Банка лопнула и разлетелась на куски.

Шура не догадался сделать предохранитель. За это он поплатился ранкой на виске, куда попал осколок.

С помощью прибежавшего Прохора Гаврилыча Шура закидал рассыпавшиеся горящие угли землей. Сарай спасли, но в дальнейшем опыты с двигателями были строго запрещены.

Николай Егорович недаром опасался пожара. Вскоре после случая с Шуриным двигателем сгорела половина домов в Орехове.

В тот день было как-то особенно жарко и душно. Солнце висело раскаленным шаром и почти не светило сквозь густую завесу дыма от горевших где-то лесов. Все жители усадьбы после завтрака разбрелись в поисках прохлады и тени. Ушли в сосновый лес, растянули там гамак и тщетно пытались спастись от жары под горячими, пахнущими разогретой смолой соснами.

Вдруг в соседнем селе Глухове загудел колокол.

— Набат! — приподняв голову, вскричала Вера Егоровна. — Вот несчастье, в такую-то жару!

По дороге, которая виднелась сквозь сосны, уже бежали группами и в одиночку крестьяне из соседних деревень. Прогромыхала пожарная машина.

— Где горит? — громко крикнула Верочка.

— Орехово! — донеслось с дороги.

Не помня себя все бросились домой. Над деревьями парка виден был черный столб дыма, слышался неясный гул и треск. Сквозь этот шум раздавался голос Николая Егоровича:

— Составьте цепь! Составьте цепь!

Николай Егорович стоял по колено в тине пруда, черпал воду ведрами и подавал их громко голосившим женщинам и прибежавшим на помощь соседним крестьянам. Тушение было затруднено недостатком воды, но все же пожар удалось остановить на середине деревни. Николай Егорович и Александр Александрович помогли крестьянам лесом и деньгами, но прежде всего Николай Егорович позаботился приобрести пожарный насос и поставить сорокаведерный бак с водой.

Остаток лета прошел без приключений, и в начале августа начался разъезд. Первым покинул Орехово Николай Егорович.

Насколько радостно звучал колокольчик весной, настолько унылы были его отрывистые звуки в прохладной тишине осеннего утра.

— Скоро все разъедутся, — с грустью говорил Николай Егорович.

Он любил ясные, осенние дни, когда воздух особенно прозрачен, небо светло-голубое и с тихим шелестом падают на поблекшую траву желтые листья. Николай Егорович съездил еще раз на охоту, но нашел только одну отбившуюся от выводка тетерку-матку. Его охотничий пес Джек поднял, правда, еще двух молодых, но они взлетели так далеко в кустах, что стрелять по ним было невозможно. Зато Николай Егорович хорошо погулял и зимой с удовольствием вспоминал этот прозрачный осенний день.

Выехали из Орехова в туманное теплое утро. Николай Егорович обошел дом, запер все окна и входную дверь. По дороге на станцию он почему-то стал сумрачен, на тревожные вопросы Верочки и Лены только отмахнулся.

Ночью, уже в Москве, Николай Егорович встал, и было слышно, как он в ночных туфлях ходит по комнате и что-то сам с собой говорит. Встревоженные Лена и Верочка пошли узнать, в чем дело. Оказалось, что Николаю Егоровичу представилось, что он запер в доме одного из маленьких детей ореховского управляющего.

— И все они тут под ногами вертелись! Наверное, кто-нибудь из них забежал в дом, — повторял он с отчаянием.

Насилу его успокоили, пообещав отправить в Орехово телеграмму с оплаченным ответом.

На другой день телеграмму послали. Сам Николай Егорович написал: «Отвечайте немедленно все ли дети дома не забежал ли кто из них в запертый дом».

Можно себе вообразить, как удивились в Орехове, получив такую телеграмму. Ответ был короткий: «Честь имею доложить в имении все благополучно».

Такая повышенная мнительность была свойственна Николаю Егоровичу. Как-то раз пришел к нему один студент и попросил денег. Николай Егорович подозревал, что тот их сейчас же прокутит, и хотя раньше частенько давал ему денег, но в этот раз отказал. Студент ушел. Вскоре Николай Егорович забеспокоился, целую ночь не спал, все ходил по кабинету. «И как только я мог отказать! — разговаривал он сам с собой. — А вдруг с ним что-нибудь случится? Ну, как он что-нибудь над собой сделает?» К счастью, утром студент пришел опять. Николай Егорович так обрадовался, что дал ему гораздо больше денег, чем тот просил, чем немало удивил студента.

* * *

В 1909 году Николай Егорович начал читать в Техническом училище новый курс: «Теоретические основы воздухоплавания».

Аудитория на первой лекции была переполнена: сидели на столах, на коленях друг у друга.

Жуковский, как всегда, быстро вошел в аудиторию, опустив голову и помахивая платком в правой руке.

Это была первая лекция по теории авиации, окончательно утвердившая новую отрасль механики — аэродинамику. В следующие дни аудитория постепенно начала редеть. Теория авиации оказалась слишком трудной для многих студентов. Только члены воздухоплавательного кружка систематически посещали лекции и стенографировали их.

В этих своих лекциях Николай Егорович дал самое обстоятельное по тому времени обобщение теоретических и экспериментальных исследований по теории авиации. В предисловии к изданию этого курса сам Жуковский писал: «Я стараюсь связать богатый опытный материал, накопленный аэродинамическими лабораториями, с теоретическим исследованием рассматриваемых задач с помощью основных уравнений гидродинамики и теории вязкости жидкостей».

Лекции Жуковского доказывали возможность точного инженерного расчета летных свойств авиационных конструкций. Многие иностранные ученые сомневались в такой возможности. Но Жуковский в своем курсе впервые в мире систематически изложил аэродинамический расчет самолета, в результате которого определяются его летные свойства (скорость, наибольшая высота, дальность и продолжительность полета и т. д.).

Изданный в 1912 году курс лекций Жуковского явился блестящим доказательством того, насколько опередил этот замечательный русский ученый тогдашний уровень заграничной авиационной науки.

16 января 1911 года был отпразднован сорокалетний юбилей научной деятельности Николая Егоровича.

Огромная аудитория Политехнического музея не могла вместить всех желающих присутствовать на этом торжестве.

Когда Жуковский застенчиво, как-то боком, взошел на эстраду, его встретили грандиозной овацией. Долго не смолкал гул аплодисментов. Николай Егорович улыбался, кланялся, прижимал сложенные руки к груди. От волнения он долго не мог выговорить ни слова. Наконец в аудитории раздался знакомый ясный голос:

— Когда человек приближается к концу своего жизненного пути, тогда перед его умственным взором невольно встает то, что составляло главное содержание его жизни. Для меня главный жизненный интерес сосредоточился на излюбленной мной науке — механике.

С благодарностью вспомнил он своих учителей, рассказал о работах своих учеников. О своих работах он не говорил, но они сами говорили за себя. За сорок лет Николай Егорович издал больше ста трудов в самых разнообразных областях науки и техники.

Долго длились приветственные речи, и для каждого выступавшего Николай Егорович находил ответ, дружеское приветствие.

Поднялся на трибуну и Альберт Христианович Репман, первый учитель Жуковского. Он со слезами обнял своего бывшего ученика.

Московское Высшее техническое училище поднесло Жуковскому нагрудный золотой инженерный знак и диплом инженера. Николай Егорович был очень тронут. Ведь он еще гимназистом мечтал стать инженером. Теперь он мог с гордостью сказать, что после сорока лет упорной работы с честью заслужил это звание.

Аудитория потребовала, чтобы Николаю Егоровичу прикрепили выпуклый золотой инженерный знак рядом с синим, университетским.

На столе скопилась огромная груда адресов в кожаных папках с серебряными досками, украшенных множеством подписей. Все общества, где Николай Егорович состоял членом или председателем — а таких было около пятидесяти, — приветствовали его.

Под конец внесли огромный поднос, на котором лежали приветственные телеграммы со всех концов света.

Окруженный друзьями, утомленный и счастливый, возвращался Николай Егорович домой. За ним в автомобиле везли папки с адресами.

— Придется завтра особый шкаф купить для папок, — весело заметил Николай Егорович.

Вечером состоялся торжественный ужин. Опять лились речи, приветствия.

Был провозглашен тост в честь матери Николая Егоровича, которая по старости не могла сама быть на чествовании сына. На этот тост пришлось отвечать племяннице Николая Егоровича, Кате. Она очень боялась выступать перед столь многолюдным и блестящим обществом, но Николай Егорович, сидевший за столом против нее, сказал:

— Ну, Катя, отвечай на тост! Ты здесь одна из всей семьи присутствуешь.

Катя поднялась и произнесла короткую речь. От лица Анны Николаевны она пожелала всем присутствующим увидеть от своих детей столько же счастья, сколько Анна Николаевна видела от своего сына.

Гром аплодисментов покрыл эти слова.

Вскоре после юбилея Анна Николаевна заболела воспалением легких и скончалась девяноста шести лет от роду.

Хозяйкой в доме стала Леночка.

Профессора и студенты — все, кто бывал в скромной квартире в Мыльниковом переулке, — трогательно любили и ценили Лену. Она была такая ровная, ласковая, умела всех приветить и утешить.

А Николай Егорович последнее время совсем не мог без нее обходиться. Она сопровождала его на доклады, на аэродром — словом, всюду, куда бы он ни шел, кроме обычных университетских лекций.

Лена была очень способная. Окончив гимназию, она поступила на Высшие женские курсы, на математический факультет, и делала большие успехи, чем весьма радовала отца. Только здоровье у нее было слабое, и это постоянно тревожило Николая Егоровича.

Внешне уклад жизни в семье Жуковского после смерти Анны Николаевны остался без перемен.

В спальне над мраморным умывальником с педалью все так же висело расписание лекций. Утром, вытираясь мохнатым полотенцем, Николай Егорович своими дальнозоркими глазами читал, что ему предстоит на сегодня. К чаю выходил всегда бодрый, в крахмальной белой рубашке, с черным, завязанным мягким бантом галстуком, в пиджаке и широких брюках, растянутых на коленях.

Зная необычайную рассеянность Николая Егоровича, его домашние следили, чтобы он, уходя, ничего не забыл. Теперь об этом заботилась Лена.

За воротами Николая Егоровича окружали извозчики.

— Со мной, Николай Егорович, со мной! Сорок, сорок! — наперебой зазывали они его.

— Больше полтинника не дам, — рассеянно говорил Николай Егорович, садясь в первые попавшиеся санки с меховой полостью, и ехал в университет или Техническое училище.

К пяти часам вечера Николай Егорович возвращался домой. К этому времени собиралась вся семья, и кто-нибудь обыкновенно еще «набегал» к обеду. Николай Егорович любил, чтобы за обедом были гости.

Вечером после ухода гостей обычно долго еще сидел он в кабинете за письменным столом, работая до поздней ночи. Он говорил, что ему лучше всего работается ночью в тишине кабинета. Он не любил внезапных резких звуков и сам снял в часах пружину боя, говоря, что бой часов его беспокоит и напоминает ему о прошедшем часе жизни. Он слишком любил жизнь, будто предвидел, что ему уже недолго осталось пользоваться ею, и в то же время испытывал чувство, что он не сделал еще всего, что хотел и мог…

Накануне империалистической войны, когда для Европы роль авиации в военном деле становилась все очевиднее, царское правительство в России все еще мало думало о самолетостроении.

Жуковский предвидел будущее значение авиации. Но царские министры к этому вопросу относились весьма равнодушно. Что же касается исследовательских и опытных работ, то их считали совсем ненужными.

Много сил и здоровья положил Николай Егорович на поездки в Петербург, где он доказывал министрам, как необходимо организовать метеорологическую станцию и аэродром, как нужны конструкторские курсы и опытные работы для постройки своих, русских авиационных двигателей и самолетов.

Его очень огорчала безрезультатность попыток достать хотя бы небольшие средства на расширение московских лабораторий.

— Я думаю, — говорил Николай Егорович в одной из своих лекций, — что проблема авиации, несмотря на блестящие успехи в ее разрешении, заключает в себе еще много неизвестного, и счастлива та страна, которая имеет средства для открытия этого неизвестного!

Над разрешением различных задач авиации Николай Егорович думал постоянно, где бы он ни находился.

Раз под Новый год он собрался с Леночкой и своим учеником Владимиром Петровичем Ветчинкиным в Малый театр. Ставили комедию Островского «Волки и овцы» с участием артистки Яблочкиной. Николай Егорович сначала с удовольствием смотрел на сцену, а потом опустил голову и вовсе перестал слушать пьесу.

— Родной, ты нездоров? Что с тобой? — забеспокоилась Леночка.

Николай Егорович ничего ей не ответил. Вдруг, не дожидаясь антракта, он встал и, сопровождаемый громким шиканьем публики, быстро пошел к выходу. За ним устремились Леночка и Ветчинкин. Они догнали Николая Егоровича в коридоре.

— Владимир Петрович! — взволнованно сказал он. — Мне пришла в голову новая идея, как сообщить самолету автоматическую устойчивость. Едемте к нам! Надо обдумать, как построить модель к съезду.

До трех часов утра Николай Егорович и Ветчинкин чертили схемы нового аппарата. На другой день пришли студенты, притащили картон, фанеру и начали клеить модель. Целую неделю шла напряженная работа, заканчивавшаяся не раньше двух часов ночи. Готовый аппарат отвезли для опытов в университетскую лабораторию.

Неустанно работая в области теории авиации, Жуковский находил время откликаться и на многие вопросы теоретической механики, гидродинамики и других областей науки и техники, которые выдвигала жизнь. Он исследовал, например, вопрос о снежных заносах и объяснил, почему снег образует занос не вплотную к преграде — забору или стене, — а на некотором расстоянии от нее; исследовал законы движения воды в реке и ее излучинах, давление поршней на стенки цилиндров мотора и т. д.

Все эти задачи Николай Егорович разрешал с присущим ему глубоким физическим пониманием изучаемых явлений и исчерпывающим знанием всех теоретических предпосылок.

Весной 1913 года Николай Егорович снова собрался за границу. В первый раз в жизни он ехал туда не с научной целью.

Здоровье Лены становилось все хуже и хуже. Доктор Гетье посоветовал показать ее одному знаменитому профессору по легочным болезням.

Отец и дочь отправились в Швейцарию и поселились на берегу Невшательского озера, где когда-то, во времена своей молодости, Николай Егорович провел несколько дней.

Леночка много гуляла. Здоровый горный воздух благоприятно на нее подействовал, и она заметно поправилась. Николай Егорович успокоился и начал работу над докладом, посвященным новым научным завоеваниям в теории лобового сопротивления тела, перемещающегося в жидкости, который он готовил к предстоящему съезду естествоиспытателей и врачей.

Вернувшись в Москву, он рассказывал, как хорошо было работать, имея перед глазами чудесный вид.

Из Швейцарии Николай Егорович уехал раньше намеченного срока. Он торопился в Москву, чтобы оттуда сейчас же ехать в Тифлис на XIII съезд естествоиспытателей и врачей.

Как всегда, его сопровождала Лена.

Николай Егорович приехал к самому открытию съезда. Наскоро умывшись и переодевшись в номере гостиницы, они на извозчике покатили на съезд.

В дверях их задержал контролер:

— Ваши билеты!

Николай Егорович сунул руку в карман пиджака, потом обшарил карманы брюк. Билетов не было.

— Я забыл их в гостинице, — со вздохом сказал он.

— В таком случае, вы не пройдете.

— Это профессор Жуковский, — робко сказала Лена.

— Мало ли что профессор… Без билета не впущу.

— Да ведь я докладчик! Мне надо речь говорить, меня ждут! — горячился Николай Егорович.

Но контролер был неумолим. На шум выбежали устроители съезда, в числе их Владимир Петрович Ветчинкин, приехавший раньше Жуковских.

Слишком старательного контролера угомонили и Николая Егоровича торжественно повели к эстраде. Переполненный зал встретил его громкими аплодисментами.

Взволнованный Николай Егорович забыл, что приветствия относятся к нему. Он сошел с кафедры и сам начал усердно аплодировать.

Когда съезд окончился, Николай Егорович с Леной и Ветчинкиным совершили небольшое путешествие по Военно-Грузинской дороге. Его радовало оживление дочери, восторгавшейся Дарьяльским ущельем с ревущим Тереком, развалинами легендарного Замка царицы Тамары, грозно нависшей скалой «Пронеси, господи».

Эта поездка так понравилась Лене, что на другой год весной она уговорила Николая Егоровича проехаться по Волге. Взяли и ее брата Сережу.

Весь путь до Самары и обратно стояла чудесная погода. Поездку можно было бы считать вполне удачной, если бы не тревожные известия, которые приносили на пароход газеты. Убийство австрийского эрцгерцога сербом Принципом было использовано Австро-Венгрией, действиями которой руководила гогенцоллерновская Германия, для осуществления беззастенчивых захватнических планов. С каждым днем международное положение обострялась. Империалистические правительства явно стремились развязать войну.

Николай Егорович заторопился домой. Не заезжая в Москву, он сошел с поезда на станции Ундол и поехал в Орехово. Там все уже были в сборе.

Зная, как интересуется Микулин политическими новостями, Николай Егорович привез в деревню ворох газет. Последние известия были особенно напряженные — все говорило о возможности войны.

Жарким утром 31 июля Николай Егорович завтракал на балконе.

— Надеюсь все-таки, что правительства так называемых великих держав понимают, как страшна мировая война, и не толкнут человечество в эту пропасть, — говорил он Микулину.

По плотине за прудом проскакал верховой.

— Что случилось? — испуганно спросила Вера Егоровна.

Николай Егорович поднял голову. На лице его отразилось мучительное беспокойство. На крыльцо вбежала Катя.

— Всеобщая мобилизация! Сейчас из Ставрова сотский прискакал! — крикнула она.

Теперь не оставалось сомнений, что война неизбежна.

Вскоре Николая Егоровича вызвали в Москву для работы в нескольких научных комиссиях, связанных с военной техникой.

* * *

Хотя в России поздно начали создавать военную авиацию, но уже к началу первой мировой войны она располагала сравнительно большим военно-воздушным флотом, имея в строю летом 1914 года наибольшее относительно других воюющих стран число самолетов[18].

Отважные русские летчики блестяще показали себя в боевых схватках. Имена Нестерова и Крутеня вошли в историю авиации. Нестеров в 1914 году провел первый в мире воздушный бой, таранив колесами своей машины двухместный австрийский самолет. Крутень сбил пятнадцать самолетов противника — необычайная цифра для того времени.

Но в России не было авиационной промышленности. В свое время царские министры не вняли советам Жуковского. Самолеты и авиадвигатели приходилось во время войны покупать у союзников — во Франции, Англии и Америке. Союзникам это было чрезвычайно выгодно. Они сбывали России устаревшие типы самолетов, а сами широко развертывали производство новых, лучших машин.

В ходе войны и у нас стали появляться очень хорошие самолеты. В 1914 году была выпущена улучшенная конструкция тяжелого бомбардировщика типа «Илья Муромец», максимальная скорость которого превышала 110 километров в час при наибольшей дальности горизонтального полета, равной 700 километрам. В тот период такого самолета еще не было ни в одной стране.

Царское правительство в конце концов поняло, какое значение имеет авиационная промышленность. Теперь оно выделило средства на постройку авиационных заводов и на создание конструкторских бюро.

Многие из учеников Николая Егоровича помогали ему. Аэродинамическая лаборатория в Техническом училище должна была конструировать, строить и испытывать образцы авиационных бомб — фугасных и зажигательных. Выполненные расчеты и ряд аэродинамических исследований, проведенных под руководством Жуковского, позволили создать в тот период для русской авиации бомбы весом от 16 до 400 килограммов.

Работа была крайне спешная. Николай Егорович проводил в лаборатории целые дни. Нередко приходилось в 4 часа утра ехать на аэродром, где новые образцы бомб подвергались испытаниям. В 9 часов возвращались в лабораторию. По дороге Николай Егорович заезжал в магазин, покупал булку, какую-нибудь закуску и завтракал на ходу. Раньше двух часов ночи работа в лаборатории не прекращалась. Но за Николаем Егоровичем в 11 часов обычно приезжала Леночка и чуть не насильно увозила его спать.

Хлопоты с постройкой и испытанием авиабомб и взрывателей к ним отнимали у Николая Егоровича очень много времени, но он успевал удивительно много делать и кроме этого.

В годы первой мировой войны он прочитал в Математическом обществе несколько докладов и написал большой учебник «Курс теоретической механики».

Кроме того, он читал лекции не только в университете и Техническом училище, но еще и для летчиков — добровольцев авиационной школы Московского общества воздухоплавания, где он читал курс лекций по баллистике[19].

Так, в непрестанной деятельности неслись дни и годы.

Настал 1917 год. Восставший народ сверг царизм. Гордо взвились красные знамена победившего пролетариата. Скоро в России установилась Советская власть.

Глава XIII. «Отец русской авиации»

После Великой Октябрьской социалистической революции Николай Егорович остался на своем посту ученого.

Он был одним из тех «действительно научных работников», которые объединились вокруг Советского правительства, вокруг Коммунистической партии, под знаменем борьбы за социализм.

10 декабря 1917 года, через полтора месяца после Октябрьской революции, Николай Егорович организовал заседание Математического общества и выступил на нем с докладом. А весной 1918 года он стал научным руководителем «летучей лаборатории» и расчетно-испытательного бюро при лаборатории МВТУ.

«Летучая лаборатория» получила в свое распоряжение несколько боевых самолетов, с задачей усовершенствовать их конструкцию. Эта задача была блестяще выполнена. Под руководством Жуковского и его ученика Ветчинкина были осуществлены очень важные исследования.

Условия жизни были тогда трудные. Трамваи не ходили. На улицах лежали сугробы снега, хотя их в субботники усердно расчищали все городские жители. Дров не было, с продовольствием также приходилось туго. Время было тяжелое, но бодрое, героическое. Те, кто жил тогда и помогал строить молодое Советское государство, теперь с гордостью вспоминают незабываемые дни.

Когда осенью 1918 года в университете и Техническом училище начались занятия, профессора и студенты приходили в шубах, валенках, в старых шинелях. В аудиториях грели руки у железных печек-«буржуек».

Николай Егорович по утрам теперь пил чай в кухне — столовую не топили — и отправлялся пешком в Техническое училище. Путь был не близкий, около часа ходьбы. Но работать, как всегда, не нарушая обычного расписания, Николай Егорович считал своим долгом.

И хотя в аудитории бывало иногда всего лишь несколько слушателей, он продолжал читать свой курс полностью, без сокращений.

Раз как-то Николай Егорович, в шубе и варежках, одиноко сидел на скамейке в коридоре и кого-то, видимо, поджидал.

Кто-то из администрации подошел к нему, спросил его, зачем он сидит, и предложил проводить его домой, но Николай Егорович отказался.

— Один студент просил меня проэкзаменовать его. Он завтра на фронт едет. Да вот что-то не идет, я его уже с час дожидаюсь, — сказал он.

Наконец прибежал запыхавшийся студент, стал извиняться за опоздание. Николай Егорович тут же, в коридоре, стал экзаменовать его и так увлекся, что проговорил со студентом около часа. Потом поставил ему в зачетную книжку «отлично» и усталый, но довольный побрел домой.

Дома его ждала Леночка с радостным известием. Ей сообщили, что скоро организуется ЦЕКУБУ[20] и что Николай Егорович будет получать большой паек: масло, мясо, сахар, даже икру и шоколад. Кроме того, комендант Москвы выдал ему охранную на московскую квартиру и на дом в Орехове.

Условия жизни улучшились. Достали дрова, и опять Николай Егорович до глубокой ночи засиживался за письменным столом. За это время он окончил свою вихревую теорию воздушных винтов и написал еще несколько статей по механике.

Комитет по изобретениям при ВСНХ РСФСР поручил ему организовать отдел авиации и автомобилей. Работал он также в Управлении Красного воздушного флота и в ряде других советских учреждений.

За вечерним чаем в Мыльниковом переулке начали частенько поговаривать о том, что одних аэродинамических лабораторий, пожалуй, недостаточно. У Николая Егоровича была давнишняя мечта: создать аэродинамический институт — большое, серьезно поставленное научное учреждение по авиации.

17 ноября 1918 года Жуковский собрал своих ближайших учеников, чтобы с ними вместе подготовить проект научно-исследовательского института. Зная, как серьезно относится молодая Советская власть к вопросу развития авиации, Николай Егорович рассчитывал на успех. Он не ошибся.

В. И. Ленин поддержал проект Жуковсксго. Совнарком отпустил средства на строительство института для аэро- и гидродинамических исследований.

Так был основан Центральный аэрогидродинамический институт, хорошо известный теперь всем под названием ЦАГИ.

Построили его на запущенном участке на Вознесенской[21] улице, где раньше был извозчичий двор, а потом — общежитие авиационных курсов. Первым научным руководителем ЦАГИ был назначен Н. Е. Жуковский.

Николай Егорович всегда стремился передать свои знания как можно большему числу учеников. Теперь же, когда он сильно постарел и чувствовал, что годы уходят, он еще больше стал заботиться о смене. В этом ему помогали ученики старшего поколения, ставшие уже известными учеными: профессора Чаплыгин, Юрьев, Ветчинкин, Туполев, Архангельский и другие.

Кроме ЦАГИ, Жуковский предложил организовать первый в нашей стране авиационный техникум. Вскоре этот техникум был реорганизован в высшее учебное заведение — Институт инженеров Красного воздушного флота. Для института отвели несколько комнат в бывшем Петровском дворце на Петроградском шоссе (теперь Ленинградском проспекте). Ходить туда приходилось пешком за много километров. В помещении было холодно, но тем не менее первые слушатели института — в их числе был и сын Николая Егоровича, Сережа, — с увлечением принялись за ученье. Они сами пытались оборудовать свой институт и счастливы были, когда Главное управление Воздушного флота передало им для полетов старый самолет «Ньюпор-14». Во дворе института появились «летная часть», палатка и механик.

Из этого института впоследствии выросла прекрасно оборудованная Военно-воздушная инженерная академия имени Н. Е. Жуковского. А пока сами студенты притаскивали в институт всякий металлический лом, части аппаратуры, поршни, цилиндры — все, что могли подобрать на складах, на заводах, на аэродроме. Им нужен был материал для постройки своих самолетов.

Тем временем в ЦАГИ развернулась большая научно-исследовательская работа: ставили опыты над новыми моделями в аэродинамической трубе, проектировали самолеты новой конструкции, новые винты типа «НЕЖ». Построили и испытали в воздухе гидросамолет. Затем сконструировали несколько типов аэросаней и, когда они были готовы, устроили испытательный пробег.

Так было положено начало советскому воздушному флоту, ставшему теперь непобедимым.

Каждую свободную минуту Николай Егорович проводил в ЦАГИ. Он сам наблюдал, как измеряли лобовое сопротивление и подъемную силу различных моделей, вникал в каждую мелочь, всем интересовался.

Весной 1918 года В. И. Ленин указал на необходимость развивать ветряные двигатели, особенно в области сельского хозяйства.

Николай Егорович вместе со своими учениками тотчас занялся этой проблемой и вскоре создал теорию ветродвигателей, преобразующих энергию ветра в полезную механическую работу. Разработанная Жуковским наиболее рациональная форма лопасти ветроколеса с сечением в виде крылового профиля позволила в полтора раза увеличить эффективность ветродвигателя.

В этот же период Жуковский создал теорию, позволившую усовершенствовать форму артиллерийских снарядов, что привело к значительному увеличению дальнобойности советской артиллерии.

В 1919–1920 годах Николай Егорович осуществил несколько очень глубоких и оригинальных исследований, направленных на улучшение работы железнодорожного транспорта («Колебания паровоза на рессорах», «Трение бандажей железнодорожных колес о рельсы» и другие). В 1920 году им произведено очень важное исследование из области движения грунтовых вод — «Просачивание воды через плотины», развитое потом другими учеными и принесшее большую пользу.

Так Николай Егорович, наряду с огромной теоретической, организаторской и педагогической работой в области авиации, откликался на требования жизни и выполнял ряд срочных заданий Советского правительства, имевших большое значение для народного хозяйства и для обороноспособности молодой Советской Республики.

* * *

Как ни был Николай Егорович полон жизненных сил, как ни сохранял его ум удивительную ясность мысли, время брало свое. Ему было уже семьдесят три года.

Родные и друзья начали замечать, что он стал часто задумываться, жаловаться иногда на бессонницу, на боль в сердце и в руке. «Что-то рука стала неметь», — говорил он, беспомощно потирая левую руку.

Силы Николая Егоровича подкашивало и беспокойство за Лену. Здоровье ее становилось все хуже и хуже.

Летом 1918 года он поехал с Леной и Сережей в Орехово. Там теперь постоянно жила Вера Егоровна вместе с дочерью и ее детьми. Приехали Вера с мужем и Шура Микулин на своем мотоцикле.

Вскоре прибыла целая компания бывших студентов, теперь уже молодых инженеров, во главе с В. П. Ветчинкиным.

— Остальные прилетят на аэроплане, — заявил он, здороваясь.

Николай Егорович очень обрадовался, что увидит самолет над Ореховом. Он сам пошел вместе с Ветчинкиным выбирать место для посадки. Остановились на только что скошенном клеверном поле за садом.

Вечером Катя и Лена отправились в деревню и объявили там, что на днях в Орехово прилетит замечательная птица. Это известие произвело сенсацию: многие крестьяне никогда еще не видали самолетов.

В назначенный день все ореховские ребята выбежали на поле и стояли, подняв головы кверху, хотя в ясном небе не было видно даже птиц.

Николай Егорович волновался — приготовлены ли флажки для сигналов, будет ли виден за лесом дым от костра — и велел принести сырой соломы, чтобы побольше было дыма. Все успокаивали его, уверяя, что звук мотора будет слышен издалека и что отлично успеют сигнализировать самолету место посадки.

Наконец послышался необычайный, все приближающийся шум. Пролетела испуганная стая стрижей, чуть не резнув крыльями по полю.

— Летит, летит! — крикнул Сережа и побежал с белым сигнальным флагом.

Все собрались в поле.

— Зажигайте костер! — скомандовал Николай Егорович.

Гул мотора становился все сильнее. С соседних полей бежали крестьяне. Самолет показался над лесом и плавно опустился на клеверное поле.

Впечатление было огромное.

Позднее, когда и ребята и взрослые немного осмелели, они обступили самолет и начали его рассматривать как невиданное чудо. Николай Егорович рассказывал непривычной аудитории, как устроен самолет. Затем он, окруженный своими учениками, ходил по саду, рассказывал им, как он в молодости ездил на велосипеде с крыльями, показывал пруд, наполненный мелкими водорослями, где он собирался проводить опыты по гидродинамике.

На другой день самолет стартовал обратно. Летчик описал несколько кругов над полем, где столько раз Николай Егорович, сидя на снопах, наблюдал полет ястребов. Постепенно уменьшаясь, самолет скрылся по направлению к Москве.

В августе перед отъездом из Орехова Николай Егорович отправился с Шурой и Сережей на охоту. Он надел высокие болотные сапоги, вычистил свое любимое ружье — память давно умершего Ивана Егоровича, — сам набил патроны и отправился в Жериховский лес по тетеревам. Ходил он немного, но, видимо, устал. Следуя за собакой Джеком, Николай Егорович споткнулся о кочку и упал. К нему подбежали Шура и Сережа, помогли ему встать. А он грустно улыбнулся и сказал:

— Нет, видно, стар становлюсь! Вот упал… Пора домой ехать, устал я…

Это была его последняя охота.

В феврале 1920 года Николай Егорович заболел воспалением легких. Он довольно стойко переносил болезнь, продолжал всем интересоваться и велел пускать к себе посетителей, с утра наполнявших его квартиру. Все товарищи, друзья и ученики Николая Егоровича, узнав о его болезни, заходили к нему и приносили какой-нибудь подарок. Николай Егорович много читал, с удовольствием перечитывал сказки Андерсена; вечером в кругу семьи и друзей иногда вспоминал охотничьи приключения или напевал любимые романсы.

Усиленное питание помогло восстановить силы Николая Егоровича. Но Леночке становилось все хуже, температура не понижалась. Она все больше слабела, однако на тревожные вопросы Николая Егоровича неизменно отвечала: «Не тревожься, мне хорошо».

Родные видели, что она буквально тает с каждым днем, и решили созвать консилиум лучших врачей.

На консилиуме все врачи пришли к выводу, что у Леночки прогрессирующий туберкулез и что состояние ее безнадежно. Жить, по их мнению, ей осталось несколько недель.

От Николая Егоровича решили, пока возможно, скрывать это страшное известие.

По совету врачей его решили увезти в дом отдыха в Усово, а Леночку — в санаторий «Высокие горы».

Николаю Егоровичу там понравилось. Надеясь на выздоровление Леночки и на скорую встречу с ней, он стал быстро поправляться и мечтал, как вместе с дочерью они поедут в Орехово, как он будет там охотиться на тетеревов. Он начал даже опять заниматься, сидя в кресле за маленьким столиком под большой сосной в саду, ходил гулять к реке, смотрел, как ребята ловят рыбу, и иногда покупал у них маленьких рыбешек на уху.

Из Москвы часто приезжали друзья и ученики Николая Егоровича. Он всегда бывал рад гостям. Усаживался в тени дома в плетеное кресло и заставлял рассказывать все московские новости, а главное — подробности жизни молодого авиационного института ЦАГИ.

В середине мая Лене стало совсем плохо. От Николая Егоровича продолжали скрывать истинное положение вещей. Ему только сообщили, что ей стало хуже. Он ходил удрученный и измученный, засыпал только под утро с помощью снотворных средств.

Спустя несколько дней, в 5 часов вечера, Николай Егорович услышал знакомый гудок автомобиля. Он побледнел и поник в кресле, не ожидая хороших известий.

Лена скончалась накануне, но Николаю Егоровичу сказали, что она безнадежна. Он не проронил ни слова. Угрюмый, замкнутый, он тотчас выехал в Москву. После похорон он не захотел ни минуты оставаться в опустевшем доме и немедленно вернулся в Усово.

Целыми днями бродил он по полям, не находя себе места, плохо спал. К концу июня он стал несколько успокаиваться, даже нашел в себе силы написать две статьи: «Просачивание воды через плотины» и «О динамической устойчивости и волновом сопротивлении артиллерийских снарядов».

Однажды он выразил желание поехать в Москву. За ним прислали автомобиль, и он, не заезжая на свою квартиру, поехал прямо в ЦАГИ. Там его ждали все ближайшие ученики. Долго оставался он в своем кабинете, потом пошел в лабораторию, попросил запустить вентилятор в трубе, расспрашивал о проведенных без него опытах.

Это была последняя поездка Николая Егоровича в Москву. Он простился с Техническим училищем, где бессменно проработал пятьдесят лет, простился со своим детищем, мечтой его последних лет — нарождающимся ЦАГИ. Потом он поехал на свою квартиру.

Ночью у него случился удар (или, как говорят врачи, инсульт). Поправлялся он очень медленно. За ним ухаживала медицинская сестра по имени Зелина. Это была тихая, спокойная девушка с ласковым голосом. Еэ спокойствие, уверенность и кротость хорошо действовали на Николая Егоровича.

В конце июля 1920 года он начал выходить на воздух. Опять стали к нему приезжать его московские друзья и родные.

К осени 1920 года Николай Егорович настолько оправился, что начал опять работать. Сам писать он не мог и стал диктовать. Диктовал он курс механики, который читал в Техническом училище и в Институте воздушного флота.

Сознание, что он еще может работать, может приносить пользу, очень подбодряло Николая Егоровича: значит, жизнь для него еще не кончена.

Он сам еле разборчивым почерком написал завещание. Главное свое сокровище — библиотеку — он завещал Московскому Высшему техническому училищу.

В январе 1921 года исполнялось пятидесятилетие службы и научной деятельности Николая Егоровича.

К юбилею Совет Народных Комиссаров опубликовал постановление, в котором Жуковский был назван «отцом русской авиации».

«В ознаменование пятидесятилетия научной деятельности профессора Н. Е. Жуковского и огромных заслуг его как „отца русской авиации“ Совет Народных Комиссаров постановил:

1. Освободить проф. Жуковского от обязательного чтения лекций, предоставляя ему право объявлять курсы более важного научного содержания.

2. Назначить ему ежемесячный оклад содержания в размере ста тысяч (100 000) рублей с распространением на этот оклад последующих повышений тарифных ставок.

3. Установить годичную премию Н. Е. Жуковского за наилучшие труды по математике и механике с учреждением жюри в составе профессора Н. Е. Жуковского, а также представителей по одному: от Государственного ученого совета, от Российской Академии наук, от физико-математического факультета Московского государственного университета и от Московского математического общества.

4. Издать труды Н. Е. Жуковского».

Это постановление было подписано В. И. Лениным.

Болезнь Николая Егоровича помешала торжественно отпраздновать его юбилей, но все же в Усово приезжали из Москвы многочисленные делегации. Представители ЦАГИ поднесли Николаю Егоровичу его винт «НЕЖ» с надписью и лавровым венком.

Узнав о приезде депутаций, Николай Егорович был очень тронут. На торжественном обеде он не смог присутствовать и оставался в своей комнате, так как врачи запретили ему всякое новое волнение. С тех пор он уже не вставал, его здоровье все ухудшалось.

17 марта 1921 года в 5 часов утра он скончался.

Весть о смерти Николая Егоровича облетела научные круги всего мира. Особенно тяжело она была воспринята в нашей стране. Сотни учеников пришли проститься с любимым учителем. Гроб с его телом был поставлен на фюзеляж самолета.

Вся Москва с печалью провожала прах великого ученого.

Когда гроб опускали в могилу, ученик и друг Николая Егоровича, С. А. Чаплыгин произнес взволнованную речь.

— Огромен был путь, совершенный Жуковским, — сказал он. — В своей светлой и могучей личности он объединял и высшие математические знания и инженерные науки. Он был лучшим соединением науки и техники, он был почти университетом. При своем ясном, удивительно прозрачном уме он умел иногда двумя-тремя словами, одним росчерком пера разрешить и внести такой свет в темные, казалось бы прямо безнадежные вопросы, что после его слова все становилось выпуклым и ясным.

…В чистом весеннем воздухе растаяли последние аккорды похоронного марша. Несметные толпы народа скорбно расходились с кладбища. Многим приходили на память те замечательные слова, которые Николай Егорович Жуковский произнес когда-то, в день своего сорокалетнего юбилея:

«Когда человек приближается к концу своего жизненного пути, он с грустью задает себе вопрос, суждено ли ему увидеть те манящие горизонты, которые расстилаются там, впереди. Утешением ему является то, что за ним идут молодые, сильные, что старость и юность сливаются в непрерывной работе для исследования истины».

Заключение

Наша страна собственными силами создала авиационную промышленность — одну из сложнейших отраслей современной индустрии. В наследие от царизма Советской власти досталось несколько полукустарных заводов и самолеты устаревших конструкций.

Теперь же чудесные корабли, такие как «ТУ-114» и «ИЛ-62», совершающие регулярные беспосадочные полеты на расстояние более 10 тысяч километров, сверхзвуковые пассажирские лайнеры «ТУ-144», летающие со скоростью свыше 2000 километров в час, вертолеты и летательные аппараты самых различных типов и назначений уверенно бороздят небо всего земного шара. Создание в нашей стране первых в мире искусственных спутников Земли и космических кораблей опирается на выдающиеся достижения советской науки и техники. Все эти факты вызывают у нас чувство гордости за свою великую Родину и имеют не только научное, но и политическое значение.

Николаю Егоровичу Жуковскому принадлежит почетнейшее место в рядах покорителей воздушной стихии, подготовивших путь к завоеванию мировых пространств. Замечательный человек, гениальный ученый и талантливый педагог, он десятки лет своей жизни отдал изучению вопросов летания. Великий гражданин своей Родины, он сразу понял, что именно в Советской стране, при советском строе открываются необозримые перспективы величайшего расцвета науки и техники.

Он не ошибся.

Советское правительство энергично поддержало и осуществило предложение маститого ученого о создании Института инженеров Красного воздушного флота и Аэрогидродинамического института.

Научными теориями, формулами и теоремами Жуковского руководствуются конструкторы наших самолетов и беспилотных летательных аппаратов. Не менее важную часть наследства Жуковского представляют собой те методы его работы, те особые его качества, которые создали ему заслуженную славу «инженера самого высокого ранга».

Поразительны смелость и прозорливость научной мысли Жуковского. В 1890 году, в обстановке отсталой техники царской России, Жуковский создает теорию летания и закладывает основы динамики полета — науки, изучающей взлет и посадку самолета, вираж, штопор и фигурные полеты.

Жуковский строит первые аэродинамические лаборатории в России и приступает к изучению аэродинамических свойств крыльев для летательных аппаратов различных типов. С какой яркостью проявляется много лет спустя огромное практическое значение этих «странных» по тому времени опытов Жуковского!

В 1883 году Жуковский разрабатывает проблему «Об ударе двух шаров, из которых один плавает в жидкости». Вопрос, казалось бы, абстрактный, не связанный с нуждами практики. Но этой теоретической работой Жуковский (задолго до появления гидросамолетов) положил начало изучению чисто практического вопроса об ударе гидросамолета о воду.

Теория в работах Жуковского всегда и неизменно переплеталась с практикой, как бы далеко ни заглядывал в неизвестное будущее его пытливый умственный взор. Это удивительное умение сочетать разработку глубоко теоретических проблем с решением чисто практических задач техники — одна из самых замечательных черт творческой деятельности Жуковского.

В своих исследованиях он всегда опирался на практику, на широко поставленные опыты. Его не удовлетворяло лабораторное исследование авиационных моделей, и он (уже в советское время) вместе со своими учениками взялся за изучение и усовершенствование боевого самолета. Проблему гидравлического удара Жуковский изучал на специально сооруженной водопроводной сети. И так всегда.

Жуковский не был замкнутым ученым-одиночкой. Вокруг него группировалась, вместе с ним дружно работала талантливая молодежь — его ученики, его последователи, его «школа».

Сейчас это заслуженные деятели советской авиационной науки, профессора, конструкторы замечательных самолетов — крылатых и бескрылых ракет, межконтинентальных снарядов, реактивных двигателей, сложных приборов и оборудования. Они продолжают дело Жуковского, они воспитывают многочисленных молодых советских ученых, конструкторов, изобретателей, своими именами они украшают историю науки и техники, многих из них знает и ценит вся страна.

Советский народ чтит память своего великого сына.

Постановление Совета Народных Комиссаров за подписью В. И. Ленина (в 1920 году) ознаменовало собою всенародное признание заслуг Жуковского перед русской и мировой наукой. Имя его присвоено ЦАГИ и Военно-воздушной инженерной академии. В его родной деревне, Орехове, есть колхоз, школа и музей его имени. В Москве Мыльников переулок, где он жил, переименован в улицу Жуковского.

В 1938 году было издано полное собрание сочинений Н. Е. Жуковского. В 1947 году, в связи со 100-летием со дня его рождения, советское правительство приняло еще ряд мер для того, чтобы увековечить память гениального ученого. Были учреждены медали и премии его имени за лучшие работы по теории авиации, стипендии для студентов, проявивших способности к научным работам в области механики и авиационных наук. Были переизданы его сочинения, принято решение о сооружении памятников ему и о выпуске фильма о нем.

Велики заслуги Николая Егоровича перед нашей Родиной. Неустанно трудясь в течение полувека, он оставил нам богатейшее научное наследство — свыше 220 выдающихся трудов. При его ближайшем участии были созданы Военно-воздушная инженерная академия и Центральный аэрогидродинамический институт, ныне с честью носящие его имя. Велики его заслуги и в области подготовки кадров: много советских ученых, конструкторов, изобретателей и производственников, трудами которых была создана передовая авиационная наука, воспитаны Н. Е. Жуковским и его учениками.

От самолетов-игрушек, медленно двигавшихся в нескольких стах метрах от земли, до цельнометаллических сверхзвуковых реактивных самолетов, проносящихся на огромной высоте над землей, до межконтинентальных ракет, ракет-носителей искусственных спутников Земли — вот гигантский путь, проделанный нашей авиацией. На всех этапах этого пути ее развитие неразрывно связано с именем Николая Егоровича Жуковского.

Примечания

1

Подманкой служит привязанная живая утка или чучело, которое пускают плавать по реке. Дикие утки подплывают к подманке, и в это время по ним стреляют.

2

Ассигнации — русские бумажные деньги, выпущенные впервые в 1769 году при Екатерине II. До денежной реформы 1839–1843 годов курс ассигнаций по сравнению с золотыми, серебряными и медными монетами резко колебался и был различен в разных местностях.

3

Теперь Владимирской области, Собинского района.

4

Омбрелька — зонтик для защиты от солнца.

5

Ах ты, мой милый Августин!

6

Роспуски — повозка (преимущественно сани) без кузова. Обычно применялась для перевозки бревен и досок.

7

Гидродинамика — наука о движении жидкостей под действием внешних сил и о силовом взаимодействии между жидкостями и омываемыми ими твердыми телами.

8

Младшая сестра Николая Егоровича, родившаяся в 1861 году.

9

В настоящее время это примерно соответствует ученой степени кандидата физико-математических наук.

10

Кинематикой называют раздел механики, в котором изучается движение тел без учета действующих на них сил. Кинематика жидкостей составляет часть гидромеханики.

11

В университете того времени механика считалась разделом математики.

12

Сорбонна — часть Парижского университета, основана в 1253 году. В настоящее время — крупный учебно-научный центр Франции.

13

Двенадцать — высший балл по двенадцатибалльной системе, принятой в 80-е годы в гимназиях.

14

В настоящее время термин «прочность движения» заменен термином «устойчивость движения». В применении к самолету под устойчивостью понимают способность самолета возвращаться — без воздействия летчика — к заданному режиму полета, если по какой-нибудь причине (например, вследствие порыва ветра) самолет был выведен из заданного состояния.

15

Лагранж — французский математик XIX века.

16

Леонардо да Винчи (1452–1519) — гениальный итальянский художник, ученый и инженер, один из виднейших представителей науки и искусства эпохи Возрождения.

17

Теперь город Загорск.

18

Общее число военных самолетов в строю на 1 августа 1914 года составляло: в России — 244, в Германии — 232, во Франции — 156, в Австро-Венгрии — 65, в Англии — 30, в США — 30.

19

Баллистика — наука о движении снарядов. Внешняя баллистика изучает движение снарядов в воздухе. Внутренняя баллистика изучает движение снарядов в канале ствола орудия под действием пороховых газов.

20

Центральная комиссия по улучшению быта ученых, организованная по инициативе В. И. Ленина и при участии А. М. Горького.

21

Теперь улица Радио.

Content

К. Осипов, Е. Домбровская
Путь ученого

Глава I. Детство Коли

Глава II. Отъезд в Москву

Глава III. Коля — гимназист

Глава IV. В Московском университете

Глава V. Первая любовь

Глава VI. Неудача

Глава VII. Молодой ученый

Глава VIII. Доктор прикладной математики

Глава IX. В кругу учеников и в кругу семьи

Глава X. Создание основ теории авиации

Глава XI. Первые полеты в России

Глава XII. Жизнь на уклоне

Глава XIII. «Отец русской авиации»

Заключение

Примечания