Аделаида Котовщикова

Горы и этажи

1

Ваня сидит на стуле, не доставая ногами до полу, и маленькой худой рукой щупает с сосредоточенным видом шишку на своем лбу. В шишке слились сорок укусов — не меньше. Вчера Ваня опять бегал в балке до темноты. А после захода солнца комары кусаются, как самые злые цепные собаки. Только, конечно, маленькие. Если б комары были нормального собачиного роста, так это бы что было? С одного глотка от Вани бы ничего не осталось.

Мама торопливо допивает чай, засовывает в сумку тетради с записями о том, как ведут себя растения в оранжереях и в открытом грунте, потом опускает туда карандаш и ножи. Окулировочный нож в полированной обкладке очень хороший. Он находится под абсолютным запретом. Большой кривой садовый нож тоже нельзя брать. А как хорошо им стругать палки! Ваня-то знает: сколько раз пробовал. Закрыв сумку, мама оглядывается на сидящего в раздумье сына и кричит:

— Да отправляйся ты, комариный огрызок! Ведь опоздаешь!

Ваня срывается с места, нахлобучивает на распухшую шишку берет, хватает с гвоздика на стене портфель и выскакивает за дверь.

Каменистая дорожка стремительно подбегает под его легкие ноги. Она вьется под шпалерами винограда, вдоль каменной стенки, огибает грецкий орех и кусты сирени, кидается вниз с крутого склона и впадает в ступеньки. Трещины ступенек проросли травой, в них ютятся проворные ящерки. Хорошо поймать серо-зеленую ящерку — осторожно, двумя пальцами за туловище хвать, не за хвостик, а то он оторвется — и долго рассматривать, какие у нее перепончатые пленки на глазах и странный ротик. Но не сейчас же это делать! Двумя прыжками перемахнем через всех ящериц и жуков. Сгорбившись, дорожка ползет вверх. Ваня перегибается на левый бок — иначе портфель скребет землю — и взбирается не спеша.

Еще не вынырнуло из моря солнце. Деревья и кусты — в синеватой дымке. Сонным теплом дышат лапчатые ветки кедров, и неподвижная, тускло-зеленая, без блеска листва лавров, и коричневая сыроватая земля. Все вокруг еще хочет спать, молчит, лишь один глазок приоткрыло. Спросонок пахнут розы. Высоко над Ваниной головой, среди ветвей, застенчиво розовеет небо.

Вот уже и шоссе мелькает между стволами кедров.

Снизу доносится истошный крик:

— Иде-о-от!

Ваня, спотыкаясь от торопливости, скатывается со склона на шоссе.

Посреди залитой асфальтом площадки, окруженной деревьями, толпятся школьники.

Младшие становятся гуськом, в затылок друг другу. Ваня становится в конце, позади всех. Три-четыре женщины, матери и бабушки ребят из ближних домов, встают со скамеек.

Полминуты напряженного ожидания. Нарастает шорох шин. Из-за поворота шоссе, скрытого деревьями, выкатывается грузовик. Крик разочарования. Ребята разбредаются. На прилавке и под стенкой еще запертого ларька выстраивается вереница портфелей.

Кучка ребят, задрав головы, стоит под высоким платаном.

— Вон-вон мордочку высунула. Она здесь давно живет.

— Подумаешь! В балках белок еще больше.

— Хвост у нее — как веер рыжий! — радостно говорит Ваня. — Реденький чего-то. Может, выщипал ей кто? На ушах кисточки. Золотой стал хвост! Золотой! — вскрикивает он и тянет за рукав Виталика, чтобы тот тоже посмотрел.

А беличий хвост, и верно, вспыхнул червонным золотом.

Заиграли разноцветно широкие вырезные листья платана: зеленые стали изумрудными, коричневые — желтыми, бурые — красными.

— Да будет ли сегодня школьный автобус? — с беспокойством говорит одна из женщин. — Вон уж и солнце поднялось. Восемь скоро.

— Наказание с этим автобусом! — отзывается другая. — Неужели пешком потащатся ребятишки? Для маленьких четыре с половиной километра подъема… Опять, наверно, поломался.

— И не поломался вовсе! — азартно заявляет первоклассник Сережа Богданов. — Он у бабушки. Да-да, у бабушки!

— Как у бабушки? Автобус у бабушки? — Женщины смотрят на Сережу с недоумением.

Маленький взъерошенный Сережа в коротких штанах авторитетно кивает:

— Потому что на рыбалку вчера ездил и очень устал. У бабушки отдыхает, я знаю.

— Автобус?!

— Почему автобус? — пожимает Сережа плечами. — Дядя Валя!

— Ид-е-о-от! — раздается торжествующий крик.

Ребята расхватывают портфели и сбиваются в кучу посреди площадки. Только один портфель сиротливо стоит под стенкой ларька.

На этот раз без осечки. Небольшой синий автобус разворачивается на площадке. Шофер дядя Валя, молодой парень, открывает автобусные двери. Орава ребят бросается к ним, теснясь и толкаясь.

— И всегда большие девочки вперед влезут да рассядутся, — сетуют женщины. — А маленькие — стой, падай на поворотах. Девочки, да имейте вы совесть!

Ваню вмиг отталкивают в сторону, хотя он и сам не суется вперед. Все равно он влезет после всех, — всегда кто-нибудь его опередит; ну и ладно, и что такого? Но вот ребят на площадке уже совсем мало, и Ваня задирает ногу на высокую подножку. Как вдруг…

— У тебя Сашкин портфель! — огорошивает его Сережа Богданов.

Ваня опускает поднятую ногу, растерянно смотрит на портфель в своей руке. Но уже и смотреть не на что.

Пятиклассник Саша вырывает у Вани портфель, говорит сквозь зубы:

— Чудила! А я-то ищу…

Ваня оторопело озирается и замечает одинокий портфель под стенкой ларька. Чей же это? Неужели как раз Ванин? Чудеса! Бегом к ларьку и обратно.

И вот Ваня в автобусе. Теснота, приткнуться негде.

— Ваня! Ваня! К нам иди! Ваня, я тебе место занял!

Со всех сторон окликают его первоклассники, и кое-кто из второго класса тоже машет ему. Радостно улыбаясь, Ваня протискивается на зов друзей.

Двери автобуса закрыты. Стреляет и фырчит мотор. Сейчас поедем.

— Подождите! Подождите! — кричат женщины на площадке. — Вон девочка бежит.

Ребята приникают к окнам: кто опаздывает? Ну конечно, Людка из третьего класса. Задыхаясь, бежит по шоссе. То подбегает, то идет торопливым воробьиным шагом.

С невозмутимым видом дядя Валя открывает двери, ждет, пока чья-то мать подсаживает запыхавшуюся Людку. Потом захлопывает двери и дает газ.

Шоссе вздымается в гору. Автобус вертится, пыхтит, валится с боку на бок на поворотах. По крыше, по стенкам шуршат ветки. Толстенные стволы кипарисов вырастают перед самым радиатором. Но автобус не натыкается на кипарисы. С тяжкими вздохами, кое-где буксуя, он поднимается и поднимается. Молодец автобус! Молодец дядя Валя! На остановках, добрав еще ребят, он с минуту ждет, зорко поглядывая, не бежит ли откуда-нибудь проспавший. Так и есть — бежит. Как шарик, катится с горы, от верхних домов, толстенький первоклассник с испуганным лицом. Волочит по земле портфель и чуть не плачет.

— Давай, давай! — подбадривает его дядя Валя. — Да ноги не поломай! Жду!

На старшеклассников, юношей и девушек, стоящих на остановках, дядя Валя мельком посматривает, но автобус не останавливает. Эти поедут вторым рейсом. Им до самой Ялты. В поселке только восьмилетняя школа. И лишь изредка дядя Валя прикрикивает на ребят:

— А ну, потише! Мотора не слыхать.

Автобус гомонит, как растревоженный птичий садок.

В нем кипят страсти. За четверть часа пути происходит множество событий.

Одна второклассница везет в школу рыжего котенка.

— На мучение ты его везешь! — голосисто упрекают второклашку шестиклассницы. — И вообще вы его так кормите, что его рвет.

— То просто он рыбой подавился. И не на мучение! Ему нравится возле школы играть.

— А я говорю, что дятла подранил Толька из десятого класса! — орет Виталик. — Он каждый день скрадывает у отца ружье.

Автобус выезжает на верхнее шоссе. Это главная трасса, по ней мчатся целые вереницы машин. Густые кущи садов остались внизу. Открылись просторы. Вдали синеют горы. Море стоит необъятной голубой стеной. Трудно поверить, что на Самом деле оно лежит далеко внизу, а не стоит, и что море не продолжение неба, а вода, и она сама по себе. На склонах, по бокам шоссе, рдеют виноградники. Щедро светит октябрьское солнце.

Ваня, рассеянно прислушиваясь к спорам и крикам, внимательно, во все глаза, смотрит на горы, на море, на виноградники, на черную собачонку, которая издали облаивает шумный автобус. Обиженная морда собачонки очень смешная. Хорошо ехать в школу!

2

Высыпавшись из автобуса, ребята стремглав несутся по узким горбатым улочкам поселка. Вот и школа, каменное одноэтажное здание со сводчатыми окнами. Классы заперты. До начала занятий еще целый час. Учеников начальной и восьмилетней школы дядя Валя привозит заранее, чтобы до девяти часов обернуться вторым, более дальним рейсом.

Славно лазить по каменным заборам, карабкаться на деревья и отовсюду спрыгивать. Успеешь и поссориться, и помириться, и посекретничать, и подраться. И к дому учительницы сбегать.

Учительница живет близко от школы. Стайка первоклассников входит во двор, садится на землю под старой: черешней и хором, весело и складно кричит:

— Гали-на Иван-на! По-pa в шко-лу!

У крыльца спит в коляске ребенок.

В калитку заглядывают возмущенные пятиклассницы:

— Вы с ума сошли! Валерку разбудите! Убирайтесь немедленно!

Пятиклассницы учились у Галины Ивановны в прошлом году в четвертом классе и считают своим долгом защищать учительницу от глупых малышей.

Первоклассники смеются и скандируют:

— По-pa в шко-лу! По-pa в шко-лу!

Из окна высовывается старенькая мать учительницы. Она грозит ребятам пальцем, бросает взгляд на спящего внука и скрывается.

Первоклассники с хохотом увертываются от пятиклассниц. Те хватают мальчишек за рукава, за плечи, за воротники, насильно вытаскивают со двора и гонят по узкой, как щель улочке обратно к школе. Ване здорово достается от одной высокой девочки. Девочка специально срывает с него берет, чтобы подергать за светлые тонкие, как паутина, волосы, да еще и шлепает его так, что он чуть через забор не перелетает. Но все равно Ване весело и хорошо.

Не так уж хорошо ему становится незадолго до звонка. Он смирно садится на скамейку в коридоре и сидит притихший, опустив голову и зажав портфель между коленями. Немножко он устал и чувствует потребность передохнуть после беготни и потасовок. Но это ощущение мимолетное и пустячное. Главное же, что заставляет его притихнуть, это предвкушение того, что будет с ним сейчас происходить. Еще и урок не начался, а Ваню уже одолевают скованность, неуверенность, тягостное сознание своей нерасторопности и неудачливости: у него не будет получаться, он знает! Уж что-нибудь непременно не получится. Но он готов постараться, чтобы получилось. Поэтому он входит в класс серьезный, молчаливый и полный смутных и робких надежд.

Галина Ивановна — молодая, розовощекая, цветущая и очень решительная. Она стоит возле учительского стола и строго оглядывает класс:

— Все смотрят на меня! Ну? Все — на меня! Так. Достаем тетрадки по арифметике. Вова Соловей, к тебе это не относится?

Круглоголовый Вова с торчащими ушами, глупо ухмыляясь, перестает ковырять пальцем в носу и лезет в портфель.

Следующее замечание — то самое, которого ждал Ваня:

— Сережа Богданов, не тесни Ваню Васильева! Не толкай его! На парте хватит места для двоих.

Такие или почти такие слова раздаются на каждом уроке раз по десять. Но они не помогают. Сережа сидит на парте у окна, Ваня — ближе к проходу. С каждой минутой Сережа отъезжает все дальше от окна. Его локоть больно вдавливается в Ванин локоть. Сережин бок прижимается к Ваниному боку.

— Да не толкайся ты! — в отчаянии шепчет Ваня. Он уже сидит на самом кончике парты и вот-вот окажется на полу.

Сережа бросает на него азартные взгляды и немного отодвигается. Но стоит Ване успокоиться и расположиться поудобнее, как он под натиском Сережки опять сползает на край парты.

Мама уже просила Галину Ивановну посадить Ваню не с Сережей, а с кем-нибудь другим. Но Галина Ивановна сказала, что Ваня смирный, а Сережа очень озорной. Озорного нельзя сажать с озорным, они совсем не дадут друг другу покоя. Надо сажать озорного со смирным. Так что ничего не поделаешь. Она не пересаживает Сережу, но каждую минуту делает ему замечание, чтобы он не толкал Ваню. От этого Сережа толкается еще больше. Все время Ване приходится быть начеку, чтобы не свалиться на пол. Это мешает ему слушать.

А слушать надо хорошенько, потому что как раз называют его фамилию. Ваню вызывают к доске. Мама всегда говорит, что голос у Вани — как «звонок особого, пронзительного тембра». Куда девается у доски и тембр и самый голос, Ваня не знает. Но отвечает он шепотом.

— Что? — спрашивает учительница и прикладывает руку к уху. — Не слышу.

Ребята смеются. Стесненность обволакивает Ваню, как туман горы, и он с трудом бормочет слова. Отвечает он правильно, но так тихо, медленно и неуверенно, что больше тройки ему никак нельзя поставить.

Но вот они пишут цифру восемь. В первый раз. Это же так интересно, когда в первый раз! Стишок про восьмерку, который сказала им учительница, Ваня сразу запомнил. Высовывая от усердия кончик языка и повторяя про себя: «У восьмерки два кольца без начала и конца!» — он с упоением пишет восьмерки, одну за другой, подряд.

Сережа тоже старательно пишет, забыл и толкаться.

— Ваня Васильев, почему ты не соблюдаешь клеточки? — Стоя над Ваней, Галина Ивановна сокрушенно качает головой.

От испуга Ване становится жарко. Он смотрит на свои восьмерки и еле удерживается от слез. Ведь он был уверен, что они такие замечательные, а они взяли да и вылезли из клеточек. Как попало вылезли. Так он и знал: что-нибудь у него не получится!

На перемене Ваня тоскливо сидит на камне в школьном дворе. К концу перемены успокаивается. Тем более что сейчас будет чтение. Это легкое. Ваню вызывают прочесть с места. Сколько раз ему твердили, чтобы он не шептал себе под нос, и Ваня решает во что бы то ни стало ответить как следует. Набрав побольше воздуху, он выкрикивает на весь класс:

— Но-ша! Но-ши! Ла-pa!

Галина Ивановна смотрит на него с удивлением:

— Нельзя ли потише?

«Можно», — хочет сказать Ваня, но не успевает: едва не прикусив язык, он летит на пол. Вот зазевался, не остерегся и дал Сережке себя столкнуть.

— Сережа Богданов, встань в угол! — приказывает учительница.

Ваня усаживается свободно — на всей парте один. Но это его не радует. Он позевывает. Как всегда на последнем уроке, руки и ноги у него становятся какими-то ватными. Отдаленно слышится голос Тани Деревянко. Она читает:

— Ла-ра нашла ма-ли-ну!..

«Малина уже кончилась, — рассеянно думает Ваня. — Редко-редко ягодку найдешь. Повезло этой Ларе».

А через десять минут сонную одурь как рукой снимает. Ребята опрометью вырываются из дверей школы. Скачут как козлята. Виталик лает по-щенячьи, Сережка мяукает, Вова Соловей издает горлом странные звуки и говорит:

— Я акула!

— Значит, тебя услышали через аппарат! — звонко кричит Ваня. — Так просто, человеческим ухом рыбьи голоса не слышно, а через аппарат можно. Звуки высокой частоты.

Ребята обступают Ваню, слушают внимательно. Сережка Богданов становится вплотную возле Ваниного локтя, но не толкается, а заглядывает Ване в рот.

Услышала бы сейчас мама Ванин голос, так опять сказала бы про «пронзительный тембр».

— Столько всяких аппаратов уже придумали! А что? Очень просто, что скоро придумают аппаратик, и мы услышим, как розы песни поют. А чего же?

— Вот пойдем на плантацию роз да наслушаемся песен, верно, Ваня? — говорит Сережа Богданов.

— А у мамы в оранжереях все церапегии вудди вдруг засвищут. Вот так! — Ваня свистит, верещит и припускается вскачь. Ватага ребят за ним. Из школы их не возят: с горы бегу минут пятнадцать до самых нижних домов.

Дорога вьется между домиками, прилепившимися к уступам горы. Если глянуть на гору сверху, то это каскад из каменных лестничек, красных черепичных крыш, зеленых, желтых, оранжевых фруктовых деревец. Все это освещено солнцем, блестит и сияет. Ваня скачет с камня на камень, пробегает дворики, карабкается по высоким ступенькам. Все в нем ликует. Он беззаботен и счастлив.

В одном дворе висят качели. Можно ли не покачаться? И ребята качаются с визгом и смехом до тех пор, пока на крыльцо не выскакивает разъяренная тетка.

— Погибели на вас нет! — кричит тетка. — Вся школа пока не перекачается, хоть в гроб ложись! Уши лопаются! А ну, геть со двора! Сейчас возьму веник да обломаю об ваши бока!

Как стая вспугнутых скворцов, ребята вылетают из дворика и мчатся дальше. Кусты ажины. Через минуту у всех черные рты. Терн, шелковица, поднятый с земли и торопливо расколотый камнем миндаль, упавший через забор перезрелый персик — все жуется, глотается, все кажется на диво вкусным.

Ниже поселка начинаются парки. Ребята забираются и самые отдаленные уголки. Через заросли бамбука они пробираются на цыпочках, затаив дыхание. Ваня впереди. Он оглядывается, прижимает палец к губам, шепчет:

— Тут живет неизвестный зверь, еще никем не открытый! Не спугните!

У всех мальчишек округляются глаза. Сережка Богданов осторожно, стараясь не шуметь, подбирает с земли ветку — вооружается на всякий случай.

— Убежал! — вскрикивает Ваня. — Только хвост мелькнул.

— А кто это был? — испуганно спрашивает маленький Санька.

— Наверно… окапи! — заявляет Ваня. — Окапи всегда прячется. В самой гуще, где потемнее. Его знаете как трудно увидеть!

— Какой это зверь — окапи? — недоверчиво спрашивает Сережа.

— Да в кино-то про джунгли видел? Мы же вместе смотрели.

— А он здесь не водится. То африканская вроде косуля.

— Может, и здесь завелся. Тише! Слышите?

В сухих листьях, устилающих землю, и правда прошуршало. Все замирают.

— Змея! — шепчет Ваня. — Может быть, самая главная. Глава всей змеиной семьи!

— Если тут их семья, я боюсь, — признается Санька.

— Так она уже уползла, — успокаивает его Ваня и кричит: — Не будем бояться, следопыты!

Издавая победные вопли, мальчишки вырываются из чащи на аллею. Навстречу идет человек в светлом костюме с фотоаппаратом через плечо.

— Дяденька экскурсант, который час? — спрашивает Сережа.

Человек смотрит на ручные часы:

— Три часа.

Ваня меняется в лице, растерянно моргает.

— Я обещал прийти сразу после школы, — говорит on упавшим голосом и в панике озирается по сторонам: — А где…

Да вон он — валяется на тропинке, только что покинутой еще никем не открытым зверем! Не потерялся школьный портфель — громадная удача!

Без оглядки бегут ребята через оливковые рощи, мимо клумб с поздними гладиолусами, проскакивают между темными кипарисами, перепрыгивают через кактусы. До свиданья, джунгли, пампасы и тайные тропы!

3

— Где же ты был, Баня? Это просто невозможно! Начало четвертого, а уроки кончаются без пятнадцати час.

Ваня виновато смотрит на бабушку:

— Я забыл…

— Что ты забыл?

— Что надо сразу вернуться домой.

— Ох, Ваня, Ваня! И как ты еще голову не забыл где-нибудь на сучке орешника? Мой руки и садись обедать. Живо! Хорошо бы успеть выучить уроки до маминого прихода…

Да, хорошо бы. Это Ваня понимает и торопливо трет руки под рукомойником у крыльца. Немножко воды бросает себе на нос: чтобы как-то загладить вину, вымыл лицо.

Бабушка только на днях приехала к ним в гости. Без бабушки Ваня учил уроки с мамой, когда та возвращалась с работы. Посмотрев, как это у них происходит, бабушка сильно расстроилась.

Вот как идет у них дело.

Мама садится возле Вани и смотрит, как он пишет. Не проходит и минуты — мама начинает кричать:

— Ну, что ты пишешь, негодный! Ты что, не видишь линеек? Я же тебе показывала, как надо!

— Я нечаянно, — говорит Ваня.

— Да держи ты ручку по-человечески! Перо у тебя не пишет, а только скрипит.

— Ну ты-ы! — сердито и жалобно тянет Ваня. Это он ругает перо. Но мама принимает на свой счет:

— Это еще что за «ну ты»? Научился у своих мальчишек. Чтобы я такого не слыхала! Разве это буква «эм»? Это верблюд, а не буква «эм»!

Ваня начинает плакать. Крупные слезы падают на тетрадку. Мама промакивает их промокашкой.

— Сейчас же перестань! Нет, я заставлю тебя хорошо учиться!

Ваня плачет громче.

— Не кричи на него, — говорит бабушка. — От этого он хуже соображает.

Серо-синие, как у Вани, глаза мамы темнеют от гнева:

— Не смей делать мне замечания при ребенке!

Бабушка вздыхает и отходит в сторонку. Всхлипывая и шмыгая носом, Баня продолжает выводить буквы, от одного взгляда на которые мама выходит из себя. Но все, даже самое скверное, имеет конец. Худо бедно — уроки приготовлены. Мама сажает Ваню к себе на колени, целует его, нежно шепчет в самое ушко:

— Детиха моя! Лягушонка длинноногая!

Крепко-крепко прижимается Ваня к маме. Он так ее любит! По вечерам, когда на улице уже темно, мама подолгу читает ему книги. А сколько интересного она рассказывает Ване обо всем на свете! Да и без чтения мама — это мама. Но уроки, конечно, лучше учить, пока она еще не пришла с работы…

Накормив Ваню, бабушка тщательно вытирает стол, застилает его чистой газетой. Ваня раскладывает букварь, задачник и тетрадки.

— Что ты будешь учить прежде всего?

— Конечно, самое трудное. По письму. Нам задано написать три строчки большой «м», три строчки «Мура» и три строчки «Лара».

— Порядочно, задано. Ну, пиши. Вот здесь начинай, на этой строчке. И хорошенько следи за линейками. Чтобы никуда не вылезать.

Ваня пишет, бабушка поглядывает, что выходит из-под его пера, и время от времени приговаривает:

— Ровненько пиши! Не торопись.

— Писать ровненько? Не торопиться? — водя пером, переспрашивает Ваня кротким голоском.

— Да, ровненько! — не слишком ласково подтверждает бабушка.

О чем он сейчас думает? И спросить нельзя — отвлечется. Когда Ваня начинает этак переспрашивать кротким голоском, то делает он это машинально, на строчки ело глядит, а мысли его далеко. Ну так и есть!

Продолжая писать, Ваня задумчиво спрашивает:

— Баба, почему собака виляет хвостом, когда радуется, а кошка — когда сердится?

— Не знаю, — сердито отвечает бабушка. — Надо у зоологов спросить. Куда у тебя вылезла буква?

— Уйу-юй! — вскрикивает Ваня и прижимает руки к щекам. — Какая толстенная получилась «м». Как бочка!

— Вот я тебе покажу на листочке. — Бабушка охватывает своей рукой Ванину руку с зажатым в ней пером и, преодолевая невольное, но довольно ощутимое сопротивление этой маленькой тонкой руки, покрытой царапинами, несколько раз подряд пишет заглавную букву «м». — Понял, как писать? Пиши теперь сам… Ну вот, уже лучше. Еще лучше. Теперь пиши в тетради. — Она живо убирает листок. Взбодрившись и даже что-то насвистывая сквозь зубы, Ваня усердно пишет.

— А теперь прямо-таки прилично. — Бабушка вздыхает с облегчением: на этот раз не пришлось кривить душой, вышло и в самом деле сносно.

Немного погодя, раскрыв тетрадь по арифметике, Ваня говорит беспечно:

— Вот эти два примера я в школе решил. А в это время другие мальчики написали девять примеров.

— Как? — ужасается бабушка. — Ты написал только два примера в то время, когда остальные ребята — девять?

— Уж сколько успел — столько и успел. — Ваня произносит это таким тоном, точно говорит о чем-то неизбежном, например, о том, что пошел дождь.

— Нет, это невозможно! Ты отчаянная копуха, Ваня! Как писать или одеваться, медлительнее тебя просто не найти… Остальные семь примеров ты напишешь сейчас. Кроме тех, что заданы.

— Не, не напишу.

— Нет, напишешь.

Большие глаза Вани наполняются слезами:

— Не напишу!

— Напишешь, Ванюша, милый! Это необходимо. Ну как же, у всех в тетрадке есть эти примеры, а у тебя не будет?

Внезапно Ваня настораживается. Глаза у него сразу высыхают. Бабушка тоже слышит мальчишеский голос за дверью:

— Ва-аня!

— Сиди! Пиши примеры! — Бабушка выходит и говорит, не умеряя голоса, пусть слышит, ленивец несчастный: — Не зовите его, мальчики! Ваня еще учит уроки. И он еще долго будет их учить.

— Если бы ты пришел из школы вовремя, давно бы уже гулял, — вернувшись, говорит бабушка наставительно.

Ваня пишет примеры, сначала те, которые не успел написать в классе, потом те, которые заданы на дом. «Ну мыслимо ли столько задавать? — думает бабушка. — Да еще такому неумехе». Время от времени она украдкой заглядывает в окно. Под стенкой дома терпеливо сидят на корточках второклассник Коля Быхов, с которым Ваня дружит еще с детского сада, и Сережка Богданов. Бабушку трогает такая приверженность к ее внуку, и вместе с тем она боится, что мальчики опять подадут голос и Ваня сразу завертится на стуле, как карась на сковородке.

— Баба, а что это — прощелыга? — спрашивает Ваня.

— Это худой человек, обманщик. Пиши! Уже осталось только один столбик дописать, и будет все.

— Только один столбик — и все? Это уже немного?

— Да, уж немножко осталось. Сколько будет от пяти отнять два?

— Четыре.

«Устал, бедняга, — думает бабушка. — Но надо же кончить».

— Нет, не четыре. Подумай хорошенько! И ты уже столько раз правильно решал.

Ваня кладет ручку, углы губ у него опускаются, и он разражается громкими рыданиями.

— Ну что с тобой? Почему ты плачешь?

— Я… — Он задыхается от слез и еле выговаривает: — Я… глу-упый! Я-a… глупее всех…

— Ты совсем не глупый. Но ты ленивый, Ванечка. Не даешь себе труда подумать. Сколько будет от пяти отнять один?

— Че… четыре.

— А от пяти отнять два? Ну? Еще ка единицу меньше…

— Три.

— Разумеется. Теперь пиши последние примеры. — На слове «последние» она делает ударение, и действительно Ваня поднимает голову, садится плотнее на стуле. — Что там сейчас? К трем прибавить один. Будет…

— Четыре.

— Правильно. Молодец! А какая четверка у тебя красивая вышла!

Баня сияет, хотя щеки у него еще мокрые от недавних слез:

— Правда, хорошенькая четверочка? А тройка… Ой! Неровная, горбатая…

— Ничего, ничего. Постепенно научишься.

Покончив с примерами, Ваня заявляет самоотверженно:

— Напишу-ка я еще строчку цифры восемь!

— Стоит ли, Ванюша? Ты долго занимался.

— Напишу! Чем больше написать, тем скорее научишься, Галина Ивановна говорит.

Нахмурив светлые брови, он с важным видом — сам захотел! — пишет целую строчку цифры восемь. И, к удивлению бабушки, совсем неплохо.

— Подумать только! — восклицает Ваня. — Я ведь даже точку не мог правильно поставить куда надо. А теперь какие красивые восьмерки пишу!

— Расхвастался, — смеется бабушка.

У нее такое чувство, будто она притащила десять ведер воды с колонки из-под горы. Убирая тетради в портфель, оба счастливы.

Ваня обнимает, гладит и целует бабушку, приговаривая:

— Баба ты моя, баба!

Верность мальчишек не выдержала столь длительного испытания: они убежали. Убедившись в этом, Ваня спокойно ест персики и виноград. Потом выходит из дому, милый, кроткий мальчик. Через минуту выходит и бабушка.

— Эй, баба! — Оклик откуда-то сверху.

Бабушка поднимает глаза, и ноги у нее слабеют, от испуга перехватывает дыхание.

На высоте не менее трех с половиной этажей висит, вытянувшись в струнку, тоненькая фигурка. Это Ваня прицепился двумя руками к одной из верхних веток высоченного лоха. Ванины ноги в сандалиях болтаются в воздухе и кажутся двумя нитками.

— Сейчас же слезай! — тихим, каким-то нутряным голосом с трудом произносит бабушка. — Не-мед-лен-но!

Без сил она опускается на скамейку под каменным забором и прикрывает глаза. Когда Ваня подбегает к ней, весело смеясь, бабушка хватает его за руку — и это такая цыплячья лапка держалась там в вышине за ветку! — несколько раз сильно шлепает по штанам и сердито кричит:

— Вот бы ты оборвался и убился бы! И что бы было?

— Наверно, я был бы убившийся, — резонно отвечает Ваня. — Но я же никогда не оборвусь.

4

Вот неожиданность! Ваня открывает глаза и видит высокую застекленную дверь. А за дверью — крыши, крыши, крыши. Белые на зеленоватом холодном небе. Ваня становится в кровати на колени и, вытягивая шею, издали засматривает в стекла, отгораживающие его от белых крыш.

— Снег! — вполголоса произносит он взволнованно. — Баба, это снег?

Никто ему не отвечает. Бабушки в комнате нет. На диване спит мама. Во сне лицо у нее безмятежное. Наверно, ей снится, что все растения выросли такими, как она хочет, и что Ваня здоров, не балуется и ни одна буковка не вылезла у него за линейки.

Ваня вылезает из кровати и бежит к стеклянной двери. Теперь видно не только крыши, а и самые дома. Желтые, серые, коричневые. В стенах домов окна. Окон такое множество, что, может, тысяча. Уже рассвело, разве совсем немножко сумерки, но во многих окнах горит электричество — не успели или забыли потушить лампу. В одном окне Ваня видит дяденьку — он ходит по комнате, в другом — девочка сидит за столом и что-то ест. Рядом стоит женщина. Все они маленького роста, потому что до них далеко. Между Ваней и этими людьми — глубокая пропасть. Ваня будто стоит ка высокой скале, а под ним горные отроги, заколдованные в дома. На дне пропасти чернеет тротуар. По нему движутся человечки. Человечки и на тротуаре и в домах. Если окон тыща, а в каждом окне живут по двое, как Ваня с мамой, или по трое, то человеков получается тыщи две-три. А если еще у кого есть и папа, то это сколько же народу под этими крышами, припорошенными снегом, на которых, как ставшие дыбом волосы, торчат между трубами антенны?

Входит бабушка и смотрит на пустую кровать, потом видит Ваню. Тощий, в пижамке, он стоит у балконной двери с изумленным лицом.

— Босиком на холодном полу! От двери дует! — Бабушка подхватывает Ваню под мышки и тащит его к кровати.

— Первоклассника на руках носишь, — сонно бормочет с дивана мама. — И не вздумай его одевать. Пусть сам. Он и так лодырь.

Бабушка целует сидящего на кровати Ваню, приглаживает ему спутанные мягкие волосы. Глянув на повернувшуюся на другой бок дочь, натягивает Ване чулки и шепчет:

— Не шуми! Пусть мама поспит. У нее отпуск, надо ей хорошенько отоспаться.

— Баба, с какого класса принимают в юннаты? — тихонько спрашивает Ваня. — Вот в зоосаду.

— Вообще с шестого. Уже и с дикими зверями. Ну а так и со второго класса бывают юннаты. Особенно в деревне. С утятами, с цыплятами возятся. — Бабушка расправляет на Ване рубашку, перекидывает ему через плечи и застегивает лямки коротких штанов. — Иди умываться. Только к Алеше в комнату не входи. Там все разложено, вчера не успели собрать…

Как ящерка, выскальзывает Ваня из бабушкиных рук, одним прыжком достигает двери Алешиной комнаты, распахивает ее и жадно оглядывает письменный стол. Россыпь невиданных, непонятных и тем более потрясающих сокровищ на столе: приборы и приборчики, всякие металлические штучки, коробочки, обрывки кинопленки, будто темные тонкие плоские змейки, карандаши, листки бумаги…

— Не вздумай хотя бы пальцем прикоснуться! — Бабушка берет Ваню за плечи и выводит его из комнаты.

— Не вздумаю! — со вздохом твердо говорит Ваня.

Кому не хочется все потрогать, пощупать, повернуть винтики, покрутить каждое колесико! Но если Алеша велел не прикасаться, то о чем разговор? Невозможно обидеть Алешу, маминого младшего брата, и его товарищей. Они такие все большие, прямо великаны — Ваня им по пояс. Они инженеры, все умеют и очень добрые. Вчера вечером пустили Ваню в свою комнату. И он сидел среди этих великанов на диване, равный среди равных. На самом удобном месте сидел, прямо против стенки, на которой был приколот лист ватмана. В комнате потушили свет. На Ванино плечо легла рука Вовы, самого доброго из всех «Алешкиных мальчиков», как говорят бабушка и мама Ната, — Вовы, с которым можно как угодно возиться, прыгать на его плечах, бороться и обо всем с ним разговаривать. На листе бумаги появился светлый прямоугольник. И вдруг случилось настоящее чудо. Ваня увидел длинную деревянную лестницу, освещенную солнцем, а по лестнице сбегает Алеша, высокий, худой в спортивном костюме и с фотоаппаратом через плечо. Вдруг Алеша остановился на ступеньках, посмотрел на пораженного Ваню и засмеялся, зубы его заблестели на солнце. А вслед за Алешей идет Вова, лучший из «Алешкиных мальчиков», и еще другой Вова, не такой черный и высокий, а светлый и пониже ростом. А внизу лестницы сверкает, вся в бликах, река. И вот уже все в лодке, плывут по реке, гребут веслами изо всех сил, потому что против течения. По берегам лес, густой-прегустой, сплошь из островерхих елок. Ваня сидит с вытаращенными глазами, вне себя от удивления: вот же они все — Алеша, и оба Вовы, и Петя — сидят в комнате рядом с ним, а вон они же плывут по реке!

Не выдержав, Ваня вскакивает с дивана, расталкивает чьи-то большие колени, бежит в кухню, где бабушка готовит ужин, кричит в восторге:

— Там телевизорик, баба! И там, оказывается, Алеша и все остальные! Иди смотреть! Мама, жаль, в театре…

Торопливо прокричав необыкновенную новость, он несется обратно в комнату, полную чудес. Место его занято, но Вова, тот, что черный и веселый, подхватывает его к себе на колени. Не спуская глаз с экранчика, на котором Алеша и его товарищи вытаскивают лодки на берег, Ваня гладит рукой немного колючую щеку того самого Вовы, который на экране подталкивает лодку. Чудеса, чистые чудеса!

— Мяса в тебе, брат, маловато, — раздается над Ваниным ухом голос Вовы. — А жиру так ни на копейку.

От избытка чувств, до краев переполненный удивлением, Ваня гладит Вове то одну, то другую щеку и не подозревает, что легкое прикосновение его руки вызывает у двадцатипятилетнего парня странное ощущение: ему и смешно и жалко почему-то.

— Потолстеть надо, Ванька, слышишь? — тихонько говорит Вова. — Что ж макароной-то быть? — С любопытством, с потеплевшим сердцем он рассматривает украдкой детское ухо, освещенное лучом от киноаппарата, тонкую шею, чувствует под рукой худые плечики: ишь ты, человечек!

Все это было вчера, а сегодня Ваня давится манной кашей и уверяет бабушку, что уже съел двадцать шесть ложек. Аппетит у Вани скверный, да ему еще и очень некогда. Скорей надо забраться на антресоли. Там можно сделать темноту, закрыв дверцы с обеих сторон, и вдруг очутиться где угодно: в крепости, в пещере, в глубоком ущелье.

По десять раз в день Ваня с ловкостью обезьяны взбирается по стремянке на антресоли и там превращается в капитана, в космонавта, в охотника, в самого главного командира, в рыцаря Дон-Кихота, в Буратино и даже в Карабаса Барабаса. Тогда он рычит и бушует на антресолях — ловит Буратино и его друзей. Припасены у него и ружье, и кортик, и пистолет, и необходимейшие вещи на свете — веревки и палки. И только одного нет на антресолях: мальчишек. Ни Коли Быхова, ни Сережки Богданова, ни Вовы Соловья, ни Виталика. Это колоссальный недостаток прекрасного места — антресолей. Но тут уж ничего не поделаешь: не привезли с собой в Ленинград мальчишек — такая жалость!

Но зато и акваланг и ласты у него самые настоящие. Правда, акваланг болтается у него на шее в виде ожерелья, а ласты он таскает под мышкой. В каждой из них поместится пять Ваниных ступней — ласты-то Алешины, поэтому иначе чем под мышкой или прижимая рукой к животу носить их нельзя, но от этого акулы боятся его не меньше. Победив с десяток акул, Ваня приоткрывает дверцы, которые выходят на кухню, и смотрит на макушку бабушки, стоящей у газовой плиты. Внезапно над своей головой бабушка слышит Ванин голос:

— А если очень-очень попроситься, то пустят с первого класса?

— Куда попроситься? — Бабушка переворачивает ножом котлету и поднимает голову. Теперь Ване видно не макушку, а раскрасневшееся бабушкино лицо.

— С дикими дверями.

— Это в юннаты в зоопарк? Нет, Ванюша, с первого класса не пустят.

Ваня разочарованно вздыхает. А он-то надеялся: как приедет в Ленинград, так и станет юннатом в зоосаду и будет там играть с медвежатами, с львятами или хоть с какими-нибудь пеликанчиками.

— И вообще предупреждаю, — говорит бабушка, — такого, как в прошлом году, не будет. Тогда было лето, а сейчас поздняя осень.

Прошлым летом, когда мама Ната приезжала с Ваней в отпуск, Ваня извел бабушку зоосадом. Такой непоседа, он по полчаса стоял неподвижно у водоема, дожидаясь, когда покажется из воды тюлень. Бабушка томилась На скамейке.

— Вся штука в том, — объяснял ей Ваня, — что тюлень выскочит до половины, а потом опрокинется назад да сам через себя и перевернется!

— И сколько же тюленьих курбетов тебе надо посмотреть? — устало спрашивала бабушка. — Сто курбетов?

Как ни хотелось Ване, но не пришлось ему сразу пойти в зоосад. Куда там! Ведь через два дня после приезда Ваня пошел в школу.

5

Она совсем не такая, эта ленинградская школа, как та, в поселке на горе. Ехать на автобусе в нее не надо. Надо перейти улицу, пройти через два двора — и ты у дверей школы. Ходьбы пять минут. Но бабушка провожает его каждое утро. Чтобы Ваня сам не переходил улицу. По улице мчится трамвай и много-много машин, грузовых и легковых. Класс большой, светлый, на окнах цветы, на стенах висят картины и всякие расписания. Ребят в классе примерно столько же, сколько в той школе. Ваня сидит на первой парте тоже с Богдановым — надо же! — но не с Сережей, а с Витей. Парта удивительно просторная. Ваниным локтям совсем свободно. Сначала Ваня с опаской косился ка Витин локоть: все-таки Витя тоже Богданов. Но острый ли у этого Богданова локоть, так и не узнал. Учительница старая, седая.

Голос у нее гораздо тише, чем у Галины Ивановны, даже сравнить нельзя, но слышно ее почему-то лучше. Больше всего Ване нравится в этой школе, что учительница на них совсем не кричит. На переменах не очень-то уютно. Столько толчется в коридоре ребят, что, того и гляди, тебя свалят с ног. Во двор не выскочишь — на просторе побегать: во-первых, их класс на втором этаже, во-вторых, у школы вообще нет двора, а сразу улица. Вместо беготни во дворе на переменах ходят по коридору парами. Очень бы это было скучно, если б не глазеть по сторонам и не болтать с мальчиками.

— А у нас в саду еще жарко, — затевает Ваня разговор. — А здесь холодина.

В каком саду? — спрашивает Витя.

— Я ведь живу в саду. Это я приехал.

— Врешь. Живут в домах, а не в саду.

— Так и я в доме. Но как выйдешь за дверь, так все вокруг сад. Какие цветы у моей мамы, знаешь? Брамелии, глоксинии. И еще там зизифусы есть. Только это не цветы, а такое дерево из Китая.

— А у меня дядя был в Индии, — ревнивым голосом говорит Витя. — Там есть цветок, который съедает львов!

Ваня сражен.

— Нет, — признается он, — у нас в саду такого цветка, чтобы съедал львов, нету.

— И еще там в Индии все змеи. Целые… жгуты змей.

— Змеи-то и у нас есть, сколько хочешь! В балках и на горах очень просто может удав попасться. Идешь, а из-под твоих ног шасть удавище! Длиной в десять поливочных шлангов!

После уроков Ваня спускается с лестницы, кидается к бабушке, которая уже поджидает его в раздевалке, и, вытаращив глаза от возбуждения, радостно сообщает великую новость:

— А мы уже букву «к» писали. Маленькую!

— Вызывали тебя?

— Нет, — неизменно отвечает Ваня.

Бабушка огорчается: учительница явно не обращает на Ваню внимания. Оно понятно: ученик временный.

Но все-таки бабушке обидно за внука. А Ване как раз очень нравится, что его не вызывают. Клеточки и линейки и здесь, конечно, его донимают. Уж такое это каверзное дело — клеточка, непременно из нее буквы и цифры вылезают. Однако учительница ничего не говорит Ване. Поставит в его тетради тройку и — молчок, не ругает.

Но однажды учительнице пришлось обратить на Ваню внимание. Вернее, не на Ваню, а на то, что его нет. После звонка его вдруг не оказалось в классе, хотя на предыдущем уроке и на перемене он был. Все удивлялись, куда Ваня девался, даже послали Витю Богданова посмотреть в коридоре, не заблудился ли где-нибудь Ваня. Ведь один раз он уже заблудился в школе. Правда, учительница об этом, наверно, и не знала. Тогда Ваня оделся и хотел выйти на крыльцо — бабушку подождать. Толкнулся в выходную дверь, а она не открывается и даже заколочена, хотя утром Ваня с бабушкой в нее вошли. И другие ребята толкались в заколоченную дверь, но сразу отходили с криком: «Вот, здравствуйте, уже забили на зиму! Надо в другую дверь идти». Ваня и открыл другую дверь. Но это оказалась неправильная дверь. Внезапно Ваня очутился в непроглядной черноте, ноги его соскользнули с крутой ступеньки, и он поехал куда-то вниз. Может, это колодец? Сейчас он сорвется и будет падать, падать… Дрожа от испуга, Ваня попятился, нащупал спиной твердую опору, приткнулся к ней и заревел в голос. Неправильная дверь открылась, показалась голова нянечки.

— Ты зачем в подвал полез? — закричала нянечка. — Вот я тебя!

Весь в слезах Ваня выбрался на свет, в шумную раздевалку.

Но на этот раз он ничуть не заблудился. В то время когда Витя заглядывал во все углы, Ваня жил очень весело: уже сняв форму и переодевшись в домашнюю одежду, вырезал из бумаги разбойничью маску. Бабушка накрывала на стол, чтобы кормить Ваню обедом.

— Почему же все-таки было у вас три урока? — спрашивала она. — Может быть, учительница заболела?

Сегодня, как только бабушка подумала, глянув на часы: «Минут через сорок надо за Ваней идти», раздался звонок. Открыла дверь, а за дверью стоит Ваня с портфелем, а позади него — пионер в красном галстуке, без пальто и с красной повязкой на рукаве.

— Что случилось? — испуганно воскликнула бабушка.

— Ничего, — спокойно ответил Ваня. — Просто у нас было три урока.

Тогда бабушка стала очень благодарить пионера из шестого класса и беспокоиться, что он простудится, бегая по улице без пальто.

А на другой день после уроков Ваня кинулся к бабушке в раздевалке и закричал так, что все вокруг оглянулись:

— Оказывается, вчера у всех было еще письмо! Ты подумай, письмо еще было!

До самого дома, пока шли через два проходных двора и через улицу и пока поднимались в лифте на седьмой этаж, они разбирались в странном происшествии с Ваней.

— Но почему же ты решил, что уроки кончились?

— Да ведь она сказала, учительница: «А теперь идите». Она же не сказала: «Идите на перемену».

— Но ведь ты видел, что один спускаешься в раздевалку, что другие ребята не идут?

— Я думал, что это я успел раньше всех спуститься. Всегда я после всех. А тут, думаю, вот я успел раньше…

Бабушка вздыхает:

— И что же? Ты надел пальто, а потом?

— Нет, я не мог надеть пальто, потому что вешалка была заперта.

— И как же ты все-таки оделся?

— Я не знал, как же мне одеться и… — Ваня замялся.

— Заплакал?

— Ну да. А там большие девочки дежурные. Они говорят нянечке: «Да дайте вы ему пальто, раз ему домой надо». А нянечка сказала: «Умирает, что ли?» И отперла вешалку. И я оделся.

— А потом?

— А потом я опять заплакал, что тебя нет. Этот мальчик спрашивает: «Ты чего ревешь?» Я говорю: «Бабушки моей нет». Он говорит: «Ты где живешь? Хочешь, я тебя провожу?» Я говорю: «Хочу». А сегодня учительница Елена Александровна говорит: «Никогда не уходи, пока я не сказала: „Можно идти домой“». Но ведь тогда она сказала: «Идите». А «на перемену» не сказала. И я думал…

— Думал! Думал! Ох, Ванюша, путаница у тебя в голове.

Они уже вышли из лифта, стоят у своей двери. Бабушка шарит в кармане ключ. Ваня смотрит на нее задумчиво:

— А при коммунизме будут врать?

— А ты что — соврал, что ли?

— Нет, это ты, бабушка, соврала.

— Я?! — От неожиданности бабушка тычет ключом мимо замочной скважины. — Что ты мелешь? Я никогда не вру.

— А вот случилось очень-очень редкое. Ты сказала, что у меня в голове путаница, а у меня там мозг.

— Дурачок! — говорит бабушка и отпирает дверь. Потом оглядывается: — Ну, иди!

Но Вани нет. На цементном полу лестничной площадки лежит портфель. Гудит лифт.

Бабушка перевешивается через перила и кричит вниз:

— Сейчас же поднимайся! Что это такое?

Доносится заливистый смех. Потом тросы замирают. Далеко внизу хлопает дверь лифта. Гаснет красный глазок.

— Вернись сейчас же! — кричит бабушка через перила и ждет.

Но глазок не зажигается. Лифт неподвижен и молчит.

— Неужели на улицу убежал, бессовестный? — бормочет бабушка и нажимает кнопку. Опускается противовес. Кабина едет вверх. Вот она уже на шестом этаже…

— Ба-ба! Ба-ба!

Тоненький голосок распевает не в лифте. Да где же Ваня? Но вот пролетом ниже показывается на лестнице синий помпон вязаной шапочки. Как веселый кузнечик, Ваня легко скачет со ступеньки на ступеньку. Одновременно с лифтом достигает седьмого этажа.

— Я сержусь на тебя! — говорит бабушка. — Очень сержусь.

Со смехом Ваня заглядывает ей в лицо. Бабушка отворачивается — не сказал бы: «Опять соврала. И не сердишься вовсе».

— Лифт тебе не игрушка, Ваня! — не глядя на внука, ворчит бабушка.

— Конечно, не игрушка. Это фуникулер. С вершины горы я к самому подножию — вж-жик!

А еще через сколько-то дней вечером Алеша, сидя на диване, притягивает к себе Ваню, ставит между своих колен и критически его рассматривает:

— Ну, как живешь, Иван? Прошел слух, что ты тут того, пустился во все тяжкие? На лифте катаешься, по этажам носишься. Из школы прибежал один, когда тебе не положено самому улицу переходить. Было такое, признавайся?

— Потому что я спустился в раздевалку, а бабушку не вижу…

— А ты бы подождал минутку.

— Так раз я бабушку не вижу, я и побежал вместе с ребятами. Пришел, звоню, а мне не открывают. Тогда я поднялся выше, вот к чердаку. Там окошечко. Я гляжу в него, а там — совсем-совсем внизу — бабушка, маленькая такая, выходит из подъезда…

— Как вы разминулись-то? Лифт один.

— А я по горам, со скалы на скалу — скок-скок!

— А, ты поднимался ногами, а бабушка в это время спустилась на лифте? Понятно.

— Я бабушке кричу, кричу в окошко, свищу, свищу, а она не слышит. И пошла куда-то. Вот.

— Куда-то! — Алеша качает головой. — Ясно, в школу. За тобой. О такой простой вещи ты не мог догадаться? В общем, заставил ты бабушку зря идти в школу. И по двору она бегала, волновалась. Нехорошо, Ванька, очень нехорошо. А трусишка ты почему? Я-то думал, ты храбрый, а ты мумии испугался. — Алеша прикусывает нижнюю губу.

— Я не испугался, — торопится Ваня. — Я просто… Потому что когда мы пришли с мамой в Эрмитаж и пошли вниз, и мама говорит: «Давай посмотрим Египетский отдел, я здесь давно не была», а я вдруг вижу — там совсем не Египет, а лежит кто-то в каменном ящике. И он желтый и…

У Вани округляются глаза. При одном воспоминании ему становится не по себе. Кажется, этот странный, желто-коричневый, обтянутый кожей, с закрытыми глазами человек был не живой. Но не было никакой уверенности, что он вдруг не вскочит и не схватит Ваню.

— Там, Алеша, знаешь, такая бо-ольшая, тяжелая-претяжелая каменная крышка стоит возле ящика с тем человеком. Мне показалось: вдруг она на меня упадет…

— Но почему ты не боишься стоять под скалой, которая держится на честном слове? Я же сам видел, когда к вам ездил!

— Скала живая, — подумав, говорит Ваня. — Алеша, а он кто, тот очень древний египетский человек?

— Жрец, кажется, а может, фараон, я уж не помню.

— Ага, жрец. Мама тоже сказала, что жрец. А… а он не живой?

— Ему тысячи лет, Ванятка. Как же он может быть живой? Это мумия, его набальзамировали, ну, вроде как засушили.

— Как жука для коллекции?

— В этом роде. А помер он, этот жрец, так давно, что тогда еще и Ленинграда не было.

— И этого дома не было? — с изумлением спрашивает Ваня. — И лифта?

— О лифте тогда и понятия не имели. Хотя… в Древнем Египте были такие сложные сооружения, всякие подъемные машины… В общем, ни нашего дома, ни нашего лифта, который тебе так нравится, тогда не было и в помине. А ну-ка поглядим, как ты теперь читаешь, скалолаз. — Алеша берет со стола толстую книгу: — Читай на обложке!

— Фе, — читает Ваня, — р… фер… ро… ферро… транз… и ферротранзи-стор-ные… эле-мен-ты…

— Куда ребенку такую абракадабру? — неодобрительно говорит бабушка. Она сидит за столом и чинит Ванины штаны: порвал, когда лазил на решетку сквера.

— А вот это? Это полегче. — Алеша подставляет Ване другую книгу.

— По… — читает Ваня, — полу-провод… полупроводниковые три-оды в авто-ма-тике. А чего это такое, Алеша? Про чего эта книга написана?

— Ну, это тебе объяснить пока трудно. Объясню, когда подрастешь. Гулять уже не боишься здесь?

Ваня отрицательно мотает головой. Приехав, он, и верно, побаивался гулять один перед домом. Бабушка уговаривала его погулять, а он твердил: «С тобой!» Все было какое-то незнакомое, и мальчишки чужие. Но теперь Ваня знает и мальчишек во дворе, и все кучи угля. Он так осмелел, что, того и гляди, сам поедет на трамвае в зоосад. Пожалуй, теперь и древнего египетского человека из породы жрецов не испугался бы. Но вдруг оказывается, что Ване надо уезжать: отпуск у мамы кончился.

Вечером бабушка сидит у Ваниной кровати и гладит его по голове:

— Зайчик ты мой! Только две ночки и осталось тебе тут поспать. А потом мы с тобой полгода не увидимся. Раньше чем через полгода мне к вам не приехать.

— А сколько секунд в полгоде? — спрашивает Ваня.

— Секунд? Надо сосчитать. — Бабушка берет листок бумаги и карандаш. Посидев под настольной лампой у стола, она говорит: — Пятнадцать миллионов пятьдесят две тысячи. Вот сколько секунд в полугоде. Ужас!

— А сколько это — миллион? — спрашивает Ваня.

— Миллион — это очень много, — грустно говорит бабушка. — Сама-то секунда маленькая, а вот пятнадцать миллионов секунд… Как же ты недолго тут был, мой хороший!

— Почему недолго? Я уже здесь давно.

— Всего какой-то месяц. Где же давно? Или тебе уже надоело?

— Что ты, бабушка! Совсем мне не надоело. Я хочу всегда здесь с тобой жить. И там, с мамой, я тоже хочу жить всегда… А все-таки я здесь давно.

Насчет времени бабушке и Ване не столковаться. Секунды, часы, а особенно дни у них разные. У Вани они гораздо длиннее. Вечером Ване кажется, что утро было очень давно, зимой, кажется, что лето было в такие далекие времена, что даже неизвестно, наступит ли оно опять…

Сколько-то секунд из пятнадцати миллионов Ваня проводит в поезде и в автобусе. А потом он выходит на высокий открытый мыс, взбирается на большой камень, оглядывает ослепительный голубой простор и кричит во все горло:

— Э-ге-е-ей! Здравствуй-те!

И все горы, кедры, кипарисы, все мамины хризантемы и само необъятное море отвечают ему:

— Ты вернулся, Ваня? Мы очень рады!

Ваня прислушивается, удовлетворенно кивает, спрыгивает с камня и стремительно бежит с крутого обрыва навстречу своим собственным секундам и дням.

Content

Аделаида Котовщикова
Горы и этажи