Аделаида Котовщикова

Кутерьма

1

Осенний воздух прозрачен и свеж. Золотистые березы и липы толпятся во дворе.

Вартан крадется, как зверек на охоте, по каменным плиткам дорожки вокруг дома, где он родился восемь лет назад. Острым глазом шарит по земле: не виднеются ли следы каких-нибудь вражеских племен, например Ирки из двенадцатой квартиры? Впрочем, ему сейчас некогда. Он ведь торопится к Коле.

Коля сегодня в школу не пришел. Вартан один сидел за партой, и ему было очень скучно. Почему скучно, он и сам не мог бы объяснить — ведь Коля сидит на уроках тихо, как мышка. Хорошо хоть, что на уроке русского случилось событие «выдающее», как сказала рыженькая лупоглазая Маркошка-Маркошина.

На дом им было задано упражнение. Перечислены разные действия: летает, жужжит, ползает, шипит… Ну, и всякое другое. И «слова для справок»: корова, собака, лошадь, жук… Нужно было в конце каждого слова приписать, кто что делает.

Ведь они нарочно были вразброд напечатаны, эти «слова для справок». А Санька Перепелкин все так подряд и накатал в свою тетрадку. Вызвала его учительница прочесть домашнее задание, а Санька встал и как зачастит:

— Летает, жужжит корова. Ползает, шипит собака. Ласкается, мурлычет лошадь…

Ребята остолбенели. А Марина Анатольевна сказала:

— Постой, постой! Где ты видел, чтобы корова жужжала, а лошадь мурлыкала?

Тут ребята опомнились и прямо зашлись от смеха.

— Хоть немножко-то надо своей головой думать! — говорила учительница Саньке Перепелкину. А тот сперва смутился, покраснел, а потом фыркнул и стал смеяться вместе со всеми.

Вартан так несется по лестнице, словно за ним гонится стая волков. Изо всех сил он нажимает кнопку звонка.

Тонкий голос за дверью:

— Кто та-ам?

— Да я же! Я! — кричит Вартан и для убедительности колотит в дверь кулаками.

Щелкает замок. На пороге Коля в полосатой пижамке. Горло у него завязано. Он смеется от радости. Звук такой, будто по камешкам со звонким бульканьем скачет ручей.

— Опять? — строго спрашивает Вартан и тычет пальцем в бинт на Колиной шее. — Беда мне с тобой! — Он скидывает на пол курточку и стремительно шагает в комнату. Медленно идя за ним, Коля, объясняет:

— Ночью повысилась температура, сильно опухли. Мама поставила компресс, велела не снимать до ее прихода. Нельзя же в школу с компрессом.

В большой светлой комнате с двумя широкими окнами изрядный беспорядок. На письменном столе, поверх бумаг и книг, валяются детские лыжные штаны. Стулья стоят как попало. Да вообще все предметы — вразброд, точно разбежались по комнате, кем-то вспугнутые.

Бледный, с синими подглазьями светловолосый Коля рядом с крепким, черным, как жук, Вартаном кажется прозрачным.

— А в подводном царстве завелся новый ихтиозавр! — сообщает он весело.

Мальчики лезут под круглый стол. Там разостлан на полу лист зеленой плотной бумаги. Среди причудливых скал из камешков и ракушек — пластилиновые акулы, рыба-меч, допотопные птеродактили с зубастыми пастями, морские коньки.

— Здорово! — восклицает Вартан, взяв в руки фигурку ихтиозавра. — И вот этого морского чудища я еще не видел. Это кто же такой?

— Это просто электрический скат. Я вон по тому Брему вылепил.

В картонной коробке — батисфера со множеством человечков в водолазных скафандрах. Вартан берет одного человека.

— Пусть этот аквалангист заблудился на дне океана и стал сражаться с акулой.

— А сзади к аквалангисту подобрался морской еж! — подхватывает Коля. — Но аквалангист не дурак, живо юркнул в расщелину.

— И оттуда морского ежа торпедировал. А потом вот этой веревочкой… — Вартан роется в кармане штанов. — Ой, да у меня двадцать копеек нашлось! Сейчас, Колька, я знаешь что? Мороженое тебе принесу! Ты ж мой бедненький, ты ж мой дурачок! — Он гладит Колю по голове. — А я за тебя сегодня замечание получил.

— Ка-ак?! Я ведь не был в школе!

— Учительница спросила: «Анопьян, ты не знаешь, почему не пришел Коля Шапкин?» Я говорю: «Наверно, у него проклятые железки распухли». А она говорит: «Не смей ругаться!». За то, что правильно догадался, — замечание. Ну, я мигом!

Вихрем Вартан убегает «на угол» и вскоре возвращается.

Коля тычет в твердый пакетик пальцем:

— Уй, прямо айсберг, до чего ледяной!

Вартан смотрит на него озабоченно:

— А тебе можно такое ледяное? Знаешь что? Давай подогреем!

— А что? Верно! Только я газ зажигать… не то чтобы боюсь, а так… не очень у меня выходит.

Вартан снисходительно усмехается:

— А мне газ зажечь — раз плюнуть, хоть и не разрешают.

Мальчики бегут в кухню и выкладывают мороженое в алюминиевую миску. Изведя десяток спичек и размахивая в воздухе обожженным пальцем, Вартан ставит миску на предусмотрительно уменьшенный огонь.

— Намажу тебе чем-нибудь палец? — предлагает Коля.

— Тю-у! Мне обжечься — раз плюнуть!

Раздается звонок. Мальчики бегут в переднюю.

— Кто там? — спрашивает Коля.

Мужской голос говорит что-то непонятное.

Вартан протягивает руку к замку, но Коля удерживает его:

— Мама велит открывать, только если знакомый голос.

За дверью раздается быстро и невнятно:

— Здесь, скжит, пжалуста, живет профессор?

— Нет, здесь мы с мамой живем, — отвечает Коля.

— Я из Швеция! Швеция… — говорит мужчина за дверью.

— Ну и что? — спрашивает Вартан.

— Я приехаль. Мне нужен профессор Белов. Это квартира профессор Белов? Я из Швеция…

— Открою, посмотрю, какой бывает из Швеции, — говорит Вартан. — А что так пахнет?

Коля тянет носом, и у него испуганно расширяются глаза:

— В кухне что-то горит!

— Подожди, Швеция! — кричит Вартан и кидается в кухню. Там черный смрад. Вартан подскакивает к плите и выключает газ. И говорит плачущим голосом:

— Проклятый швед! Мороженое сгорело!

Опять звонок. Коля хочет бежать.

— Не ходи, — мрачно останавливает Вартан. — Очень жалко мороженое. Будь он проклят, спалил нам мороженое! Не хочу и смотреть. Позвонит и уйдет. Ты же все равно не профессор Белов, правда?

— Правда, — Коля грустно глядит на почерневшую, пригоревшую и — увы! — пустую миску.

Но звонки продолжаются один за другим, подряд.

— Все-таки надо пойти сказать ему что-нибудь, — говорит Коля. — А то стоит человек без толку.

Щурясь оттого, что чад ест им глаза, они идут в переднюю, становятся перед дверью и по знаку Вартана кричат:

— Мы не-е про-фес-со-ра-а!

Выкрикивает Вартан, а Коля послушно вторит.

— Коленька! Мальчик! — раздается за дверью испуганный голос. — Ты там? Открой! Колюшка! Лапушка!

От изумления на Колю нападает столбняк. Глаза его становятся похожими на два голубых блюдечка. Потом он взвизгивает:

— Баб-Аня?!

— Там же швед… Может, превратился? — Вартан проворно поворачивает рукоятку французского замка.

2

Когда Анна Петровна разглядела в сумраке передней две фигурки, окутанные густыми клубами дыма, она ужаснулась:

— Пожар у вас? Где горит? Скорей надо вызвать пожарников? Подожди, лапушка! — Анна Петровна наспех чмокнула внука в нос и ринулась в квартиру.

— Баб-Аня! Баб-Аня! — звенел Колин счастливый смех.

— А где швед? — спрашивал Вартан.

— У вас тряпка загорелась! А с чашкой-то что? Ужас какой! — Схватив с плиты тлевшую тряпку, валявшуюся возле опаленной миски, Анна Петровна сунула ее в раковину, отвернула кран. Тряпка зашипела. Анна Петровна распахнула окно. Темными струями, противно пахнущими горелым, стал выползать чад.

— Что тут такое?! — прозвучал встревоженный вопрос. — Анна Петровна! Вы приехали? Ну, как хорошо!

В дверях кухни стояла мать Вартана, невысокая, худенькая, русоволосая.

— Я споткнулась о чемоданы, на площадке брошены. Дверь у вас настежь…

— Здравствуй, Тиночка. — Анна Петровна подозрительно заглядывала под стол, за шкафчик с посудой, во все углы. — Вроде огня нигде не видно. Только чадно, как… в китовой утробе. Ой, чемоданы-то! Не покрали бы! — Мелкими шажками Анна Петровна побежала в переднюю.

Тина помогла ей втащить вещи, подобрала раскатившиеся по площадке яблоки и груши, выпавшие из сетки.

— А мне Ася ничего не сказала, что вы сегодня приедете.

— Я без предупреждения… — Прислонившись к дверной притолоке, Анна Петровна мрачно озирала комнату. — Наказанье божье! Черт ногу сломит! Вы с мамой когда-нибудь подметаете, Коленька?

— Случается, — равнодушно ответил Коля и плотнее прижался к ее боку. Анна Петровна пригладила ладонью его волосы и тяжело вздохнула.

— Варташка, тебя нянька по всему двору ищет, — сказала Тина. — Так почему столько дыма?

Вартан пожал плечами:

— Просто мороженое сгорело.

Анна Петровна с изумлением уставилась на него.

Тина усмехнулась:

— Для мороженого гореть — самое подходящее состояние. Как ты смел покупать мороженое без спросу? И как ты его сжег? Признавайся! Коля такого сделать не мог.

— Мы вместе, вместе, — поспешно сказал Коля.

— А швед куда делся? — закричал Вартан. — Я так на него и не посмотрел!

— Какой еще швед? Что ты мелешь?

— А ведь правда, Тиночка, там был на лестнице такой господин из Швеции, — сказала Анна Петровна. — Я вздымаюсь с чемоданами, а он стоит у двери. К профессору Белову приехал, квартиру спутал. Я ему объяснила, что по другой лестнице.

— А ты не веришь! — сердито сказал Вартан. — Швед и спалил нам мороженое.

Тина махнула рукой:

— У тебя разве поймешь, где правда, где выдумка… До свидания, Анна Петровна. Поправляйся, Коленька!

Оставшись наедине с Колей, Анна Петровна обняла внука:

— Дай я тебя как следует расцелую! Желёзки опять распухли, зайчик ты мой!

Она разогрела остатки вчерашнего супа и заставила Колю поесть, нашла на кухонной полке пакет с мукой и принялась печь блинчики.

3

Какая это скучища — учить уроки!

Вартан сидит за своим письменным столом в детской у окна и пишет упражнение.

А в столовой на диване сидят рядом бабушка и старенькая няня и смотрят с обожанием в раскрытую дверь на кудрявый затылок Вартана. Бабушка живет не с ними, а с младшим сыном, Тининым братом. Она приехала в гости, не успела еще поговорить с внуком, покорно дожидается этого счастливого часа.

Тина читает у обеденного стола, но и ее взгляд поминутно обращается в сторону открытой двери. Кажется, сосредоточенно занимается, молодец! Но уже в следующую минуту она видит, что Вартан сидит не за столом, а на подоконнике и, вытянув шею, смотрит во двор.

— Вартан, что это такое? — Тина идет в детскую, по пути движением руки останавливает поспешно поднявшихся с дивана старух. — Мама, няня, не надо… Я сейчас его усажу!

— Немедленно садись за уроки! — Она подходит к сыну и тоже смотрит в окно. — Ну, что там такое особенное?

— Пони-маю, — зловещим тоном бормочет Вартан. — Догадываюсь! Только номер этот у тебя не пройдет!

Иркино коварство для него очевидно. Выступает мелкими шажками по плитчатой дорожке, будто и не ее дело. А сама, конечно, что-нибудь замышляет. Похоже, что негодная Ирка подслушала их тайны. Недаром всегда хвостом за ними тащится. Еще, чего доброго, дупло с сокровищами найдет!

— Попробуй только — получишь! — вслух говорит Вартан и сжимает кулаки.

— Ты кому это угрожаешь? — спрашивает мать. — Неужели этой малявке?

С невольной улыбкой Тина смотрит на шестилетнюю девочку в синих брючках и красном свитере. На затылке у девочки болтается «конский хвостик». Помахивая скакалкой, она медленно идет по дорожке, покачиваясь то на пятках, то на носках. В открытую форточку доносится песня:

Я сорвала цветок голубой.

Приколола на кофточку бе-е-лую.

Ожидаю свиданья с тобой,

Но сама первый шаг я не сде-елаю!

Тина смеется и качает головой. И вздрагивает от неожиданности: безо всякого перехода минорный мотив меняется на бравурно-угрожающий:

На бой кровавый шпаги и клинка

Мы к вам придем с недобрыми вестями,

И никогда мы не умрем, пока

Качаются светила над снастями!

— Что за девочка! — говорит Тина. — А голосок отличный.

— Злодейка она! — заявляет Вартан. — Да ты знаешь, что она один раз подожгла одуванчик?! Спичкой!

— Ну-у?

— Да, да! Беленький такой, пушистый одуванчик. И сразу его не стало — пшик! Коля прямо чуть не заплакал. Ой! — Вартан хватается за голову. — Что я наделал! Я же забыл сказать Коле, что задано! Сейчас побегу… — Он срывается с подоконника и бежит к двери.

Тина ловит его за рукав:

— Сумасшедший! Немедленно за уроки! Скоро придет с работы папа.

Вартан вырывается. На лице у него отчаяние.

— Он не успеет выучить! Он медленно учит.

— А ты совсем не учишь. Вартан, я приказываю тебе сесть за стол!

Возле них топчутся няня и бабушка.

— Вартик, слушайся маму, — упрашивает бабушка.

— Вартушечка, давай, я отнесу уроки, — предлагает няня и сухонькой рукой гладит Вартана по волосам. — Пиши на бумажке.

— Я сам, я сам! Я должен объяснить ему! — Вартан начинает плакать.

— Прекрати! — строго говорит Тина. — Совсем распустился! Коля все равно завтра в школу не пойдет.

— Откуда ты знаешь? — ревет Вартан. — Я его подвел!

Мать за руку тащит Вартана к столу.

— Пиши скорей, я отнесу! — говорит няня.

— Успокойся, птенчик, — уговаривает бабушка.

— Тебе не стыдно, большой мальчишка, что все вокруг тебя суетятся? — сердито спрашивает Тина. — Учи уроки!

— Пустите меня! — вопит Вартан. — Я должен пойти! Я за себя не отвечаю!

— Варташка, сейчас я тебя отшлепаю! — Тина прислушивается, быстро оборачивается и радостно восклицает: — Сурен пришел!

— Здравствуй, Сурен! — приветливо говорит бабушка.

— Опять десять человек помогают ему учить уроки? — Отец, высокий, черный, подходит к маме, нежно касается губами ее щеки. Вглядывается в Вартана и хмурится:

— Слезы? Он болен? Надо «Скорую помощь»? — Стремительный рывок в столовую, и рука отца уже лежит на телефонной трубке.

Смеясь, Тина оттаскивает его от телефона.

— Идем, Сурен, я тебя накормлю.

— Вихрь, а не человек, — вздыхает бабушка. — Садись, Вартанчик, садись, деточка!

— Вот тебе бумажечка, — няня подсовывает Вартану листок и карандаш. — Пиши, что задано. Я живо сбегаю к Коленьке.

Няня уходит с каракулями Вартана. Бабушка подвигает себе стул и усаживается рядом с внуком:

— Ну-ка, что тебе задано?

— Несчастный, я несчастный! — причитает Вартан, листая задачник. — Потерялась дурацкая задача. А, вот она… Ну, к чему задавать такую чепуху? Любая кошка сразу решит. Только время тратить. Он начинает писать, но вдруг заявляет эпическим тоном: — А последний в списке у нас Петрачков!

— Пиши, пиши, милый, не отвлекайся! Почему же на «п» последний? Это на «я» должен быть последний. Разве у вас список ребят не по алфавиту?

— Да ведь он только что приехал с Дальнего Востока!

— A-а… Ой, Вартанчик, какая у тебя восьмерка уродинка. Переписать надо бы эту строчку.

— Просто ее побила вон та шестерка, примяла ей бока. А папа правда бешеный?

Бабушка всплескивает руками.

— Да ты что! Как можно так о папе? Твой отец, — говорит она торжественно, — прекрасный человек. Он очень хороший инженер и прекрасный человек! Просто он немножко вспыльчив.

— Мой папа смелее всех на свете! — гордо заявляет Вартан. — Его все боятся.

— Да никто его не боится.

— Он как двинет бровями, папа, — мечтательно продолжает Вартан, — так все сразу и задрожат. Еще бы! Он же бешеный!

— Ты опять?!

— Тетя Мотя всегда говорит: «Твой папа, Вартан, дивный человек. Только бешеный».

— Что задано по чтению? — строго спрашивает бабушка.

С изнемогающим видом Вартан достает «Книгу для чтения». Читать он ненавидит. Зато слушать готов часами. За то, что он прочитывает заданные две страницы, бабушка до самого ужина читает ему вслух «Остров сокровищ».

Поужинав вместе с внуком и няней, бабушка уезжает домой.

Вартан сидит с ногами на диване в столовой, смотрит на сидящих за столом родителей: папа с книгой, мама с вязаньем, — и делает вид, что не слышит няниных уговоров идти спать. В который раз няня шепчет:

— Миленький, ну пойдем, уже девятый час! Пора.

Не поворачивая головы, отец говорит:

— Нянечка Федосья Акимовна, я вас очень прошу: этого мальчишку, который сидит на диване, выбросьте на помойку! Мне не нужен сын, которого старый человек вынужден упрашивать об очевидных вещах.

Вартан колеблется, он и не прочь в кровать — набегался за день, он уже спускает одну ногу с дивана. Лениво спрашивает, просто чтобы выдержать фасон, лишний раз показать свою самостоятельность:

— Мама, а что сегодня по телевизору? — И вдруг глаза его загораются. — Вспомнил, вспомнил! Сегодня детективный фильм. Тот самый. Вторая серия. Буду смотреть!

— Об этом нэ можэт быть и речи! — с заметно усиливающимся акцентом отчеканивает отец.

— Буду! — Вартан подбирает под себя ноги, поудобнее устраивается на диване.

— Нэ будешь!

— Буду! Я смотрел первую серию.

— Он как-то случайно посмотрел, — виновато говорит Тина. — Рано показывали, что-то в половине восьмого. А потом стали предупреждать, что детям до шестнадцати нельзя… Вартан, отправляйся в детскую!

Вартан молчит с каменным лицом, плотнее прижимаясь к дивану.

— Слух поврэдился? — у Сурена раздуваются ноздри. — Мать приказала. Ты слышишь?

— Не слышу, — сквозь зубы цедит Вартан. — Я буду смотреть. Я смотрел первую серию.

— Варташечка! — присевшая на диван няня обнимает Вартана за плечи. — Пойдем! Сказку расскажу.

Отец вскакивает со стула.

— Розгу ему, а не сказку! Все молятся на этого идиотика! — Голос его падает до шепота. — Кого мы выращиваем? Мы, два интэллигентных как будто человека, инженер НИИ и физиолог, научный работник. Кого? — Он ударяет кулаком по столу и внезапно повышает голос: — Капиталиста? Помещика?

— Сурен! Успокойся! Он сейчас ляжет, он не будет смотреть. — Тина идет к дивану и по пути машинально включает телевизор.

— Буду! — упрямо говорит Вартан. — Сам ты капиталист!

— Что-о? — Темные глаза отца разгораются. — Дэржите меня! Я за себя не отвечаю! — Он размахивает руками, огромный, широкоплечий.

Вартан вскакивает с дивана и кричит:

— Буду! Буду! И я за себя не отвечаю!

«Подобные треугольники, — мелькает у Тины нелепая мысль. — Большой и маленький».

Они стоят друг против друга, сжав кулаки, одинаково сдвинув черные брови, оба черные и кудрявые, поразительно похожие друг на друга.

Внезапно начинает грохотать телевизор. На экране выскакивает изображение: мчится поезд.

Отец и сын поворачивают головы и смотрят. У Вартана на лице ребячье любопытство. И у Сурена тоже.

Несколько секунд они стоят неподвижно, затем большой стремительно хватает маленького поперек живота и несет его в детскую.

Вартан оглушительно ревет и дрыгает ногами. Няня семенит за ними. Дверь плотно закрывается за ней и Вартаном. Рев смолкает, точно его выключили.

— Вот и все! — Сурен делает подчеркнуто непреклонное лицо, ерошит волосы пятерней. — Избаловали его безобразно!

Тина вздыхает. Они усаживаются рядом возле телевизора. Через минуту Сурен уже поглощен фильмом и не слышит осторожного скрипа двери. Тина быстро оглядывается. В узкой щели — блестящий темный глаз виднеется очень низко: наверно, няня позаботилась, чтобы у Вартана не устали ноги, и подставила ему скамеечку. Безобразие, просто безобразие! Никуда не годится… Но снова будоражить Сурена Тина не хочет: он устал, бедняга, целый день напряженно работал. Лучше потом самой как-нибудь воздействовать на малого упрямца. Она снова вздыхает, прислоняется к плечу мужа и тоже смотрит на экран.

4

На другой день Коля в школу не пришел. Вартан опять возвращался один.

Недалеко от их дома, на другой стороне улицы, он заметил близнецов. Первоклассники Юрка и Светка шли и о чем-то горячо спорили. Наверно, о том, у кого двоек больше.

Вартан снисходительно усмехнулся: до чего же глупые эти малыши!

Как торжественно первого сентября шли они в школу! И у Юрки, и у Светки было в руках по большому букету цветов. Мама с улыбкой показала им с Колей на близнецов: «Смотрите, как важно идут!» Она прямо любовалась близнецами, и все, кто был во дворе, ими любовались, дворничиха тетя Мотя даже перестала подметать двор, оперлась о метлу и растроганно качала головой.

Через несколько дней Юрка прибежал из школы, хохоча от радости. Светка спешила за ним расстроенная.

— Я получил отметки! — с восторгом кричал Юрка. — Целую кучу отметок.

— А я только две, — ревнивым голосом призналась Светка.

— А я пять штук! — Юрка достал из портфеля тетрадки и гордо раскрыл их.

— Какой ужас! — воскликнула двоюродная сестра-восьмиклассница, приехавшая в этот день к ним в гости. — У тебя колы! Кошмар!

— Да ты посмотри, как их много! — радовался Юрка. — А у тебя, Светка, значит, тоже два таких?

— Нет, у меня только один такой, — грустно сказала Светка. — И еще бон двоечка…

Сестра надавала Юрке щелчков по голове:

— Ты должен плакать, а не хохотать! Кол! Это же самая плохая отметка, хуже не бывает.

И щелчки не уменьшили Юркино ликование. Всем во дворе он хвастался, что получил так много отметок.

А еще через несколько дней он рыдал:

— И зачем вообще эта школа? Задали целых восемь строчек! Я написал «а», а надо «о». Ну, что теперь делать?

— Зачеркни и напиши снова! — голосисто советовала мать.

— Да нельзя же зачеркивать! Нельзя, пойми! — ревел Юрка.

— Нельзя же, нельзя же зачеркивать! — дискантом вторила Светка.

Ребята стояли во дворе под открытым окном и внимательно слушали. Крахмальниковы жили на первом этаже. Все их драмы проходили как бы на сцене с плоховатой видимостью, но зато с отличной слышимостью.

Как ни спешил Вартан к Коле, все-таки он завернул к старому-престарому вязу в углу двора. Необходимо было спрятать вновь приобретенное сокровище — гвоздь, сплющенный трамваем. Отличный меч для вылепленного Колей рыцаря или водолаза. Будет подводнику чем сражаться с акулами. Вартан хотел сделать Коле сюрприз, удивить его: «Поройся в сокровищнице, не прибавилось ли там чего?» Поэтому сперва надо прибрать меч на место.

Оглянувшись по сторонам, он вытащил затычку из мха и запустил руку в дупло.

И сразу смуглые щеки Вартана потемнели от прихлынувшей к ним крови. Что это? Еще вчера сверху лежала круглая металлическая коробочка с «алмазами» — цветными стеклышками и двумя голубыми бусинками. Теперь коробочки не было. И почему в сокровищнице так просторно?

Дрожа от волнения и дурных предчувствий, Вартан заглянул в дупло. Фонарика карманного при нем не было, не таскать же его с собой в школу. Но и без фонарика видно было, что в темной глубине дупла все разворочено. Вартан горестно вскрикнул. Кто ограбил их с Колей? Ирка! Кто же еще?

Ну, теперь все! Не посмотрит он, что Ирка девочка, а папа строго-настрого запретил бить девочек. И что Ирка младше — в школу еще не ходит, — тоже наплевать! Отдубасит он ее так, что только держись! И заставит вернуть сокровища.

Решительными шагами, подняв от возмущения плечи, Вартан, весь красный, зашагал к дому. Надо сразу рассказать Коле об ужасном злодеянии.

Вдруг чей-то насмешливый голос окликнул его из-за кустов:

— Мальчик, ты забыл на земле под деревом свой портфель!

Вартан остановился. Из кустов вышел на дорожку незнакомый мальчик лет одиннадцати-двенадцати, в свитере с затейливыми узорами. Усмехаясь уголками губ, он сказал:

— Ты бросил на землю портфель и там его оставил. Лучше возьми, а то кто-нибудь подберет.

— А ты кто такой? — строго спросил Вартан. — Зачем в наш двор прилез?

— Двор такой же мой, как и твой, — хладнокровно ответил мальчик.

Этакой наглой лжи Вартан не мог перенести. Он отлично знал всех ребят своего двора. И не так их было много, всего-то человек пять-шесть, считая четырехлетнего Антона. Виктор-ремесленник и Эдик, Иркин брат-студент, не считались. Всех, всех он знал, а этого мальчишку видел впервые.

Набычившись, Вартан стал подступать к незнакомцу со сжатыми кулаками.

Мальчик стоял, опустив руки и насмешливо улыбаясь.

Когда между ними осталось всего три шага, Вартан прошипел сквозь зубы:

— В лоб хочешь?

— Я с такими пацанами маленькими не дерусь, — равнодушно ответил мальчик.

Это было уже оскорбление. Ястребенком кинулся Вартан на противника и с размаху толкнул его в грудь. Мальчик, хоть и не худенький и головы на полторы выше Вартана, пошатнулся, но не упал, а отскочил в сторону.

— Осел! — крикнул он. Из глаз его выкатились злые слезы. Мальчик подхватил их со щеки языком, еще отбежал, выпрямился и произнес надменно: — Так-то, значит, у вас встречают вновь прибывших путешественников? Ничего себе, гостеприимство!

Вартан удивился:

— Каких путешественников?

— А я кто, по-твоему? Приехал из Днепропетровска, целое путешествие совершил, значит, путешественник.

— Почему ты приехал?

— Потому — чтобы здесь жить. Мы обменялись квартирами на этот район. Конечно, в Днепропетровске у нас чудесная комфортабельная квартира, а здесь всего две комнаты. Правда, в малонаселенной квартире.

Вартан стоял, разинув рот. Новый мальчик странно, по-взрослому разговаривал.

— В какой квартире вы поменялись? — спросил Вартан и, услышав номер, проговорил задумчиво: — Значит, с Клеопатрой Федоровной будете жить? Она шума не любит.

— Ребят во дворе много? — деловито осведомился мальчик.

— Мы с Колей, Ирка… — начал загибать пальцы Вартан. — О-о, какая это змея! Она совершила злодейство просто… неслухменное!

— Неслыханное, ты хочешь сказать? А какое? — хитро улыбаясь, спросил мальчик.

— Да забралась там… в одно место. Как тебя зовут?

— Сева. Всеволод. Мама часто называет меня Воликом, по мне больше нравится Сева. У вас отличный двор. И совсем рядом парк. Всю территорию двора можно поделить.

— Как поделить?

— Кто нарушит границы, тот вражеский лазутчик, ему наказание. Территориальная независимость — это, брат, не шутки! Бери свой портфель и ступай домой. И мне надо по делам. Позже встретимся и потолкуем.

Он махнул рукой, милостиво отпуская Вартана, и с чинным видом зашагал к воротам.

А Вартан побежал к вязу, подобрал с земли портфель и помчался к Коле. Событий случилось столько, что неизвестно было, с чего начать…

5

В минуты гнева Сурен Вартанович Анопьян часто грозился оторвать сыну голову. Но ни разу в жизни его не побил, даже не отшлепал. Все это было лишь «сотрясение воздуха», как говорила мать Тины. После очередной домашней бури Татьяна Константиновна вздыхала, качая головой:

— Прекрасный человек, а вспыльчивость просто сатанинская. Надо посоветоваться с врачами, нет ли лекарства специально от вспыльчивости, от таких вот… сотрясений воздуха.

Однако в тот злосчастный вечер отец Вартана совершенно неожиданно и без долгих слов перешел к действию.

Ужинали все вместе — редкий случай. Сидели за столом вчетвером: папа, мама, няня и Вартан. Настроение у всех было самое мирное.

— Я не хочу с хлебом, — сказал Вартан и отодвинул от себя ломоть.

— Ну как же, деточка, котлетки совсем без хлеба? — Няня подвинула хлеб к руке своего любимца.

— Не приставай ко мне! Сказано: не хочу!

Вартан схватил хлеб и бросил его на пол.

Няня испуганно ахнула.

— Вартан! — вскрикнула мама. С ужасом вскрикнула и как-то жалобно.

Отец побледнел, бросил быстрый взгляд на маму и вскочил со стула. Вартан и мигнуть не успел, как вдруг оказался вытащенным из-за стола, почувствовал, как весь сотрясается. Зубы у него лязгнули, во рту стало резко больно: он прикусил язык. Вартан надсадно заревел.

Глаза у отца сверкали от возмущения.

— Ты бросил хлеб, — сказал он тихо. — Твоя мать в твоем возрасте крошку готова была поднять. Крошку с пола!

Язык у Вартана саднило, но уже меньше, он обрел дар речи и проревел:

— Что ты болтаешь глупость какую-то? Мама с полу не велит бра-ать в рот!

— Так ведь не было хлеба, дурак ты!

— В булочной бы купили, — обливаясь слезами, крикнул Вартан. — Кинулся на меня… хуже тигра. Я… язык… — От жалости к себе он заревел так оглушительно, что на столе задребезжал стакан.

— Замолчи! — крикнул отец. — В булочной тоже хлеба не было! — Он все еще держал сына за плечи, но вынужден был отпустить, потому что няня и мама с двух сторон уже обнимали Вартана.

— Дурачок мой бедный! — говорила мама.

— Проси у матери прощения! — приказал отец.

— Не буду! — Вартан сверкнул на отца исподлобья глазами и отвернулся от него.

— Тина, его наказать надо, а ты ласкаешь, — сердито сказал отец. — Ведь это подумать только — хлеб бросить! Об пол шваркнуть! Ведь это… последнего негодяя поступок!

— Да, нехорошо, очень нехорошо! Варташка, ты даже не представляешь, как это стыдно! — Слова была порицающие, а тон жалеющий, и руки мамы ласково гладили Вартана, утирали ему слезы.

— Погубите парня в конце концов! — отец хлопнул дверью и ушел в их с мамой комнату.

Из маминых рук Вартан выпил стакан теплого молока, и няня повела его умываться на ночь.

Когда Вартан улегся в кровать, трое взрослых в молчании доели остывший ужин. Тина помогла няне убрать со стола, помыть посуду. Потом пошла в спальню. Сурен с книгой в руках уже лежал в кровати.

— Разве можно так кидаться на ребенка! — сказала Тина. — Ты же мог страшно напугать его. Как тебе научиться сдерживаться, в конце концов?

Не поднимая глаз от страницы, Сурен пробурчал:

— Да, надо сдерживаться, ты права. Но по существу я прав, мы его воспитываем балбесом. И… не подлецом ли?

— Он мал и глуп. Он же еще ничего не понимает.

— Девятый год пошел. Я в этом возрасте понимал, что значит хлеб. А ты — тем более.

— Ты из бедной семьи, Сурен. И мы же оба росли во время войны. Что может понимать Варташка?

— Так надо объяснить.

— Но не криком же. И не тряской!

Оба сердито замолчали.

6

В кухне было невыносимо жарко. Недавно Анна Петровна, включив все газовые горелки и духовку, вымыла в корыте Колю. Ванны в однокомнатной Асиной квартире не было. Эта квартира вообще как-то «образовалась» после капитального ремонта много лет назад, отпочковавшись от другой квартиры. Комната большая, а кухня и передняя крошечные.

— Зачем мучилась, Колю купала? Помыли бы его в ванне у Анопьянов. Всегда там моемся. И вообще, — Ася усмехнулась, — могла бы, теть-Ань, не приезжать. Раз тебе тут трудно. — Она сидела на табуретке с распущенными по плечам светлыми волосами, раздумывала, не вымыть ли голову.

Анна Петровна покосилась на племянницу: «Характер у тебя неважнецкий», но вслух этого не сказала.

Конечно, жизнь у Аси сложилась нелегко. Отец ее, брат Анны Петровны, погиб на фронте. Мать умерла вскоре после войны. Когда студенткой Ася, взбалмошная, упрямая, приезжала к тетке на юг, та старалась ее откормить и приласкать. Теперь Ася, искусствовед по профессии, зарабатывала хорошо, но тратила хаотично: покупала дорогие книги, дорогие тряпки, которые вскоре переставала носить, и вдруг не оказывалось денег даже на хлеб. И с мужем у Аси не получилось, знать его не хочет. Неизвестно, что у них там вышло. Колю Ася любит без памяти, а смотрит за ним кое-как…

— Я же тебя, тетечка, не вызывала. Скажешь, нет? — Ленивый смешок племянницы, сопровождавший эти слова, взбесил Анну Петровну.

— Нет, ты не просила меня приехать, — сказала она насмешливо. — Ты только прислала телеграмму: «А Коля опять заболел». И как у тебя на телеграфе приняли это дурацкое «а»?

— Меня спросили: «„А“-то зачем?» Я сказала: «Надо».

И оставили. Что им — жалко?

— И телеграфом ты послала мне двадцать рублей. Хотя телеграфом раз в пять дороже, чем почтой. Тут и медведь поймет, что на дорогу. Чтобы срочно выехала.

— Это уж твое дело было, как поступить.

— Я там все дела бросила. Васька, соседей там одних мальчонка, только стал подтягиваться по арифметике… При клубе детскую самодеятельность начали организовывать… И работу хорошую только что получила. Страниц двести дал в перепечатку один профессор из Ялты. Пришлось вернуть…

— Ну и не ехала бы, раз вся общественная работенка там без тебя проваливается. Колька посидел бы один запертый, ничего бы с ним не сделалось.

Метнув на племянницу неуверенный взгляд, тетка пробормотала:

— Во втором классе мог бы у нас в школе поучиться, у меня пожить. И климат…

Асины глаза потемнели.

— Сына отнять хочешь?!

— Не болтай ерунду! — поморщилась Анна Петровна.

— Никуда Коля не поедет! Кончен разговор! Маленького давала — хватит.

— Тогда заботься о нем по-человечески. Ты ведь часто даже обед забываешь приготовить, бессовестная…

— Готовлю, когда успеваю. Не помрет с голоду. Как могу, так и живу.

— Носочки все оказались грязные у него. И больше половины — в дырках…

Топот ног по коридору, испуганный Колин голос прервал ее:

— Ба-аб!

Он распахнул дверь. Непонятный, громкий и низкий гул несся из комнаты.

— Что такое?! — со всех ног Анна Петровна кинулась вон из кухни.

В комнате она выдернула вилку репродуктора из электрической розетки.

— Ты с ума сошел, Коленька? Зачем ты это сделал?

Коля возбужденно подскакивал возле нее.

— Я хотел… Думаю, что будет, если вставить? Заговорит или нет?

— Даже паленым пахнет. Как у тебя все не взорвалось? — Анна Петровна один за другим повернула выключатели, загорелись лампы под потолком и на письменном столе. — Просто чудом не перегорело все на свете. Быстро вытащила я — оттого… Никогда, никогда, Колюшка, не балуйся с электричеством!

Ася хохотала над теткиным испугом:

— Извечный вопрос мальчишек: что будет, если…

— А что тут смешного? Вот и оставляй его одного на целые часы, — проворчала Анна Петровна. — И погибнет ни за понюшку табаку…

7

В два с половиной года Коля не понимал, где живут лягушки. Он тащил баб-Аню за руку под цветущие вишни и яблони, показывал пальцем куда-то под кусты и говорил: «Здесь лягушки!». Старательно заглядывал под каждый кустик, присаживался на корточки и выжидал, не выпрыгнет ли лягушка.

Маленькая потешная фигурка в белой панамке. Искал он лягушек там, где их не могло быть, но она не разуверяла его, чтобы не совался к речонке и в канавы. Анемоны у нее в садике он упорно называл «лимоны» и уверял ее: «Так лучше».

Без конца Колю возили взад-вперед из Ленинграда на юг, с юга в Ленинград. Увезя Колю или потребовав, чтобы тетка привезла ей сына, Ася затем снова привозила его или отправляла со знакомыми, едущими в Крым в отпуск. С няньками она не уживалась, в яслях Коля сразу заболевал.

Каждый раз, собирая ребенка в дорогу, Анна Петровна откладывала ломаные игрушки, сношенную, прохудившуюся обувь и одежонку: «Это нужно выкинуть». А когда, посадив их на поезд в Симферополе, она возвращалась в свое опустевшее жилище и наталкивалась на маленькие стоптанные сандалии, то сердце у нее переворачивалось. Она прижимала к груди сандалишки, бережно подбирала с полу и прятала целлулоидного зайца с дырой на боку, даже обрывки картинки. Все выглядело так сиротливо без Коли.

Первые дни без Коли она не знала, куда деваться от тоски. Сидела, растерянно опустив на колени руки, ни за что не хотелось браться. Ни к кому, кажется, так не присыхало сердце, как к этому беззащитному крохе, на которого и прав-то у нее нет. И вот между ним и ею ложилось расстояние в два дня, в пять дней, в неделю. Уже семь раз он ложился без нее спать и семь раз вставал, и она не знала, плакал ли он, ушибался ли, пугался ли… Расстояние в семь дней — как это бесконечно много! В двадцать дней расстояние уже не ощущалось таким огромным. Боль разлуки притуплялась. Она писала письма, посылала фрукты, вязала и отправляла Коле свитера, носочки.

А потом Ася вызывала ее или присылала Колю обратно. И каждый раз в чем-то он оказывался другим: изменялся голос, он употреблял много новых слов… И только кротость, доверчивость, какая-то открытая улыбчивая доброта оставались у Коли неизменными. Совсем крошечным он говорил игрушечной собачке: «Не будем рычать! Будем жить мирно».

Но вот он стал учиться, и зимой увозить его было уже невозможно.

8

Сидя на полу под столом, рядом с морскими чудовищами, Вартан взволнованным шепотом сообщал Коле последние новости.

— И когда ты, наконец, поправишься? Все что-нибудь случается, всякие происшествия, а тебя нет! Ирка отрекается начисто.

— Может, и правда не она? — сказал Коля.

— Кто же еще? А сокровищница разворочена. Факт? Факт. Я ее и совсем порушил. Все наше имущество спрятал пока просто в коробку, под нянину кровать поставил, велел няне охранять, чтобы никто не тронул.

Коля задумчиво поправил пальцами гребешок допотопного ящера.

— А знаешь, может, сорока прилетала? Блеснуло ей из дупла, она сразу туда сунулась. Сороки любят блестящее воровать.

Вартан моргнул с сомнением.

— Я у нас тут сорок не видел… Нет, это Ирка, Ирка. Кто же еще? Врет просто, будто ничего знать не знает. А этот Севка и на теплоходе плавал, и на самолетах летал и даже — подумай! — на воздушном шаре!

— Ну-у? А воздушные шары для летанья разве теперь делают? Раз есть ракеты. И всякие-всякие самолеты. И вертолеты. А на самолете я тоже летал сколько раз. К баб-Ане в Крым и обратно.

— Он так сказал, Севка, что на воздушном шаре… И он там у себя, в этом… ну, откуда он приехал, все первые премии за художественную самодеятельность получал. Он и стихи на сцене читал, и рассказы художественные говорил, и пел, и фокусы…

— Молодец какой! — сказал Коля.

— А главное, он знает всякие разные секреты!

— Какие секреты?

— Он еще не сказал. Еще мне скажет. И потом, врагов, говорит, надо выслеживать. Он покажет как.

— Врагов? Каких врагов?

— Предателей всяких. Он научит их следить.

— А где же у нас…

— Коля, иди сюда! — позвала Ася.

Поднявшись с полу, Коля подошел к маме, копавшейся в платяном шкафу. Ася надела на Колю широкополую кавказскую панаму и засмеялась.

— Ой, какой гриб! — выйдя из кухни, улыбнулась Анна Петровна.

— Ты моя поганочка! — Ася с нежностью притянула к себе сына.

— Уж ты скажешь! — обиделась за внука Анна Петровна. — Самый, наоборот, хороший грибок. Только хиленький.

— Как раз такая бледная, трухлявая поганочка.

Тетка поняла, что Ася нарочно ее поддразнивает, и переменила тему:

— Совсем скоро уже допекутся пирожки. Ужинать будем.

Коля вытянул с нижней полки шкафа, из хаоса вещей, до которых еще не добрались баб-Анины руки, смятую цветную занавеску и накинул ее себе на плечи.

— Мама, дай и Вартану какую-нибудь тряпку для плаща. И шляпу дай!

Через минуту на голове Вартана красовалась соломенная шляпа, а на спине болталась другая занавеска, завязанная узлом под горлом.

— Мы мушкетеры! Мы мушкетеры!

С победными криками мальчишки скакали, визжали, размахивали шпагами — бамбуковыми палочками, которые привозила для Коли с юга баб-Аня.

Буйный, воинственный и восторженный пляс прервала Тина. Она пришла за сыном.

— Почему ты не идешь домой, Вартан? Ушел, говорят, уже три часа назад. Если не больше…

Увидев, как веселится Вартан, как хорошо ему у Шапкиных, Тина еще острее почувствовала обиду за Сурена. «Все-таки безжалостный у нас мальчишка. Отец там переживает, а он и в ус не дует».

Вартан не хотел идти домой.

— Завтра воскресенье, пусть еще немножко поиграют, — просительно сказала Анна Петровна.

— Тинка, если ты не напьешься с нами чаю, ты мне не друг! — заявила Ася. — Там у тетки какое-то чудо кулинарного искусства вот-вот появится.

Через час, ведя сына за руку от подъезда к подъезду, Тина говорила грустно:

— Совсем мы папу бросили. Гостевали с тобой, чай с пирогами распивали, а он там один…

Вартан вскинул подбородок и слегка отвернулся.

— Тебе не жалко папу?

— А он меня жалел, когда бросился? Да ка-ак схватит!

— Вартан! — строго сказала Тина. — Ты даже не разговариваешь с папой, это…

— И не буду разговаривать!

— Это очень нехорошо — так долго злиться.

— А бить детей хорошо?

— Он тебя не побил, во-первых. Просто встряхнул за очень нехороший поступок. Ты швырнул хлеб. И этим оскорбил всех нас.

— И он меня оскорбил. Еще больше.

— Ну и оскорбил! Подумаешь, нашелся император — тронуть нельзя!

— Я не прощаю оскорблений!

— Ты дурачок…

Тина замолчала: они уже вошли в переднюю.

Покорно, без возражений, Вартан умылся и почистил зубы. Проходя через столовую, он бросил на сидевшего на диване отца непреклонный взгляд и с гордо поднятой головой прошествовал в детскую.

9

Наконец врач позволил Коле гулять.

В тот же день Вартан торжественно познакомил Колю с Севкой. Погода стояла на редкость хорошая, и в любопытных недостатка не было. Стайка ребят окружила мальчиков, стоявших под липой посреди двора. Ирка Колар в неизменных брючках и с конским хвостом на затылке, близнецы-первоклассники Юрка и Света, оба белобрысенькие и остроносенькие, даже четырехлетний Антон подошел. Положив палец в рот и подняв голову, он смотрел на всех очень внимательно, чувствуя, что происходит что-то важное. Впрочем, его тут же увела бабушка: «Не суйся к большим! Еще потопчут тебя».

Немало Вартан успел нарассказать новому знакомому о своем друге.

— Он такой у нас, Колька, знаешь! Он может вылепить что угодно, хоть космонавта, когда он ходит по космосу, хоть какого зверя! И нарисовать тоже может.

— А учится он как, твой Коля?

— Учится? Ну, не так, чтобы очень. Троек много. Только по чтению у него всегда пять. Круглое. Просто арифметику он не очень любит…

И вот они стоят друг против друга. Севка критически разглядывает худого бледного мальчишку. Голубые глаза Коли смотрят в лицо Севы с любопытством и слегка настороженно. Если верить россказням Вартана, уж очень необыкновенный этот мальчик в узорчатом свитере, с приятным лицом и немного колючим взглядом.

Первым нарушает молчание Коля.

— Здравствуй, Сева, — говорит он тонким голосом и протягивает руку.

Севка снисходительно усмехается и притрагивается к кончикам Колиных пальцев. Затем лицо его делается замкнутым.

— Значит, так, — говорит он властно. — Ты зачисляешься в наш отряд разведчиков и будешь наравне со всеми нести разведывательную службу. Вот план! — Он достает из кармана сложенный лист бумаги и разворачивает его.

Притихшие ребята подсовываются Севке под локти, заглядывая в бумагу. Там квадраты, и кружки, и какие-то надписи. Никто ничего не понимает, но все сдерживают дыхание от значительности момента.

— Что это тут написано? — недоуменно спрашивает Коля.

— Отставить разговорчики! — жестко говорит Севка. — Объясню и без вопросов.

Вартан вздыхает и обнимает Колю за плечи, как бы оправдывая его.

— Кружки — это, ясное дело, деревья, квадраты — дома. Я измерил шагами расстояние. Каждый шаг на плане — несколько миллиметров, так что масштаб точен.

— Конечно, если ты измерил, — с уважением вставляет Вартан.

— Твоя территория, Николай, будет вот от этого кружка до угла этого квадрата. Здесь будешь следить!

— А чего следить? — растерянно спрашивает Коля.

Севка смотрит на него пренебрежительно:

— Вражеских шпионов, конечно!

— А откуда же… — начинает Коля.

Но звонкий голос Ирки перебивает его:

— А где моя терри… эта самая?

— Девчонки в разведчики не принимаются! — отчеканивает Севка.

У Ирки рот делается, как буква «о», в глазах ужас. Вартан радостно подпрыгивает и хлопает в ладоши.

Севка повелительно поднимает руку:

— Внимание! Вообще девчонки не принимаются в разведчики. Но Ирка ведь девочка-пират. У нее всегда с собой перочинные ножики и спички в карманах. Поэтому… — он делает паузу, — для нее исключение. Она тоже будет разведчиком. Ее территория — вот! — Он смотрит на план и обводит пальцем два кружка. — Вокруг вон тех деревьев. А Вартан мой адъютант, мы с ним пойдем на общие розыски.

— А мы что будем делать? — хором кричат Юрка и Светка.

— Вам специальное задание будет потом. Пока вы в помощь Коле. Живо приступайте все к заданию, выполняйте приказ! Через десять минут сбор на этом же месте. Доложите, кто что заметит особенное. Вартан, пошли!

Ирка уже скачет вокруг указанных ей двух лип, пока Коля еще плетется к углу дома. Близнецы тащатся за ним. Севка с Вартаном скрылись в кустарнике.

Несколько секунд Коля стоит в задумчивости, потом принимается усердно осматривать каменные плитки у дома. Может, и правда, какие следы найдутся? За его спиной близнецы начинают ссориться. Светка — какая удача! — нашла пуговицу. Большую, синюю. Наверно, от чьего-нибудь пальто.

— Я первый увидел! — кричит Юрка. — А ты сразу схватила!

— Почему это ты первый, когда я первая? — вопит Светка.

— Вы нашли вместе, — примирительно говорит Коля. — Вы же не из вражеского стана разведчики, вы ведь заодно, что вам делить эту пуговицу?

— А все равно я первая! — Светка, надувшись, толкает брата. Тот ревет.

— Ну и деритесь, когда так. — Коля с досадой отворачивается от близнецов и, глядя в землю, отходит от угла дома к дереву. Кажется, такой участок отвел ему Севка? Теперь Коля близко от Ирки.

Вместо того чтобы разглядывать местность, Ирка похаживает вокруг своих двух деревьев, размахивая открытым перочинным ножиком. Вот остановилась и, бросив ножик на землю, чешет себе спину.

— Меня, кажется, одели с блохой, — сообщает она Коле. — Ты нашел что-нибудь? Нет? А что мы вообще ищем, не знаешь? Мне кажется, немножко скучно стало.

Чтобы совсем не заскучать, она прибегает к испытанному средству — затягивает песню:

Легко на сердце от песни веселой,

Она скучать не дает никогда!

«Не прошло ли уже десять минут? Не пора ли идти на то самое место?» — думает Коля.

Вдруг опрометью мчатся откуда-то Севка и Вартан.

— Ирка, труби сбор! — кричит Севка. — Важная находка!

Кто бы мог подумать? В их мирном дворе, как видно, и вправду завелись какие-то враги.

В руках у Севки развевается обрывок желтоватой бумаги, в которую в магазинах насыпают сахарный песок и крупу. Севка размахивает этим обрывком, а потом несколько раз прочитывает вслух то, что на нем написано. А написано печатными буквами вот что: «Берегитесь!

Мы проломим головы, когда захотим, всем вам! Особенно Севке-командиру и Вартану! Васька Большой и Семен Рыжий».

На эту бумагу Вартан наткнулся в кустах, когда они с Севкой там шныряли.

Ребята стояли пораженные.

— Бою-у-усь! — вдруг проверещала Светка.

— Может, домой пойдем? — предложил Юрка.

— Не бойтесь! — храбро крикнула Ирка. — Я вас защищу, у меня ножики есть!

— Молодец! — похвалил ее Севка. — Не зря я тебе разрешил вступить в отряд.

Солнце, как всегда во второй половине дня, золотило стволы, просвечивало сквозь листву. Летала осенняя паутина. Кругом было тихо, лишь вдали позванивал трамвай да ворковали на крыше голуби. Но все вокруг как-то изменилось: ведь где-то подстерегала их опасность. Коля стоял с полуоткрытым ртом.

— Струсил? — поглядев на него, усмехнулся Севка.

— Странно как-то… Откуда эти… Васька Большой и Семен Рыжий? Мы никогда о них не слыхали.

— А теперь услышали. Все бывает когда-нибудь в первый раз. Но, ребята, никому ни слова! Это наша тайна. Разболтаете, нам же хуже будет. Слово командира — приказ! Ясно?

— Ясно! — сказал Вартан.

— Ясно! — крикнула Ирка.

— Ясно, — неуверенно, вразброд повторили Коля и близнецы.

10

Двор, знакомый каждым деревом и кустом, каждой выщербинкой ка каменных плитах, стал как бы чужим. В сущности, он перестал быть двором, а стал «территорией», «местностью». «Территория» эта, как объяснил Севка, принадлежала им и никому больше, но ежеминутно и совершенно неожиданно на нее могли ворваться неизвестные, таинственные и тем более устрашающие Васька Большой и Семен Рыжий. Злоумышленникам было легко совершить нападение, так как ограда существовала только с двух сторон. Всегда это казалось очень удобным: не проходя в ворота и не перелезая через ограду, можно было выйти на соседние улицы. А сейчас никого это не радовало: «их территория» оказалась плохо защищенной.

Возвращаясь из школы, Вартан и Коля настороженно оглядывались по сторонам: побывали здесь враги или нет? Грозных этих личностей мальчики не видели ни разу. Но натворить кое-что те уже успели.

Дня три назад была развалена дровяная кладка. Ванны в доме топились дровами, установить газовые колонки еще только собирались. Во многих квартирах, несмотря на паровое отопление, сохранились и печи, которые нередко протапливали весной и осенью. Словом, дровами люди пользовались, а сараев не хватало. Дрова просто складывали у стенки сарая, обшивая их кое-где листами железа.

Увидев покосившуюся кладку и расшвырянные по земле поленья, тетя Мотя крикнула Вартану с Иркой, бегавшим по двору:

— Это кто не вам разрешил дрова рушить? Вот я вас метлой, пострелята! А ну, помогайте складывать!

Вартан, Ирка и Коля подавали тете Моте березовые полешки и горячо уверяли, что они даже близко к дровам на подходили.

— А кто ж это набезобразничал? Кроме вашей братии, некому озорничать. Севочка-то новый, такой чистенький, аккуратненький, он по дровам лазить не станет.

— Ой! — вдруг сообразил Коля. — Да ведь это, наверно…

Вартан дернул его за рукав.

Другое злодейство произошло вчера. Кто-то бросил ком твердой земли в окно Крахмальниковых. Извилистая трещина разукрасила стекло. На всякий случай мать отодрала за уши ни в чем не повинного Юрку. Рев стоял трубный, носовой и возмущенный.

— Неужели это тоже они… те самые? — страдальчески кривя лицо от жалости к Юрке, спросил Коля.

Севка пожал плечами.

— Разумеется. Хулиганят, чтобы нам попало. Но дрова, стекло — это все ерунда. Такое ли может случиться! Ведь они охотятся за нашими головами.

— Но что мы им сделали? — недоумевал Коля.

— Ты же читал бумагу, — сказал Вартан. — Объявили нам войну до конца!

— Но за что объявили войну? — не унимался Коля. — Мы же их не трогали, не видели даже…

— Во-первых, я видел! — заявил Севка. — Они оба высокие, сильные… Да что ты вообще понимаешь в стратегии?

— В стра-те-гии, Коля, ты и правда не понимаешь. — Вартан погладил друга по плечу.

Коля замолчал.

Как-то няня сказала Тине:

— Что-то у нас с Вартиком подеялось? Все озирается, будто чего потерял.

— Ничего я не потерял, — покраснев, быстро сказал Вартан. — Так просто…

Трудновато было Коле. Он привык обо всем рассказывать баб-Ане. А тут нельзя…

Баб-Аня поглядывала на него с беспокойством:

— У тебя ничего не болит, Коленька? Что-то ты часто вздыхаешь.

— Нет, у меня ничего не болит, — со вздохом отвечал Коля.

— А вздыхаешь почему?

Снова тяжкий вздох:

— Нельзя говорить… Тайна!

— А хочется, поди, рассказать? — улыбнулась баб-Аня.

— Терпеть приходится. — Коля перевернулся через голову на диване.

Играя во дворе, ребята теперь особенно не разбегались. В кучке чувствовали себя увереннее. В присутствии Севки они опасались меньше: командир ведь, защитит в случае чего.

Но Севка стал играть с ними гораздо реже. Он уже поступил в школу, в пятый класс, сразу записался в несколько кружков и был очень занят. Случалось, по два-три дня не гулял во дворе.

Ребята по очереди качались на качелях, когда их окликнула тетя Мотя:

— Ну, что, ребятня привольная, уроки-то приготовили?

Толстая дворничиха сидела на скамейке под домом. Когда вот так сидит тетя Мотя, отдыхая, и спицы мелькают в ее руках, любит она поговорить. И можно от нее всякого наслушаться.

Ребята подошли.

— Успеем выучить, — сказал Вартан. — Задано мало.

— Я по музыке урок уже выучила, — сообщила Ирка.

— А нам завтра задано идти к зубному врачу, — сказал Юрка.

— Вре-ешь! — испуганно протянула Светка. — А почему я не слышала?

— Болтала, вот и не слышала.

— Я думала, просто ничего не задано, обрадовалась. К зубному врачу-у! — пропищала она. — Врешь ты все! — И уже замахнулась на брата сжатым кулачком.

— Я т-тебе! — погрозила ей спицей тетя Мотя. — Чего не поделили? Балуют вас, как Бее равно принцев каких. Чего вам, в самом-то деле, не хватает? Вот хоть бы Ирочка: сытенькая, здоровенькая, щеки, как яблочки. Ведь это какое же счастье, что дитё такое передо мной! Посмотрю на нее иной раз и так и вижу другую девочку, не намного Ирочки постарше. Стоит закутанная среди сугробов, а морозище — слезы на щеках вмиг в ледяшку. Личико у нее под платком маленькое-маленькое. А глаза… такое в них… и сказать не могу, сколько горя.

— Это где такая девочка? — спросила Ирка.

— Где? В этом самом дворе, у этого самого подъезда, где мы сейчас сидим. Бреду это я с завода, через плечо сумка противогазовая, а в сумке самое что ни на есть ценное — хлеба пайка. Бреду, ноги слабые чуть подымаю.

— Заболели? — спросил Коля.

— А все тогда так ходили, милый. С голоду. Еды вовсе не было. Блокада. Слыхали такое слово?

— Я слышал, — сказал Вартан.

— И я по радио слышал, — сказал Коля.

— А мы радио мало слушаем, — бестолковым хором признались близнецы.

— А как это — блокада? — спросила Ирка.

— А вот обступили наш город вражьи дивизии, обложили вокруг, что и заяц не пробежит, и не стало питания. Склады с продовольствием от бомб сгорели… Так вот посмотрела на меня девочка из-под платка, что аж пронзило меня, пошевелила озябшими губенками, голосок чуть слышный. «Тетя Мотя, — говорит, — моя мама за водой пошла и давно нету. Она… в прорубь не упала? Я, — говорит, — хочу пойти поискать и не знаю — куда…» Водопровод-то тогда, само собой, не работал, воду в Невке из проруби брали. «Зачем же, — говорю, — в прорубь? Скажешь тоже!» А про себя думаю: очень даже просто — не в прорубь, так где-нибудь в сугроб от слабости свалится и подняться не сможет. Вот стоим мы друг против друга. И вдруг померещилось мне, что ничего на свете нет — ни города нашего, ничего, одни сугробы, деревья застылые, я да эта махонькая. Взяла я ее за руку и домой к ним повела. Вошли, печурка железная еще теплая, на диване малыш под одеялом спит. День был, а в комнате сумерки: окно-то льдом заросло, свет не пропускает. «Вы посидите со мной?» — спрашивает она тихонько. Села я на стул квашней. Потом полезла в свой противогаз, отщипнула от пайки и в рот положила. А крошка на пол и упади. Девочка сразу на колени, под стол полезла, крошку нашарила и мне подаёт. А сама слюну глотает. «Ах вы, фашисты-гады, — думаю, — будьте вы навеки прокляты, до чего людей довели!» Я тую крошку взяла, а взамен чуток отломила от пайки и ей протянула…

Тетя Мотя замолчала, задумалась.

Ирка давно моргала и швыркала носом. Тут она громко всхлипнула и спросила:

— И что… потом?

— Что ж потом? Ясное дело, мы победили. Фашистов от Ленинграда отогнали, в плен позабирали. Кончилась эта страсть на нашей земле!

— А девочка? — спросила Ирка.

— Померла? — округлив глаза, брякнул Юрка.

— Зачем же? Выросла, большая стала, взрослая. Замуж вышла, сынка имеет. — Тетя Мотя широко улыбнулась, протянула руку и провела пальцем по голове Вартана. — Так ведь то твоя мама, дурачок!

— Как — мама? — Вартан отступил, растерянный, ошеломленный. — Почему мама?

И все ребята смотрели на него с недоумением.

— Не упала, значит, девочкина мама в прорубь! — радостно сказал Коля. — Потому что ведь бабушка Вартана… живая она!

Вартан повел на Колю невидящими глазами, все еще не понимая. И вдруг до него дошло. Он густо покраснел, круто повернулся и побежал со всех ног…

Сурен и Тина недавно вернулись домой. Оба сидели за столом и ели, когда раздался звонок, возглас открывшей дверь няни: «Ты что, мой золотой? Или чего испугался?»

В столовую ворвался Вартан и остановился на пороге, красный, запыхавшийся.

— Я… — пробормотал он. Кинулся к маме, обнял ее, быстро поцеловал куда-то в шею, потом метнулся к отцу, ткнулся лбом ему в плечо. — Я… не буду больше никогда… швырять хлеб. Я же не знал!

Сурен погладил сына по голове:

— Ну, ну… хорошо, когда так! Мы помирились, да? Никто больше не сердится?

Мама сидела довольная.

— Я пойду сейчас еще гулять, — быстро сказал Вартан. — А вечером ты мне почитаешь, папа, «Остров сокровищ»? Ты сам! Хоть немножко. Ладно?

— Почитаю, почитаю. Не гуляй долго.

Вартан умчался. Тина откинулась на спинку стула:

— Ну и вихрь у нас ребенок! В папочку.

— Но что же все-таки с ним случилось? Почему его так прорвало? Дулся, дулся и вдруг — нате!

— Но я же с ним разговаривала, и не раз, — горделиво сказала Тина. — Постепенно подействовали мои убеждения не злиться, пробудили его совесть.

— М-м-м, — неопределенно промычал Сурен.

11

Приказы свои Севка отдавал таким повелительным тоном, что и нехотя подчинишься. А уж если с охотой выполнять, то лихо, по-боевому получается. Во весь дух, радостно мчался Вартан к дереву, в подъезд, за угол дома, стоял на страже у ограды. Как заядлый пловец в море, он купался в тайнах и загадках.

Коля выполнял Севкины команды с раздражающей медлительностью, часто поглядывая на командира. В Севке закипала досада. Раз он чуть не посадил Колю на гауптвахту.

— Сломай мне вон ту ветку! — приказал Севка.

— Ломать? Она ведь живая, с листьями. Я лучше тебе сухую найду.

За такое неповиновение Севка хотел посадить Колю на скамейку — и пусть сидит неподвижно, пока не разрешат ему встать. Но Вартан закричал: «Без Коли играть? Не согласен!» Скрепя сердце Севка пробурчал: «Отставить гауптвахту!»

Юрка и Светка побаивались Севки: вон как кричит, еще и поколотит, чего доброго. Вдобавок они опасались, что их, если что не так сделают, выкинут из игры, поэтому слушались беспрекословно.

Ирка проворно, с неизменно приветливой улыбкой на розовом лице, потряхивая «конским хвостиком», бегала туда, куда ей велели. Правда, она много болтала и задавала кучу неожиданных и, по мнению Севки, бессмысленных вопросов. Но девочка-пират так щедро предоставляла командующему содержимое своих карманов — перочинные ножики, старый компас, спички, веревочки, — что Севка не мог этого не оценить. Да и вообще Ирке, хоть и самой младшей, но рослой — она была выше близнецов — покладистой, миролюбивой Ирке невольно многое прощалось.

Словом, команда пребывала в должном повиновении, авторитет Севы был непререкаем. Однако это состояние боевой готовности надо было поддерживать и подогревать непрерывно. Вскоре Севка в этом убедился.

Дня три он не появлялся во дворе. И вот вышел. Властный окрик: «Слушай мою команду!» — живо согнал с качелей Вартана, Колю и Ирку. Но еще на бегу Вартан закричал недовольно:

— Почему тебя не было? А мы, а мы… Ваську Большого и Семена Рыжего мы не выследили!

— Может, они вообще нам уже не грозятся? — предположил Коля. — Или уехали куда вообще?

У Вартана в глазах мелькнуло разочарование, а в Колином вопросе прозвучало явное удовольствие.

Ирка по-всегдашнему приветливо улыбнулась:

— Именно, что «вообще», как Коля говорит. Они, эти самые… вообще есть на свете? Тебе не показалось?

Севка нахмурился.

Эти малыши, кажется, сомневаются в нем? Да как они смеют!

Ноздри у Севки раздулись.

— Узнаете, как эти страшные злодеи и хулиганы уехали, как их нет на свете! Они вам покажут, что и не обрадуетесь! Это я уехал! Меня нет в Ленинграде, я, если хотите знать, на Урале. Путешествую по Ильменскому заповеднику. Вот!

Вартан опешил:

— Ка-ак так?

Прозвенел Колин смех-бубенчик:

— Да ты вот он! — Коля ткнул пальцем в Севкину сторону.

Ирка обошла Севку кругом, с интересом его оглядывая, и пропела задумчиво:

А я еду, а я еду за тума-аном.

За мечтами и за запахом тайги!

— Много вы понимаете! — воскликнул Севка. — Я уже послал две телеграммы. И начал писать письмо. Завтра утром надо его отправить в штаб путешествий. Необразованные люди! Там на Урале горные хребты и отроги. Вчера я встретил медведя. Он ел мед диких пчел. Ветер дул в противоположную сторону, и он меня не заметил. Если бы солнце не било мне в глаза, я легко мог бы его застрелить. Но я не стал стрелять, пожалел лесного гиганта.

— Большой медведь? — с искренним любопытством спросил Коля.

— Почти с танк величиной! Это такая особая порода, Были бы вы поумнее, могли бы, как местные жители-очевидцы, написать автобиографию моего путешествия. Я бы вам все рассказал, продиктовал даже.

— Хо-хо-хо! Автобиографию ему!

Ребята вздрогнули, обернулись. Чуть поодаль стоял Виктор, ученик технического училища. Он попыхивал папироской и хохотал.

— Маленьких охмуряешь? Откуда ты такой взялся?

Багрово покраснев, Севка сказал высокомерно, дрожащим от обиды голосом:

— Кто вы такой, чтобы делать мне замечания? Как вы смеете оскорблять? Мы путешествуем по заповедникам, наша пионерская дружина. И посылаем письма, телеграммы из тех мест, где находимся. Пойдите в библиотеку нашей школы! Там на стенде — телеграммы, письма вывешены. И если с моего… местонахождения они написали бы от лица жителей автобиографию моего путешествия, то…

— Ну чего ты разбушевался, чудачок? — миролюбиво сказал Виктор. — Играют в путешествия пионерчики, и очень хорошо, ка здоровье! А как может кто-то написать твою автобиографию? Ты соображаешь, что говоришь? Ты знаешь, что такое «авто»?

— «Авто» — это самосвал или такси, — сказал Вартан.

Виктор захохотал, подавился дымом папироски, закашлялся.

— Детский сад, — просипел он. — Хо-хо-хо! Ну, бывайте! Желаю, чтобы медведи вас вместе с вашими авто-био не съели! — Он помахал ребятам рукой, свернул набок свою училищную фуражку и, припечатывая землю каблуками, важно отправился к воротам.

— Подумаешь, пижон! — процедил сквозь зубы Севка. — Дурак набитый! Наверное, и шестнадцати нет, паспорт имеет ли, а корчит из себя!

— Ему пятнадцать, этому Витьке, я знаю, — ласково сказала Ирка. — Ты, Севочка, не обращай внимания! Ты рассказывай, рассказывай, говори всякие умности. Мы записать не можем, но я запомню и буду их повторять. И все удивятся, какая я умная, ага?

Тон у Ирки был самый простодушный, но Севка взглянул на нее подозрительно: не издевается ли пиратка?

— Пойду уроки учить, — сказал он сердито. — Некогда мне тут с вами…

Но тут вдруг случилось такое, что у Севки сразу изменилось настроение, и он мигом вернул себе пошатнувшийся было авторитет.

12

Во двор вошли трое незнакомых мальчишек. Все они были старше Севки, не говоря уж об его команде. Особенно один был долговязый. Из рукавов школьной формы торчали большие кулаки.

А другой… при виде другого Вартан от внезапного волнения издал горлом сдавленный звук, а Ирка и Коля замерли на месте. Второй мальчишка был огненно-рыжий! На третьего мальчишку ребята просто не обратили внимания.

— Они? — спросил Вартан, приплясывая от возбуждения.

Севка выпятил грудь, испытующе поглядел на пришельцев и, секунду поколебавшись, выдохнул:

— А вы что думали? Еще мне не верили! А они вон как обнахалились, так и влезли открыто на нашу территорию!

Ирка на всякий случай отступила за Севкину спину. Вартан сжал кулаки и сделал шаг вперед. Коля вздохнул и переступил с ноги на ногу.

— Эй! — приближаясь, крикнули злоумышленники. — Вы в этом дворе живете?

— Мы-то в этом! — многозначительно ответил Севка и подмигнул своим. — А вот вы-то зачем пожаловали?

— На нашу территорию зачем? — крикнул Вартан.

— Так это ж наша зона, — с некоторым недоумением сказал долговязый.

— Ва-аша? — заорал Вартан, напыжившись. — А ну, катитесь!

— Ух ты, козявка! — закричал рыжий. — Полегче! Как бы тебя не пришлось поучить вежливости.

— Меня? Вежливости? — Не дожидаясь приказа командира, Вартан самочинно ринулся в бой.

Маленького роста, но крепкий и коренастый, Вартан был силен, а главное, бесстрашен. Налетел он на рыжего, словно торпеда, и так дал ему головой в колени, что рыжий брякнулся на землю. Но тут же вскочил и кинулся на Вартана. Тогда Коля сжал зубы и, неловко размахивая кулаками, замолотил рыжего по спине.

— Взбесились вы, что ли? — Долговязый схватил Колю за шиворот и отвесил ему здоровый шлепок пониже спины. Крупные светлые слезы покатились из Колиных глаз, ко кулаки его продолжали тыкаться в спину рыжего.

Ирке стало жаль Колю. И возглас Севки: «Не отступайте! Смелее!» — подстрекнул ее. Мигом сбегала Ирка к качелям, подобрала с земли сук и огрела им по спине долговязого. А в штаны долговязому вцепился выскочивший из дому Юрка.

Третий из пришлых мальчишек метался вокруг дерущихся и кричал растерянно:

— Чего вы? Чего вы? Кто вас трогал?

Ирка вторично размахнулась суком. Третий мальчишка схватил ее за «конский хвостик» и потащил в сторону. Ирка так завопила во весь свой голос, певучий и хорошего наполнения, как говорят музыканты, что в доме захлопали открываемые форточки и окна. Но и эти новые звуки заглушил разноголосый, испуганный и возмущенный гомон девчоночьих голосов.

Можно было подумать, что сбежалось и бурно переживает потасовку девчонок двадцать. Однако вокруг дерущихся скакали всего три девочки в красных галстуках. Прежде всего они вырвали Иркин хвостик из рук мальчика.

Кричали все три одновременно:

— Да как вам не стыдно!

— Вы с ума сошли? Что вы тут устроили?

— Тебе-то, Аркашка, совсем непростительно: сам председатель отряда!

— Звено опозорили, бессовестные!

— Говорила я, чтобы вместе идти! Нельзя было их одних пускать на задание!

От дома бежала Юркина мать, за ней, вприскочку, Светка. Позади семенила испуганная няня Анопьянов:

— Вартик! Вартик! Не дерись!

Крахмальникоза, плотная, решительная, не произнесла ни слова. Молча дернула она Юрку за руку, дала ему шлепка и подзатыльник, отчего Юрка сразу разревелся, и поволокла сына домой. Светка, оглядываясь на скаку, унеслась за ними.

Молчаливая неотвратимость действий Крахмальниковой всех отрезвила. Все друг друга отпустили и стояли, тяжело дыша и разглядывая друг друга. На секунду стало слышно, как шелестит под ветерком листва.

— Вартик, тебя не зашибли? Иди домой! — раздался встревоженный голос няни.

— Из-за чего вы хоть подрались? — спросила одна из пионерок.

Вартан вытер рукавом нос, из которого слегка сочилась кровь.

— А пусть этот Васька никогда не лезет на нашу территорию! Знаем мы его злодейские замыслы! — он показал пальцем на долговязого. — И рыжий тоже пусть не лезет! Нянька, я целый, ступай домой! — махнул он рукой подходившей няне.

— Какие замыслы? — закричал долговязый. — Ты что, спятил?

— Вы злодеи! — заявил Вартан.

— Злодеи! — тоненьким голосом отозвался Коля. — Думаете, мы не знаем, как вы дрова развалили?

— И вообще всякое натворили! — Ирка уже улыбалась, хотя слезы блестели на ее щеках.

Кудрявая пионерка погладила Ирку по голове:

— Конечно, злодеи! Такую хорошенькую девочку за волосы оттаскали, негодные!

— Эй ты, чудило, чего меня Васькой назвал, — подступил к Вартану долговязый, — когда я вовсе Жека.

— Скрываешься под чужим именем! — упрямо сказал Вартан. — Вот пусть Севка подтвердит, он знает! Он наш командир и… А где же Севка?

С удивлением озирались члены отряда: их командир как сквозь землю провалился.

— Не знаю никакого Севки! — бубнил долговязый.

— Мы за важным делом пришли, — обняв Ирку за плечи, объяснила кудрявая пионерка. — Мы — тимуровцы, понимаете? Ваш двор в зоне нашего пионерского действия. У вас есть старушки, которым надо помогать? Такие пенсионерки-инвалидки. Есть?

— Да вон старушка стоит! — Другая девочка показала на няню Вартана. — Бабушка, вам надо помогать?

— Котлеты бы не сгорели, — сокрушенно сказала няня. — Я на крайчик плиты отодвинула, а все-таки… Вы его бить не будете?

— Нянька, я тебе велел идти домой! — сказал Вартан. — Ну, пожалуйста! Уходи, раз просят!

Няня вздохнула и поплелась к дому.

А к ребятам важно подплыла тетя Мотя.

— Так, значит! — сказала она. — Я, значит, из оконца вела наблюдение и все видела, как вы тут сражались. И уж метла из угла запросилась вас разгонять. Но поскольку баталия закончилась… Пенсионерок под ваше шефство, значит, ищете? Дело хорошее. И могу я вам, значит, вполне предоставить инвалидку, которой помощь требуется по самый зарез.

— Леонила, а Леонилушка! — крикнула она зычно. — Выглянь, матушка!

Из открытого окна первого этажа высунулась голова, повязанная платком.

— Да ты сюда выдь! — крикнула тетя Мотя. — Сподручней потолковать будет.

Медленно-медленно выползла из дверей и приблизилась сгорбленная фигура.

— Так вот, девочки милые, — сказала тетя Мотя. — Этой самой старушечке очень даже помощь нужна. Слабая сна, видит, слышит худо. В магазин сбегать или что. Адрес: набережная Карповки…

— Так она не здесь живет? А это не наша зона! — разом воскликнули девочки.

— Близко отсюда, недалеко, — сказала тетя Мотя. — Дом номер…

— Не наша зона! — закричали девочки.

— А ну вас! — рассердилась тетя Мотя. — По району, значит, по зонам каким-то заботу о людях проявляете? Уползай, Леонила, не по району оказалась!

— Ась? — Леонила приложила руку к уху.

Рыжий мальчишка громко фыркнул.

Тонконогая пионерка строго на него взглянула и сказала виновато:

— Мы дадим туда знать, в ближайшую школу… Дайте, пожалуйста, адрес. Запиши, Аркаша!

Что они делали дальше, Вартан уже не видел. Он еще раз хмуро оглянулся, махнул Коле:

— Пошли! — И решительно зашагал к подъезду.

13

Исчезновение Севки изумило Вартана.

Куда девался? Удрал? Но как же может удрать командир, когда бой в разгаре и превосходящие силы противника, потому что Ирка — девчонка, а Коля по-настоящему не умеет драться, когда эти превосходящие силы колотят его солдат? Вартан не мог поверить, что Севка способен на такое редкое гадство.

Звонок на двери был приделан так высоко, что Вартану пришлось подпрыгнуть.

Когда дверь открылась, Коля невольно попятился. Ему показалось, что в дверном проеме возникла башня, закутанная в широченный шелковый халат. Верхушку башни увенчивало множество жестяных трубочек.

— Что тебе надо, хулиган? — спросила башня.

С отчаянной решимостью Вартан громко выпалил:

— Тут теперь живет один такой Севка! Живет, да?

Башня сделала поворот. Сзади на башенной верхушке тоже торчали жестяные трубочки:

— Всеволод, тебя спрашивает очень странный мальчик! Этот мальчик весь красный, грязный и взъерошенный. Тебя по земле не волочили? А ты почему такой бледный? — башня наклонилась к Коле.

Коля всмотрелся и вдруг узнал пенсионерку Клеопатру Федоровну. Как-то раз они с мамой шли по двору и повстречали эту тетеньку. В пальто Клеопатра Федоровна не казалась такой высокой, и на голове у нее были слегка кудреватые волосы, а не жестяные трубочки.

Вартан нетерпеливо гаркнул изо всех сил:

— Се-евка-а!

Клеопатра Федоровна отшатнулась и приложила ладони кушал!:

— Ты что, из татарской орды какой-нибудь? Чингисхан?

Из глубины квартиры появился Севка, чистенький, приглаженный, в красном галстуке.

— В чем дело? — спросил он подчеркнуто спокойным тоном. — Кто меня зовет?

Вартан подпрыгнул, как мячик, которым хлопнули об пол, и, захлебываясь от возмущения, прорычал:

— Т-ты куда пропал?

— Господи, какой мальчишка дикий! — Клеопатра Федоровна слабо помахала перед лицом рукой, как будто отгоняя мух. — Всеволод, не бросай дверь открытой. И не забудь взять ключ, если уйдешь. Я, вероятно, скоро выйду. — Она посмотрела на Вартана. — Нет, он в самом деле из башибузуков!

— Я никогда ничего не забываю, Клеопатра Федоровна, — вежливо, но с достоинством сказал ей вслед Севка. — Так о чем ты меня спросил, Вартан?

— Ты… ты гад или как? — вытаращив черные горящие глаза, Вартан шагнул к Севке.

— Потому что его били, мы смотрим, а тебя и нету! — взволнованно закричал Коля.

— Ты-то хоть не верещи! — отмахнулся от него Севка. — Да, я ушел! Вынужден был уйти. Меня заставили это сделать непредвиденные и крайне важные обстоятельства. Я обязан был принять телеграмму!

— Какую телеграмму? — прохрипел Вартан.

Севка высокомерно выпрямился.

— От моего отца. Долгое время он находился в чрезвычайно ответственной командировке. И вот возвращается.

— А как ты узнал, что тебе несут телеграмму? — не сдавался Вартан.

— Я увидел разносчицу телеграмм. И спросил, нет ли нам? Мы ждем известий каждый день. Хочешь, покажу телеграмму, если ты, глупец, мне не веришь?! — Севка живо сбегал в комнату. И вот в руке у него телеграфный бланк с наклеенными полосками слов. — Грамотный? Видишь, что напечатано? «Приеду пятницу. Локтев». Видишь? Мог я, по-твоему, не взять эту телеграмму? Мог? А еще кричишь на меня!

— Но ты мог бы получить телеграмму и вернуться, — недовольно пробурчал Вартан.

— Когда расписался в получении, я выглянул в окно, а там уже все разошлась.

— А кто у тебя отец? — спросил Коля.

— Он… он главный начальник огромного важнейшего строительного объекта. В Сибири.

— Ну что, помирились? — раздался мелодичный голосок.

Из-за лестничного поворота показалась Ирка.

— Я за вами побежала. А как эта тетенька, вся в бигудях, вышла, я спряталась, — думала, вас прогонять будут. А сейчас вы уже помирились, ведь правда?

14

— О, конечно, я сразу включился в общественную работу, с первых же дней.

На лице у Севки было серьезное и даже несколько проникновенное выражение. Чинно шагая рядом с учительницей географии, он отвечал на ее вопросы. Да, он уже привык к новой школе, ему здесь нравится.

А за ними незаметно следовал пятиклассник Ревунов, падкий на всяческие проделки.

Жажда мести погнала Ревунова следом за Локтевым.

Гад этот Локтев, вот кто! Совсем недавно у них в школе, а уже на лучшем счету, любимчик учителей. По предложению классной руководительницы его ввели в совет отряда, и вот он уже корит его, Котьку Ревунова, за двойки! Фасоня, задавака, девчонки от него в восторге. Еще бы, он ведь вежливый и никогда не дерется! Тьфу! И везучий черт: как ни спросят — пятерка.

«Уж как-нибудь я тебя да проучу!» О чем это он толкует учительнице? Ревунов напряженно прислушивался, и до него отчетливо донеслась Севкина фраза:

— Я горю желанием поднять уровень пионерской работы в нашем классе. Но, к сожалению, не все у нас сознательные…

«Ишь ты, как чешет! — Ревунов даже восхитился. — Ну, точь-в-точь старшая пионервожатая. Или будто по книжке читает. Горю желанием… Ах, он горит? Ну ладно же…»

В глазах Ревунова вспыхнуло злорадство. Он извлек из кармана сложный снаряд. Конец палочки «бенгальского огня» был загнут крючком, а сама свеча плотно обмотана скрученным спиралью бумажным хвостом. Снаряд был изготовлен для устрашения соседки, нажаловавшейся на него матери. Но ради такого случая Котька не пожалел снаряда. Осторожно подкравшись, он зацепил крючок за пояс Севкиного плаща.

Севка уже расстался с учительницей. Ничего не подозревая, он спокойно зашагал по тротуару.

— Мальчик! — крикнула какая-то девочка. — У тебя сзади болтается!

Ревунов быстро оглянулся и сделал такие страшные глаза, что девочка живо смолкла, отступила и вообще куда-то сгинула. А Севка даже головы не повернул, не поняв, что возглас относится к нему. Ревунов торопливо достал из кармана коробок, двумя бесшумными прыжками догнал Локтева и чиркнул спичкой. Бумажный хвост загорелся.

Замысел у Ревунова был простой: он забегает вперед, идет Севке навстречу и спрашивает его самым невинным тоном:

— Ты, кажется, горишь желанием побольше работать? Ну, и гори, полыхай!

А тут как раз сзади у Локтева начнет стрелять и брызгать огнем. То-то завертится чистюля-подхалим!

Но случилось неожиданное. Спокойно шедший Локтев внезапно побежал. Может, куда опаздывал? Слабый огонек — Ревунов уж испугался, не погас бы, — разгорелся. Локтев бежал, а сзади стлалась по воздуху огненная ленточка. Прохожие останавливались и смотрели с изумлением. Девчонка лет четырнадцати понеслась через дорогу с криком:

— Ой! Он горит!

Ревунов упустил момент забежать вперед. Подожженный отличник уже скрылся за углом.

15

Распрощавшись с учительницей, Севка сунул руку в карман брюк и вдруг не обнаружил там ключа от квартиры. Забыл все-таки! А вдруг Клеопатра уйдет? И он пустился со всех ног, чтобы застать соседку. Вдруг запахло горелым. Мельком он увидел: какая-то девчонка бежит через улицу и кричит:

— Ой! Он горит! Горит!

На бегу Севка оглянулся. Никаких признаков пожара. А запах паленой резины усилился, легкий дымок почему-то вился возле Севкиного локтя, ногой он наступил на какие-то черные хлопья.

Он уже вбегал в свой двор, когда что-то, громко хлопнув, взорвалось за его спиной. Еще раз — хлоп! И еще раз! В испуге он вжал голову в плечи. В ушах у него зазвенело от криков ребят. Побросав деревянные мечи, ребятня облепила его, как мошкара.

— Севочка, миленький! Что с тобой? — в ужасе кричала Ирка и всплескивала руками.

— Снимай плащ! Снимай плащ! — вопил Вартан.

Севка вертелся на месте, оглядываясь и повторяя испуганно:

— Что такое? Что такое?

Противно воняло паленой резиной.

В Севку вцепилась какая-то девчонка из восьмого, должно быть, класса, кажется, та самая, которая перебегала улицу, и поспешно расстегивала на нем плащ.

— Ты не обжегся?

Позади ребят, возвышаясь над ними, мельтешил почему-то оказавшийся в их дворе Севкин одноклассник Ревунов, известный озорник и двоечник.

— Покажи спину! — девочка повернула к себе ошалевшего Севку. — На форме только паленое пятно, ничего. Зато плащ погиб! Да как же у тебя спина загорелась?

Она растянула на своих руках плащ. На спине зияла дыра. Севка чуть не заплакал: новый плащ! Пояса не было. Прогорев, он упал, а вместе с ним упал и снаряд. Теперь уже никто не мог догадаться, отчего загорелся Севка.

— Как тебя угораздило, Локтев, попасть в какой-то взрыв? — с лицемерным сочувствием спросил Ревунов, хихикнул, поспешно нахмурился. — Химическими опытами занимался посреди улицы, отличник?

Со слезами на глазах Севка вырвал плащ из рук девочки, зашипел на ребят, теснившихся у него под ногами:

— Вы-то хоть отвяжитесь! — и, сбитый с толку, расстроенный, обозленный, побежал домой.

Девочка-восьмиклассница постояла и ушла. Ревунов остался на месте.

— Какой кошмарный случай! — вздохнула Ирка и, давая выход волнению, пустила трель:

Я не знаю, где встретиться

Нам придется с тобой,

Глобус крутится, вертится.

Словно шар голубой.

— Это Вашка тот и Шемен, может? — Утром у Юрки Крахмальникова выпало сразу два молочных зуба, и все «с» превратились у него в «ш».

Светка пугливо оглянулась и пискнула:

— Подожгли Севку, злодеи!

— Поймать бы их! — Вартан сдвинул густые брови.

Ревунов приблизился к ребятам и спросил небрежно:

— Какие там злодеи, между прочим?

— Это два таких… — начала Ирка.

— Молчи! — прикрикнул Вартан. — Это же тайна!

Двумя руками Ирка закрыла рот:

— Ой, забыла!

Любопытство разгорелось в душе Ревунова. Секунду подумав, он сплюнул сквозь зубы:

— Подумаешь, тайна! Да ее все знают, вашу тайну!

— А знаешь, так скажи! — потребовал Вартан.

Ревунов пожал плечами.

— Зачем это я буду говорить всем известное? Как они хоть выглядят-то, ваши злодеи?

— А мы откуда знаем? — сказал Вартан.

— Знали бы, все не так страшно, — поежилась Светка. — А то… не знаешь, кого и боишься!

— Неизвестность! — подняла круглые бровки Ирка.

— А много их… этих? — поинтересовался Ревунов.

— Два! — ответил Коля. — Один рыжий, а другой… — он виновато покосился на Вартана. — Я, кажется, начал выбалтывать…

— Так я ж их знаю! — воскликнул Ревунов. — Для меня-то это не секрет! А вы откуда про них знаете, если никогда не видели?

— Так Севка же нам сказал, — удивляясь непонятливости Ревунова, объяснил Коля. — Сначала бумагу нашли. С угрозами…

— Севка? — перебил Ревунов. — Локтев, что ли?

— А какой же еще? У нас другого Севки нету, — сказал Вартан. — А тебя как зовут?

— Константин Петрович, — важно ответил Ревунов. — Можете Котькой звать.

— А ты правда их знаешь?

— Ну конечно. Сколько раз на спортплощадке видал. Один рыжий, и звать его…

— Семен, — подсказала Ирка.

— Вот-вот. А второй… Генка, кажется…

— Вашка Большой, — прошепелявил Юрка.

— Васька, значит? Так чего они натворили-то? С чего бы их боитесь?

— Ладно уж, все равно он их знает, нарушения тайны не будет, — сказал Вартан. — Мы тут думали про одних, да говорят: мы — не они. Может, прикидываются…

Из быстрого, скачущего рассказа Вартана Ревунов понял, что отличник, чистюля, примернейший Локтев знается с какими-то бандитами, почему-то их боится, — видно, чего-то не поделили. Локтев и — хулиганье! Интересно! Даже не верится. Надо это дело обмозговать и хорошенько разведать.

— Ну ладно, ребята, мне пора! Вы не бойтесь. В случае чего я вас обороню, со мной не пропадете! — Он дружески хлопнул по плечу Вартана, подмигнул остальным. — Пока, до скорого! Буду в ваш двор захаживать.

16

К счастью, Клеопатра Федоровна оказалась дома.

— Ты плачешь, Всеволод? — ахнула она. — Что случилось?

Не отвечая, Севка прошел в комнату, швырнул испорченный плащ на пол, сам плюхнулся на диван и разревелся. Плаща было очень жаль. Может быть, и форму уже нельзя носить? Сколько нотаций ему придется выслушать от мамы! Мама скажет, что никогда не могла себе представить, что ее сын может попасть в такую идиотскую историю. Вдруг загорелась спина! Такое может случиться только с абсолютным олухом. Вот если бы он помогал на пожаре, тогда другое дело. Да, так и надо будет сказать маме.

Он помогал на пожаре и спас кого-нибудь, вытащил из огня. И ушел, не слушая слов благодарности. И в школе он это же расскажет. И все будут уважать его еще больше. Как-никак, он чуть не совершил подвиг. А может быть, и совершил?

Севка стал придумывать подробности случившегося. Где был пожар? На какой улице? Он плохо знает район… Впрочем, неважно: ведь от волнения он мог и не запомнить так уж точно место. Просто где-то там… Но почему он так быстро пришел с пожара? А его уже потушили, это был не очень сильный пожар…

И вдруг точно кто-то фотоснимок Севке показал: физиономия Ревунова из их класса торчит над головами Вартана, Ирки и всех остальных. Почему, собственно, этот двоечник Ревунов оказался в их дворе? Из школы они вышли одновременно, а тут совсем близко и дорога одна. Если бы на пути оказался где-нибудь пожар, то уж такой озорник, как этот Ревунов, не мог бы не заметить. Уж Ревунов, как пить дать, торчал бы на пожаре. Нет, в классе говорить про пожар, пожалуй, не стоит. А маме — можно. Не пойдет же мама проверять, у нее и времени на это нет. И мама восхитится Севкиным мужеством и не рассердится за погубленный плащ. Что значит какой-то плащ, когда сын чуть не погиб геройской смертью.

Мама всегда хочет, чтобы сын ее был везде и во всем первый, всегда лучше всех.

— Я сама на ответственной работе, и сын у меня передовой, — с чуть снисходительной улыбкой — мол, вашим-то детям до него, конечно, далеко, но я вас за это не виню — часто говорит мама гостям.

А Севке она постоянно твердит:

— Ты обязан быть на должном уровне! Ты не имеешь права ни в чем опозорить свою мать. Мать, которая всегда на переднем крае!

Севкина мать работает где-то в Обкоме профсоюзов. Что она там делает, Севка представляет очень смутно. Но хорошо знает, что все уважают и слушаются его мать. По каким-то ответственным делам она отсутствует целыми днями, часто возвращается поздно с важных собраний. Нет, Севка ни в чем не опозорит мать. Он и правда лучше всех: умнее, способнее, развитее своих сверстников. Об этом с раннего детства он постоянно слышал от своей бабушки.

Разве не всех лучше Севочка декламирует стихи? Разве не самые лучшие у него манеры? А об учении и говорить нечего: отметку меньше пятерки он считает для себя позором. Если же что-нибудь не удавалось ее внуку, то бабушка всегда находила для него оправдание, и выходило, что Севочка ни в чем не виноват. Какие-то причины, от него нисколько не зависящие, научился отыскивать и сам Севка. А если этих причин не было, то он их выдумывал. Не было причин, но ведь могли бы быть, правда?

Например, он сказал Вартану при первом знакомстве, что они переехали из Днепропетровска потому, что «сменялись на Ленинград». На самом же деле приехал из Днепропетровска один Севка, он жил там у бабушки. А родители постоянно жили в Ленинграде и просто поменяли свою комнату на две, в другом районе. Но Севка-то действительно был «путешественником», так как приехал, — значит, он Вартану не соврал.

Матери его где-то там на работе все подчинялись, она постоянно давала это понять. Вполне естественным казалось Севке, чтобы все вокруг, кроме матери, точно так же подчинялись ему, Севке. Так оно и было в прежней школе, там, у бабушки.

На новом месте сначала все пошло, как надо. В школе его оценили: какие-нибудь три недели учится, а уже член совета отряда и в дневнике у него одни пятерки. И во дворе ребята слушаются его почти беспрекословно. Вартан так и смотрит ему в рот.

Вообще-то он, пожалуй, зря связался с этой мелюзгой. Сначала ему даже понравилось, что вся ребятня во дворе младше его: легче ими командовать, а командовать Севка любил. Но сейчас не до них ему, да и поднадоели, а вроде уже какие-то обязательства у него, — так за ним малыши и бегают. И вот даже изворачиваться пришлось. Телеграмму-то он принял у почтальона уже сидя дома. А ушел, «смылся», как говорится, потому, что в одной из пришедших пионерок вдруг узнал активную путешественницу по заповедникам. Он не хотел, чтобы в школе стало известно, что он участвовал в какой-то дурацкой драке; зачем это ему нужно? Да и вообще слишком далеко зашло с этими Васькой Большим и Семеном Рыжим… На черта все это ему? Не до того! Скоро приедет отец… Ему, Севке, и хочется видеть папу, и заранее как-то не по себе становится.

Отец не считает, что Севка обязан во всем быть первым. Слыша наставления матери, он кривится и морщится. Но молчит. Мать считает отца неудачником, постоянно его укоряет за то, что недостаточно у него образования, — не выучился от лени. Насчет того, что отец его «самый главный начальник строительства», Севка сказал ребятам для форсу, а вообще-то отец его просто монтажник, правда, высокого разряда.

17

Мать Севки, Ксения Евграфовна, готовила обед поздно вечером, а иногда рано утром, уезжая на работу к более позднему часу. Собственно, это не было настоящим обедом, а так, что-то поесть Севке после школы и обоим им на ужин. Обедали — мать на работе, Севка — в школе, на большой перемене, — мать сразу приобрела для него абонемент. Покупать продукты часто поручалось Севке. На столе ему оставлялись деньги и записка с подробными указаниями, чего и сколько надо купить. С поручениями Севка, как правило, справлялся хорошо. Мать восторгалась самостоятельностью сына.

После бабушкиных украинских борщей, вареников, плавающих в сметане, пирожков с вишнями или с капустой, жареных цыплят и всяких компотов столовская или наспех приготовленная дома еда казалась скудной и невкусной. Привыкший к обильным разносолам, Севка подголадывал. Но зато он был сам себе голова — полная свобода. Придешь из школы, выучишь уроки и хочешь — опять иди в школу на какой-нибудь кружок, хочешь — гуляй во дворе, а то и поезжай куда-нибудь на трамвае или автобусе. От денег, оставленных на покупку продуктов, всегда можно было сэкономить мелочь на транспорт и даже на кино.

С плащом обошлось без неприятностей.

Вечером, когда мать вернулась с работы, Севка с особенной предупредительностью кинулся в кухню ставить чайник, сообщил, что получил сегодня две пятерки. Удовлетворенная улыбка скользнула по красивому утомленному лицу матери. Видно, очень устала или чем-то была расстроена. Поэтому Севка выждал, пока мама поужинает, уберет посуду, усядется на диван с вязаньем — любимое ее занятие в свободные минуты. Лишь когда мать пришла в умиротворенное состояние, Севка заговорил жалобно:

— Ах, да, мамочка, знаешь, со мной случилась неприятность. Понимаешь, я заходил к одному больному школьному товарищу, относил уроки. А у них печное отопление. И уголек из печки случайно выпал прямо на мой плащ. И плащ прогорел. Так жалко!

Версию с пожаром Севка отверг. Слишком легко проверить, был ли поблизости от их дома пожар. А рассказать правду — у него неизвестно отчего загорелся на спине плащ — невозможно! Он и сам с трудом этому верил, и мама не поверит. Вдобавок во всей этой истории было что-то унизительное для Севки.

— Посмотри, как нехорошо получилось… — Севка вытащил из-под дивана обгорелый плащ.

Мать издала возглас изумления:

— Какая колоссальная дыра! Как же вы сразу не заметили, что плащ горит?

— Мы находились в этот момент в другой комнате.

— Что за неосторожность класть плащ возле топящейся печки!

— Прости, мамочка, мне очень жалко, что так вышло…

Мать снова взялась за спицы.

— Плащ придется выбросить. Досадно — совсем новый. Но скоро станет холодно, будешь пальто носить. А пока походишь в старой курточке, в той, коричневой. Она тебе уже маловата, но все-таки на форму налезет, я полагаю?

— Мамочка, мне и форма уже маловата, — поспешно сказал Севка. — Жмет под мышками. И вообще она у меня уже второй год… Наверно, я расту.

— Надеюсь, ты ростом пойдешь в меня. Папа мог бы быть повыше… Для мужчины очень важен хороший рост. Что ж, придется купить новую форму. На днях пойдем. Как только выдастся у меня время.

Молодец у него мама: совсем не скупая и не мелочная. Бабушка разахалась бы при виде испорченного плаща. И непременно велела бы Севке сейчас же надеть форму, чтобы посмотреть, сильно ли жмет под мышками. А как ее мерить, если на спине кителя тоже паленое пятно, не очень, правда, заметное. Но маме и в голову не пришло проверять, мала ли ему форма. Удача!

Утром, отправляясь в школу, Севка вместо форменного кителя надел темный пиджачок. Мама еще лежала в постели, когда он убегал к половине девятого, и не заметила, что на нем надето.

С плащом обошлось, в школе Севку похвалили за классное сочинение, и во двор он вышел в хорошем настроении.

Было ветрено и прохладно, но ясно. Вартан с Колей сидели в обнимку на качелях и о чем-то совещались.

Усидев Севку, Вартан закричал:

— Севка! Севка! Иди сюда!

Севка неторопливо подошел, засунув руки в карманы.

— Ну, чего тебе?

— Отчего ты вчера загорелся? Как это? Мы прямо так…

— Поразились! — подсказал Коля.

— Да, да! Как это получилось? Откуда на тебя огонь упал?

— А это не Васька Большой и Рыжий тебя подожгли?

— Весьма возможно, — сдержанно и с таким видом, что он-то много чего знает, да просто не хочет говорить, сказал Севка.

— Вот и мы так подумали, — сказал Вартан. — И Котька так же думает.

Севка насторожился.

— Какой Котька?

— Константин Петрович его зовут, — пояснил Коля. — Мальчик тут один приходил к нам во двор. Да ты его видел! Вот когда ты загорелся, он как раз и приходил.

У Севки перекосилось лицо.

— Вы с кем-то говорили об этих врагах-хулиганах? Да как вы смели?! Это же тайна!

У Вартана раскраснелись щеки.

— Мы тоже сказали ему, Котьке этому, что это тайна. А он говорит, что он этих хулиганов все равно знает. Так чего же тайна, если знает?

— Видел их даже сколько раз! — подхватил Коля. — На спортплощадке какой-то. Рыжего и Ваську Большого видел.

— Видел он, как же! Болтуны вы все, вот кто! — Севка машинально вытащил из кармана брюк какой-то предмет и нервно вертел его между пальцами. — Доверяй вам тайны! Болваны! — В ярости он швырнул вещь, которую вертел, на землю.

Вартан взглянул туда и обомлел. Схватил Колю за руку:

— Смотри, смотри! Та наша коробочка круглая! Из сокровищницы! — Он метнулся с качелей, схватил металлическую коробку, открыл ее: в коробочке лежали канцелярские кнопки.

— А где же алмазы? — спросил Коля.

— Давай мою коробку! — резко сказал Севка. — Еще рассыплешь.

— Откуда, откуда, откуда?! — завопил Вартан. — Откуда у тебя наша коробочка? Она же в сокровищнице лежала, в дупле! Я все думал на Ирку…

— И где алмазы? — настойчиво повторил Коля.

— Да не ваша это коробка, дураки! Ты что, не видишь, что там мои кнопки?

— Наша, наша! — закричал Вартан. — Вон зазубринки, я сам пилил ножиком букву «к», — Колина, значит, — да не допилил, твердое очень. Постой! — Вартан потрясенно уставился на Севку. — Ты там был, возле дупла… Ты случайно нашел дупло, да?

— И ограбил сокровищницу нашу? — напрямик спросил Коля. — Уворовал алмазы?

— Молчи! — грубо прикрикнул Севка. — Уворовал! Пищит, как жирафенок какой-то полудохлый!

— А жираф не может ни пищать, ни кричать, — растерянно проговорил Коля. — У жирафа нет голосовых связок.

— У тебя зато они есть, ты… недоразвитая безотцовщина!

На момент Колины голубые глаза широко раскрылись, он немного отступил назад. И вдруг улыбнулся бледными губами, смущенно и виновато.

Смысл сказанных Севкой слов в первый момент не дошел до Вартана, но вот он увидел Колину улыбку, вдруг понял и как-то похолодел, сердце у него перевернулось. Как можно так про Колю?

Всем существом своим Вартан почувствовал, что это гадко. Своими отцами мальчишки могут гордиться, хвастаться, могут их ругать, но когда у кого-нибудь нет отца, об этом не говорят. Совсем не говорят. Севка нарушил неписаный мальчишеский закон. И это Колю он так!

У Вартана потемнело в глазах. Разъяренным тигренком он прыгнул Севке на грудь, повалил его на землю и стал молотить кулаками, драть за волосы, выкрикивая бессмысленно:

— Ты, ты! Ты такой! Я т-тебя!

Отбиваясь, Севка визгливо кричал.

Коля дергал и тянул Вартана за куртку:

— Вартик! Перестань! Пусти его! Вартик!

Тяжело переваливаясь, к ним подбежала вездесущая тетя Мотя и вырвала Севку из рук Вартана.

— Ну-у, разбойник! — кричала она сердито. — Очумел? Да за что ты его? Не-ет, братец ты мой, такое даром тебе не пройдет!

Вид у Севки был жалкий: расцарапанное лицо, окровавленный нос. Он плакал и пристанывал с взвизгами. Тетя Мотя под руку повела его домой.

— Между нами все кончено! — кричал Вартан.

18

Сидя на диване, Анна Петровна чинила Колины штаны. Но то и дело поднимала голову, сдвигала на лоб очки и смотрела на Колю, сидевшего за письменным столом.

На худеньком, бледном лице терпеливое уныние. Чуть не час уже Коля мучается над примерами. Задачи решает он тоже медленно, но правильно, соображает неплохо. А в примерах то сложит от рассеянности, вместо того чтобы вычесть, то не ту цифру напишет и, не заметив, продолжает действие, получается, разумеется, чушь. А сейчас и совсем перестал писать. Застыл с ручкой, зажатой в пальцах. Считает, что ли, мысленно?

— Баб-Аня, — задумчиво сказал Коля, — как ты думаешь, скольких мальчишек в Ленинграде моют дома, потому что им не с кем пойти в баню?

— С чего ты вдруг о бане? Засох над примерами…

— В корыте я скоро не помещусь, оно у нас маленькое. К Вартану в ванну ты меня не водишь, тебе неудобно туда проситься. Маме удобно, но ей некогда. Пусти меня в баню с Левшой!

— С каким Левшой? Это Левшин из вашего класса? Который приходил на днях? Еще они с Вартаном все время на полу валялись, боролись? Чтобы я с этим оголтелым мальчишкой тебя в баню пустила? Да вы там сразу ошпаритесь!

— Левша всегда сам ходит, он мне как-то сказал. И не шпарится. Ему не с кем в баню ходить… — Коля опустил голову и шепотом добавил: — Тоже не с кем…

Анна Петровна смешалась, догадываясь, что значит это «тоже».

— Иди сюда, милый, — сказала она мягко. — Отдохни немножко от примеров.

Когда Коля слез со стула и подошел, она посадила его к себе на колени, прижала к груди тощенькое тело, сказала весело:

— Какой ты стал огромный! Скоро не только в корыто, а и на коленях у меня не поместишься. Журавленок!

— Журавленок-жирафенок… Похожие слова… Баб-Аня, ведь правда, у жирафа нет голосовых связок? Я в зоосаду от экскурсовода слышал, и мама мне говорила. Он даже дерется молча, жираф. А если ему больно, он просто плачет, слезы из глаз текут безо всяких звуков. Так на что же тут обижаться?

— А кто это обиделся за жирафа, что у него нет голосовых связок?

— Севка. И… баб-Аня, знаешь, то, что у Левши… — голос у Коли дрогнул, — нет папы, это, пожалуй, даже хорошо. Вот у Саньки Перепелкина есть папа, а он про него говорит: «Пусть бы куда провалился!» Потому что Санька с матерью хоть не ходили бы битые. Его отец, как напьется… А Левшу никто не бьет.

Потрясенная, Анна Петровна пробормотала:

— Конечно, хорошо, что Левшу никто не бьет.

Что-то с Колей случилось, это ясно.

Когда Коле было лет шесть, она сама осторожно спросила его:

— Коленька, ты знаешь, где твой папа?

— Где-то живет, — ответил он равнодушно. — Мама говорила, что сейчас он, кажется, не в Москве, а в каком-то другом городе.

Никогда Коля отцом не интересовался, не задавал никаких вопросов. И вот он явно взволнован, и как-то это связано с тем, что у него нет отца.

— Севка, значит, обиделся за жирафа. Ему стало жалко жирафа, наверно?

— Я не знаю… Нет, наверно, не жалко, а просто… Баб-Аня, Вартан так бил Севку, так бил, что мне даже страшно стало! — Коля передернул плечами. — Вартик такой хороший, а тут взбесился.

— Да, я слышала, что они сильно подрались. А из-за чего они подрались?

Коля смутился, покраснел.

— Вообще… из-за меня.

— Из-за тебя?

— Но об этом не надо говорить. — Коля слез с колен Анны Петровны, щеки его медленно остывали. — Я пойду кончать примеры. Еще русский писать…

…Погода испортилась, шел дождь. Коля возился в своем подводном царстве.

Часов в шесть Анна Петровна сказала:

— Что это Вартик не прибежал к тебе поиграть?

— Его никуда не выпускают, — последовал грустный ответ из-под стола. — Он наказан. Его в школу няня провожает. А из школы встречает бабушка. Она у них сейчас живет, поселилась пока…

— Вот даже как? — удивилась Анна Петровна и поду мала: «Нет, надо выяснить, что там такое случилось…»

19

Тина чувствовала себя очень неловко. Величественная дама восседала на стуле и произносила громовые речи, отчитывая ее, как девчонку. А она действительно, будто напроказившая девчонка, стояла перед ней с пылающими щеками, хмурилась, кусала губы и тщетно пыталась вставить слово.

— Удивляюсь, как у культурных родителей может быть такой сын! — отчеканивала дама. — Следовало бы за явить в милицию, подать в суд за это зверское избиение Будь ваш сын постарше, я бы, конечно, так и сделала. И кого же он бил? Тихого, воспитанного мальчика. Мой Всеволод просто неспособен на грубые поступки. Спросите в школе, вам скажут, что это идеальный ученик, общественник. Может быть, ваш ребенок ненормален? Тогда лечите его, обратитесь к невропатологу. Ведь это просто неслыханно! Он царапал моего Волю ногтями, кажется, даже кусал! Это уже на грани безумия. Кинулся ни с того ни с сего…

— Вы ошибаетесь! — ворвалась наконец Тина в этот речевой поток. — Разрешите мне сказать! Вы говорите, ни с того ни с сего. Это неверно. Конечно, Вартан вел себя недопустимо и будет за это наказан. Но причина для драки была.

— Для избиения, вы хотите сказать? Всеволод к дракам не склонен совсем. И я полагаю…

— Одну минуту! Кинулся на вашего Севу Вартан потому, что Сева обидел его любимого товарища. Понимаете? Обидел зло, оскорбил. Вартан встал на защиту друга, не мог смолчать. И хотя самая форма этой защиты безобразна, я не отрицаю, Варташка вообще слишком вспыльчив, но по существу, по самой сути дела он не был неправ. Так же и мой муж думает.

— Ну, если вы считаете своего драчуна правым, — ледяным голосом произнесла дама и встала, — то мне остается только вас пожалеть! Советую вам, пока не поздно, подумать о воспитании своего сына.

— Поймите, — резко сказала Тина, — мы же не оправдываем нашего мальчика за самую драку, за метод. Но…

— Ваши методы мне понятны. — Мать Севки насмешливо подчеркнула слово «методы». Поднялась и удалилась не прощаясь.

Несколько минут Тина сидела сжав голову руками. Действительно, ужасно, что Вартан так разъяряется! И хорошо, что Сурена не было дома во время этого разговора. Не дай бог, раскричался бы, выведенный из себя самоуверенностью этой дамы. С Суреном у нее могло бы зайти далеко.

Сначала они с Суреном не поняли, что все это так серьезно. Пришли с работы в этот день поздно. И застали няню в сильной тревоге.

— Вартик прибежал со двора весь взбаламученный. Опять дрался, побил какого-то мальчика. А сам, бледный, сел — да как заплачет! Ничего я толком не разобрала, что-то там, кажется, с Коленькой приключилось.

Когда взялись за Вартана, он закричал с искаженным лицом:

— Я-то думал, что он смелый и все может! А он коробочку утащил! Я на Ирку думал; он знал, что я на Ирку думаю понапрасну, и молчал нарочно! И он Колю, Колю… Больше я с этим подлым Севкой незнаком!

Долго он не хотел сказать, чем именно Севка обидел Колю. Наконец взобрался на колени к отцу, пригнул к себе его голову и зашептал в ухо. Тина увидела, как покраснели у Сурена смуглые щеки.

— Да, ты не мог не вступиться за товарища, это я понимаю! — решительно сказал Сурен, и Вартан кинулся ему на шею. — Только сильно драться не надо было. Ты бы крикнул ему: «Негодяй!» — стукнул бы его разок. А ты, няня говорит, здорово его поколотил.

В наказание Вартана третий день не выпускают одного во двор. Даже к Коле не пустили. От этого запрета Вартан ревел. Тине было не по себе: все-таки это жестоко — разлучать друзей. И чем Коля-то виноват?

20

В школу Севка явился с пластырем на лбу. На уроках он сидел с видом мученика, который стойко переносит свои страдания.

— Где тебя так отделали? — спросили ребята.

— Очень неудачно упал в коридоре, — объяснил Севка. — Понимаете, лампа перегорела, а там у нас такой порожек… — Самолюбие не позволило Севке признаться, что его отлупил второклассник.

— Может быть, ты плохо себя чувствуешь, так не оставайся на совет отряда, — сказала председатель совета Наташа Сергеева.

— Долг превыше всего! — с достоинством ответил Севка.

Если бы он знал, что его ждет, так, наверно, и совсем не пришел бы в этот день в школу.

На заседании совета отряда «разбирали» двоечников. Сначала упрекали за двойки по арифметике Нонну Коврову, хорошенькую девочку с толстой косой. Нонна сразу всплакнула и обещала двойки исправить. Когда она села в сторонке, взялись за Ревунова.

Севка поднял руку и сказал авторитетным тоном:

— Ревунов позорит весь наш класс! У него двойки не случайное явление, как у Ковровой, а система.

Ревунов переминался с ноги на ногу возле учительского стола. За столом сидела Наташа с карандашом в руке, чтобы постучать в случае надобности.

— Да, система! — повторил Севка понравившееся ему слово. — Он только лоботрясничает, а занятиями пренебрегает.

Озорные глаза Ревунова хитро прищурились.

— Но с бандитами я не вожусь! — заявил он нахальным тоном. — Как некоторые.

Наташа постучала карандашом по столу.

— Не перебивай!

— А кто водится с бандитами? — спросил член совета Чередниченко.

— Кое-кто водится, — многозначительно сказал Ревунов. — А туда же еще — мораль читать.

— Ты нам загадки не загадывай, — сказал Моргунов и блеснул очками. — И зубы не заговаривай! Мы о двойках твоих говорим, при чем тут бандиты?

— Очень даже при чем! — Ревунов в упор посмотрел на Севку. — Его спросите.

Коврова вытерла глаза кончиком косы и с любопытством переводила взгляд с Ревунова на Локтева и обратно.

— Локтева спросить? — удивилась Наташа. — А какое он имеет отношение к бандитам?

— Самое как раз отношение! — сказал Ревунов. — Наш примерный отличник, паинька Локтев, знается с каким-то хулиганьем. Вот!

Лицо у Севки вспыхнуло до корней волос.

— Как ты смеешь!

Ревунов вызывающе выставил вперед одну ногу.

— А чего же мне не сметь, когда факт? Скажешь, нет? Других-то горазд учить, а сам какими-то темными делами занимаешься.

— Я? Темными делами?! — задыхаясь от негодования, выкрикнул Севка. — Лжец! Наглый врун!

— Постой, Локтев! Пусть объяснит! — в один голос потребовали Чередниченко и Моргунов.

Пятый член совета, робкая, маленькая Стеклова, которую выбрали в совет только потому, что уж очень славно разрисовывала стенгазету, неуверенно подала голос:

— Да, да, пусть обо всем по правде объяснят.

Наташа дробно постучала карандашом по столу:

— Говори ты первый, Ревунов.

Все затихли.

— Я побывал… случайно… — сказал Ревунов. — Гм!.. По одному, в общем, случаю в их дворе, вот где Локтев живет. А там все ребятишки толкуют про каких-то хулиганов. И боятся их до смерти. Я спрашиваю: «Да где эти хулиганы? Кто такие?» А они говорят: «Мы не знаем. Их Севка хорошо знает. Он нам про них говорил». Знает их Локтев, знает. Какого-то Ваську по прозвищу Большой, и Рыжего… Семена, что ли?

Наташа повернулась к Севке:

— Ты знаешь таких хулиганов?

На Севкиных щеках красные пятна чередовались с белыми.

— Да врет он все! Никого я не знаю.

Ревунов даже подскочил.

— Но ты говорил ребятам во дворе про бандитов? Говорил? Все-то выдумать не могли, их там у вас человек пять, кажется. Ну, один — куда ни шло. Но все-то, в один голос! А сами со страху дрожат. Говорил? Признавайся!

У Севки запрыгали губы. Все напряженно ждали.

— Ой! — вдруг затараторила Коврова. — А и правда тут в каком-то дворе было такое! Маша из нашей квартиры мне рассказывала. Они у себя в шестом классе тимуровцы. И пошли на своей зоне пионерского действия выяснять пенсионеров, которые инвалиды и помощь требуется. А их в одном дворе приняли за хулиганов. Да, да! Не их самих, конечно, не девочек, а мальчиков из их звена. Главное, потому что один из мальчиков у них рыжий. Так что было, было.

Она замолчала с немного виноватым видом: разбирали ее сегодня, а она встряла.

— Вот видите, подтверждение! — торжествующе сказал Ревунов.

— Локтев, что все это значит? — спросил Моргунов. — Ты ведь член совета отряда!

— Нет, ты, главное, скажи, говорил ты ребятам во дворе, чтобы остерегались бандитов? — наседал Ревунов.

Севка попытался принять независимый вид, но это ему не очень удавалось.

— Ну, и что такого, — сказал он вызывающе, — если и говорил. Все это выеденного яйца не стоит!

— Ага! Признался, признался! — возликовал Ревунов.

— Подожди ты! — прикрикнул Моргунов. — Так ты и верно знаешься, Локтев, с какими-то хулиганами? Кто они такие?

Севка уже справился с собой.

— Никаких хулиганов нет, — ответил он спокойно. — Я просто пошутил. Пошутить нельзя? А эти дурачки поверили. Виноват я разве, что они такие… легковерные?

— Из какого они класса, эти ребята? — спросила Стеклова.

— Есть из второго, — нехотя ответил Севка. — А то из первого… Разные. Одна вообще не учится.

— Так зачем же ты пугал малышей? — Тон у Стендовой был такой строгий, что все удивились: как вдруг осмелела!

— Я их не пугал. Они сами напугались. Навыдумывали… Особенно один там есть… драчун, сам-то хулиган отпетый, хоть и во втором классе. Может, он даже психованный немного. А я-то тут при чем? А этот… — Севка с ненавистью взглянул на Ревунова, — раздул историю! Шляется по чужим дворам зачем-то…

— Значит, никаких хулиганов не существует? — сказал Чередниченко. — А ты их просто выдумал… для игры, что ли?

— Ну конечно, так просто… — играли во дворе, — успокоенно сказал Севка.

Наташа постучала карандашом и вздохнула.

— Очень мы отвлеклись. Конечно, маленьких пугать нехорошо. Ты больше, Локтев, так никогда не делай!

— И успокой этих ребятишек во дворе, — добавила Стеклова, — чтобы не боялись.

— Конечно, успокой! — кивнула Наташа. — Послушай, Ревунов, так что же ты думаешь делать со своими двойками?

— Я постараюсь их исправить, — привычно обещал Ревунов.

Ни на кого не глядя, Севка раньше всех ушел домой. Сердце у него разрывалось от досады и злости. Так его опозорить! Идиотские происки Ревунова кончились ничем. И все-таки Чередниченко, а особенно Стеклова, поглядывали на него с некоторым сомнением. И это было неприятно.

Будто нарочно, чтобы еще больше растравить Севку, Клеопатра Федоровна встретила его ахами и охами.

— О, я так боюсь за тебя, Всеволод! Прошу тебя, будь осторожнее! Ты такой интеллигентный, воспитанный мальчик. Разве ты можешь противостоять какому-то хулиганью, если они вдруг тебя подстерегут?

Севка опешил.

— Что случилось, Клеопатра Федоровна!

— О, святая невинность! Ты даже не слышал об этом? Жилица из нижней квартиры мне сегодня сказала, что наш двор в поле зрения какой-то шайки. Кошмар!

— В поле зрения? — бессмысленно повторил Севка.

— Ну да, конечно! Всем советуют остерегаться. А особенно оберегать детей. Я считаю, что надо немедленно заявить в милицию. Нечего выжидать, как говорят многие жильцы нашего дома. Этот черненький башибузук, который тебя избил, возможно, тоже из шайки…

Что все это значит? У Севки даже голова заболела. Неужели треклятый Ревунов по всему дому распустил басню про бандитов? А может, и в самом деле существует какая-то шайка? Есть же где-то настоящие, а не выдуманные хулиганы…

21

По всему двору поползли загадочные слухи о том, что в их дворе неблагополучно: какие-то хулиганы пугают детей, угрожают им.

Но повинен в слухах был не Ревунов, а Ирка.

Иркин брат Эдик подобрал с полу лист бумаги. Изображения странных уродливых «человеков» заставили его усмехнуться. У двух страшилищ к пальцам-черточкам были пририсованы ножи, а во рту виднелся частокол оскаленных зубов.

Обычное Иркино художество. Привлекла внимание Эдика подпись под рисунком, печатные разновеликие буквы:

«ПЕРАД БОИЦЯ ХЛИГНОВ»

Ломать голову Эдик не стал, а громко позвал:

— Фитюлька-а!

Ирка прибежала из кухни со щеками, вымазанными вареньем.

— Что, Эдинька?

Эдик сидел в кресле и вертел в руках рисунок.

— Расшифруй! Смысл сего до меня не доходит.

Ирка влезла брату на колени, удобно там разместилась.

— Как это — расшифруй!

— Что здесь написано?

— На картинке? — Ирка рассмеялась. — Неужели не понимаешь? А еще на втором курсе! Ясное дело: «пи-рат боится ху-ли-га-нов»! Понял теперь?

Ну, знаешь! Перад! Хлигны! — Эдик расхохотался. — С такой орфографией, Ирка, тебе на конкурсном экзамене верный провал.

— Что там экзамены! А вот они-то какие, наверно, страшные! — Ирка передернула плечами. — И теперь, знаешь, Эдик, уже Севка от нас отрекся. Вартан его избил, не говорит — за что, и между ними все кончено. Теперь нас — меня, Светку, Колю, Юрку и самого Вартана — и защитить некому. Просто жуть! И тебя не позовешь, тебя ведь никогда нет дома!

— От кого же или от чего вас надо защищать? — с улыбкой спросил Эдик, покачивая Ирку на своем колене.

Он любил младшую сестренку. Забавная, смышленая, этакая обезьянка с абсолютным слухом. Когда Ирка чистым голосом выводила самые сложные мотивы, да еще и слова запоминала, слегка их путая, товарищи Эдика говорили со смехом и неподдельным восхищением: «Ну и девчонка!»

Но вдруг улыбка сошла с его лица.

— Котенок! Да ты никак дрожишь? Тебе что, в самом деле страшно?

— Шутю я, что ли? — Ирка прижалась к брату. — Мне не до шуток. Вот сижу одна и как подумаю, как подумаю!

— Но чего ты боишься? Выкладывай немедленно!

Ирка подумала, еще немножко подрожала.

— А ты заведешь магнитофончик? Я песенки послушаю.

— Пока не расскажешь, ничего не заведу.

— Ну, тогда слушай, я тебе все тайны расскажу! — Ирка приникла к братнему пиджаку и, щекоча ему подбородок своими волосами, стала рассказывать.

Через полчаса Эдик вошел в кабинет отца.

— Послушай, милый предок! Я понимаю, что ты герр профессор и готовишься к лекциям или занят чем-то высоко научным, поэтому извини за вторжение. Но что-то мне это не нравится!

Профессор Колар снял очки, достал из кармана платок, протер очки и снова их надел. Был он грузен, мешковат, си дел за письменным столом сгорбившись.

— Изъясняйся, пожалуйста, понятнее. И это твое «предок»! Знаешь ведь, как я не люблю…

— Ребенок брошек! — воскликнул Эдик. — Ее кормят, одевают, даже учат музыке. Но ведь этого все-таки мало. Вот сейчас, например, я пришел из института, а эта обезьянка одна. Сидит и дрожит. Зиночка на этих излюбленных ею курсах кройки и шитья. Что, она не может днем их посещать, когда домработница здесь?

— Почему Ирочка дрожит? — Евгений Иванович нахмурился и стал подниматься с кресла. — И потом, прошу тебя, отзывайся о мачехе… почтительнее!

— Папа, я все понимаю! Ты, конечно, страшно занят, я тоже. Но ведь Зиночка не работает! Неужто она не может как следует присмотреть за дочкой? Сейчас, гляжу, Ирка вся вареньем перемазана, сама там в кухне угощалась. Но это все пустяки. Ужином я ее накормлю, если Зина до тех пор не вернется. Не за тем я к тебе пришел. Слышал бы ты Иркины странные речи! Сперва я думал, что она просто так болтает. А потом вижу, дело-то не такое уж пустяковое. Ребенок запуган!

Вечером Иркина мать, Зинаида Осиповна, встревоженно допрашивала Ирку. Ирка сидела на коленях отца и, болтая ногами, с расширенными глазами рассказывала о страшных злодеях, которые подстерегают их под каждым кустом.

На другой день, вернувшись с работы, Сурен пристально, с неопределенным выражением на горбоносом лице посмотрел на Вартана, игравшего с бабушкой в лото.

— Слушай, Вартан, ты мне друг?

— И ты мне друг! — с готовностью ответил Вартан, отыскивая глазами нужную картинку.

— А почему ты мне многое не рассказываешь?

Вартан заморгал:

— Что я тебе не рассказываю? Я тебе, папа, даже про это рассказал! Вот что Севка… помнишь?

— Да, за то доверие спасибо! — Сурен вздохнул и подмигнул Тине: «Выйдем!». В другой комнате он сказал ей вполголоса: — Произошла странная вещь. Я встретил во дворе профессора Колара, знаешь, отца этой маленькой смешной Ирочки?

— Ну, разумеется, знаю.

— Мы с ним вообще почти незнакомы, здороваемся при встрече. И вдруг он меня останавливает и говорит: «Простите, пожалуйста, ведь это ваш сын такой живой мальчик, брюнетик, дружит с моей дочерью?» — «Да, — говорю, — они постоянно играют вместе». Он говорит: «Так неприятно. Но я считаю вас своим долгом предупредить. И вообще посоветоваться…» — «В чем дело?» — спрашиваю. Пока он мямлил, с меня семь потов сошло. Думаю: чего опять Варташка натворил? А профессор говорит: «Есть подо зрение, что какие-то темные личности преследуют наших детей». — «Как, то есть, преследуют?» — «И сам, — говорит, — не знаю. Полагаю, что надо посоветоваться, обсудить, что делать…» Словом, Тиночка, он вечером к нам зайдет.

Часа через два вечером — Колар, Сурен, Тина и ее мать — сидели за столом в кухне.

Перед профессором остывал чай в стакане. Иногда он машинально прихлебывал, крошил в пальцах печенье. Пила чай одна Татьяна Константиновна. Сурен и Тина к своим чашкам не притронулись.

Когда профессор появился, Тина, стесняясь и розовея, предложила:

— Пойдемте на кухню. А то мальчика укладывают. Там можно громко разговаривать.

Улучила момент и шепнула мужу:

— Из-за тебя не в столовой. Ты же непременно раскричишься! А там Варташка…

И она оказалась права. Уже через десять минут Сурен мерил шагами пространство от газовой плитки до плотно закрытой двери и говорил громко и возбужденно:

— Что-то не то у нас получается! Убежден, что детям надо давать возможно большую свободу, запреты излишние вредны. Однако мы превышаем предел.

— Да, да, — кивал головой Колар. — Присмотр явно недостаточен. Ирочка у нас, конечно, избалованный ребенок. Все мы ее обожаем, все ей позволяем.

— Вы не обижайтесь, Евгений Иванович, — сказала Татьяна Константиновна, — ваша Ирочка такая милая, жизнерадостная девочка, поет чудесно, но ведь она постоянно бегает с перочинными ножиками. Раскрытыми!

— И спички у нее всегда при себе, — вставила Тина.

— Да, да, и спички, — сказала Татьяна Константиновна. — Как вы позволяете? Долго ли до беды?

— Ножи она все затупила, — с беспомощным видом сказал Колар. — Эдик ей велел. Чтобы не обрезалась. Специально тупила под его руководством о какой-то камень.

— Эдик — это ваш старший сын? — спросила Тина. — А он вас… слушается?

— Он уже взрослый, студент. А молодежь теперь часто смотрит на родителей снисходительно, — грустно промолвил Колар.

— На правах самого старого из сидящих здесь человека, — заговорила Татьяна Константиновна, — позвольте мне сказать. По-моему, вся эта непонятная кутерьма с нашими ребятишками происходит оттого, что вы, люди высокообразованные, культурные и так далее, за своими важными делами совершенно не видите, что делается в головах и сердцах ваших детей. Вам кажется: ну, что там может происходить, у этих малышей? А там кипят страсти не меньше, чем у взрослых. Только другие. То, что вам кажется часто пустяком, для них страшно важно, целая проблема. Какая-то игра для них так же важна, как для вас, скажем, защита диссертации…

Тина засмеялась. Слабо улыбнулся Колар. Сурен нахмурился:

— Вы правы, Татьяна Константиновна. Именно — как диссертация!

— Вы своих детей видите только за обедом, а чаще — за ужином. Даже тут мысли ваши заняты не ими…

— Так что же нам, на работу не ходить? — жалобно сказала Типа.

— Да, трудно, очень трудно, — задумчиво покачал головой Колар. — Верно вы сказали: кутерьма. Непонятная кутерьма!

Разговор получился смутный и довольно бестолковый. Договорились, что за детьми будут смотреть со всем вниманием, а если что-нибудь обнаружится, сейчас же друг друга известят.

В то же самое время бурно совещались в квартире, где жили Крахмальниковы.

Кроме самой Крахмальниковой и ее мужа, рабочего металлургического завода, в кухне находились соседи: бухгалтер с женой и тетя Мотя. Юрке и Светке приказали спать, но оба то и дело шмыгали по коридору, всовывали свои носы в открытую дверь и жадно прислушивались.

Собственно, подслушивать не было никакой надобности. Громкий голос Крахмальниковой разносился по всей квартире.

— Собственноручно я этих самых шаромыжников не сидела, врать не буду! А подозрение у меня давно имеется. Чего, думаю, моя Светка жмется и дрожит со страху? Должна быть тому причина, не иначе!

— Ничего не бывает без причины, — глубокомысленно сказал пожилой бухгалтер. — Однако в милицию надо обращаться с совершенно подбитыми, как говорится, фактами. В противном случае — нам же конфуз.

— Ваша правда, Василий Кузьмич. — Сложив на груди руки, тетя Мотя сидела на табуретке необычно хмурая. — Что за околесица такая, просто даже в толк не возьму! День-деньской я во дворе метлой размахиваю, и никогда мне никакая чужая шпана на глаза не попадалась. А чего ребятишки наши вдруг забоялись? Сроду такого не бывало, тихий у нас двор, хороший. Да и не очень многолюдный. Разве такие дворы бывают?

— Чем старше становится ребенок, тем больше от него шалостей и беспокойства, — сказала бухгалтерша. — А наши подрастают.

— Конечно, нечего в милицию раньше времени соваться. — Крахмальников зевнул и прикрыл рот рукой. — Будут ребятишек выспрашивать, они и вовсе напугаются. У Юрки и так двоек хватает. Если какая шайка вокруг нашего двора околачивается, как-нибудь она себя выявит, тогда уж, ясное дело, участковому заявим.

— Выявиться-то может так, что и не обрадуешься! — сказала тетя Мотя. — И что нынешним подросткам надо? Мы, бывало, голые-босые росли, да честные. А этим всего мало!

— Идейность у нас была и в юном комсомольском возрасте, — наставительно сказал бухгалтер. — Идейность сейчас хромает.

— Ремнем мало пользуются, вот и не хватает идейности, — прогудела Крахмальникова.

— Пошли спать, — сказал Крахмальников, и все поднялись.

22

Севка чувствовал себя неуютно. Ему казалось, что все подозрительно на него косятся и украдкой посмеиваются. Севкино самолюбие невыносимо страдало. Чтобы не показать своего состояния, он держался развязнее, чем обычно, был подчеркнуто весел. И на каждой перемене торчал в пионерской комнате, показывая свою активность.

Он просматривал газеты, когда пионервожатая сказала:

— Мало мы все-таки встречаемся с интересными людьми. В прошлом году были у нас в гостях и ученые, и метростроевцы, и писатели. А в этом году еще никто не был. Хорошо бы с производства кого-нибудь пригласить или с большой интересной стройки.

— А у меня как раз отец вернулся с огромного строительства, — сказал Севка, мило улыбаясь. — Может, его пригласить к нам в школу?

— О, чудесно! — обрадовалась пионервожатая. — Пожалуйста, Локтев, поговори с папой, чтобы он выступил у нас на ближайшем дружинном сборе. Он кто у тебя, инженер?

— Да, — сказал Севка.

— Ну, как удачно получилось. Пусть хоть немножко расскажет.

Севка твердо обещал, что отец его придет на дружинный сбор. Настроение у него исправилось. Все будут посматривать на Севку с уважением: ведь это его отец сидит в президиуме, это его отца слушают. А осел и ябеда Ревунов будет посрамлен!

Однако на дружинный сбор отец пятиклассника Доктора не пришел. Обошлись другими выступлениями. Но явился на сбор и сам Севка. Не пришел он в школу и на другой, и ка третий день.

23

Погожая осень канула в прошлое. Часто шли дожди, дул холодный ветер. Присматривать за детьми стало много проще: они сидели по домам.

Опять, как бывало до появления Севки, Вартан с Колей часами играли в пластилиновых человечков. Подводное царство под круглым столом, заброшенное, когда кипучая деятельность протекала во дворе, снова ожило. Водолазы сражались с акулами, морскими ежами и допотопными ящерами. Приключение следовало за приключением. Колин голос радостно звенел. Иной раз негодующие крики Вартана заставляли баб-Аню прибегать из кухни:

— Что у вас тут?

— Эта бестолковая наступила ногой в пропасть! — возмущался Вартан. — И стоит, проходу никому не дает, ни вездеходу, ни саблезубому тигру!

— Я нечаянно, я же нечаянно! — оправдывалась Ирка.

Теперь она часто бывала у Шапкиных. Тина предложила Иркиным родителям, когда никого нет дома, приводить девочку к ним, — все-таки у них няня постоянно дома. Вартан раскипятился: «Да зачем она мне нужна?» Но его приструнили и Сурен, и Тина: «Девочку гнать — да как тебе может в голову прийти такое негостеприимство?» Вартан смирился. Но что же ему, из-за Ирки к Коле не идти? И в первый же день Иркиного гостеванья он прихватил ее с собой к Шапкиным. Ирке там очень понравилось. Часто она покидала приятелей и отправлялась на кухню. Толклась возле занятой по хозяйству Анны Петровны, болтала, не переставая, и распевала песни. Разнообразие Иркиного репертуара изумляло и смешило Анну Петровну.

Узнав об опасности, угрожавшей во дворе ребятам, Ася расхохоталась:

— Ерунда какая! Страсти-мордасти! Колька вон ни капельки не боится и правильно делает. Просто чьи-то дурацкие выдумки.

Ну, Аська известный скептик, на нее произвести впечатление трудно. Но, к удивлению Тины, Анна Петровна, всегда дрожавшая за Колино здоровье, тоже отнеслась к тревожным слухам без особого беспокойства.

— Да бросьте вы, — успокаивала она Татьяну Константиновну, Тину и даже Крахмальникову, с которой потолковала как-то во дворе. — Что за паника? Кому нужны наши ребята? Кто на них позарится? За подростков всегда тревожно, а наши еще малы. Никто их в шайку не завербует.

С неделю Вартана с Колей все-таки провожали в школу и встречали после занятий то Татьяна Константиновна, то Анна Петровна. Потом Тинина мать прихворнула и не смогла приезжать к дочери, а баб-Ане было некогда. К тому же ничего подозрительного вокруг не наблюдалось, никаких тревожных сигналов ниоткуда не поступало. Бухгалтер высказал предположение, что «означенная шпана перебазировалась в какое-то другое место». Все успокоились. И Вартан с Колей, как прежде, стали возвращаться из школы одни и в хорошую погоду по-прежнему играли во дворе. Но без Севки. Севка во дворе не гулял. Как-то Вартан с Колен повстречали его на плитчатой дорожке и не поздоровались.

24

Был ясный, холодноватый день. Вартан с Иркой гонялись друг за другом во дворе под липами. Галоши их шлепали по лужам и опавшим листьям, коричневым, сморщенным и мокрым. Вартан только что пообедал, вернувшись из школы, и няня выпустила его погулять. Коля опять сидел дома с распухшими железками. Ирка заприметила Вартана в окно и сейчас же выскочила. Так они и развлекались вдвоем на осеннем пустом дворе.

— Убегай зигзагами! — учил Вартан. — Тогда труднее поймать.

По-прежнему он утверждал, что Ирка «на все способна», — но без особой уверенности. Так ли уж Ирка зловредна? Ведь коробочку-то из дупла не она утащила, а этот подлец Севка! И вообще Ирка стала для Вартана кем-то вроде двоюродной сестренки, не слишком желательной, но все же терпимой.

Толстая, в ватнике и в теплом платке, тетя Мотя деловито сметала листья и грязь с тротуарчиков возле дома. Потом принялась подметать середину двора. Вдруг она остановилась, подняла голову и стала во что-то всматриваться. Вартан с Иркой подбежали, встали рядом с тетей Мотей и тоже задрали головы.

Через несколько секунд Ирка спросила:

— Тетя Мотенька, а на что вы глядите?

Ответила тетя Мотя не сразу. Еще присмотрелась, повела толстыми плечами и тогда проговорила в раздумье:

— Что за притча такая! Вон торчит а чердачном окно чья-то макушка. Кто там на чердаке сидит? И ведь не в первый раз примечаю. Сперва думала: помстилось. И все днем… Надо пойти проверить!

Тетя Мотя решительно отправилась в подъезд и полезла по лестнице на чердак их трехэтажного дома. Вартан с Иркой на цыпочках, чтобы не прогнала, поспешили следом.

Отпыхиваясь после подъема, тетя Мотя толкнула дверь и переступила высокий порог чердака.

— Эге! — сказала она негромко. — Да то ваш приятель!

Вартан высунулся из-под локтя тети Моти. Скрываться не имело смысла.

— Что там? Что там? — шепотом спрашивала Ирка, тоже протискиваясь.

Вартан стоял пораженный. Какая невероятность! У чердачного окна на трехногой табуретке примостился Севка Локтев. Подоконник был аккуратно застлан газетой. Севка сосредоточенно писал в тетрадке.

Оправившись от изумления, Вартан пробурчал:

— Он не наш приятель. Он гад!

— Будешь ругаться, отцу пожалуюсь, — привычным тоном отозвалась тетя Мотя и окликнула: — Эй! Ты чего тут делаешь?

Севка вздрогнул и обернулся. Лицо его выразило сильный испуг.

— Я… ничего не делаю. Просто занимаюсь.

Все трое перебрались через тянувшиеся по полу балки и приблизились к Севке.

— Стола, что ли, у тебя дома нету? — спросила тетя Мотя. — Или кто тебя выгнал?

— Никто меня не выгонял, — краснея шеей и ушами, ответил Севка. — Просто так. Мне тут нравится.

— Странные, однако, у тебя вкусы, — заметила тетя Мотя. — Вовсе здесь для занятий не место. Тут и белье вешают. Еще вымажешь чужое белье чернилами.

— Не вымажу… Белье в другой половине, в чистой. Та под ключом.

Тетя Мотя усмехнулась:

— Изучил, значит, чердачное расположение? А зачем, спрашивается?

— Да просто так… Я ведь уже сказал.

— Простота-то — она хуже воровства. Все ж таки какая-то причина тебя сюда загнала с тетрадками да с книжками. У вас же две хорошие комнаты, неужто тебе места не хватает?

— Места хватает, — стоя у подоконника и не поднимая глаз, Севка принялся складывать учебники и тетрадки. — Скажите, пожалуйста, который час?

Ирка протянула тете Моте руку, оттянула обшлаг пальто:

— Посмотрите, пожалуйста, сколько времени. Мама мне надела часы, чтобы я вернулась ровно через час. А я смотрю на часы часто неправильно.

— Такой цыпленке часы доверять! — подивилась тетя Мотя. — Да еще время узнавать не умеешь… Ох, уж это баловство! Незачем мне на часы глядеть. Я и так знаю, что второй час.

— У нас сегодня было три урока. Физкультуры не было, — сказал Вартан.

— Еще только второй час? — Севка снова сел на свою колченогую мебель. Подумал, слегка вздохнул и решительно защелкнул портфель.

— А ты когда вернулся из школы, Севочка? — по привычке ласково спросила Ирка.

Вартан метнул на нее возмущенный взгляд: нашла с кем нежничать! Но тут же сообразил, что Ирка ведь не знает, за что он, Вартан, избил Севку. Так что глупой девчонке простительно.

— А тебе какое дело? — сердито отозвался Севка.

— А ты был сегодня в школе? — проницательно спросила тетя Мстя.

Севка густо покраснел.

— Был, был.

— Что-то я тебя вроде не в первый раз на чердаке примечаю. Ты, значит, не во вторую смену учишься? А то, если во вторую, опоздаешь.

— Несколько дней мы ходили во вторую., из-за карантина, — фальшивым голосом, небрежно сказал Севка. — Ну, я пошел. До свиданья.

— До свиданья-то оно до свиданья. Только ты сюда без толку не лазай. Тут и выпачкаешься весь. Да и вообще не место… Что-то мне сомнительны эти пристрастья — что к чердаку, что к подвалам!

Когда спустились с лестницы, Севка со своим портфелем уже улепетнул.

— Вы-то хоть не вздумайте по чердакам лазить! — в сердцах сказала тетя Мотя ребятам. — И куда вас только не заносит!

— Мы не вздумаем, — пообещала Ирка.

Вартан промолчал. Севка на чердаке готовит уроки! Вот странность!

25

Никого из ребят не затронуло отсутствие в классе Локтева. Заболел и заболел, что тут особенного? Всегда кто-нибудь болен гриппом или простудился. Отношения с ребятами, кроме Ревунова, были у Севки ровные и довольно безразличные, нажить себе друзей он не успел.

Больше для порядка, чем от беспокойства за Локтева, председатель совета отряда Наташа Сергеева поинтересовалась:

— А кто относит Локтеву уроки?

Ребята пожимали плечами.

— Ой, как же так? — сказала Наташа. — Обидно, если он отстанет, ведь уже целую неделю пропустил. У нас в отряде снизится процент успеваемости.

И она дала трем пионеркам поручение навестить Локтева. Адрес догадались спросить у Ревунова.

Ревунов выразил готовность проводить девочек, но те гордо отказались.

— Очень нам надо! С тобой только в какую-нибудь историю попадешь!

Пионерки заставили Ревунова подробно растолковать, как идти, вдобавок потребовали, чтобы он нарисовал план: номера дома этот разгильдяй, конечно, не помнил. Отправились сразу после уроков.

План не понадобился. Не пройдя и десятка шагов, девочки обнаружили, что за ними тащится Ревунов. Все три остановились и закричали:

— Мы же сказали, что сами!

— Приставала несчастная! Что тебе надо?

— Поглядите-ка, он тут как тут!

Ревунов ухмыльнулся:

— Об вас забочусь! Чтобы не заблудились. Вот тут надо налево свернуть. А вы болтаете и чуть не повернули не в ту сторону.

Так он и шел позади до самых ворот, в которые ткнул пальцем:

— Во! Сюда и шагайте! Бедненького Локтева от меня не забудьте пожалеть. Ах-ах! Помогите! Помираю! — Ревунов закривлялся, издавая горлом какие-то ни на что не похожие звуки.

Девочки засмеялись и вошли в ворота.

— Вот балаболка! — сказала Лена. — Просто клоун!

— Какая разница с Локтевым! Тот такой серьезный, умный… — Таня сделала таинственные глаза и произнесла испуганным шепотом: — Девочки, он мне, кажется, нравится! Что делать?

— Ну и что, если отличник и с лица ничего? — пренебрежительно сказала Галя. — Уж очень он самоуверенный, этот Локтев. Задаваки не в моем вкусе. То ли дело Чередниченко у нас…

— Девочки, а квартиру-то нам Ревунчик не показал! — спохватилась Лена. — Когда надо, так он убежал! И мы, разини, его не задержали!

Девочки растерянно оглядывали пустой двор. Блестят на солнце лужи. От ветра качаются ветки деревьев, с них опадают последние листья.

— Спросить надо у кого-нибудь, — сказала Таня.

— У кого тут спросишь, когда хоть шаром покати! А вон форточка открытая в первом этаже… — Галя решительно шагнула к окну.

В это время из форточки донесся жалобный детский голос:

— Ну и что, что намажал! А я вожму в шкобки!

— Я тебя самого возьму в скобки! — громогласно пообещал голос женщины.

Девочки дружно фыркнули. Потом Таня забарабанила пальцем по стеклу.

В форточке показалось розовощекое женское лицо:

— Чего вам?

Девочки заговорили вразнобой:

— Извините, пожалуйста, вы не знаете, где здесь Локтев живет? Из пятого класса Локтев в вашем дворе живет, скажите, пожалуйста? Мы из школы, по делу…

Женщина повернулась к ним затылком:

— Юрка, где пятиклассник Локтев живет?

— Не жнаю! — простуженно и сердито отозвался детский голос.

— Ну, как же так? — забеспокоились девочки. — Сева Локтев.

— Ах, Се-ева? — протянула женщина. — Так бы и сказали. Есть тут такой. Юрка, а ну, живо накинь пальто, покажи девочкам, где Севка живет. Они со школы.

Остроносенький белобрысый мальчишка выскочил из подъезда, выставив перед собой вытянутый палец, перебежал к другому подъезду, показал пальцем вглубь:

— Шевка в третьем этаже!

Девочки его поблагодарили, посмеялись между собой, как он говорит забавно, и поднялись по лестнице.

А через некоторое время они затопали обратно вниз, возбужденно стрекоча:

— Ничего не понимаю!

— Как это может быть такое? Надо сейчас же сказать Наташе! А классной воспитательнице, Полиночке-то нашей, сказать или нет?

— Какая непонятная история! Главное дело, мы спрашиваем…

Тут стрекотуньи выскочили из подъезда. И сразу разразились воплями изумления, нетерпения и радости:

— Бон, вон он! Посмотрите!

— Сейчас все выяснится!

Через двор прямо на них шел сам Сева Локтев. Б руке у него болтался битком набитый школьный портфель. Вид у Локтева был почему-то усталый, даже измученный.

Девочки кинулись к нему.

— Локтев! Локтев! Ты больной или ты не больной?

— Почему ты в школу не ходишь?

— Мы пришли узнать, кто тебе уроки…

— А там тетенька одна в вашей квартире говорит…

— Не болен он, не болен, говорит! В школу, говорит, аккуратно каждый день ходит!

Растерявшийся в первый момент Локтев стоял теперь прямой и строгий.

— Зачем вы сюда явились? — спросил он мрачно.

— Так ты болен или здоров?

— Почему эта тетенька говорит…

— Я, конечно, болен! — отрезал Локтев, и девочки замолчали. — Сейчас я ходил в поликлинику. Мне еще долго надо болеть.

— А почему ты с портфелем? — спросила Таня.

— Там очередь, в поликлинике. Чтобы попусту не терять время, я учил уроки.

— Эта тетенька очень удивилась, когда мы спросили, как твое здоровье!

— Да, да, она очень удивилась…

Локтев произнес ледяным тоном:

— Когда все галдят, я с больным горлом не могу вас перекрикивать. А соседка наша ненормальная. Вот!

— Как?! — вскричали девочки. — Ненормальная? Правда?

— А разговаривает, как нормальная…

— По утрам, говорит, ты всегда ходишь в школу.

— Ой, девочки, мы, значит, с ненормальной разговаривали?

— У нее галлюцинации! — объяснил Севка. — Поэтому она и считает, что я хожу в школу.

Таня вытаращила глаза:

— Это чего такое? Галлю… как ты сказал?

— Ну, ей мерещится всякое, — объяснил Севка. — Я, например, стою в кухне или в коридоре. А ей кажется, что это стул. Бывает, даже споткнется об меня.

— У-ужас какой! — Галя прижала ладони к щекам, придерживая локтем портфель.

— Как же ты не боишься с ней в одной квартире? — спросила Таня.

Севка скромно потупил взор:

— А чего бояться? Она ведь тихопомешанная. А если вдруг начнет буйствовать, я позвоню по телефону в «Скорую помощь».

Таня затрясла головой.

— Нет, нет! Я бы пропала со страху! Девочки, я больше в эту квартиру не пойду. Вдруг бы эта тетенька подумала, что я табуретка, и… села бы на меня?

Девочки засмеялись. Потом Лена сказала серьезно:

— Нет, правда, это страшно — в одной квартире с сумасшедшей. Локтев, так ты уроки учишь? А у кого узнаешь?

— Мне один мальчик приносит. Не из нашего класса. Он заходит в конце уроков в наш класс и у кого-нибудь спрашивает, что задано. Бы не беспокойтесь. Скажите в школе, что я еще, наверно, долго буду болеть. А может быть… завтра-послезавтра выздоровлю.

— А что с тобой такое?

— Невыясненная пневмония желудка, — секунду подумав, изрек Севка. — Под вопросом еще. Но вообще это серьезно.

— Пневмония — это, кажется, воспаление легких, — сказала Галя. — Да, точно, воспаление легких. У меня младший братишка пневмонией болел.

— Разные бывают пневмонии, — сказал Севка.

— Да ведь у него еще и под вопросом, — сказала Таня. — Смотри, как он похудел.

— Вы… сами ко мне пришли или… вас кто-нибудь послал?

— Наташа нас послала. Не Чубукова, конечно, и не Наташа Коган, а Сергеева Наташа. Она боится, что ты отстанешь и снизишь успеваемость в отряде.

— Постараюсь не отстать. До свиданья.

Девочки смотрели на Севку с жалостью.

— Ой, Локтев, ну как ты не боишься идти домой? — воскликнула Таня. — А вдруг она примет тебя за кого-то чужого и выгонит из дому?

— А вдруг ей вообще померещится, что ты крокодил, и она тебя палкой? — добавила Галя.

— Ничего со мной не случится. Приветик!

— Все-таки эта психованная тетенька, видно, на него повлияла, — задумчиво сказала Лена, оглядываясь на подъезд, в котором скрылся Локтев. — Никогда не замечала, чтобы Локтев говорил «приветик». Это скорей Ревунов: «салютик» или «приветик» да «гадом буду»…

Даже не пообедав, девочки побежали к Наташе Сергеевой домой и взволнованно поведали ей, как ужасно обстоят дела у Севы Локтева: он болен желудочной пневмонией под вопросом, а в квартире у него помешанная соседка!

На другой день Наташа об этом рассказала классной воспитательнице. Полина Александровна решила посетить Локтева и все выяснить. Но она опоздала. К концу занятий ее вызвал к себе директор и сам ей о многом рассказал.

Накануне, под вечер, во дворе, где жил пятиклассник Локтев, произошло событие, которое потребовало вмешательства не только школы, но и врачей, и милиции.

26

Просьба выступить на дружинном сборе не слишком обрадовала Севкиного отца, Анатолия Прохоровича.

— Да о чем рассказывать-то? — сказал он. — Вкалывают люди, и все. Работа там не мед, сами понимаете. Условия нелегкие. Морозы, пурга…

Мать прервала его:

— Воля уже обещал вожатой, что его папа выступит перед пионерами! — Тон ее был непреклонен.

— Ну ладно, — нехотя согласился отец. — Порасскажу что-нибудь.

Накануне сбора Севка проснулся среди ночи на своем диване в столовой. Раздраженные голоса доносились из спальни. Родители ссорились.

Дверь была прикрыта, но Севка отчетливо услышал фразу, насмешливо произнесенную отцом:

— Даже на ваш вечер меня с собой не взяла. Я для тебя недостаточно вельможен! Теперь уж не переделаюсь.

«Почему — вельможен? — сонно подумал Севка. — Вельможи — это во дворцах… давно…» Повернулся на другой бок, закутался с головой одеялом и заснул.

Утром, когда он уходил в школу, родители еще спали. Про ночную ссору он мельком вспомнил, но не придал ей значения: мать постоянно бывала недовольна отцом.

После уроков Севка прибежал домой возбужденный. Надо наскоро пообедать, переодеться в пионерскую форму и вместе с отцом отправляться на сбор!

В квартире стояла тишина, в их комнатах было пусто.

Севка постучал к соседке.

— Вы не знаете, где мой папа? Он не сказал, куда пошел? Не опоздать бы нам…

Клеопатра Федоровна почему-то смотрела на Севку смущенно.

— По-моему, твой папочка уехал.

— Куда? Ведь нам сейчас на сбор!

— Мне кажется, что он уехал… опять на свое строительство.

— Что за вздор вы говорите., Клеопатра Федоровна!

Сказано было не очень вежливо, и Севка это сознавал.

Но ему было не до вежливости. Ведь они опоздают на сбор!

Он вернулся в комнату. А где же папин чемодан? Вчера стоял в спальне у шкафа. Севкой овладело беспокойство.

И вдруг он увидел записку. Она лежала посреди обеденного стола, прижатая пепельницей. Мечась по комнате, он ее не заметил.

«Сын! Я улетаю обратно на Север. Будь здоров! Береги маму. Твоя мать замечательная женщина, но…» После «но» целая строчка была густо зачеркнута. «Пиши мне. Твой отец».

Севка застыл с запиской в руках. У него перехватило дыхание. Да он с ума сошел, отец! А сбор?

От негодования и злости у Севки потемнело в глазах. Он скомкал записку, швырнул ее на пол и разревелся.

Так подвести его! Как он посмотрит в глаза вожатой? Все ждут, сбор начнется через какой-нибудь час! Сказать, что отца вызвали телеграммой-молнией, потому что на стройке обвал, наводнение, землетрясение? Не поверят. Скажут: «Нахвастался, а сам всех подвел!» Позор! Позор! Ревунов будет ехидничать… На сбор Севка, конечно, не пойдет. Да он вообще не может пойти в школу, раз так всех обманул! Все рушилось! Все, все пропало!

Приткнувшись в углу дивана, Севка плакал в отчаянии. Потом затих. На сбор он идти не может. Но и дома, в этой предательски безлюдной комнате, сидеть тошно. Он пошарил в кармане брюк. Нашлось тридцать копеек. На кино хватит.

…В кинотеатре рядом с Севкой сидели двое парнишек постарше его, обоим лет по тринадцати. Они отнеслись к Севке по-дружески. Идя после сеанса по улице, Севка рассказывал им о Днепропетровске, о котором сильно скучал. Как здорово он плавал в Днепре! А на волейбольной площадке брал самые трудные мячи. Парнишки слушали его внимательно и хвалили за то, что он такой молодец, ловкий и смелый. Сами они тоже порассказали интересные истории; оказывается, один из них успел побывать в воспитательной колонии. Слушать его было немножко жутко, но любопытно. Шатались они долго. Зашли в «мороженую» и съели по пломбиру, запивая его сиропом. Платили новые знакомые. Потом они проводили Севку до самого дома. Мать еще не вернулась с работы. Севка поужинал остатками вчерашнего обеда и лег спать.

Утром мать сказала, не глядя на Севку:

— Папе пришлось срочно вернуться туда… на строительство. Он жалел, что не мог с тобой проститься, самолет улетал днем. Ты не опоздаешь в школу?

Севка взял портфель с книгами, который не открывал со вчерашнего дня, и вышел из дому. На дворе он замедлил шаги. Идти в школу было совершенно невозможно. Его сейчас же спросят, почему он не пришел вчера на сбор и не привел своего отца? Вдобавок он не выучил уроков. И Севка пробрался на чердак. Там оказалось совсем неплохо: достаточно тепло и уютно и не так пыльно. В портфеле у Севки нашлась книга, взятая вчера в школьной библиотеке, и он с увлечением читал несколько часов подряд. Поднялся на чердак с самого утра он и на другой день. А в те часы, когда ребята возвращались из школы, он тоже как ни в чем не бывало приходил домой. Не у кого было узнавать, что задано. И он стал просто «учить учебники». Завел себе новые тетради, и решал в них подряд все задачи, старательно делал все упражнения по русскому языку. Даже сам себе задал и написал сочинение на «свободную» тему: кем бы я хотел быть. Учил он и географию, и историю, и естествознание, и стихи наизусть. Способности у Севки были очень хорошие, учиться он любил и часами занимался самостоятельно с большим удовольствием. Время проходило быстро. Дома, пообедав «после школы», он шел гулять, часто встречался с Сережкой и Толиком. Они уезжали на трамвае в другие районы города, шатались возле кинотеатров. Новые приятели относились к Севке с большим уважением, хоть и были старше его. Севка понимал, что мальчишки шпанистые. Толик, побывавший в колонии за мелкое воровство, посещал школу через пятое в десятое, Сережка в школу ходил, но учился плохо и тоже часто пропускал занятия. Но Севке-то до этого какое дело? Неприятно было, что Севка задолжал им деньги. В школьной столовой он теперь не обедал и сам себе покупал завтраки из денег, оставленных матерью на продукты, но много было не выкроить. Севке предложили в долг, и он взял несколько рублей.

Толик говорил, что когда отдаст, тогда и отдаст, неважно. Раза два Сережка и Толик поднимались к Севке на чердак.

Изредка мама или Клеопатра Федоровна спрашивали Севку про школу. Ровным голосом, без тени смущения он что-нибудь отвечал, выдумывал мелкие события, якобы случившиеся в классе. Лгать Севка научился давно, с малых лет любил приврать, чтобы выставить себя в наилучшем свете. А теперь врал с такой легкостью, что иной раз сам этому удивлялся.

Появление девочек из их класса у него во дворе встревожило Севку. А ведь, в сущности, так не может долго продолжаться. Неделя какая-то прошла, а в школе забили тревогу. Если не пойти в школу, все раскроется не сегодня-завтра. Можно было бы отправиться в школу — теперь уже не скажут про сбор, — но с него непременно спросят медицинскую справку. Сказать — потерял? Позвонят в детскую поликлинику… Что же делать?

И вообще куда деваться? Дома очень несладко. Клеопатра Федоровна непрерывно пристает с вопросами: как девочки могли подумать, что он болен, когда он каждый день ходит в школу? Севка вежливо объяснил ей, что эти девочки очень бестолковые. Но Клеопатра Федоровна заявила, что они ей, наоборот, понравились: славные такие, хорошенькие, живые девочки.

Часов в пять Севка обещал встретиться возле кино с Толиком и Сережкой: шла новая кинокартина. Но не хотелось идти, толкаться там в очереди. И вместо этого он отправился сноса на чердак. Уж в эту-то пору дня тетя Мотя не полезет проверять, нет ли там Севки. А чердак ему полюбился, тут он чувствовал себя независимым. Занимался, читал, и никто его не трогал — красота!

В мрачном настроении Севка сидел у себя в «кабинете». Что же все-таки делать? Он совсем запутался. Пусть бы бабушка забрала его назад в Днепропетровск. Да, да, вот был бы выход! Не надо ни в школу идти, ни врать, ни предаваться тяжким мыслям! Он вырвал страницу из тетради и аккуратным своим почерком стал писать бабушке письмо:

«Милая бабушка! Я очень без тебя соскучился. А знаешь, бабушка, я тебе писал, что живу хорошо, а на самом деле я живу сейчас очень плохо и все мне здесь надоело. И лучше ты меня забери опять к себе. Пожалуйста! Учусь я на одни пятерки, только теперь я их не получаю, потому что в школу не хожу. А наоборот…»

Как написать? Правду напишешь — бабушка сейчас же все сообщит маме. А безо всяких объяснений бабушка не сможет убедить маму его отпустить. На каком основании мама его отпустит?

В тяжком раздумье Севка вертел в пальцах авторучку, но вдруг положил ее. Он услышал шорох в темноватом углу чердака поближе к двери. Севка вгляделся, и брови его полезли кверху. Возле двери стояли две небольшие фигуры. Зрение у Севки было острое, и он сразу узнал Вартана и Колю.

27

Дышать свежим воздухом необходимо, и врач говорил, что, как только будет нормальная температура, надо Коле выходить на небольшие прогулки. Поколебавшись, Анна Петровна вняла просьбам Коли и Вартана и выпустила внука во двор.

Еще в передней у Шапкиных, дожидаясь, пока Коля оденется и бабушка ему замотает шею шарфом, Вартан делал какие-то таинственные знаки: вытягивал губы, прикладывал к ним палец, усиленно подмигивал. Едва мальчики очутились на лестничной площадке, он обнял Колю за плечи и зашептал ему на ухо. Если бы кто-нибудь стал прислушиваться, то различил бы слова «чердак», «Севка» и «чудеса».

Через высокий порог чердака они перебрались, сдерживая дыхание, чтобы кто-нибудь их не услышал. Надо осмотреть то место, где так странно Севка учил уроки.

Каково же было удивление Вартана, когда он опять, на том же самом месте, увидел Севку. Можно подумать, что Севка и не уходил. Он сидел у чердачного окна и что-то писал на листке бумаги. День угасал, и на чердаке было сумеречно. Но лицо, руки Севки и лежащий перед ним листок бумаги были хорошо освещены. Ведь на подоконник был прикреплен довольно длинный огарок елочной свечки. Пламя торчало вверх продолговатым язычком. Поставленная стоймя раскрытая книга защищала огонек от ветра. Да и со двора его не было видно.

— Видишь, что делается! — еле слышно шепнул Вартан.

В сильном удивлении Коля переступил ногами. Половица скрипнула. Севка поднял голову. Мальчики разинули рты: по щекам их бывшего командира ползли слезы.

Несколько секунд длилась тишина. Потом Севка спросил высокомерно:

— Как вы смеете нарушать мой покой?

— Мы… просто так, — неуверенно сказал Коля. — По смотреть пришли…

Вартан молчал.

Неожиданно Севка сказал покладистым, снисходительным тоном:

— Садитесь, раз пришли. Вон там ванна дырявая, подтащите ее.

Мальчики живо приволокли детскую оцинкованную ванну, поржавевшую и пыльную. Повалив ванну набок, Вартан и Коля рядышком чинно уселись ка нее. Сидели и молчали.

Про себя Вартан сказал: «Я же с тобой не разговариваю!»

Коля с чувством неловкости вспомнил, как Севка сказал ему нехорошее. И как ему тогда стало стыдно и как-то смутно, будто его вдруг пнули ногой. О папе, которого у него не было, он никогда не думал. Ну, нету и нету. Никакого огорчения по этому поводу Коля не испытывал. У него есть мама и баб-Аня. Хватит с него. А после Севкиного выкрика ему долго было неловко и как-то не по себе, будто он в чем-то провинился.

Коля молчал с замкнутым, неуверенным и виноватым лицом. А Вартан, сжав губы, твердил про себя:

«Я с тобой не разговариваю!»

Молчание нарушил Севка.

— Скоро вы меня никогда больше не увидите! — сказал он и вздохнул.

— Почему? — не выдержал Вартан. Сильно покраснел и пробурчал: — Я ведь с тобой не разговариваю!

На эти подначивающие слова Севка не обратил никакого внимания.

— Потому что я исчезну с вашего горизонта, — сказал он. — Навеки.

— А куда ты денешься? — тихонько спросил Коля.

— Вероятно, уплыву на каком-нибудь корабле в дальнее плаванье. Наймусь юнгой. Спрячусь в трюм, а вдали от берегов вылезу. В открытом море не высадят.

Вартан засопел. Его распирало от желания задать множество вопросов, но он крепился. Он же терпеть не может Севку, а вообще между ними все кончено!

— А мама тебя отпустит? — спросил Коля. И кашлянул: ему очень хотелось добавить: «А папа?» Но это у него не выговорилось.

Севкино лицо приняло гордое и вместе с тем горькое выражение.

— Мне ни до кого нет дела! Теперь я сам себе голова. Буду бабушке в Днепропетровск письма писать. И бросать их на каждой стоянке. Хотите, я вас оповещу о своей нелегкой судьбе?

— Что ж, — согласился Коля, — оповести.

— Ладно. Запечатаю письмо в бутылку и брошу ее в океан. Годами она будет носиться по беспредельной и грозной водной стихии. Будет подвергаться натиску штормов и бурь, а потом какой-нибудь рыбак на Тихом океане, возле пустынного мыса, выловит ее, она ему в сети попадет вместе с рыбой. Рыбак извлечет из бутылки слегка подмокшее письмо, но все-таки можно будет разобрать адрес, и он отправит письмо в Ленинград.

— Но, если бутылка будет так подвергаться, — печально сказал Коля, — то мы долго ничего не будем о тебе знать. — Ему стало жаль Севку.

— Конечно! — Севка кивнул грустно и с достоинством. — Но что же делать! Такова жизнь!

Помолчали.

— А те хулиганы, Васька Большой, — хрипло, оттого что долго сдерживал свой голос, сказал Вартан, — и Рыжий этот. Они уже, наверно, уехали куда-нибудь? Совсем о них больше не слышно.

Севка усмехнулся.

— Уехали? Да их и не было никогда!

— Как не было? — Вартан не верил своим ушам.

— А как же ты… — звонким голосом начал Коля.

В эту минуту яркий луч света прорезал чердачный сумрак. Луч осветил Севкино отрешенное от обыкновенной жизни лицо, перескочил на беретик Вартана, скользнул по Колиным плечам. Мальчишка лет тринадцати в пальто с поднятым воротником вертел карманным фонариком. Рядом с ним стоял парень лет семнадцати.

— Почему ты не пришел сегодня, как было условлено? — обратился мальчишка к Севке.

— Не мог. — Севка приподнял брови. — А разве я обязан?

— Слово держат железно! — сказал Толик.

Севка присматривался к парню, совершенно ему незнакомому. Это еще кто такой?

— Да, слово, данное корешу, держать полагается, — сказал незнакомый и покосился на Вартана с Колей. — Это что за плотва?

— С нашего двора, — ответил Севка, начиная нервничать.

— Надо поговорить. — Толик мотнул головой в глубь чердака. — Отойдем.

Как пичуги на заборе, Вартан и Коля продолжали смирно сидеть на опрокинутой ванне. Отошедшие в сторону Севка, мальчишка и парень о чем-то толковали, стоя под стропилами. Похоже, что спорили. Эти, вдруг появившиеся, кажется, чего-то требовали от Севки. Севка замотал отрицательно головой, отпрянул от них. Парень схватил Севку за плечи, мальчишка стал сдирать с него пальто. Севка сопротивлялся и держался за карман.

— Это мамин будильник! — закричал он. — Заграничный, я только взял с собой, чтобы время знать!

— А долг не принес? Плати теперь! — мальчишка повысил голос. До сих пор все трое говорили тихо.

Вартан и Коля в испуге соскочили с ванны.

— Кажется, те злодеи! — прошептал Вартан. — Соврал Севка, что нету их!

— Что они с ним делают? — Колю забила крупная дрожь.

— Грабят у него какой-то будильник…

Дальше все произошло так быстро, что и не сообразить, как это случилось.

Севке выкрутили руку. Раздался его пронзительный крик: «Помогите!» Вартан метнулся в сторону Севки, потом кинулся к выходу с чердака, оглянулся и успел увидеть, как Коля бросился к парню, схватил его за штанину и стал отрывать от Севки. Парень взмахнул рукой. И вот Коля куда-то провалился. В следующую секунду, задохнувшись от ужаса, Вартан увидел, что Коля, его Коля, валяется на дощатом полу. Лицом вниз валяется и не шевелится. Нет, это не на самом деле, такого не может быть!

Вартан затопал ногами, крича изо всех сил и не замечая, что его толкнули, убегая, парни. Севка, которого уже не держали, высунулся в чердачное оконце и слезно вопил:

— На по-омощь!

Какие-то люди, грохоча по лестнице, взбегали на чердак, поднимали с полу Колю. А он молчал, глаза у него были закрыты, голова жалко и страшно болталась. И уже много было вокруг них людей. Уже во дворе, а не на чердаке. Вартан все видел и замечал, но как-то мельком. Какая-то старая женщина в сбившемся платке, в которой Вартан не сразу узнал Колину баб-Аню, кричала чужим, никогда им не слышанным голосом, высоким и страшным. И слово «убили» висело в воздухе, как кирпич, который валится на голову.

28

Когда Коле было три года, он рассказал баб-Ане такую сказку, выдуманную им самим:

— Зайчик хотел есть снег. Я ему говорю: «Не ешь снег! Простудишься и умрешь». А он все-таки стал есть. И умер. А потом мы с ним вместе пошли гулять.

Пойдет ли Коля когда-нибудь гулять?

Анна Петровна задремала на стуле у кровати.

И сейчас же увидела Колю. В одних трусах, в белой панамке, он скакал в палисаднике возле кипариса, что-то насвистывая, веселый, как скворец, тоненький, легкий. И тут же ее окутала южная ночь. Сильный теплый ветер порывами влетал в окно. На своих крыльях он вносил запах магнолий из сада и чебреца, растущего на горах. Во тьме звенела какая-то бессонная птица. Звенела настойчиво и терпеливо, точно кто-то ее принуждал. Сердце привычно сжимала тревога…

…Синяя лампочка под потолком изолятора. На кровати Коля. Лежит без сознания. Высокая температура. Прорвана плевра и что-то еще в этом хилом, слабом тельце. Ведь кто-то ткнул Колю чем-то очень острым — тонким ножом или шилом. Колю — шилом?! Какой чудовищный сон!

Она вздрагивает от ужаса и открывает глаза. Синяя лампочка. Бескровное личико на подушке. Нет, это не сон. Это явь, в которую немыслимо верить, от которой легко потерять рассудок.

Ася — та почти помешалась от горя. Опухшая от слез, кое-как одетая, сидит, обхватив голову руками, и, раскачиваясь, стонет, подвывает. Время от времени приходится на нее прикрикнуть, чтобы взяла себя в руки. В клинику Асю пускать можно только днем, когда тут же медсестры, и то ненадолго. Ночами дежурит возле Коли баб-Аня.

«Не умирай, мой крошечка, солнышко мое! Ведь это зайчик в твоей сказке умер, а потом пошел гулять. А ты-то, мой хороший, маленький, так не можешь».

Нет, плакать она не станет. А то еще выставят вон. Без единой слезинки она тщательно меряет Коле температуру, смачивает ему губы, осторожно меняет простыни. В тысячный раз она казнит себя мысленно за то, что выпустила Колю в тот день гулять, — ведь сидел он дома со своими железками, ну, и сидел бы! — за то, что не вышла во двор вместе с ними, за то, что не предчувствовала того, что случилось…

Утром в тот день она его спросила:

— Коля, что такое чуткость? Как ты понимаешь это слово?

Они же часто обо всем разговаривали.

— Чуткость — это внимательность, — серьезно ответил Коля. — Вот, например, я часто делаю ошибки в примерах. Значит, я не чую, где ошибки, я не чуткий, — и вздохнул виновато.

И она не почуяла, совсем не почуяла, что грядет беда…

29

Над семьей Анопьянов нависла тяжелая туча: жизнь Коли, Вартанова друга, кроткого, застенчивого, милого Коли, которого все так любили, — в опасности.

Вместе с тем все стали ближе друг к другу, как-то сплотились. Ведь многое, волновавшее прежде, какие-то неурядицы, недовольство друг другом, казалось пустяком, мелочью по сравнению с главным.

В школу Вартан не ходил. Опять у них поселилась бабушка Татьяна Константиновна. Вместе с няней она копошилась по хозяйству. Сурен и Тина старались пораньше возвращаться с работы. Вечерами все сидели вместе, дружные, тихие, случалось, всей семьей играли в детское лото или в домино. Ради Вартана взрослые старались делать бодрые лица. Чтобы поплакать, бабушка и няня уходили в кухню, плотно закрывали дверь. Никто ни с кем не спорил, ни разу Сурен за эти дни не вспылил, даже голоса не повысил.

От испуга и ужаса при виде бездыханного Коли Вартан кричал и рыдал и не мог остановиться несколько часов подряд. Домой со двора его насильно привела тетя Мотя уже после того, как Колю с Анной Петровной увезла машина «Скорой помощи». Примчавшаяся на такси Тина вызвала «неотложку». Вартан плохо узнавал окружающих, куда-то рвался, у него повысилась температура. После укола он заснул, а проснувшись, уже никуда не рвался, но плакал долго и неутешно, так, что у всех разрывалось сердце. Дня три он немного заикался и почти не разговаривал. Его гладили по голове, старались накормить и ни о чем не расспрашивали.

Подробности случившегося Тина узнала от тети Моти и от жильцов. Зашла к Крахмальниковым. Без стеснения отправилась к Локтевым. Против обыкновения, Севкина мать была дома среди дня. Тину она встретила с холодной вежливостью. Выразила сожаление по поводу случившегося с Колей. Потом стала резко осуждать школу: «Как могли администрация школы и педагоги не проверить, почему ребенок отсутствует в классе? Это — вопиющая безответственность!»

На языке у Тины вертелось: «Но как же вы-то не знали, что ваш сын вас обманывает?» Но она промолчала: «Чего уж! Кажется, эта дама непробиваемая». Тине хотелось выяснить у Севки, что это за парни, которые ранили Колю?

Севка, бледный и весь какой-то сжатый, на все ее вопросы нехотя ответил, глядя в пол:

— Я и сам их не знаю. Привязались ко мне какие-то. Только имя одного из них знаю.

— Его уже обо всем досконально расспрашивали в милиции, — слегка покраснев, надменно сказала Локтева. — Всеволод, ты не забыл положить в чемодан какой-нибудь учебник? Извините, нам очень некогда…

Севку спешно отправляли к бабушке в Днепропетровск.

Когда Вартану мельком сообщили об отъезде Севки, он сказал равнодушно:

— Все равно.

Впервые Вартан заговорил о том, что случилось, сидя на коленях у отца. Прижавшись к его груди, он всхлипнул и сказал, заикаясь:

— Я г-гад! Я п-последняя д-дрянь. Ведь я… уб-бежал с-сначала, а К-коля… ка-а п-помощь С-севке!

— Варташка… — мягко начал Сурен, но сын ткнул его локтем в бок, чтобы не мешал говорить. Сурен замолчал, махнул рукой вошедшей в детскую Тине. Та вышла на цыпочках.

— Я-а-а, — выталкивал из себя слова Вартан, — в-вер-нулся. Но с-сразу я… поб-бежал. Значит, я т-т-трус! — Весь поникнув, он заплакал.

— Нет, нет! — тихо, но твердо сказал Сурен. — Ты вовсе не трус, мой мальчик. Да, ты дрогнул на секунду и побежал. Но ведь ты сразу вернулся. Ты вернулся, ты не оставил Колю, и это главное! И ты же думал, что Коля за тобой бежит.

— Да, я думал, что он тоже за мной бежит, — безо всякого заикания сказал Вартан. — Это правда.

— Смелость человека, Вартан, не в том, чтобы не испугаться и не дрогнуть, а в том, чтобы преодолеть страх. Смелость как раз в том, чтобы вернуться, понимаешь? Испугаться может всякий. Но не поддаться страху, преодолеть его может смелый человек. Ты ведь сразу вернулся, когда заметил, что Коля за тобой не бежит. Нет, ты не трус.

— Но, если бы я кинулся, а не К-коля… если б-бы я-а-а, когда Севка к-крикнул: «Помогите!» Не К-коля, а я п-пер-вый… мне бы т-тогда попало. Мне бы, а не К-коле! Он такой слабенький, К-коля… — Опять Вартан заплакал.

— Он поправится, поправится, — шепотом, потому что у него сжимало горло, убеждал Сурен. — Врачи теперь знаешь какие замечательные!

— Если Коля ум-умрет, — пробормотал Вартан, — я т-тоже не хочу… Лучше бы м-меня т-так…

Заикаться он вскоре перестал, но разговаривал неохотно. Бродил по комнатам тихий и молчаливый, подолгу сидел у окон, безразлично, без всякого интереса глядя во двор и на улицу. Ему предлагали почитать вслух, он мотал головой. Предложили привести Ирочку поиграть, он пожал плечами: «Зачем она мне?» Ежедневно Тина звонила по телефону в клинику. Вартан становился возле и вперял напряженный взгляд, стараясь по лицу матери угадать, что говорят о Коле.

В один из тягостных дней Вартан спросил мать:

— Вот та девочка… с глазами, а кругом лед и сугробы… та девочка, которая оказалась ты… что бы она делала, если б ее мама и правда упала в прорубь и она осталась бы совсем-совсем одна?

— Какая девочка с глазами? — с недоумением спросила Тина, подавляя тревогу: не психоз ли у него начинается?

— Ну, та девочка, ей, как мне сейчас, лет было… В блокаду-то. Тетя Мотя нам рассказывала. Она… ты то есть… еще крошки с полу подбирала…

Осторожно выспрашивая, Тина, наконец, разобралась, в чем дело. Вот, оказывается, почему он примчался тогда, полный раскаяния, и стал просить прощенья. Это тети-Мотин рассказ произвел на него такое впечатление. А она-то наивно гордилась, что подействовали ее увещания!

— Девочка не погибла бы, Вартанчик, если бы и случилось тогда несчастье с ее мамой. Люди помогли бы ей. Та же тетя Мотя. Она была тогда молодая и сильнее многих. Люди пришли бы на помощь девочке. Целые бригады комсомольские тогда были, ходили по домам, подбирали слабых, увозили их в больницы. На свете столько прекрасных, по-настоящему добрых людей. Гораздо больше, чем злых. Да если бы не люди хорошие кругом, неизвестно, выжили бы мы тогда, и бабушка твоя, и твой дядя Миша, и я…

— И мой папа тоже, может быть, не выжил бы?

— Папы с нами тогда не было, он жил в Армении, в маленьком городке. Его воспитывал дядя. Родители твоего папы погибли при автобусной катастрофе, когда ему было лет двенадцать. Дядя Сурена был сапожником, у него было своих четверо детей. И Сурен был ему как родной сын.

— А маленький он много баловался?

— Да уж наверно, — улыбнулась Тина. — Главное, всегда он был очень вспыльчивый, от своего характера натерпелся. Разозлится, лезет в драку с мальчишками старше себя, ну, и, ясное дело, его отколотят.

Вартан внимательно слушал, задавал вопросы. Он полюбил эти рассказы о прошлом. Тина догадывалась, что он нарочно себя отвлекает, инстинктивно защищается от непрерывных страшных мыслей о Коле…

30

Чистый свежий Иркин голосок разносился по всей квартире:

Летчик над тайгою точный курс найдет,

Прямо на поляну посадит самолет.

— Хорошо поет как, — весело сказала Анна Петровна, помешивая манную кашу. — Сердце радуется слушать.

— Премилая девчонка, — отозвалась Тина. — Только бы не испортили ее этим беспомощным воспитанием.

Тина и Ася сидели за столом в кухне у Шапкиных и ели компот.

— Теть, я что-то второй стакан лопаю, — сказала Ася. — И, кажется, еще хочу. А не оставить ли все-таки Колюхе?

— Ему свежий сварен. Ешьте, девочки, на здоровье! Давай, Тиночка, я и тебе еще налью.

— Спасибо, не хочу больше. Даже этого злосчастного Севку наша певунья чем-то зацепила. Подумайте, именно ей прислал письмо. Такой малявке!

Недели две тому назад Ирка, ко всеобщему удивлению, получила письмо из Днепропетровска. Прочесть его она не могла, но заставила его прочесть вслух столько раз, что запомнила наизусть. И потом всем без конца важно «читала» это письмо. Севка спрашивал, как Коля и как Вартан. Он часто их вспоминает. Учится в своей прежней школе на одни пятерки. Еще лучше учится, чем прежде. Оказывается, сидя на чердаке, он прошел по учебникам гораздо больше, чем другие ребята. И теперь у него есть время решать задачи из задачников «опим-пиад-ных» (это слово Ирка произносила четко и с особенным удовольствием: оно ей нравилось своей сложностью и непонятностью), а по программе у него и так все выучено.

— Ох, проклятый мальчишка! — сказала Ася.

Анна Петровка взглянула на племянницу с осуждением:

— Почему он проклятый? Несчастный он, по-моему.

— Не думаю, чтобы он чувствовал себя несчастным, — сказала Тина. — Он очень самоуверен. С годами по части самоуверенности догонит, пожалуй, свою мамашу.

— Говорят, она меняет квартиру, — сказала Анна Петровна. — А ведь недавно сюда и переехали. А Севка очень несчастный. Я его особенно не могу винить. Сами-то мы, взрослые, куда как хороши! Идиоты мы, вот кто! Я — в первую очередь. Вы-то хоть заняты очень, работаете много. А я дома сижу. Видим же, что какая-то сумятица среди детей. Так нет, чтобы добиться у ребят, как, что, почему. Выяснить все до конца, отчего ребята суматошатся.

— Попробуй проникни в их делишки! — сказала Ася. — Разве это просто?

— Все, Асенька, на этом свете не просто! А все равно надо было проникнуть. Главный-то их коновод, Севка этот, кругом заврался. А кто из нас об этом чужом мальчике волновался? Могли бы и сообразить, что мальчишка вовсе сам себе предоставлен. Мы же слышали от своих ребят, что отец у Севки всегда в отъезде, а матери с утра до ночи дома нет. Слышали, знали и — не задумывались. А там, оказывается, обману и вранья целые горы. А эти, которые Колю… кто они? Так и не знаем. А ведь тоже чьи-то дети! — Анна Петровна тяжело вздохнула, загремела посудой. Потом сказала торжественно: — Ну, я иду Колю кормить!

Она понесла в комнату подносик, на который поставила блюдце с манной кашей и стакан молока.

Как по команде, Ася и Тина поднялись и пошли за ней.

В большой комнате было особенно как-то приветливо светло от снега за окном. Под круглым столом, на «морском дне», сидела Ирка и осторожно трогала пальцами обитателей океана. Вартан, поджав колени к подбородку, сидел возле нее на полу и ревниво наблюдал, чтобы Ирка что-нибудь не испортила.

Коля лежал на диване, приподнятый на подушках. Перед ним возвышался над одеялом легкий прикроватный столик. Сурен специально заказал столяру такой же, как в детских больницах. На столике, на куске фанеры, лежали комки разноцветного пластилина. Бледное до голубизны лицо Коли было сосредоточено: он лепил ихтиозавра.

Content

Аделаида Котовщикова
Кутерьма