Наталия Абрамцева

Сказки для добрых сердец

Здравствуй!

Жил-был дом. Красивый, крепкий, бревенчатый — брёвнышко к брёвнышку. Зимой дом спал под тёплым снежным одеялом. Спал и видел зелёные сны. Зелёные — потому что больше всего на свете дом любил светло-зелёную весну и ярко-красное лето. Весной сад, в котором жил дом, начинал зеленеть. Пробивалась травка, появлялись маленькие листочки на яблонях, вишнях, сирени. Потом листочки превращались в настоящие большие листья, а трава вырастала высокой, густой, яркой. Всё кругом становилось зелёным-презелёным. Всё, если не считать красных роз возле крыльца, белых ромашек под одним окном и синих цветов по имени «башмачки» — под другим.

На лето в дом приезжали весёлые люди. Те, которые называются дачниками. Люди-дачники красили в зелёный цвет резные наличники окон. И ещё кормили кусочками сахара старого ежа. Я забыла сказать, что под крыльцом в своей норке прятался старый ёж.

Так и жил дом: в зелёном саду, с весёлыми людьми и со старым ежом под крылечком. Хорошо жил дом. Всё бы хорошо, если бы не один странный маленький электровозик. Дело в том, что мимо дома проходила железная дорога. Или, если хотите, наоборот: дом стоял возле железной дороги. Неважно, как сказать, но дом дружил со всеми поездами, что пробегали по старой дороге.

Поезда рассказывали много интересного. Вот летит южный поезд. «Тук-тук-тук» — стучат колеса. Это южный поезд рассказывает о жёлтых лимонах и синем море. Опять знакомое «тук-тук-тук» — это северный поезд. Его рассказ — об ослепительном снеге и тёмных скалах Севера. Много лет дружно, как хорошие соседи, жили дом и железная дорога с поездами. Всё бы хорошо, пока не появился один маленький электровозик. Это был необыкновенно деловой электровозик. Несколько раз за день он проносился мимо дома, ничего не рассказывал и оглушительно свистел.

«Какой он странный! — думал дом, — Он очень занят, у него много дел. Это я понимаю. Но зачем свистеть так громко? — У дома от удивления труба покачивалась. — Как видит меня, так свистит. Очень странный!»

Терпел дом, терпел да и не вытерпел. Решил бросить старое, обжитое место и уйти туда, где не слышно свистка маленького электровозика. Крыльцо согласилось. Подвал, чердак и крыша — тоже. Долго не соглашалось одно окошко. То, что смотрело на цветы «башмачки». Но в конце концов и его уговорили. Печная труба посоветовалась со знакомой белкой и узнала, что рядом в лесу есть очень хорошая полянка. Там дом и решил поселиться. Жаль, конечно, было расставаться со знакомым садом, с весёлыми дачниками, со старым ежом. Жаль, да уж больно громко свистел электровозик. Вот и сказал однажды дом, сказал, смущённо поскрипывая половицами:

— Милый мой сад, и вы, весёлые люди, и ты, старый ёж, пришло время нам прощаться. Ухожу я в лес. Буду жить там один, потому что обидел меня маленький электровозик. Что он свистит на меня?!

И дом поднял одно крылечко, собираясь уходить. Что тут началось!.. Зелёный сад обиженно зашелестел:

— Конеш-ш-шно, конеш-ш-шно… В зелёном лесу ты быстро обо мне забудеш-ш-шь. Ведь лес, наверное, ещё зеленее, чем я, твой сад.

А весёлые люди-дачники стали грустными-грустными и обиженно сказали:

— Очень жаль, но нам придётся возвращаться в свои городские квартиры. Мы не можем жить в доме, который стоит в лесу. Там нет железной дороги. Как же мы будем ездить в город на работу, по делам?

И люди стали складывать чемоданы.

А старый ёж, что жил под крыльцом, сказал:

— Ну что ж, уходите, кто собрался. А я останусь. Я думаю, раз электровозик свистит, значит, есть у него на то причины.

«Да, — подумал дом, — неудобно получается. И людям лето я испорчу. И сад останется один. И старый ёж, кажется, обиделся. Может быть, всё-таки остаться? Не уходить?» Но в это время снова оглушительно засвистел маленький электровозик. И дом снова поднял крылечко, собираясь уходить. Только старый ёж остановил его.

— Постой, — сказал он, — постой! Неужели ты так и уйдёшь?

— Ну, я не знаю, не знаю, как мне быть! — чуть не плача заскрипел старый дом, — Мне кажется, электровозик надо мной смеётся. Просто смеётся! Почему иначе он свистит всякий раз, как видит меня?

— Ах! — сказал старый ёж. Потом он сказал: — Ой-ой-ой! По-моему, уважаемый дом, ты очень ошибаешься. Сейчас я всё узнаю.

Старый ёж прибежал на железнодорожный переезд и попросил дежурного остановить на минутку маленький электровозик. Дежурный железнодорожник очень удивился. Ещё никогда ежи не просили его ни о чём. Удивился, но согласился, потому что был хорошим человеком.

Вот остановился маленький электровозик, и старый ёж очень вежливо и тихо заговорил с ним. Когда электровозик узнал, какие неприятности могут произойти из-за его свистка, он очень расстроился.

— Простите, — сказал он смущённо, — простите меня. Я не так уж и виноват. Просто мы не поняли друг друга. Я свистел совсем не потому, что хотел обидеть ваш дом. Дело в том, что мы, электровозы, паровозы, тепловозы, здороваемся друг с другом свистками или гудками. Ваш дом живёт возле железной дороги, вот я и думал, что он тоже немного поезд. Я не просто свистел, я здоровался с домом, а теперь я не знаю, как мне быть. Свистеть нельзя, а не здороваться разве можно?

— Знаешь что, — сказал старый ёж, — а ты не мог бы здороваться чуть-чуть потише?

— Вот так? — Маленький электровозик тихонько и весело свистнул.

— Вот! То, что нужно, — обрадовался старый ёж.

И всё осталось как прежде. Дом так и живёт в своем зелёном саду. Под крыльцом живёт старый ёж. На лето приезжают весёлые люди-дачники. А маленький электровозик весело и негромко посвистывает, пробегая мимо.

Рыжая сказка

Рыжая кошка была такой маленькой, что ещё не успела узнать о том, что Ее рыжих кошек на свете не так уж много. Гораздо меньше, чем, например, серых. И о том, что рыжий цвет — не простой, как, скажем, цвет серый. Зато маленькая кошка знала, что такое друг. Её друга звали Солнце.

Они познакомились недавно на крылечке дома. Солнце проплывало по небу и увидело внизу что-то очень рыжее. Солнце прищурилось и спросило:

— Это кто там? Не мой солнечный зайчик?

Рыжка (в золотых лучах она правда казалась чем-то солнечным) подняла мордочку и ответила обиженно:

— Какой же я зайчик? Я — кошка. Меховая, а вовсе не солнечная.

— Точно, рыжая кошка. Да ты не обижайся. Разглядеть трудно: маленькая очень.

— Вырасту!

— Конечно, — прозвенело Солнце. — А мне показалось, зайчик мой сбежал без разрешения. Непорядок ведь?

Так они и подружились. Доброе взрослое Солнце проплывало над крылечком в полдень. Медленно, чтобы Рыжка погрелась в его лучах. А ещё Солнце рассказывало ей, что происходит в небе, какая туча с какой молнией поссорились и какое облако за какую горную вершину зацепилось.

А маленькая рыжая кошка рассказывала Солнцу, как живут люди в своём красивом летнем доме.

Но однажды Солнце не пришло. Рыжка удивилась, посмотрела в небо и увидела серые тучи.

— Наверное, тучи задерживают Солнце. Пойду навстречу, — решила она и осторожно спустилась с крылечка на садовую дорожку.

Раньше Рыжка не гуляла по дорожке: боялась уходить от крыльца. Но она знала, что дорожка идёт в ту сторону, откуда приходило Солнце.

Маленькая рыжая кошка шла медленно, осторожно ставя лапки на дорожку… Вдруг — тихий смех. Слева — роскошные ярко-красные маки.

— Вы… мне смеётесь? — спросила Рыжка.

— Не тебе, а над тобой, — прошелестели маки.

— Почему?..

— Ну-у-у… Ты же смешная…

— Почему?

— Ну-у-у… Ты рыжая…

— Да, — согласилась кошка, — рыжая. А почему смешная?

— Так ведь рыжая!

Маленькая кошка не понимала, почему смеялись маки, но ей казалось, что смеялись не весело, а насмешливо.

— Ну и ладно, — просто так, сама не зная о чём, сказала маленькая кошка и пошла дальше. Слышит — кто-то фыркнул и сказал:

— Совсем, совсем рыжая!

Маленькая кошка оглянулась и обрадовалась. Справа от дорожки расположилась стайка невысоких цветов. Цветом своим очень похожих на неё. Люди называют их ноготками.

— Привет, — весело сказала Рыжка, — и вы, и я — рыжие. Хорошо! А вот некоторые считают рыжий цвет… — И она замолчала. Потому что цветки-ноготки резко подняли лепестки и захлопнулись. Только один, наверное главный, цветок не закрылся и очень рассерженно посмотрел на маленькую кошку:

— Как ты смеешь называть нас рыжими? Это ты — рыжая.

— Да я-то, конечно, я знаю. Но разве вы не рыжие тоже?

— Нет! — совсем рассердился цветок-ноготок. — Мы — оранжевые. — И он тоже закрылся.

Маленькая рыжая кошка пошла дальше. Ей было грустно: и Солнце не нашлось, и стало совершенно ясно, что рыжий цвет нравится не всем.

Наконец дорожка уткнулась в маленькую клумбу, на которой рос большущий куст прекрасных белых лилий.

— Ой! — только и могла сказать восхищённая Рыжка.

Одна чудесная белая головка склонилась, и лилия сказала томно:

— Ах, не надо восхищений! Они однообразны и утомительны.

— Хорошо, я восхищаться не буду, хотя вы очень красивы, — маленькая кошка не раздумывая подчинилась прекрасным цветам, — не буду, а спросить вас можно? Посоветоваться.

Гордые цветы были удивлены или, представь, польщены. Совета у них никто никогда не спрашивал. Ими только любовались.

— Скажите, — немного замялась Рыжка, — вот некоторым кажется, что рыжий цвет то ли плохой, то ли… ну… в общем, смеются… Вы не стали бы смеяться? Не стали бы? Правда?

— Конечно, мы не станем смеяться над тобой. Это недостойно нас.

— Что значит недостойно вас? — чуть насторожилась маленькая кошка.

— Это значит, что сами мы так прекрасны, что должны притвориться, будто не видим, что ты рыжая, — ответила самая красивая лилия.

— Будто не видите?

— Да.

— А если всё-таки…

— Нет. Мы хорошо воспитаны…

— А другие цветы?

— Многие цветы, — прекрасная лилия смутилась, — попроще нас, могут вспомнить, — она заговорила шёпотом, — детскую песенку-дразнилку: «Рыжий-рыжий, конопатый…» Дальше там тоже насмешливые слова.

— «Конопатый»… — задумчиво повторила маленькая рыжая кошка, — Ещё и конопатый! — И она прикрыла лапкой нос, на котором ухитрились поместиться полторы веснушки.

А потом кошка, хоть и маленькая, выпустила коготки.

— Вы не видите? Так я сама говорю всем! Всем на свете! Я — рыжая, рыжая-прерыжая! Ясно? Ясно вам? — и заплакала маленькая кошка. Горько и громко.

— Не плачь, кошка, всё хорошо. Солнце вернулось!

— Солнце, Солнце, — стала рассказывать маленькая кошка, — я совсем рыжая, очень рыжая. Что же мне делать?

— Радоваться, сестричка, — спокойно ответило Солнце.

— Чему? — удивились цветы, — И почему она — ваша сестра? Вы шутите, Золотой цветок неба! — Цветы иногда любили пустые красивые слова.

— Я не цветок, я просто обыкновенное небесное светило, — скромно сказало Солнце, — и я не золотое, я — рыжее.

— Рыжее???

— Да. Я — жёлтое? Нет, одуванчик жёлтый. Я — золотое? Нет, золотые шары — золотые. Я — красное или оранжевое? Нет, маки — красные, ноготки — оранжевые. И конечно, никто не скажет, что я — белое, как лилия. Выходит, я — рыжее.

— И я рыжая! Как Солнце, как Солнце! — запрыгала маленькая кошка.

— Мы, знаете ли, родственники, — улыбнулось Солнце.

Молчали маки, ноготки, лилии. Зато раздался препротивный голос старой вороны. Она и прекрасные лилии, как это ни странно, дружили.

— Что кошка рыжая, как вы, Солнце, не спор-рю, — каркнула ворона, — а как с веснушками? У неё — целых полторы. А у вас — нет! Как же вы без веснушек?

— Как? — испугалась маленькая кошка.

— Плохо, — вздохнуло Солнце, — мне веснушек очень не хватает. Вы, уважаемая старая ворона, конечно, знаете, веснушки — это подарок самой красавицы Весны. На всех подарков не хватило. Маленькой кошке хватило, а мне и вам — нет. Не повезло нам с веснушками, дорогая старая ворона, — Так сказало Солнце и добавило: — Пошли, Рыжка, а то мы с тобой до крылечка никак не доберёмся.

— Пошли, — согласилась маленькая кошка, а, обернувшись, всё-таки сказала: — Не повезло вам всем с веснушками!

Сначала Солнце и кошка молчали. Потом Рыжка спросила:

— Они всегда будут злыми?

— Они не злые, — спокойно ответило Солнце, — они глупые и не понимают, что рыжая кошка — это так же красиво, как белые лилии.

— Да?!

— Да.

— Я тоже не понимаю, — сказала маленькая кошка.

— Я же говорило: маленькая ты очень, вот и не понимаешь.

— Вырасту.

— Конечно, — согласилось Солнце.

А звёздочки падают?

Щенок Тявка ловил звёздочки. Тявка был совсем маленький, потому считал: поймать звёздочку не так уж и трудно. Тявка жил на даче. Забор дачи ему очень мешал. Вот слетает с неба звезда, Ж и Тявка несётся по влажной ночной траве, по грядкам, по клумбе, пробирается через крапиву, туда, где должна лежать упавшая звёздочка, и вдруг — забор.

«Оказывается, звёздочка упала по ту сторону забора», — огорчался Тявка.

Тявка совсем избегался. Однажды, в который раз стукнувшись носом о забор, щенок решил немного отдохнуть и прилёг тут же. Послышался смех. Тявка поднял головку и увидел на заборе соседского кота. Кот прямо-таки давился смехом.

— Глупый щенок! Совсем глупый! Что это ты делаешь?

— Я? Я ловлю звёздочки, — ответил Тявка, — вернее, хочу поймать хотя бы одну. Но они всё падают не там, где нужно. За забором падают. Кот снова рассмеялся:

— Глупый щенок! Совсем глупый!

— Почему? Почему я глупый? Я просто не умею прыгать через забор.

Кот сидел на заборе и ухмылялся:

— Да потому ты глупый, что ловишь то, чего нельзя поймать!

— Нельзя?

— Конечно нельзя, — важно говорил кот, — ты уж мне поверь. Я долго жил в библиотеке и начитался всяких научных книг.

— Ну и что? — возразил Тявка, — При чём здесь книги? Что в них написано о звёздочках?

— Да хотя бы то, что звёзды вообще не падают.

— Ну уж нет! Ещё как падают! Сегодня уже четыре штуки упали!

— Вовсе это не звёзды! — Кот начинал сердиться.

— Как же не звёзды? Звёзды — они и есть звёзды, — спорил Тявка.

Чересчур умный кот устало вздохнул:

— Ну как же объяснить тебе попонятнее? Это не звёзды. Это такие большие камни, которые летают очень высоко. Выше Луны. И когда падают на Землю, трутся о воздух и сгорают. Понятно?

— Понятно. Понятно, что всё это че-пу-ха. Камни летают, сгорают — ерунда! Вы какие-то неправильные книги читали, уважаемый кот. Я пошёл ловить звёздочки. Пока!

И Тявка убежал. Кот смотрел ему вслед и качал головой: «Маленький ещё. Подрастет — разберётся».

А Тявке было жаль кота. «Бедный кот, — думал он, — совсем свихнулся от своей учёности. Звезду от камня отличить не может».

Сказка про старый дом

Дом был старый, деревянный. Крыша покосилась. Печка развалилась. Труба набок съехала. Окна не открываются, двери не закрываются. Щели в полах. Когда-то в доме жили люди. Давно. Тогда он был новенький и красивый. А потом люди уехали. И дом расстроился. Стал скучать и стареть.

И сад вокруг дома тоже скучал-скучал и даже одичал от одиночества. Яблоки стали кислыми, вишни — мелкими. Вместо цветов высокая трава, крапива да лопухи выросли. Вот так и жил старый заброшенный дом в старом заброшенном саду. Весной, когда стаивали огромные сугробы, выползало из-под снега кривое крылечко, дом и сад просыпались после долгого зимнего сна. Просыпались, потягивались, поскрипывая старыми досками и ветками. И дом говорил:

— А не думаешь ли ты, сад, что в этом году к нам могут вернуться люди?

— Думаю, — неуверенно отвечал сад.

— Мы должны приготовиться к встрече, — говорил дом.

— Конечно, — соглашался сад.

Им помогали ветер, дождь и солнце. Ветер влетал в дом через трубу. Проветривал комнаты, чердак и даже подвал. Потом через вечно открытую дверь вылетал в старый сад. Выметал прошлогоднюю листву, сухие ветки, помогал, очень осторожно, развёртываться нежным лепесткам диких яблонь и вишен.

После ветра за дело брался дождь. Дождь тщательно отмывал весь дом: от съехавшей набок трубы до самого крылечка.

Конечно, особенно дождь старался, когда мыл окна. Ведь стекла всё-таки. Пусть и разбитые. Ещё дождь своими сильными струями расчёсывал уже густую листву сирени, разглаживал листья тополей. И землю в саду поил дождь. Жаль, конечно, что не розы на ней вырастут, а лопухи да крапива, но пусть и они лучше зелёными и крепкими будут, чем чахлыми.

За ветром и дождём приходила очередь солнца. Солнце хорошенько просушивало дом. Гладило золотыми лучами стекла в паутине трещин — чтоб блестели ярче. Золотило старые наличники на окнах. Потом лучи солнца скользили по саду. Заглядывали в каждый крохотный цветок дикой сирени, чтобы те светились маленькими искорками.

Затем снова прилетал ветер. Он где-то раздобыл семена кое-каких цветов, но ветер не был настоящим садовником и разбросал семена как умел. А потому одуванчики выросли не только в густой траве, но и на крыльце.

А одна ромашка ухитрилась поселиться даже на крыше в какой-то щёлочке. Так ветер, дождь и солнце помогали готовиться заброшенному дому и старому саду к встрече людей.

Дом и сад ждали. Но люди не приходили. Вернее, приходили, но, посмотрев на дом и сад, уходили.

— Это старый дом, — говорили люди, — у него разбиты окна, и крыша съехала совсем набок, и крыльцо развалилось. Разве это дом?

— Да, конечно, — соглашались другие люди, — и сад тоже совсем заброшен. Яблоки — мелкие, вишни — кислые. А крапивы сколько-о-о! А трава-то как разрослась!.. Разве это сад?

— Нет, — решали люди, — лучше мы построим новый, красивый дом и вырастим новый, замечательный сад.

И люди уходили. Дом и сад очень огорчались и начинали ждать снова. Ждали, ждали, ждали…

И дождались.

На покрытом пылью долгих дорог велосипеде к дому подъехал человек. За спиной — рюкзак. На багажнике — огромный чемодан с разноцветными наклейками. Через плечо — яркая дорожная сумка. На другом плече — фотоаппарат. На голове — широкополая шляпа. Конечно же, это бывалый путешественник. А путешественники, как известно, любят всякие странности.

Дом с ромашкой на покосившейся крыше, с одуванчиками на кривом крыльце, сад, в котором ветви диких яблонь переплетаются с ветками дикой сирени, как в сказочном лесу, а по земле стелются тёмно-зелёные лопухи, похожие на огромные зонтики, — разве это не странность? Почти волшебная странность.

— Ах, — сказал путешественник, — какое чудо! Заколдованная избушка в заколдованном лесу.

«Вовсе мы не заколдованные, — подумали дом и сад, — мы заброшенные».

— Ах, — снова сказал путешественник, — какая прелесть! И он защёлкал фотоаппаратом.

«Мы — прелесть… Мы — чудо…» — почти задохнулись от радости, смущения, неожиданности дом и сад.

— Пожалуй, я поживу здесь, — решил путешественник.

И путешественник вместе со своим усталым велосипедом, тяжёлым рюкзаком, чемоданом с наклейками, дорожной сумкой и, конечно же, с фотоаппаратом поселился в заброшенном доме и одичавшем саду. Что же из этого получилось? То, чего не могло не получиться. Яблоки стали крупны-ми-крупными, вишни — сладкими-сладкими. Среди лопухов расцвели ярко-красные маки величиной с огромные воздушные шары. Трещины на стёклах сложились в весёлые рисунки. Крылечко перестало просто скрипеть, оно стало чирикать очень музыкально. А дверь, которая уже много лет не могла шевельнуться, с удовольствием и легкостью открывалась и закрывалась.

Почему же так вышло? Смешной вопрос… Ясно, почему…

А потом? Потом путешественнику пришло время отправляться в путь. Ведь он путешественник. И что же получилось? То, что и должно было получиться: жили-были заброшенный старый дом и заброшенный старый сад…

И потом пришла зима. Повалил снег. Снег. Снег. Сугробы — в одичавшем саду. Сугробы — на развалившемся крылечке. Сугробы — на покосившейся крыше. Тяжёлый зимний сон.

…А потом пришла весна. Прилетел тёплый весенний ветер. Застучал тёплый весенний дождь. Тёплое весеннее солнце расправило длинные хрупкие лучи.

И старый дом сказал:

— А не думаешь ли ты, сад, что и в этом году к нам могут вернуться люди?

— Думаю, — ответил сад.

Правдивая история о садовнике

Много-премного лет назад жил маленький-премаленький удивительный городок. В нём вокруг каждого дома рос сад: яблоневый, или черешневый, или грушевый, или персиковый, или ещё какой-нибудь.

Жители городка очень любили навещать и приглашать друг друга к себе. По делам и просто так. Каждый день они писали письма: «Уважаемый сосед (в маленьком городке все — соседи)! Вы давно не заходили в черешневый дом!» Или: «Дорогой друг (в городке все были друзьями)! Вас ждут хозяева в яблоневом саду». А почтальону говорили: будьте добры, пожалуйста, отнесите письмо тому-то или тому-то.

Почтальон ничего не путал, ведь городок совсем маленький. Но однажды случилась неприятность. Почтальон нёс три очень важные записки с просьбой зайти: пекарю — к хозяйке яблоневого сада, гончару — в дом вишнёвый, аптекарю — в персиковый.

И вдруг налетел ветер. А у ветра было в тот день озорное, почти разбойничье настроение. Вырвал ветер у почтальона записки-приглашения, перемешал и унёс. Полетели письма, а потом ветер осторожно опустил их в сад… садовника. Так уж захотел ветер.

Садовник уже очень давно выращивал цветы. Разные. Красивые. Некрасивых цветов не бывает. Цвели в саду садовника жёлтые и белые нарциссы, красные розы, белые и розовые маргаритки…

Когда у кого-нибудь из горожан был день рождения, или другое торжество, или просто хорошее настроение — каждый мог прийти к садовнику и для каждого он подбирал цветы. А калитка сада, увитая крупными голубыми вьюнами, с удовольствием пропускала всех-всех.

Сам садовник никогда цветов не разносил. Даже в гости ни к кому не ходил. Потому что каждому самому было приятно зайти в его чудесный сад, единственный в городе цветочный сад.

Оттого и удивился садовник, когда к нему прилетели просьбы-приглашения зайти к хозяевам яблоневого, вишнёвого и персикового садов. Откуда было знать садовнику, что не его ждали, а пекаря, гончара и аптекаря. Ведь письма начинались словами: «Уважаемый сосед…»

Садовник приготовил несколько разных букетов, потому что не знал, какие цветы нужны, и осторожно уложил букеты в корзину. Сначала он решил зайти в яблоневый дом. Радостно, но удивлённо встретила хозяйка садовника.

— Ах, какая приятная неожиданность! Сейчас должен прийти наш уважаемый пекарь. Я собиралась заказать ему шесть булок с маком, потому что я жду в гости дорогих тётушек.

Теперь удивился садовник и показал случайно попавшую к нему записку, предназначенную пекарю.

— Ах! — всплеснула руками хозяйка. — Я, конечно, очень рада вам, достопочтимый садовник. Но как же быть с булочками для тётушек?

— Да, — сказал садовник, — кажется, произошла большая неловкость. Я, право, сожалею, но я, право, не виноват. А булочки… Может быть, это в какой-то степени заменит вашим тётушкам булочки? — И садовник вынул из своей корзины большущий букет золотых шаров. Их золотые шапочки немного походили на золотистые булочки.

Сейчас самое время сказать, что «цветы были волшебные, а потому незамедлительно превратились в булочки», но я рассказываю не сказку, а правдивую историю, и потому цветы остались просто цветами.

А садовник поднял свою корзину с цветами и отправился в вишнёвый сад. Но там, как ты знаешь, ждали гончара. Потому что у главного кувшина в доме, у кувшина для молока, отбилась ручка. Потому хоть и рады были садовнику, но…

Красные обыкновенные тюльпаны, которые подарил садовник хозяйке сада, не превратились в новый, такой нужный кувшин. Просто цветы не умели превращаться в полезные вещи.

А вот и персиковый сад. Его хозяева с нетерпением ждали аптекаря, потому что у их дочери очень болела голова. Не было у садовника целебной настойки, а потому лучшее, что он мог подарить девочке, был букет светло-лиловых фиалок.

…И вот вечер. Грустит садовник в своём чудесном саду. Кажется, что подвёл он хозяев и яблоневого сада, и вишнёвого, и особенно персикового…

Вдруг скрипнула калитка, задрожали граммофончики вьюна. И в сад вошла хозяйка сада яблоневого. Женщина держала в руках огромное расписное блюдо, полное чудесных красных и жёлтых яблок.

— Милый садовник, — сказала она, — большое-пребольшое спасибо, а эти яблоки шлют вам мои тётушки. Им так понравились ваши золотые шары, что они решили поселиться в нашем городе насовсем.

Садовник очень обрадовался и очень удивился.

И вновь задрожали голубые вьюнки на калитке. Пришла хозяйка вишнёвого сада. Она принесла красивый пирог с вишнями.

— Милый садовник, — сказала она, — кувшин для молока — вещь, конечно, незаменимая и необходимая, но, когда мы поставили в кувшин с отбитой ручкой ваши красные тюльпаны, нам стало ясно, совершенно ясно, что для молока нужен просто другой кувшин.

Доволен садовник, что и говорить.

И снова задрожали голубые вьюны на калитке. Прибежала девочка из персикового сада. Прибежала, высыпала в траву из своего передника розовые персики.

— Ах, садовник! Уважаемый садовник! Голова у меня не болит! Совсем! Эти фиалки! Ваши фиалки! Разрешите мне завтра, и послезавтра, и потом, и каждый день приходить к вам за фиалками.

И убежала. Один остался садовник. Задумался. Не понимал он, как сумел заменить и уважаемого пекаря, и умелого гончара, и почтенного аптекаря. Ведь он просто садовник, просто цветы выращивает.

Одной простой вещи не знал садовник: не бывает цветов просто. Все цветы — чудесные. Все цветы — волшебные.

Не веришь? А ты поверь. Я не сказку рассказываю, а правдивую историю.

Кто лучше прыгает?

На берегу лесной речушки-ручейка, возле старой ёлки, сидели лягушонок Лашка, бельчонок Прыгалка и ежонок Ежинка. Лашка и Прыгалка вопросительно смотрели на Ежинку, а Ежинка нерешительно пошевеливала иголками, что-то соображала. Наконец она сказала:

— Даже и не знаю… Никак не пойму!

— Ну, что же ты?!

— Ну, почему же ты?!

— Внимательней бы смотрела!

— Судья называется!

— Пять раз показываем! — наперебой зашумели бельчонок и лягушонок. Дело в том, что они поспорили, кто лучше прыгает, а Ежинку выбрали судьёй.

А она всё не могла решить. Пять раз демонстрировали зверята своё умение. Прыгалка прыгала по старой косматой ёлке, которая росла тут же. Прыгала, как рыжий лохматый мячик, с ветки на ветку. Прямо-таки перелетала. А Лашка запрыгивал на середину ручейка на лист кувшинки и, подпрыгивая, проделывал в воздухе совершенно невообразимые пируэты. И Прыгалка и Лашка прыгали так хорошо, что Ежинка просто не могла понять, кто же лучший прыгун.

Вдруг зверята вздрогнули от резкого, противного голоса.

— И непррравильно! И неверррно! И всё наоборррот!

Посмотрели вокруг. На соседней рябине сидит ворона. Незнакомая.

— Здрррасте! — сказала она и насмешливо раскланялась: — Пррриветик!

— Здравствуйте! — ответили зверята. — А вы?..

— А я издалека. Но я всё про вас знаю. Вот!

— А что неправильно? — спросила рыженькая пушистая Прыгалка.

— А что неверно? — подхватил пучеглазый презеленый Лашка.

— А что наоборот? — заинтересовалась колючая Ежинка.

Ворона слетела с рябины на пенёк. Гордо посмотрела на лягушонка, бельчонка, ежонка и важно сказала:

— А то наоборррот, что всё наоборррот!

— Что? — не могли понять зверята.

— То, — говорила ворона, глубокомысленно расхаживая по пеньку, — то, что эта рыжая должна делать то, что делает зелёный, а зелёный — то, что рыжая.

— Правильно! — обрадовалась и завертелась Ежинка. — Быстрее меняйтесь местами! И давайте: Лашка — на ёлку, а Прыгалка — на кувшинку в воду! Быстренько!

— Попробую… Постараюсь… — сказали бельчонок и лягушонок. Нерешительно очень сказали. И понятно. Лягушонок — на ёлке?! Белка — на кувшинке в ручейке?! Странно! Но раз такая важная всезнающая ворона советует, зверята решили попробовать.

И вот по зелёной ёлке скачет зелёный Лашка, вернее, пытается удержаться на колючей ветке. Запрыгнуть-то было легко, но попробуй удержись на еловой покатой ветке, если у тебя на лапках вместо беличьих коготков лягушачьи перепонки!

Вот и шлёпнулся зелёный Лашка с тёмно-зелёной старой ёлки в ярко-зелёную траву и застеснялся…

А в это время из ручейка вылезла мокрая, хоть выжимай. Прыгалка. Лист кувшинки не удержал белку… и вот результат: не пушистая белка, а мокрый-премокрый комочек меха оказался под ёлкой. До слёз смутилась Прыгалка.

— Отвррратительно!!! Безобррразно!!! Не умете прррыгать!!! Оба! Оба! И ррыжая! И перррепончатый! — донеслось с вороньего пенька.

Сначала ей поверили и расстроились ужасно. Но вдруг Ежинка взвизгнула от удовольствия и заверещала на весь лес:

— Я поняла! Всё ерунда! Глупая и злая ворона всё путает! Ребята! Вы отлично прыгаете! Оба! Только по-разному, кому как нужно. А ну, быстро: Лашка — в воду. Прыгалка — на ёлку!

— Рррезонно, — тихо, чтобы никто не слышал, сказала ворона. А во всё горло прокаркала: — Пррротестую!

Только её уже никто не слышал. Зверята с удовольствием прыгали, кто как умел, но оба замечательно.

Заветное желание

Кошка, вернее, котёнок по имени Брыся, очень хотела, чтобы никогда не было дождя. Потому что дождь с удовольствием бегает по траве, лазает по деревьям. И очень обидно бывает Брыське, если она не успевает нагуляться до дождя. Потому что после… Трава мокрая! Кусты мокрые! Пушистая бело-серая Брыськина шубка темнеет от воды, становится некрасивой.

Брыськина подружка тоже очень хотела, чтобы не было дождя. Она ведь бабочка. Красивая, нежная, золотистая. Даже одна дождевая капля — для неё серьёзная неприятность.

Однажды золотистая бабочка и Брыська играли — заигрались, еле успели спрятаться от дождя под густой ёлочкой. Укрывшись плотной ёлочкиной лапой, подружки стали мечтать о том, как было бы хорошо, если б вообще никогда не было дождя. И вдруг!..

— Без дождя нельзя, — это сказала ёлочка, — трава не вырастет, я засохну. Пусть дождь гуляет — проливается. Но ночью. Только ночью.

— Пусть! Пусть! Пусть так!

— Если вы очень хотите, чтобы было так, — продолжала ёлочка, — я открою вам тайну исполнения желаний.

Это была очень старая и очень простая тайна. Нужно поздним вечером, когда в небе зажгутся звёзды, выйти в сад. И посмотреть в небо. До тех пор смотреть, пока не упадёт звезда. А пока звезда будет лететь, нужно очень-очень сильно пожелать своё желание. Золотистая бабочка и Брысь-ка договорились встретиться в нужный звёздный час исполнения желаний в лопухах за густым кустарником. Там никто им не помешает. Брыська явилась в лопушки вовремя. Но бабочки там не было. Был только маленький зелёный лягушонок.

— Ты никого здесь не видел? — спросила его Брыся.

— Нет, — ответил лягушонок очень серьёзно.

«Она уснула», — решила Брыська. Маленькая кошка пробежала по тёмному саду, зоркими глазами разыскала спящую под листочком подружку.

— Ах, — оправдывалась бабочка, — я уснула совсем нечаянно!

И вот подружки — в самом тихом, заброшенном, лопушковом уголке сада. А там… Всё тот же маленький лягушонок.

— Слушай, лягушонок, — сказала Брыська, — что ты спать не идёшь? Тебе пора, ты маленький. Иди. А у нас дела.

— Спокойной ночи, — вежливо сказала зелёному малышу золотистая бабочка.

— Спокойной ночи, — ответил серьёзный лягушонок, — но уйти я не могу. У меня тоже дело.

— Дело? Ночью? Какое дело? И почему здесь?

Лягушонок внимательно посмотрел на подружек и поправил очки. Вернее, он поправил бы очки, если бы они у него были. Но очков у лягушонка не было, поэтому он просто медленно моргнул.

— У меня очень важное дело. И делать его нужно именно здесь, потому, — терпеливо объяснял лягушонок, — что отсюда видны все звёзды вообще, а главное — вон та, голубоватая звёздочка в четырёх звёздных шагах от луны.

— Ах, как это мило! — Золотистая бабочка захлопала крылышками, — Тебя тоже привела сюда тайна исполнения желаний!

— Да, но, простите, я не могу открыть вам моё заветное желание. Это, — вздохнул лягушонок, — очень серьёзно.

— Ничего, не волнуйся, — успокоила его Брыська, — звёздочек на всех хватит.

— Я не волнуюсь. Мне нужна только одна звёздочка, — тихо сказал лягушонок.

И вот падает, падает, падает звёздочка.

— Пусть! Дождь! Идёт! Только! Ночью! — очень старательно пожелали Брыся и золотистая бабочка.

— Я поздравляю вас от всей души, — серьёзно сказал вежливый лягушонок. — Ведь ваша звёздочка будто ждала вас. А я уже семь дней жду свою.

— Неужели звёздочки падают так редко? — удивились подружки.

— Наверное, кому как повёзет, — снова вздохнул лягушонок. — Ваша ждала вас, а моя…

— Что-то я не понимаю, — замотала головой Брыська, — твоя, моя, наша…

— Все звёздочки одинаковые, — подхватила бабочка, — мы специально не выбирали. Та, что упала первой, — та и наша.

Серьёзный лягушонок удивлённо моргнул, огорчённо посмотрел на подружек и сказал:

— Вы не правы. И ваше желание не сбудется. Простите.

— Нет, сбудется! — распушилась Брыська. — Мы очень-очень желали.

— Звёздочка не могла отказать нам, — добавила золотистая бабочка.

— Звезда не услышала вас, — объяснил лягушонок, — Звезду нельзя выбирать просто так. Если звезда упала первой, это вовсе не значит, что она упала для вас. Это чужая звезда, — Лягушонок снова медленно моргнул и снова сказал: — Простите.

— Так что же делать?! — сказала сердито Брыська, а золотистая бабочка печально опустила крылышки.

— Наверное, ждать, — Лягушонок был очень серьёзен. — Я жду свою звёздочку…

— …Семь дней! — договорила за него нетерпеливая Брыська, — А если она вообще никогда не упадёт?

Лягушонок промолчал.

Брыська подняла мордочку, посмотрела на звёздочку лягушонка и сказала:

— Высоковато… Ну, ладно, удачи тебе. А мы пойдём. Я уверена — с дождём всё будет в порядке.

— Удачи тебе, — повторила почти уснувшая золотистая бабочка.

…А назавтра с самого утра пошёл дождь. Серый, холодный. Будто назло. Только вечером, когда красноватое уже солнце подсушило мокрую траву и листву, смогли наконец встретиться Брыся и золотистая бабочка. Подружки, не сговариваясь, отправились в лопушки.

Звёзды в небе ещё не зажглись, но серьёзный лягушонок был уже на месте. Лягушонок — он вежливый — о дожде ничего не сказал. Нетерпеливая Брыська заговорила сама.

— Вот так… — сказала она лягушонку и неопределенно мяукнула.

Серьёзный лягушонок моргнул как-то виновато.

Стали зажигаться звёздочки. Было очень тихо. И вдруг:

— Моя звёздочка! — Это бабочка увидела, как в самом дальнем краю неба, очень далеко от звёздочки лягушонка, зажглась совсем маленькая, чуть розоватая звёздочка.

— Почему ты решила, что она твоя? — подозрительно спросила Брыська и тут же подпрыгнула на всех четырёх лапках, — Моя!!! Зажглась!!!

В этот миг прямо над Брыськиной макушкой ярко вспыхнула большая серебряная звезда.

— Нельзя не узнать свою звёздочку, — почему-то шёпотом отозвался лягушонок.

И снова все замолчали. Таким звёздным было небо, так часто падали чужие звёзды, что просто не о чем было говорить. А потом-потом? Ты представляешь, оказалось, что уже утро. И Брыська проснулась дома. И золотистая бабочка проснулась дома — под своим листочком. А когда же они ушли из лопушкового уголка сада, что и не заметили, что ушли? Так бывает.

А утро было!.. А день!.. Солнечный, весёлый, яркий! Брыська и бабочка столько играли, что даже устали.

И следующий день был замечательным. Правда, на третий день пролился дождик. Так, небольшой. А лето шло, расцветало, зеленело, желтело постепенно. И дожди были. И даже ливни. Брыська и золотистая бабочка уже не так на них сердились: всё равно после дождя будет солнце, будет весело.

…Однажды в конце лета, заигравшись до позднего вечера, до звёзд, подружки оказались в дальнем, лопушковом уголке сада. И даже немного удивились, не встретив там маленького серьёзного лягушонка. А потом они удивились, не увидев в небе маленькой голубоватой звёздочки… Брыська и золотистая бабочка были очень рады за лягушонка. И им было очень грустно. Не из-за дождя, конечно. Пусть гуляет. Просто, выходит, не было у них того, что было у лягушонка: обыкновенного заветного желания.

А зайцы паавают?

В лес пришла ночь. Уснули грибы и цветы, зайцы, белки, ежи и даже сороки. Но разве можно спать всему лесу? Мало ли что может случиться. Вот и придумал лес на всякий случай птиц, у которых день и ночь местами поменялись. Это совы. Днём они спят, а как только стемнеет — просыпаются: всё видят, всё замечают.

В эту ночь, как обычно, совёнок Шууфка летел по знакомому лесу. Тихо летел он и вдруг слышит: кто-то воет. Волк, наверное. Кто же ещё в лесу выть может? Но совёнку показалось — странно воет волк. Не кровожадно, как ему положено, а скорее обиженно, растерянно. И тихо полетел разузнать, в чём дело. Вот крохотная лесная речушка. А возле неё-тот, который воет. Ну и волк!.. Просто заяц.

Заяц, а никакой не волк, сидел, печально свесив уши чуть не до самого хвостика, и выл. От удивления совёнок так и повис в воздухе, не шевелясь. И как же тут не удивиться? Зайцы не воют — всем известно. А этот!..

Шууфка хлопнул жёлтыми глазищами, сел на гибкую ветку кустарника, что рос над самой водой, и очень вежливо сказал:

— Уважаемый Заяц, извините, пожалуйста, но почему вы… воете?

А тот и не смотрит на совёнка. И вообще, грустный совсем.

— Ответьте же мне, Заяц!

Грустный Заяц вздохнул:

— Ах, совёнок, я вою от горя. Но ты меня не поймёшь.

— Подождите, — разволновался Шууфка, — не войте, пожалуйста! Может быть, я всё-таки пойму и смогу вам помочь?

— А ты не станешь смеяться? — Заяц недоверчиво скосил и без того раскосые глаза.

Шууфка так решительно замотал головой, что тоненькая веточка, на которой он сидел, запрыгала под его лапками и подбросила совёнка в воздух.

— Если так, я тебе скажу. Видишь ли, Шууфка, мне очень хочется научиться плавать. Смешно, да?

— Смешно? Почему же смешно? Просто немножко непонятно.

Заяц согласно закивал:

— Конечно, конечно. Я же говорил: ты не поймёшь.

— Простите, Заяц, — возмутился совёнок, — но это не я не понимаю, а вы не умеете объяснять. Скажите, почему вам хочется плавать ночью, когда спят все, кто может научить, — и лягушки, и рыбы?

Усевшись на толстой и прочной ветке старой ели, совёнок задумчиво посмотрел на спящую воду.

— Потому что днём… Понимаешь ли… — Заяц смущённо оглянулся, — Неудобно днём: смеяться будут… — Заяц передразнил того, кто будет смеяться: — «Ой-ой-ой! Заяц плывёт! Ха-ха-ха!»

— Вон оно что, — вздохнул Шууфка. — Раз вы такой стеснительный, будем плавать сначала ночью, а потом посмотрим.

— Неужели ты меня научишь?

— Видите ли, — засмеялся совёнок и поднял пёрышки на макушке, — я совёнок. А совята и даже взрослые совы никогда не плавают. Мы летаем. Но у меня есть приятель — лягушонок Лашка. Лашка вас научит. Правда, придётся его разбудить.

Сонный лягушонок сначала никак не мог понять, почему среди ночи он должен учить плавать незнакомого ему Зайца.

— Да потому, что он хороший Заяц! И потому, что он хочет плавать! И не умеет! А ты умеешь! И потому, что я!.. И потому, что ты!.. — Совёнок захлопал глазами, крыльями, завертел головой, запутался в словах.

— Ну что ты! Что ты! — Лашка выпрыгнул из своего домика под старой корягой, — Я не против. Просто я не сразу проснулся. Где твой Заяц?

Заяц ждал. И уже боялся, что совёнок не вернётся, и лягушонка не приведёт, и плавать его никто не научит… И ему снова захотелось выть.

— Добрый день! В смысле — ночь! В смысле — здравствуйте! — проквакал, выскочив из травы, лягушонок, — Я — Лашка.

— Да, это он, — подтвердил совёнок, устраиваясь на старой ёлке.

— Ой! — Заяц сжался в комочек.

Теперь ему было страшно, потому что знал: придётся лезть в воду.

— Не волнуйтесь, пожалуйста, — успокаивал лягушонок. — У вас всё получится. Вы ведь хотите плавать?

— Очень! — Заяц кивнул так энергично, что уши его слегка стукнули Лашку по голове. — Ой, простите, я не хотел.

Заяц вздрогнул и отскочил.

Лягушонок посмотрел на Зайца, посмотрел на воду и задумался: «Как же можно научить его плавать?!» Но не научить было нельзя, потому что Заяц ждал и смотрел на лягушонка с такой надеждой, что Лашка даже немного завоображал.

— Так, — сказал он и потрогал лапкой воду, — вода хорошая. Заяц, пожалуйста, внимательно следите за мной.

Лашка прыгнул в воду. Лягушонок очень тщательно проделывал все плавательные движения, объясняя, что для чего нужно. Заяц смотрел и не дышал. Лашка выпрыгнул на берег.

— Вот, — сказал он Зайцу, — теперь давайте вместе прыгнем!

Прыгнули. Лягушонок — в воду. Заяц тоже очень хорошо, отлично прыгнул, высоко, легко — вот только опустился не в воду, а туда же, откуда прыгал. И очень удивился. Потому что хотел-то прыгнуть в воду.

— Заяц! — Лягушонок выпрыгнул на берег, — Вы раздумали плавать? — Лашка даже расстроился. Ему и самому уже хотелось научить Зайца плавать.

— Не мог Заяц раздумать! — Это совёнок слетел со своей ветки, — Вы, наверное, просто боитесь, Заяц!

— Боюсь, — признался Заяц.

— Ничего, — сказал лягушонок, — я придумал. В воду вам, Заяц, окунуться всё-таки придётся. Без этого никак нельзя плавать. Но, — Лашка важно прохаживался, — чтобы вам не было так страшно, вы будете держаться за лапки Шууфки, а ты, Шууфка, спрячь когти и лети над самой водой. Сможешь?

— Смогу, — Совёнок показал, как он уберёт когти.

— А я, — лягушонок подскочил к Зайцу, — я буду поддерживать вас за хвостик. Вы не возражаете?

— Нисколько! — обрадовался Заяц.

Он медленно вошёл в воду. Вода еле-еле доходила ему до живота и была тёплой и спокойной. Вот и «поплыли» они вместе: Заяц — в воде, Лашка — под водой, а Шууфка — сверху. Плывут. А вода выше не поднимается, и ничего удивительного в этом нет. Ведь речка называлась речкой только для лягушат, а на самом деле была маленьким лесным ручейком. Совсем маленьким. Заяц убедился в том, что вода, а вернее, дно ручейка держит его надёжно, и совсем перестал бояться. Отпустил лапки совёнка, осторожно стряхнул с хвостика лягушонка и запрыгал в воде.

— Плыву! Плыву! — завизжал Заяц. — Вы видите?

Ну конечно же, и совёнок, и лягушонок видели, и им тоже показалось, что Заяц плывёт замечательно. Он «плавал», «плавал», пока не расплескал половину ручейка, выбрался на берег, отряхнулся и удивлённо спросил:

— Это я плавал?

— Конечно, конечно, вы очень хорошо плавали, Заяц! — Лашка и Шууфка были довольны не меньше его самого.

И только старая ёлка, что росла у ручья, поняла, что Заяц просто прыгал, а совсем не плавал. Но она никому об этом не скажет — пусть думают, что плавал. Раз так хочется и Зайцу, и совёнку, и лягушонку.

Про сову

В одном городке, конечно волшебном, в том самом городке, что далеко-далеко за лесом и речкой, жили-были… кто только не жил! В домике с красной крышей жила мама Зайчиха со своим зайчонком. В доме с зелёной крышей жила тётушка Коза с козлёнком. В самом маленьком домике с ярко-жёлтой крышей жил дедушка Ёж с ежатами. Ещё было много разных домиков с разными жильцами.

И вот в одном доме жила-была сова. Это была очень серьёзная птица. И красивая. Её мягкие серые пёрышки отливали коричневым блеском. А большие-пребольшие жёлтые-прежёлтые круглые глаза были добрыми и очень внимательными.

Вокруг совиного домика-пирамидки росли красивые красные цветы. Сова заботливо ухаживала за своим маленьким садиком. Рано утром, пока лучи солнца были нежаркими, сова брала лейку и поливала каждый цветок. Сова любила свои цветы, но охотно дарила их соседям, знакомым. Если ей нужно было с кем-то повидаться, кому-то что-то сказать, она обязательно срывала самый красивый цветок, сначала преподносила его, а уже потом сообщала новость.

Вот такая жила-была сова. И красивая, и умная, и нежадная.

А вот, представьте себе, не любили её. И мама Зайчиха, и тётушка Коза, и дедушка Ёж, да и остальные жители волшебного городка.

И не то чтобы не любили сову: ничего плохого она никому не сделала. А просто никто никогда ей не радовался. Даже наоборот. Вот видит кто-то — летит сова, в клюве прекрасный цветок держит, видит кто-то и думает: «Только бы не ко мне! Только бы не ко мне!»

Почему же так? Почему же боялись сову? А потому, что сова раньше всех о плохом узнавала, раньше всех плохие новости сообщала.

И откуда узнавала она всё?! Дело в том, что добрые ярко-жёлтые глаза совы были очень внимательны. «Добрые?! — скажешь ты, — Какие же они добрые, если всё плохое замечают?!» А ты послушай сказку дальше и решай — добрые глаза у совы или нет. Да и сама сова добрая нет ли.

…Рано утром польёт сова свои красивые красные цветы — и нет у неё больше дел. Взлетает она на мягких сильных крыльях на самый верхний, кстати фиолетовый, этаж своего разноцветного домика-пирамидки и садится у окна. То дремлет, то по сторонам поглядывает. А глаза большие, зоркие. Как тут не увидеть! Что?

Например, вот что. Выбегают из своего маленького домика ежата. Дедушка ёж провожает колючих внучат на прогулку и следит за тем, чтобы каждый ежонок был обут в сапожки. Ведь только что прошёл дождь, и на улице видимо-невидимо лужиц. Но только дедушка ёж скрылся в домике, как непослушные ежата сбросили свои крохотные сапожки со всех лапок и босиком зашлёпали по маленьким лужицам. Ежатам было очень весело оттого, что лужицы так смешно разбрызгивались. Весело-то весело, но что будет, если по лужам бегать босиком? Простуда! Или даже ангина! Все взрослые, конечно же, об этом знали. Знала и сова. Только все были заняты делами — кто по дому, кто в огороде — никто ничего не видел. А сова сидела у своего окошка и всё видела. Вот она и узнавала раньше всех, когда непослушные ежата наверняка схватят простуду. Ну, скажи, могла ли сова, серьёзная птица, не предупредить дедушку Ежа? Предупредить, чтобы дедушка заранее купил лекарство для своих ежат. Права сова?

А бывало так. Уйдут по делам мама Зайчиха и тётушка Коза, а зайчонок и козлёнок заберутся в огород. Огород у Зайчихи и Козы общий: обе выращивают морковь, репу, капусту. Если бы зайчонок и козлёнок без разрешения лакомились только капустой и морковью — ещё бы ладно. Но вот видит сова: съели маленькие разбойники по половинке репы. Разве можно! Ведь репа ещё не созрела, ещё зелёная! У козлёнка и зайчонка животы заболят. Сова очень разволновалась. Она решила, что необходимо срочно рассказать обо всём маме Зайчихе и тётушке Козе, чтобы они побыстрее записали своих малышей к врачу. Права сова?

Права не права, а как увидит что-нибудь тревожное — так спешит предупредить. А чтобы как-то смягчить неприятную новость, сова сначала дарит соседке один из своих прекрасных красных цветов, а уже потом вежливо-превежливо огорчает. А что ей остаётся? Вот и сейчас сорвала сова три цветка и полетела предупреждать дедушку Ежа, маму Зайчиху и тётушку Козу.

— Ух, ух, ух! Уважаемый дедушка ёж! Почтительно прошу вас любезно принять мой цветок, а также предупреждение: ваши ежата должны заболеть ангиной, потому что бегали босиком по лужам. Ух, ух, ух! Прошу простить, но вам нужно быстрее бежать за лекарством. Ух, ух, ух!

Огорчился дедушка ёж, очень огорчился, но уже знал, точно знал, что ежатам нужно принять таблетки от ангины.

А сова летит дальше.

— Ух, ух, ух! Многоуважаемые мама Зайчиха и тетушка Коза! Будьте добры, примите мои скромные цветы и тревожное предупреждение! Ух! Ух! Ух!

Что сказала сова дальше, ты, конечно, знаешь.

Встревожились мама Зайчиха и тётушка Коза. Очень встревожились, но немедленно отвели своих малышей к врачу. Он тут же дал им таблетки от живота, и зайчонок с козлёнком даже не успели заболеть.

Вот такую историю о сове рассказал мне волшебник. О сове, что жила-была в волшебном городке. Всё видела, всё знала. Так добрая она? Или нет?

Скажешь: «Нет. Ведь она огорчала всех». Или скажешь: «Да. Ведь она о неприятностях предупреждала, значит, помогала с ними справляться». Подумай, тогда разберёшься. Может быть, зря не любят сову жители волшебного городка?

Радуга

Небо голубое с солнцем золотым — это здорово! Весело и красиво. И белые облака тоже хороши. А золотые крапинки звёзд? А сверкающий дождь? А мягкий, нежный туман? Чудеса, да и только! Мы-то, конечно, не считаем, что это чудеса. Привыкли. Знаем, что и дождь прольётся, и звёзды замигают, и солнце непременно встанет вовремя. Правда, иногда мы всё-таки удивляемся и даже восхищаемся. Тем восхищаемся, тому удивляемся, что нечасто видим. Вот радуга. От края до края света встала яркая разноцветная дуга. Семь полос, семь лент светятся, сияют. Красная, оранжевая, жёлтая, зелёная, голубая, синяя, фиолетовая. Увидев такую радугу, мы зовём друг друга, даже загадываем желания. Но это редко бывает. Чаще радуга показывается нам маленьким обрывком разноцветной, но неяркой ленточки. Мы и этому рады. Потому что забыли те давние-давние времена, когда каждое утро начиналось с того, что зажигалась яркая, во всё небо радуга.

Раньше солнца вставала радуга. До позднего вечера вместе с солнцем светила людям. Привыкли люди к радуге. Наверное, чересчур привыкли. А потому, когда у неё случилась беда, люди ничего и не заметили.

А произошло вот что. Жил-был один человек. Обыкновенный человек. Его красивый дом стоял в чудесном саду. Человек жил хорошо, всем был доволен. Но вот однажды утром зазвонил его телефон и сказал что-то очень обидное. Хотя нет. Телефон не звонил. Ведь дело-то давнее. Телефонов тогда не было. Скорее всего, обидные слова принесла телеграмма. Но вряд ли. Телеграфа тогда тоже не было. Обида нашла человека как-то проще. Он что-то вспомнил. Или что-то ему показалось. Или в словах кого-то из близких почудилось то, чего и в помине не было. Так или иначе, стало человеку обидно и горько. Казалось, случилось что-то непоправимое.

Вышел человек в сад. И встретили его, как и вчера, и позавчера, и раньше, красные розы, оранжевые ноготки, жёлтые золотые шары, зелёная трава, голубые незабудки, синие колокольчики, фиолетовые тюльпаны. Цветы радостно повернулись к человеку. Но человек был не совсем тот, что вчера. А скорее, совсем не тот. Обида затуманила ему глаза, а раздражение разбудило несправедливость и злые слова.

Необыкновенно яркие красные розы услышали от человека, что он так старательно за ними ухаживает, что просто стыдно им быть такими бледными. Оранжевым ноготкам человек сказал, что они слишком оранжевые, что маленьким цветкам неприлично быть яркими. А жёлтые золотые шары оказались виноваты в том, что сколько их ни тряси, не упадёт ни одной золотой монетки. Только зря называются золотыми. Зелёную траву человек упрекнул в том, что она лохматая-косматая, хотя раньше считалось, что трава просто густая и пышная. Голубым незабудкам человек сказал, что скромность — это хорошо, но не до такой степени, чтобы разглядеть было трудно. Синие колокольчики оказались виноваты в том, что не умеют звенеть так же, как серебряные колокольчики-звоночки на дверях дома. Фиолетовым тюльпанам человек сказал, что, сажая их луковицы, хотел, чтобы выросли белые цветы, а потому, оказавшись фиолетовыми, тюльпаны очень огорчили, а может, даже обманули его.

В общем, для всех цветов неизвестно откуда взялись у человека недобрые слова. В конце концов, окинув взглядом цветы, человек сказал ещё несколько слов:

— Да и какая от всех от вас польза? Выполоть вас! С корнем вырвать надо, а двор асфальтом залить!

Человек и сам зажмурился, услышав собственные страшные слова. А цветы… Цветы и трава так испугались, что мгновенно потеряли свои яркие чудесные краски и стали серого цвета. Цвета серых мышей или даже крыс.

Солнце вздрогнуло, увидев, что случилось, вздрогнули лёгкие облака, застыло небо, радуга качнулась. Ты ведь помнишь, что в те давние времена радуга каждый день сияла. Нужно было что-то делать. И быстро! Пока зажмурившийся человек не открыл глаза. Пока не увидел, что серыми стали цветы. Людям нельзя видеть серые цветы — это очень, очень опасно…

И тогда семицветная радуга в один миг бросила свои яркие ленты цветам: розам — красную, ноготкам — оранжевую, золотым шарам — жёлтую, траве — зелёную, незабудкам — голубую, колокольчикам — синюю, тюльпанам — фиолетовую. Цветы стали ещё прекраснее. А человек, уже, конечно, открывший глаза, стал прежним. Таким, как вчера, позавчера, раньше. Его собственные злые слова будто окатили его ледяной водой, в которой растворилась обида и несправедливость. Осталась, правда, лёгкая головная боль. Но она скоро пройдёт. Человек попросил у цветов прощения.

— Ax, что вы! Ax, о чём вы! — сказали добрые цветы, — Всё бывает.

И человек снова стал жить хорошо…

А как радуга? Плохо… Чуть заметны бледные полосы — следы от подаренных цветам ярких лент. Почти весь свой цвет потеряла радуга. И заболела. Ведь сила радуги — в её цвете. Как больной человек сжимается в комочек под одеялом, так заболевшая радуга сжалась в маленькую бледно-цветную ленточку и спряталась в облаках.

Люди ничего не заметили. Ведь у них остались солнце и луна, звёзды и дождь, туман и северное сияние, облака и ещё столько чудес, что не счесть.

…Прошло много лет, очень много времени. А время, говорят, всё лечит. Радуга стала поправляться. Когда чувствует себя получше, встаёт дугой, высокой, яркой. Когда сил поменьше, появляется ленточка маленькая. Ненадолго, но всё-таки старается показаться людям. Ведь поняли люди наконец, что радуга им очень нужна.

Ночная сказка

Хозяйка ночи Луна была недовольна. Дело в том, что несколько звёздочек не горели спокойно и весело, как все остальные, а тревожно перемигивались. Казалось, они были очень удивлены.

«Интересно, — подумала Луна, — что могло удивить звёзды? Извержения вулканов? Тайфуны? Нет, звёзды давно привыкли к этому. Здесь что-то не то».

— Дорогие мои, — обратилась Луна к звёздочкам, — что это вы разволновались? Что-то на земле заметили?

— Ах, тётушка Луна, — затараторили звёзды, — взгляните вниз, прямо-прямо вниз.

— Вижу, вижу, — сказала Луна, — огромный, сияющий огнями город. Да только что ему удивляться? Какую ночь под нами проплывает.

— Нет, нет, тётушка, не то. Чуть-чуть левее посмотрите.

— Левее?.. — прищурилась Луна. — Река, а на берегу темнеет что-то. Не разберу что.

— Ну, тётушка Луна, ну, пожалуйста, — совсем разволновались звёзды.

— Да тише вы, — не сердито прикрикнула Луна, — успокойтесь, а то на землю посыплетесь! Надену очки и всё разгляжу.

Надела Луна очки, а пролетавшая мимо маленькая комета заботливо протёрла их своим хвостом.

— Ну вот, — сказала Луна, — теперь вижу. Эта тёмная точка — маленькая деревушка.

— Так, — хором подтвердили звёздочки, — А на крыше крайнего домика видите?..

— Ну, глазастые! — Луна поправила очки, — На крыше? Вот невидаль — кошка на крыше… Ой, — запнулась Луна, — что это с ней?

— Плачет, — в один голос ответили звёздочки.

— Плачет, — растерянно повторила Луна.

«Что за переполох, — скажешь ты, — почему встревожились звёзды? Отчего Луна растерялась?»

Кошка плачет. Ну так что. Мало ли у кого какие причины для слёз. Но видишь ли, кошки — существа скрытные, сдержанные. И вдруг… Кошка плачет на глазах у всего звёздного неба и не стесняется.

Кошка из нашей сказки сидела на краю крыши и плакала горько-горько. Слёзы она вытирала лапками, и лапки её совсем промокли.

Луна и звёзды пошептались и решили помочь этой кошке, такой расстроенной, такой огорчённой.

— Милая кошка, — сказала Луна, — поделитесь со мной и со звёздами своим горем. Может быть, мы сумеем вам помочь?

Кошке не хотелось рассказывать о своей беде, но и не ответить было неудобно.

— У меня заболел друг, — всхлипнула кошка, — может быть, даже умер. Он погас и молчит.

— Ой! — вздрогнули звёздочки.

— Ах, — вздохнула Луна, — а кто же ваш друг?

— Фонарь, — ответила кошка.

И она рассказала, что уже давно дружит с фонарём. Его матовая яркая-преяркая шапочка-головка доставала до самой кошкиной крыши и светила всю ночь. И всю ночь кошка и фонарь разговаривали, рассказывали друг другу разные истории, а кошка даже мурлыкала песенки. Фонарь, правда, петь не умел.

Вот и сегодня, как стемнело, кошка вспрыгнула на знакомую крышу. Но фонарь не встретил её привычным весёлым светом. Матовая шапочка тускло белела в темноте. Кошка мяукнула, звала, плакала, но фонарь молчал и не зажигался.

— Вот я и решила, что мой друг очень тяжело заболел, — закончила кошка.

— Да-а, — отозвалась Луна, — лечить фонари я не умею. Но не стоит отчаиваться. Кое-что я всё-таки могу. Я и мои подруги звёзды владеем некоторыми тайнами волшебства. Я, Луна, подарю вам волшебный лунный камешек, он заменит вам вашего друга. Сияет он ярче любого фонаря, а его сказочные истории гораздо интереснее обыкновенных земных сказок.

Кошка покачала головой.

— Спасибо, — сказала она, — но мне не нужен волшебный камешек с его неземными историями и неземным светом. И потом, у нас на земле говорят: «Старый друг лучше новых двух».

Луна поправила очки — ей стало немножко неловко, но звёздочки поспешили ей на помощь.

— Милая кошка, — замигали они, — мы тоже, тоже хотим дружить с вами! Посмотрите, какие мы яркие, весёлые, красивые.

— Да-да, — вежливо соглашалась кошка, — вы весёлые, вы красивые, но вы такие… далёкие.

— Это не беда, — снисходительно заметила Луна, — я решила вам помочь, и я помогу вам. Я сделаю для вас то, что делается в самых редких, самых крайних, просто в самых исключительных случаях. Я превращу вас в Звёздную Кошку, созвездие Кошки.

— Ах! — восторженно сказали звёзды.

А кошка ничего не сказала.

— Вы слышите, кошка? — продолжала Луна, — Вы будете жить среди звёзд. Звёзды будут вашими друзьями, вы быстро забудете о фонаре. Вы довольны, кошка?

— Нет, — тихо и почти сердито ответила кошка, — звёзды прекрасны, но я не хочу жить среди звёзд. Я хочу сидеть на этой крыше и разговаривать со своим другом — фонарём. Я не хочу быть Звёздной Кошкой.

— Ну, уж это слишком, слишком, слишком! — возмущённо замигали звёздочки.

Они помигали, помигали и успокоились. Звёзды слишком обиделись на кошку, чтобы волноваться за неё. Они загорелись ровно и спокойно, как им и положено.

Луна ещё некоторое время смотрела на кошку. А потом сказала:

— Вы очень земная кошка. Я не могу вам помочь. Извините.

И Луна сняла очки.

И напрасно. Иначе она бы увидела, что вскоре зажёгся кошкин фонарь. Зажёгся, потому что о кошкиной беде узнал очень земной человек. Сторож, кажется. Он не знал никаких волшебных секретов, зато умел лечить — «чинить», я хотела сказать, — фонари. Дело-то обыкновенное. Только выходит, обыкновенное важнее волшебного может быть. Чего не случается на земле!

Чудо-хозяюшка

Жила-была хозяйка. Добрая, ласковая хозяюшка. Хлопотливая, аккуратная. Все кастрюльки, сковородки блестели у неё как зеркальные. Скатерти были как ни у кого чистыми и накрахмаленными. А полотенца — такими свежими и наглаженными, что, казалось, готовы были взлететь.

Если на одной из её многочисленных белоснежных салфеток появлялось какое-нибудь крохотное пятнышко, хозяйка приходила просто в ужас. Она замачивала и кипятила салфетку с разными порошками, отбеливала, стирала, полоскала её с таким усердием, что каким бы упрямым ни было пятнышко, оно исчезало навсегда. Рассказы о замечательной хозяйке разбежались далеко-далеко.

Однажды вечером хозяйка услышала странный звук: будто кто-то царапается к ней в дверь. Открыла — и видит: сидит огромный-преогромный, косматый-прекосматый пёс. И такой уж чёрный, что представить трудно. Сидит эта зверюга и плачет. Так горько плакала огромная собака, что хозяюшка даже не испугалась её.

— Что с тобой, — говорит, — собаченька, случилось? Почему ты плачешь?

— Дразнятся все, — всхлипывает пёс, — и люди, и собаки, и даже кошки!

— Дразнятся? Почему же?

— Да, понимаете, у меня хозяин весёлый… Очень уж весёлый, не подумал и назвал меня… Стыдно сказать… Снежком назвал…

Хозяйка всплеснула руками и охнула.

— А какой я Снежок? — продолжал пёс, встряхивая длинными чёрными космами, — Я слышал, вы хозяйка необыкновенная. Всё-всё можете. И отбелить, и отстирать всё на свете умеете. Может быть, вы… согласились бы… — совсем застеснялся пёс, — меня Снежком настоящим сделать? — Он осторожно посмотрел на хозяйку.

— Да я… — запиналась хозяюшка, — я никогда не стирала собак.

— А, может быть, всё-таки попробуете? — Косматый чёрный пёс умоляюще смотрел и подвывал.

— Ну что ж, заходи. Посмотрим, что с тобой можно сделать.

Снежок нерешительно вздохнул и, осторожно ступая, вошёл в квартиру. Чистота… Порядок… Светло и уютно. Ещё чернее кажется чёрный Снежок.

Посмотрела на него хозяюшка и говорит:

— Ты меня прости, пожалуйста, Снежок, но, может быть, ты просто не очень часто моешься?

— Я?! Не моюсь?! — Пёс даже взвизгнул от обиды, — Да я три раза в день моюсь специальным собачьим шампунем. А всё чёрный.

— Собачий шампунь — это, конечно, хорошо. Но если ты не против, я помою тебя другими шампунями.

— Я нисколько не против. Делайте всё, что нужно. А то ведь… даже кошки смеются! — снова всхлипнул пёс.

И хозяйка стала его мыть. Сначала жёлтым шампунем, потом зелёным, потом синим, потом розовым, потом порошками «Лотос» и «Астра», потом держала в отбеливателе «Лебедь». Потом тщательно прополоскала кипячёной водой, потом водой с уксусом. А Снежок и не думал белеть.

— Придётся кипятить, — решительно сказала хозяюшка.

— Да я же сварюсь! — испугался пёс.

— Не волнуйся, — успокоила его хозяюшка, — не тебя, а твою шкурку кипятить буду. Шубку свою чёрную снимай.

— А как же я? А в чём же я?

— А ты пока надень вот это.

А хозяйка протянула Снежку халат: толстый, махровый, белый-белый в мелкий сиреневый цветочек. Снежок быстро сбросил шубку и влез в халат. Халат оказался в самый раз. Он так шёл Снежку, что, казалось, пёс в нём и родился.

Хозяюшка стала кипятить косматую чёрную шкурку. И опять напрасно. Ни один волосок не побелел. Расстроилась хозяйка:

— Не могу помочь тебе, собаченька.

Совсем загрустил Снежок. Уже хотел переодеваться в свою чёрную шубку-шкурку. Вдруг хозяйка задумалась о чём-то и спрашивает:

— А если ты будешь не совсем белый, а в цветочек, как этот халатик? Снежок подошёл к большому зеркалу, долго рассматривал себя и остался очень доволен:

— Здо-о-орово! Просто замечательно! Нарядно-то как! Эти вредные кошки завидовать будут! Только вот рукавов нет для задних лап.

— Ну, Снежок, это не беда.

Взяла чудо-хозяюшка ножницы, иголку, нитки. И вот уже готова чудесная махровая шкурка, белая с сиреневыми цветочками. Смотрится Снежок в зеркало — насмотреться не может.

А хозяюшка аккуратно сложила чёрную шкурку, положила её в пакет и перевязала лентой.

— Захвати с собой, может быть, твой странный хозяин Угольком тебя назвать захочет.

…Так появился махровый белый пёс в сиреневый цветочек. И если ты встретишь его, он обязательно расскажет тебе о чудо-хозяйке, с которой крепко сдружился.

Окошко

Котёнок Кис был маленьким и со всеми хотел дружить. А больше всех — с окном: большим, блестящим, прозрачным.

— Вы самое красивое на свете! — сказал окну Кис.

Раздался звенящий лёгкий смех.

— Неужели самое красивое? — рассмеялось окно.

Кис не мог подобрать слов:

— Вы… Вы… Вы…

— Не хвали — перехвалишь, — рассыпался голос окна. — Лучше прыгай ко мне.

— Высоко, — испугался Кис, — а я маленький.

Окно перестало звенеть, будто ожидая чего-то. Долго ждать не пришлось. Котёнок прыгнул. Два горшка с фиалками — один с белыми, другой с лиловыми — быстро раздвинулись, уступая котёнку место на подоконнике.

— Давай знакомиться, — одобрительно зазвенело окно.

— Я котёнок Кис. Милое окно, вы такое красивое! А почему вы прозрачное? А за вами — это что? — пригляделся Кис, — Какие-то чёрные прутья? Зачем они? Такие некрасивые…

— Я прозрачное, потому что так захотели люди. Им приятно видеть то, что за мной.

— Приятно видеть эти грустные чёрные прутья?!

— Придёт время, малыш, и из-за этих, как ты говоришь, грустных прутьев ты забудешь обо мне.

…Шли дни. Осень дождливая кончилась. Зима пришла. Котёнок подрос немножко. Горшочки с фиалками уже привычно уступали ему место на подоконнике. Блестящее окно стало ещё красивее, наряднее.

Сначала на стекле появились прекрасные звёзды-снежинки. Затем чудесные белые кружева. Потом они превратились в бурное море. А потом друг окна Мороз нарисовал на стекле пушистые ёлочки-лапы. Они были, как настоящие. Это случилось как раз под Новый год.

Котёнок Кис очень сдружился с красивым окном, привык к его звенящему голосу. И, конечно же, думать забыл о голых прутьях на улице. Кто-то как-то между прочим сказал ему, что они называются кустами, деревьями.

А чудесные превращения окна продолжались. На стекле появлялись то невиданные узоры, то снова волшебные кружева, то опять разные снежинки. И ни разу прекрасные рисунки не повторялись. Каждый день — новые.

Потом пришёл месяц март. Это было и хорошо, и плохо. Хорошо, потому что солнечные лучи стали ярче, и оттого узоры на окне засверкали тоже ярче. А плохо, потому что солнце стало горячее и чудесные рисунки быстро исчезали.

А потом произошла страшная неприятность. Она называлась — ремонт. Котёнку на время запретили входить в комнату с окном. Долго тянулся ремонт. Долго не виделись котёнок и окошко. Прошёл апрель, половина мая. Наконец неприятности кончились, ремонт ушёл насовсем.

Кис тут же помчался к окну. Фиалки не забыли его — уступили место. Мгновение — Кис на подоконнике… И… Он забыл об окне. Обо всём забыл: он увидел, что чёрные ветки превратились во что-то прекрасное, зелёное-зелёное. Казалось, что деревья и кусты живые! А может, так оно и было. Маленький Кис увидел это зелёное чудо не только глазами, но и ушами, и носом. Недавно распустившиеся листочки шелестели какую-то, только что сочинённую мелодию. А как они пахли!

Маленький Кис замер. Он и не заметил, что самого окна почти не видно: распахнуто окно. Застыл котёнок на миг и кинулся, — хорошо — этаж первый, — в зелень. На всё лето кинулся. Он забегал домой. Иногда. Но там, в зелёном тёплом времени года, что зовётся лето, ему было гораздо лучше.

А окно? Окно не ошиблось. Котёнок забыл о нём. Правда, иногда, когда Кис дремал в зелёной траве, ему снились белые звёздочки и мохнатые новогодние лапы. Окно не обижалось. Могло ли взрослое умное окно сердиться на котёнка, который просто голову потерял.

И ещё. Окно точно знало, что тепло — не навсегда, что придут холода. Окно знало, что его хозяйка замёрзнет и попросит не пускать домой холод. И окно закроется. И тогда, в этом мудрое окошко не сомневалось, подойдёт повзрослевший Кис и немного виновато посмотрит вверх. Фиалки, белые и лиловые, недовольно — они ещё не совсем простили котёнка — уступят ему место, и Кис легко прыгнет на подоконник.

— Простите меня, — скажет Кис.

— О чём ты? — будто бы удивится окошко.

А ещё через некоторое время из дальних северных стран вернётся друг окна — Мороз. И на стекле снова появятся чудесные рисунки: то звёзды-снежинки, то волшебные кружева, а под Новый год — самые настоящие пушистые ёлочки-лапы. И Кис скажет:

— Вы самое-самое красивое!

Маки и мяч

Жил-был яркий, разноцветный надувной мяч. Это так. Но сказку начнём по-другому. В нарядной комнате в необычной, очень современной вазе стояли цветы. Ярко-красные маки. И круглый год, даже зимой, оставались яркими и красивыми. Потому что не были настоящими. Это были искусственные цветы, очень искусно сделанные из синтетического материала с каким-то хитрым названием. Цветы казались почти настоящими. Маки были будто живые.

…Но вот пришло лето — то самое, обыкновенное. Хозяйка отправилась за город. Взяла с собой дочку, а дочка, конечно, не забыла весёлый надувной мяч. О котором я уже говорила. Яркие цвета делили его, как волшебный апельсин, на дольки: долька синяя, долька жёлтая, потом зелёная, потом голубая, потом красная и белая и, наконец, в разноцветную крапинку.

Но дни шли и шли. Лето кончалось, кончалось и… кончилось. А как не хотелось забывать его — траву, речку, тёплый дождь, весёлый разноцветный мяч! А почему бы не поселиться ему, весёлому мячу, в комнате насовсем? Ведь он тоже помнил, а значит, мог и напомнить лето. Вот и получилось как-то незаметно, что мяч устроился на столике рядом с ярко-красными неувядающими маками.

Сначала мяч и маки будто не замечали друг друга. Мяч просто стеснялся. А маки — те не сразу снизошли до разговора с каким-то там мячом. Но что-то наконец подсказало им, что это не «какой-то там» мяч, а, представьте, родственник. И ярко-красные цветы, пошуршав тонкими лепестками, решили завязать беседу.

— Уважаемый сосед, разве нам не о чем поговорить?

— Есть! — обрадовался мяч.

— Конечно, — кивнули маки, — ведь мы родственники.

— Родственники? — качнулся мяч, — Здорово! Но не понятно.

— Это очень просто. Мы надеемся, вам говорит о чём-то слово «экстраполиуретан»?

— Экстра… что? Поли… как? — не понял мяч.

— Экстраполиуретан, — легко повторили маки, — разве вы не знаете, что так называется замечательный синтетический материал, из которого сделаны и мы, и вы.

— Нет, — смутился разноцветный мяч.

— Странно, — удивились маки.

И подробно рассказали о том, из чего, как и где делается экстраполиуретан. Закончив рассказ, они важно спросили:

— Вам всё понятно? Вы всё запомнили?

— Ой, извините, — раздался голос с красной дольки мяча, — я не всё поняла, потому что прослушала. Я развспоминалась.

— Что же вам вспомнилось? — немного недовольно осведомились маки.

— Да ничего особенного, — вздохнула красная долька, — просто поле маков.

— Поле маков? Таких, как мы?

— Нет, это были маки не из экстра… как там…

— Нет? А из чего же?

— А не из чего. Они просто росли. Они были настоящими.

— Настоящими? Из ничего? Как это?

— Очень просто, — послышался тихий голос голубой дольки, — Мне, правда, больше запомнились незабудки. Голубые, как я.

— И тоже не из?.. — удивлённо начали маки.

— Нет! Не из… Так же, как и… — перебила белая долька мяча, — как и белые-белые ромашки. Они росли вперемешку с незабудками, невдалеке от маков. И все — ромашки, незабудки, маки — были не из чего. Просто живые.

— Живые! — хмыкнули ярко-красные маки, — Настоящие! Можно подумать, мы…

— Ах, нет! Ах, что вы! Мы совсем не то имели в виду, — спохватились красная, белая, голубая дольки мяча.

— Ничего, ничего. Не смущайтесь, — снисходительно закивали маки, — объясните только, почему те цветы… живые?

— Почему?..

— Ну, как сказать?..

— Трудно объяснить. Просто мы помним, что нам очень хотелось попрыгать по цветочному полю. Но наша девочка сказала, что цветам будет больно, если их ударить. Даже нечаянно! В прыжке. А вам, наверное…

— Да, да… — перебили маки, — это, в общем, понятно. И просто. Да, да! — Маки гордо подняли головки, — Это просто. И любопытно. Да-а-а. А вот… А вот… скажите, не знаете ли вы… — ярко-красные цветы неожиданно решили переменить тему разговора, — не знаете ли вы свой артикул?

— Арти… что? — не понял мяч, не поняла ни одна его долька.

— Ар-ти-кул. Это тоже очень просто. И важно! Это почти как паспорт у человека. Любая вещь имеет свой магазинный номер — артикул. У нас такой… — Маки раздельно произнесли: — АДС-347/26-б. А у вас?

Вместо серьёзного чёткого ответа послышался лёгкий добрый смех синей дольки.

— Ой, — смеялась она, — я вспомнила про паспорт.

— Про паспорт? Что же здесь смешного? — удивились маки.

— Я по порядку, — сказала синяя долька. — Однажды с девочкой и мамой мы плыли в лодке по речке. Река была синей-синей. И спокойной, гладкой. И совсем неширокой.

— А по берегам росла необыкновенно зелёная, — подхватила зелёная долька, — высокая осока.

— И было так красиво, — продолжала синяя долька, — что мама на секунду отпустила вёсла, и они уплыли. И речка тихо несла нас сама.

— А потом, — это уже зелёная долька, — речка решила пошутить и толкнула лодку в заросли зелёной осоки. Там, оказывается, прятался рыбак. А мы распугали ему рыбу. Рыбак рассердился и потребовал мамин паспорт. Но мама вежливо извинилась и вывернула пустые карманы сарафана. И рассмеялась. Рыбак хлопнул себя ладонью по лбу, тоже рассмеялся и подарил нам вёсла. А важный паспорт нам даже не понадобился.

— Что же, — помолчав, сказали маки, — наверное, и так может быть.

На какую-то минуту разговор прервался. Маки, казалось, беззаботно покачивали ярко-красными головками, будто напевая лёгкую мелодию. Но разноцветным долькам показалось, что маки то ли растеряны, то ли расстроены… Правда, скоро гордые цветы заговорили снова. И, кажется, так же приветливо и непринуждённо.

— Всё, о чём мы, то есть вы, говорили, занятно. Но вот жёлтая долька и долька в крапинку молчат. Неужели им нечего вспомнить?

— Что вы, что вы! Мы помним немало.

— Ну-ну! — будто бы весело поддразнивали маки.

— Я могу рассказать о тёплом летнем дожде, — начала долька в крапинку.

— Лучше о том, — помнишь? — слепом дожде, — подсказала жёлтая долька.

— Что такое дождь — понятно. Хозяйка моет нас под душем. Это почти дождь, — сказали маки.

— Ну что вы! — удивилась долька в крапинку.

— Как что? — настаивали маки, — Дождь — душ, душ — дождь. Здесь всё ясно. И давайте не спорить.

Долька в крапинку обиженно замолчала, а маки попросили объяснить, что такое слепой дождь. Жёлтая долька ответила просто и честно:

— Слепой дождь — это солнечный дождь. Это дождь среди ясного и безоблачного неба. Это дождь, в каждой капле которого светится солнце. Вот и всё.

— Нет и нет! — Маки почему-то рассердились, — Этого не может быть! Это антинаучно. Это ни на что не похоже. Мы никогда об этом не слышали. Мы не видели ничего подобного! Вы нас обманываете!

— Пожалуйста, успокойтесь! — стал уговаривать мяч, — Мои разноцветные дольки… огорчили вас. Простите их. Ведь мы всё-таки родственники.

— Мы? Ах, да, — вспомнили маки, — что-то мы разгорячились. Это вредно. Поговорим о другом.

Казалось, маки успокоились. Совсем успокоились. А что им волноваться? Ведь они из экстраполиуретана. Это надёжно.

А потому, когда на столе возле вазы девочка вечером нашла сморщенный алый лепесток, она никак не могла понять, что это значит.

Что же это значит?.. Разве могут осыпаться искусственные цветы? Неужели могут?! Может, всё-таки могут?

Про колючки

Жил-был кактус. Он жил на подоконнике в красивом горшке. Раз в год кактус расцветал. Один-единственный раз в году на макушке у него распускался один-единственный цветок. Прекрасный! Красно-бело-жёлто-розовый, со множеством лепестков!

Весь остальной год у кактуса были иголки — вся головка в иголочках. Вместе с кактусом жили взрослые люди, маленькие дети, и ещё жил-был весёлый котёнок.

Котёнок очень уважал кактус. А всё почему? А потому, что у него, у котёнка, никогда, ну ни разу в жизни, не расцветал на макушке такой замечательный цветок, как у кактуса. Даже самая простая ромашка не распускалась на макушке котёнка. А ему так хотелось! Но ничего не поделаешь — придётся любоваться чужими цветами. Самое интересное, что котёнок знал о цветах кактуса только по рассказам взрослых. А сам пока не видел. Ведь он маленький. И вот, когда наконец распустился необыкновенный цветок, котёнку очень захотелось не только рассмотреть его, но и понюхать.

Котёнок осторожно прыгнул на подоконник, подошёл к цветущему кактусу, восхищённо захлопал зелёными глазами.

— Какой! Красивый! У вас! Цветок! — почти задохнулся котёнок от восторга.

— Да, — серьёзно ответил кактус. Кактусы всегда серьёзны. — Да, котёнок, ты прав.

— А можно, — робко спросил котёнок, — я понюхаю ваш цветок? Раз он такой красивый, наверное, он очень ароматный.

Кактус не стал объяснять котёнку, что его цветы никогда не пахнут. Котёнок зажмурился, вытянул шейку, потянулся к цветку и… вдруг отпрыгнул в самый угол подоконника, к стеклу прижался.

— Ой, ой! Нос уколол! Вы что же когти не убираете?

— Когти? — удивился кактус. — Какие когти?

— Ну те, что на вас растут. Я же свои убираю. — Котёнок показал мягкую лапку. — Вот! А могу выпустить. Вот так. Ну я же прячу! А вы царапаетесь! Зачем?

— Ах, вот ты о чём, — отозвался кактус, — это не когти, это иглы.

— Не важно, когти или иглы! Важно, что они колются!!! Ну так почему же вы не убираете их?

— Иглы — это вещь нужная. Тебе же бывают нужны твои когти?

— Мне когти нужны, — ответил котёнок, — на всякий случай. Я могу выпустить когти и царапаться, если, например, придёт волк. Или кто-то ещё злой. И потом, когти мне нужны для того, чтобы лазить по деревьям. Я же всё-таки котёнок. А вы просто царапаетесь. Непонятно, почему царапаетесь.

— Понятно. Очень понятно, — ответил кактус, — царапаюсь, потому что колючий.

— Так зачем? Зачем же вы колючий? Я никак не понимаю. Может быть, вы цветок охраняете?

— Нет, не охраняю. Я всегда колючий. И без цветка. Так лучше.

— Лучше?! — возмутился котёнок, — Я вот нос уколол. Что в этом хорошего?

— Я, знаешь ли, не хотел тебя колоть, — равнодушно ответил кактус, — случайно вышло.

— Нет, не случайно, а потому, что вы колючий.

— Ну, да, — согласился кактус, — я колючий. Я не злой. Я просто привык быть колючим. Привык и всё. Понимаешь? Понимаешь, я спрашиваю? Ну, что ты молчишь? — почему-то растерялся кактус. — Ладно. Подойди поближе. Посмотри цветок. Может, вдруг да и не уколешься.

— Спасибо, — грустно ответил котёнок, — я и отсюда хорошо вижу. У вас очень, очень, очень красивый цветок. Просто необыкновенный. Но я лучше пойду. С вами как-то… как-то не так с вами.

Котёнок мягко спрыгнул с подоконника. Посидел, погрустил о чём-то. Посмотрел на свою лапку со спрятанными коготками. И решил, что ни за что не согласился бы быть таким колючим-царапучим, как этот кактус. Царапучим просто так. Колючим по привычке. Ни за что бы не согласился! Даже за самый красивый цветок.

Волшебная сказка

В доме переполох. Неприятность в доме. Почти беда. Заболела роза! Роза заболела! Та самая, что подарена маме на Новый год. В этом году Новый год снежный, морозный очень. Но розу для мамы всё-таки удалось раздобыть-разыскать.

Целый предновогодний день стояла прекрасная роза в узкой стеклянной вазе. И тем, кто любовался чудесной, необыкновенно красивой розой, становилось радостно, тепло и так легко, будто весь наступающий год ни у кого не случится ни одной даже самой маленькой неприятности.

Так было днём. А вечером роза заболела. Не веришь? Не веришь, что цветы могут болеть? Могут, к сожалению…

Вечером, когда все сели за стол с новогодним пирогом, роза (она, конечно же, стояла в центре стола) собрала свои нежные лепестки в тугой комочек и… чихнула. Сначала все решили, что им показалось, но роза снова сжала лепестки и виновато чихнула. Тогда все замолчали, посмотрели на розу и ахнули: ее бледно-розовые лепестки стали ярко-красными. Конечно же, у розы поднялась высокая температура.

— Вирус, — уверенно сказала бабушка, — грипп.

— Сквозняк, — сказал папа, — простуда.

А мама просто заплакала. Тогда маленькая мамина дочка упрямо заявила:

— Вылечим.

Ещё была кошка. Она ничего не сказала. Кошкам не положено говорить при людях. Ничего она не сказала, но внимательно посмотрела на розу и о чём-то задумалась. И вся семья стала думать, как вылечить розу.

Бабушка сказала:

— Например, я, моя бабушка и даже бабушка моей бабушки лечили любую простуду сухой горчицей.

— Бабушка! — охнули все. — Какая горчица! Ведь роза — самое нежное создание на свете.

— Я предлагаю накапать в воду противогриппозных капель, — неуверенно высказался папа, — Может быть, роза прочихается, и всё пройдет.

— Что ты говоришь? — всплеснула руками мама, — Ведь это всё-таки цветок!

— Послушайте меня, — сказала мамина дочка, — сейчас праздничный вечер, все ботанические сады закрыты, а завтра утром мы найдем самого главного и доброго ботаника, и он вылечит нашу розу.

А роза всё сжимала лепестки и тихонько чихала. Жалко стало розу, так жалко, что даже Новый год встречать не захотелось. Легла расстроенная семья спать.

А кошка? Ты помнишь, я говорила о задумчивой кошке? У кошки ночью — самые дела. Нужно сказать, что все кошки немножко волшебницы. Так уж вышло. Наша кошка тоже была чуть-чуть волшебницей. Ночью, когда в доме стало тихо, светло от лунных лучей, кошка мягко вспрыгнула на стол и подошла к розе.

Кошка и роза заговорили на языке, который непонятен людям, но понятен всем растениям и животным.

— Милая роза, — спросила кошка, — скажи мне, почему ты заболела? Ведь мы живём для того, чтобы нами восхищались. Разве тобой не восхищались?!

— Восхищались, — грустно чихнула роза. — Все, кроме одной маминой подруги. Она забежала на минуту, каждому сказала что-то хорошее. А меня… меня… даже не заметила…

— Вот оно что, — поняла кошка, — ты заболела оттого, что кто-то не заметил твоей красоты?

— Да, — ответила роза, — если кому-нибудь наша красота не приносит радости, мы, розы, заболеваем.

— Да, — кошка задумчиво покачала головой, — это серьёзное заболевание, но тебе повезло: сегодня единственная волшебная новогодняя ночь. Сегодня я могу тебе помочь. Нужно взять несколько самых ярких лунных лучей, сплести из них крошечный мешочек, положить в него три самые красивые новогодние снежинки, сказать волшебные слова и опустить лунный мешочек в вазу, из которой ты пьёшь воду. К утру ты непременно поправишься. Подожди меня.

Скоро кошка вернулась. Она принесла лунный мешочек с сияющими новогодними снежинками. Кошка запыхалась, её зелёные глаза горели, она очень торопилась, ей очень хотелось помочь прекрасной розе.

— Ну вот, — сказала кошка, — это лекарство поможет.

Она опустила сплетённый из лучиков мешочек со снежинками в стеклянную вазу и попрощалась с розой.

Лунный мешочек тотчас растаял, и когда утром к розе подошли мама, папа, бабушка и дочка, они его, конечно, не увидели. Зато им сразу стало ясно, что роза поправилась. Она больше не чихала, а лепестки снова стали бледно-розовыми.

Вся семья долго гадала, что же помогло розе выздороветь, и в конце концов решили, что это не важно, важно, что роза здорова.

Но роза так не думала. Ей очень хотелось узнать, что же её вылечило.

Новогодняя ночь? Волшебное лекарство? А может быть, то, что кошке так хотелось ей помочь?

Цветы и зеркало

Старое бабушкино зеркало стояло на старом бабушкином комоде. Зеркало много лет смотрело на мир, и стекло его слегка затуманилось. Совсем чуть-чуть. Оправа зеркала была очень красивая. Казалось, в ней спрятано множество сказок: ведь металлические нити, из которых она сделана, сплетались в удивительные узоры, цветы, листья. Невдалеке от зеркала бабушка только что поставила узкую стеклянную вазу с цветами. Цветы отразились в зеркале. Это были гвоздики. Две гвоздики — белые, две — розовые и одна — красная.

Гвоздики расправили свои резные лепестки, встряхнулись, распушились, огляделись. Совершенно неожиданно для себя они увидели в зеркале своё отражение. Потому неожиданно, что никогда раньше не видели зеркал и не знали, что на свете есть отражение. Да и сейчас решили, что это просто такие же, как они, цветы.

— Как это замечательно, — сказала красная, самая старшая, гвоздика, — нас ждут прекрасные цветы, хозяева здешних мест.

— Они прелестны, — сказали гвоздики белые.

— А нам кажется, — сказали розовые гвоздики, — что лучше назвать их очаровательными.

Старому бабушкину зеркалу даже немножко смешно стало: гвоздики хвалили себя и не знали об этом.

Наконец гвоздики решили познакомиться с теми, другими цветами. Все пять гвоздик вежливо и грациозно поклонились своему отражению и произнесли какие-то добрые слова. Те, другие цветы тоже поклонились. Точно так же поклонились, но ничего не сказали. Это понятно. Ведь те гвоздики, что смотрели из зеркала, были не настоящие, а лишь отраженные.

— Они вежливы, но молчаливы, — сказала красная гвоздика.

— Быть может, они чересчур скромны, — предположили гвоздики белые.

Я не знаю, о чём спросили гвоздики своё отражение. И второго вопроса не знаю. И третьего. И даже десятого. Знаю только, что в конце концов гвоздики пришли в недоумение: оказывается, те, другие цветы не желают с ними разговаривать. Удивительно! До сих пор все цветы охотно разговаривали с гвоздиками. Ничего не понятно!

Зеркало решило раскрыть гвоздикам тайну тех, других цветов. Тихонько позвякивая, зеркало сказало, что других цветов вовсе и нет, что это просто отражение. И всё.

— И всё?! — не хотели верить гвоздики, — И всё?! Так просто?

— Да, просто, — отвечало зеркало, — прекрасные, прелестные, очаровательные цветы — это вы. А ваше отражение замечательно сочетается с моей ажурной оправой. Правда?

Зеркало не сомневалось в том, что гвоздикам это приятно. Но, похоже, оно ошиблось. Гвоздики загрустили и замолчали.

Долго они молчали, а потом красная гвоздика робко спросила:

— Уважаемое зеркало, а вы уверены, что те, другие цветы… что их точно вовсе и нет?

— Конечно, — тихо зазвенело зеркало.

— Обидно, — сказала красная гвоздика.

— Грустно, — сказали белые гвоздики.

— Печально, — сказали гвоздики розовые.

А зеркало удивлялось. «Что же здесь обидного, грустного, печального? Как же они не понимают!.. — недоумевало оно, — Как же прекрасные гвоздики не понимают, что раз здесь нет других цветов, они, бесспорно, самые красивые. Почему не радуются этому? Не гордятся?»

Гвоздики всё понимали, но не радовались и не гордились. Они грустили. Им казалось, что они потеряли друзей: гвоздику красную, две гвоздики белые и две розовые гвоздики…

Пёстрая сказка

Эта сказка — о цветах. Не о тех, что растут в поле или в саду. О цветах — красках, оттенках. Их гораздо больше, чем в обыкновенной полосатой радуге. Семь цветов — и всё? Разве это так? А розовый? А васильковый? А просто белый или просто чёрный? Радуга их прячет, но они есть. И всегда рады нам показаться, подмигнуть, удивить нас. Вот возьмёт жёлтый цвет и обернётся жёлтым одуванчиком, или жёлтым цыплёнком, или маленьким грибочком-лисичкой — здесь жёлтому немного поможет оранжевый цвет. Или, к примеру, чёрный цвет пошепчется с белым — и получится, может быть, зебра, может быть, школьная тетрадка, может быть, клавиши пианино.

Цвета-краски живут в мире и согласии. Дружат, помогают друг другу. Друг друга дополняют, оттеняют, подчёркивают красоту каждого. Тёмно-зелёный, почти малахитовый цвет старых ёлок, просто зелёный цвет травы, бледно-зелёный (его называют фисташковым) цвет молодых листочков так привязаны друг к другу, что трудно решить, давние ли они друзья или близкие родственники.

Вот ещё два цвета: жёлтый и лиловый. Такие разные!.. А поссорились хоть раз? Думаю, нет. Иначе могла ли быть такой красивой клумба, на которой вперемежку растут ярко-жёлтые и тёмно-лиловые тюльпаны? И откуда бы взялся наполовину жёлтый, наполовину лиловый цветок иван-да-марья?

Цвета-краски знают о том, что от ссор можно побледнеть, потускнеть, стереться. Да и просто не хотят, не любят цвета ссориться, поэтому и живут спокойно и вечно. Такие уж они есть, все, кроме двух — синего и красного.

А эти чудесные цвета очень нужны, очень красивы. Это правда, это все краски и оттенки знают. Но никто не стремится узнать: красный ярче синего или синий красивее красного? Зачем? Поэтому со всеми другими цветами синий и красный в полном согласии, но между собой…

— Я!

— Нет, я!

— А я утверждаю, что я!

О чём они спорят? Обо всём, по порядку, по очереди, каждый день, каждый час. Очень сердито.

— Я, красный цвет, нужнее, чем вы, синий! — распалялся красный. — Нужнее, потому что само солнце красное!

Жёлтый, оранжевый, рыжий, золотой, розовый, багряный и множество других цветов промолчали из вежливости, хотя были дружны с солнцем не меньше цвета красного.

— Нет, — возмущался синий, — нет! Не вы, цвет красный, а я, синий, важнее людям! Потому что само небо синее!

Голубой, серый, розовый, чёрный (ночь есть ночь), печально-лиловый и ещё многие-многие оттенки и цвета тоже промолчали, сделав вид, что ничего не слышали. И правильно: зачем спорить, если ничего не докажешь?

— Ух, — не отставал красный цвет, — всё равно я сильнее. Потому что я… Потому что огонь… Огонь… — а он может всё — он красный!

И снова промолчали оранжевый, жёлтый, золотой и вся тысяча, а может быть, миллион цветов и самых маленьких оттенков, без которых огня и на свете не было бы.

А синий цвет кричал:

— Я сильнее! Захочу — погашу огонь. Я — синий цвет, я — цвет воды. Я — реки, озёра, моря, океаны.

Промолчали цвета морской волны, голубые, зеленоватые, промолчал белый цвет пены морского прибоя, промолчал серебряный цвет замёрзшей воды — океанских айсбергов. Молча вздохнули эти цвета. Они не хотели гасить огонь — без него темно и холодно. Но знали они, что если синий цвет решил, что он самый-самый, словами его не переубедить. Должно что-то произойти, а пока…

— Я!

— Нет, я!

— А я утверждаю, что я!

…Наконец одна мама захотела сшить своей дочке новое платье. Мама — обыкновенная, дочка — тоже обыкновенная. Только очень, очень синеглазая. Таких синих-пресиних глаз, наверное, ни у кого на свете больше не было.

— Вашей дочке пойдёт голубое платье, — говорили все. — Ведь у неё синие глаза, хотя белое или, например, жёлтое тоже будет неплохо.

Но мама сказала, что хочет сшить для синеглазой дочки красное платье. Почему именно красное? Не знаю почему, но как только девочка с синими-пресиними глазами надела красное платье, всем вокруг стало светлей и радостней. Будто пришёл весёлый, разноцветный праздник. К людям пришёл.

А вот все на свете цвета — и жёлтый, и голубой, и белый, и бордовый, и остальные — так испугались, что на секунду погасли. Ведь два цвета-недру-га — красный и синий — оказались рядом. Но два враждующих цвета вели себя вполне пристойно. Они друг друга, казалось, и не замечали. Им было стыдно ссориться при маленькой девочке. Синеглазая девочка очень полюбила красное платье и надевала его часто-часто. И представь, скоро два прекрасных цвета нечаянно подружились. Кто из них первым нечаянно поздоровался, или попрощался, или сказал, что сегодня неплохая погода, — уже давно забыто. Да и не важно это. Важно, что тогда очень осторожный, самый осторожный изо всех цветов, серый цвет сказал:

— Вы прекрасно смотритесь вместе. Вы просто созданы друг для друга.

Красный и синий ответили в один голос:

— Спасибо, вы совершенно правы.

А синеглазая девочка и ее обыкновенная мама, та, что сшила красное платье, даже и не знали, что помирили два самых ярких, самых сильных цвета.

Голубая сказка

Небо было голубым. Просто голубым.

— Вы неплохо выглядите. Вам к лицу голубой цвет, — обронило ослепительно золотое солнце.

— Благодарю. — Небо расправило складки своего голубого наряда и замерло в ожидании новых похвал.

Но их не последовало. Солнце уже беседовало с какой-то далёкой звездой.

— Вот как!.. — Небо растерялось. — Может быть, мои голубые одежды кажутся роскошному солнцу чересчур скромными? И солнце, похвалив меня, просто посмеялось? Напрасно… Ведь я всё-таки небо!

Небо гордо расправило свою голубизну и велело явиться портному. Ветер, он с давних пор служил небу портным, прилетел тотчас.

— Мне бы хотелось выглядеть несколько… ну… знаете ли… уважаемый портной… — небо подбирало нужное слово, — несколько интересней.

— «Интересней»… — повторил ветер. — Не очень ясное пожелание, но я попробую что-нибудь придумать.

Ветер взял охапку белоснежных маленьких пушинок-облачков и невидимой нитью сплёл их в нежную, почти прозрачную накидку. Укрыв заказчика чудесной облачной шалью, ветер отлетел, посмотрел на свою работу со стороны, поправил два-три облачка и слегка подул.

— Что же, о небо, вы довольны? — почтительно спросил ветер.

— Да, спасибо, думаю, это подойдёт.

Небо снова взмахнуло шалью, пушинки-облачка побежали быстро-быстро. Небо само себе понравилось. Но солнце молчало.

— Придётся, — нахмурилось небо, — снова позвать портного.

Прилетел ветер.

— Новый наряд не понравился? — удивился он. — Слишком воздушно? Легко? Даже, может быть, легкомысленно?

— Возможно, — Небо недовольно сбросило облачную шаль.

— Не волнуйтесь, — заторопился ветер, — попробуем другой вариант, элегантно-строгий.

Ветер взмахнул одноцветным густо-серым полотнищем плотной облачности, набросил его на небесный свод, затем достал множество серебряных нитей дождя и, резко дунув, пустил их наискось. Получилось строго и нарядно.

Небо тряхнуло нитями дождя и украдкой взглянуло на солнце.

С надеждой взглянуло. Но золотое солнце то ли потускнело, то ли погрустнело. Так и эдак встряхивало небо блестящими дождевыми нитями, но печальное солнце молчало.

— Странно, — Небо недовольно сбросило серебряные украшения, — Неужели нельзя придумать что-нибудь необыкновенное?!

— Минуту, ещё минуту, — заволновался ветер-портной, — я придумал для вас, о небо, великолепно эффектный наряд.

Ветер задул изо всех сил, пригнал тяжёлые лиловые тучи, скроил из них величественное одеяние с золотыми пряжками-молниями.

Рассерженное небо осталось довольно работой портного. «Теперь солнце, конечно же, восхитится моим нарядом», — решило оно. Но солнце закрыло глаза, лучи его задрожали и поникли. Казалось, ему отчего-то больно.

— Не знаю, в чём дело, — удивилось, почти возмутилось грозовое небо, — этому золотому зазнайке ничем не угодить! Я так стараюсь, так стараюсь ему понравиться, а от него ни слова доброго.

Разгневанное небо сбросило чудесный, с золотыми молниями наряд и осталось в своих обычных голубых одеждах.

«Пусть так, — думало небо, — Не буду больше наряжаться. Так и останусь просто голубым. Всё! Хватит!» — сердилось оно.

Сердилось, сердилось, сердилось и вдруг слышит:

— Вы прекрасно выглядите. Вам к лицу голубой цвет.

Гном Скрипалёнок

Жил-был маленький лесной гном Скрипалёнок. Он жил не как все обыкновенные лесные гномы — в дремучем лесу — Скрипалёнок жил просто в квартире. В той же самой, где маленькая девочка, её мама, папа и очень умная и красивая кошка Пушинка.

Почему Скрипалёнок жил в квартире, а не в лесу? Всё очень просто. Однажды девочка, мама, папа и кошка Пушинка гуляли по лесу. Вдруг все четверо увидели очень странный сучок. Он был похож на весёлого человечка. Казалось, мягкий мох, который вырос на сучке, вовсе не мох, а зелёный бархатный костюм старинного фасона. И на голове у него совсем не берёзовый листок, а забавная шляпа.

— Ой, — сказали девочка, мама и папа.

Даже кошка Пушинка, кажется, сказала: «ой!».

— Какой весёлый сказочный гном! — обрадовалась девочка.

— Волшебник-гном! — всплеснула руками мама. — Ах, какое чудо!

— Вообще-то я в чудеса не верю, — попробовал сказать папа, но умная кошка Пушинка так на него посмотрела, что он тут же исправился и согласился с тем, что лесной сучок, похожий на волшебного гнома, конечно же, чудо.

Девочка осторожно завернула весёлого лесного человечка в мягкий лопушок и принесла домой. А дома удобно устроила на полке, где жили игрушечные зайчата, лисята, медвежата. Она решила: им будет о чём поговорить, ведь все они — лесные жители.

— А как ты думаешь, — спросила девочка умную и красивую кошку Пушинку, — как его зовут?

— Му-у-урр.. — Пушинка подняла глаза.

— Ах! — подхватила девочка, — Ты, наверное, хочешь сказать… — она задумалась, — гном Скрипалёнок!

— Мур-р-р! — Пушинка утвердительно кивнула. Наверное, она имела в виду именно это.

Так в обыкновенном доме появился лесной гном Скрипалёнок. Девочка очень привязалась к нему. Казалось, гном добрый, весёлый и знает множество лесных сказок. «Интересно, — думала девочка, — почему он ничего не рассказывает про лес? Может быть, Скрипалёнок думает, что я слишком маленькая и не пойму лесных сказок? Ну что ж, я подожду!» И девочка терпеливо ждала. Но не забывала следить за тем, чтобы зелёный бархатный костюмчик гнома всегда был в порядке, и осторожно чистила нежный мох специальной шёлковой кисточкой. И за шляпой Скрипалёнка следила девочка, меняла шляпы-листочки. То у тополя листок попросит, то у сирени. И всё ждала, когда же гном поверит, что она, девочка, — друг, что с ней можно разговаривать о лесных чудесах.

А Скрипалёнок тем временем очень подружился с кошкой Пушинкой. Ей он рассказывал лесные сказки. Рассказывал, какие весёлые зайчата получаются из хлопьев тумана, если этого захотят мохнатые ветки старых ёлок, ночной ветерок и свет луны. Рассказывал, как эти туманные зайчата играют с зайчатами настоящими. И другие сказки… И ещё истории… Много сказочного поведал гном Скрипалёнок домашней кошке Пушинке. Умная кошка только головой качала и щурила или, наоборот, широко раскрывала блестящие жёлтые глаза. Ей было очень интересно. Но однажды она сказала, слегка смущаясь:

— Скрипалёнок, ты столько всего знаешь! Почему ты никогда не рассказываешь о лесных чудесах девочке?

— Что ты! Что ты! — испугался Скрипалёнок, — Девочке нельзя о чудесах.

Хоть и умной была кошка Пушинка, но не поняла гнома.

— Почему?! — удивилась она, — Почему нельзя рассказывать девочке сказки леса?

— Не поверит, — вздохнул гном, — смеяться будет. Да и вообще, когда рассказываешь людям о чудесах, чудеса перестают быть чудесами. Становятся просто… ну просто… как будто так и надо.

— Нет! — Кошка Пушинка серьёзно покачала головой, — Это смотря каким людям рассказываешь. Если добрым и весёлым, таким как девочка, чудеса не исчезают. Чудеса ещё чудесней становятся.

— Это как же так? — удивился гном Скрипалёнок.

— Очень просто, — стала терпеливо объяснять Пушинка, — знает о чуде один хороший человек — раз чудо. Знают два человека — два чуда. Знают десять человек — десять чудес получается. Разве не так?

Скрипалёнок озадаченно помолчал. Ничего подобного никогда не приходило ему в голову. Вдруг гном спохватился:

— Да, а как же с теми, кто не верит в чудеса? Вот девочкин папа сам сказал, что в чудеса не верит.

— Скрипалёнок, — вздохнула красивая кошка Пушинка, — ты совсем не знаешь людей! Во-первых, девочкин папа, может быть, больше самой девочки верит в чудеса. Очень подозреваю это. Во-вторых, тех, кто не верит сказкам, очень-очень, мало. Ну, просто почти нет. Только некоторые не признаются, что верят в сказки.

— Почему? — не мог понять гном.

— Почему?.. — переспросила Пушинка, — Почему?.. Честно говоря, я и не знаю.

И умная кошка Пушинка ушла. А Скрипалёнок задумался. Он думал о разных людях, о девочкином папе, который зачем-то притворяется, о девочке, о красивой кошке и о чудесах — о сказках думал он.

Потом пришла девочка. Она принесла гному новую шляпу.

Что было дальше — не знаю…

Но, наверное, Скрипалёнок всё-таки решился и рассказал девочке чудесные лесные сказки.

Сказка о тумане

Поздно вечером далеко за лесом грустил туман. Ему было одиноко. У него никого не было. Так случается. Иногда.

— Как печально!.. Как печально одному!.. — вздыхал туман.

Туман разорвался на множество клубочков. Получилось видимо-невидимо лёгких молочно-белых шаров. Это было очень красиво. Но ничуть не весело. Ведь шары просто висели в воздухе, и никто ими не играл.

Потом туман собрал все свои клубочки, взлетел немного над землёй и растянулся в чудесный пушистый ковёр. Получился замечательный ковёр-самолёт. Но печаль всё равно осталась. Потому что никто никуда не собирался лететь на этом волшебном ковре. И тогда туман решил, что ему просто необходимо иметь друга. Иначе он испарится от печали. А это гораздо хуже, чем испариться от солнца. Исчезнуть от солнца туману не страшно: ему ведь полагается таять с первыми солнечными лучами и не появляться до вечера. Но исчезнуть, растаяв от печали… Это очень, очень обидно.

Туман снова вздохнул, посмотрел вокруг и увидел тропинку. Тропинка бежала сначала через луг, поросший травой, а потом ныряла в лес.

— Тропинка, — позвал туман мягким, тихим голосом, — тропинка, я очень одинок, стань моим другом.

— Твоим другом? — отозвалась тропинка. — А как мы будем дружить?

— Мы будем замечательно дружить, — ответил туман, — И ты, и я — мы знаем много интересного. Я — потому что могу подняться над землей и всё разглядеть. А ты — потому что бежишь далеко, через луг, через лес, и тоже много всего видишь. Вот мы и будем рассказывать друг другу разные разности.

— Это было бы хорошо, — согласилась тропинка, — только уж очень я длинная. Поэтому один мой конец тебя прекрасно слышит, а другой, дальний, еле различает твои слова.

— Не беда, — возразил туман, — смотри!

Он вытянулся в длинную белую ленту и поплыл над тропинкой. Очень скоро лента густого белого тумана скрыла всю тропинку.

— Вот, — сказал туман, — теперь ты вся должна меня видеть и слышать.

— Точно, — подтвердила тропинка, — Я тебя отлично вижу и слышу. Правда, ты такой густой, что, кроме тебя, я вообще ничего и никого не вижу. Это очень неудобно. Но раз мы друзья — я потерплю. Давай рассказывать интересные истории. Ты первый.

Но только туман собрался начать свой рассказ, послышался удивлённый и недовольный голос. Человеческий голос. Голос лесника, который возвращался из города в свой лесной дом.

— Ничего не понимаю, — ворчал старый лесник, — Шёл по знакомой тропинке и вдруг заблудился — туман. Туман — спереди, туман — сзади. Что за напасть! Ничего не вижу! Где же тропинка? Ну где же тропинка?

— Ой, — заволновалась тропинка, — милый туман! Меня из-за тебя совсем не видно! Я не подумала об этом. А как же без меня дедушка лесник найдёт свой дом? Прости меня, туман, но мы не можем быть друзьями. Уходи, пожалуйста.

— Я понимаю, — печально сказал туман.

Белая пышная лента быстро свернулась, тропинка снова стала заметной, а туман снова стал прежним печальным туманным облачком.

Совсем загрустил туман. Вдруг видит — невдалеке что-то белеет. Туман пригляделся, но было темно и плохо видно. Ведь уже ночь наступила. «Интересно, — думал туман, — кто-то белый, и я — белый. Может быть, мы сумеем подружиться?..»

Туман тихо поплыл к тому, кто белел. Оказалось, что это берёзы. Целая берёзовая роща. Листва берёз терялась в темноте, а кора стволов казалась в лунном свете ещё белее.

— Милые берёзы, — робко сказал туман, — вы так красивы, а я так одинок. Станьте моими друзьями, пожалуйста.

— Мы бы рады, но… Мы бы рады, но… Мы бы рады, но… — прошептали берёзы по очереди.

— Мы бы рады, — закончила за всех самая красивая берёза, — но мы красивы. Ведь ты тоже так считаешь?

— Конечно, — подтвердил туман, — вы очень красивы. Вы прекрасны! Но разве ваша красота мешает нам дружить?

— Да, — сказала самая красивая берёза, — мешаете. Если мы будем дружить, если пустим тебя в нашу рощу, мы… Мы будто исчезнем. Ты белый, и мы белые. Мы будто растворимся в тебе, и никто не сможет нами любоваться. А зачем тогда наша красота?

— Но, — пробовал спорить туман, — сейчас ночь. Для кого же ваша красота?

— Как! — заволновались берёзы, — А ночные мотыльки! А ночные цветы! А ветер ночной!

— А ночь сама! — сказала самая красивая берёза и добавила: — Нет, туман, не обижайся, но нам нельзя дружить. Уходи, пожалуйста.

И поплыл печальный туман снова искать друга. А кого? А где? Не знал он. И вдруг видит: в траве что-то маленькое, белое, как клочок тумана, только с длинными ушами и коротеньким хвостиком. «Ну уж с этим маленьким пушистым клубочком я обязательно подружусь. Во что бы то ни стало!» — решил туман.

Он подкрался к ушастому, осторожно, как пушистой шапкой, накрыл его и спросил:

— Ты кто?

— Заяц, — быстро ответил тот и спросил: — А ты? — и добавил: — Я тебя боюсь!

— Заяц! Ну, конечно, ты заяц. Теперь я вижу. А я — туман, — мягко ответил туман, — Ты меня не бойся. Я хочу с тобой дружить. Согласен?

— Согласен. Согласен. Я на всё согласен. Потому что я боюсь. Утром начнём дружить.

— Нет, нет, нет, — заволновался туман, — не утром. Сейчас. Утром я растаю. Я вообще могу быть только ночью.

— А я ночью так боюсь!!! Боюсь темноты! Боюсь волка! Боюсь просто потому, что боюсь. Так боюсь, что меня, можно считать, почти и нет. А значит, дружить с тобой я не могу, — выпалил заяц, — Извини! Я домой!

Прыгнул заяц в сторону, и не видно его. А туман снова один. «Что же я за несчастный, — заплакал туман (а слёзы тумана люди росой называют). — Что же никто со мной не дружит? Почему я никому не нужен?»

Но не долго плакал туман. Скоро услышал он громкое хлопанье сильных крыльев, щёлканье сильного клюва, сердитое уханье. А потом увидел жёлтые-прежёлтые яркие круглые глаза. Глаза то ли сердитые, то ли добрые — сразу не скажешь. Мудрая птица опустилась на ветку старой ели.

— Плачешь? — то ли насмешливо, то ли сочувственно спросила сова и добавила: — Глупый…

— Почему глупый? — вздохнул туман.

— Потому что глупо то, что ты говоришь: «Я никому не нужен». Так не бывает. Не бывает, чтобы кто-то не был нужен, просто необходим, хотя бы кому-то одному на свете, — спокойно сказала сова.

— Ты точно это знаешь? — с надеждой спросил туман.

— Я — сова, — хлопнули жёлтые глаза, — могу ли я что-то знать не точно?

— И ты знаешь, кому необходим я? Ты поможешь нам стать друзьями?

— Знаю, помогу, — медленно ответила сова и, помолчав, добавила: — Жаль, жаль, конечно, что ты не сам его нашёл. Ну да ладно. Лети за мной.

Сова расправила сильные мягкие крылья и полетела невысоко и небыстро, а туман послушно поплыл за ней. Недолог был их путь. Вот и небольшое озеро, поросшее по берегам зелёной осокой. Послышались тихие звуки: жалуется кто-то, вздыхает, сетует.

— Сова, — позвал туман, — послушай, это озеро жалуется.

— Вот как, — спокойно сказала сова, будто сама не слышала. — Вот как, — И она опустилась на ветку старого дерева, что росло возле озера.

Туман окружил озеро. А сова спросила:

— О чём вздыхаешь, озеро?

— Ах! Беда, беда, беда у меня, — заволновалось озеро, — я сейчас выйду из берегов. От слёз.

— Ты плачешь? — спросила сова.

— Ты плачешь… — вздохнул туман.

— Нет, — ответило озеро, — не я. Плачут мои рыбы, что у меня живут. Они не могут уснуть. Слишком ярко горят звёзды. Свет звёзд дробится в моей воде, становится ещё ярче, слепит рыб, не даёт им спать. Вот рыбы и плачут. И столько слёз они наплакали, что слёзы их и вода моя в берегах у меня не умещаются. Ах, — волновалось озеро и само чуть не плакало, — жаль мне бедных рыб моих!

— Вот как, — будто бы радушно сказала сова и улетела.

А туман? Туман повис над озером и укрыл его плотным пушистым ковром-одеялом. Яркие лучи прекрасных, но немного беззаботных звёзд тонули, терялись в клубах тумана и не мешали спать ни одной, даже самой беспокойной рыбке.

— Спасибо тебе, — сказало озеро туману, — спасибо. Ты спас моих рыб и меня. Ты настоящий друг.

— Да нет, — смутился туман, — спасибо тебе.

— Мне? — очень удивилось озеро, — За что?

— За то, что я тебе нужен, — ответил туман.

…Вот и всё. Теперь, когда ты увидишь над озером белые клубы тумана, ты поймёшь, что всё в порядке: рыбы спят, а два друга, туман и озеро, о чём-то беседуют. Или молчат. Но вдвоём.

Может быть, серьёзные учёные назовут эту историю сказкой, выдумкой. Может быть, скажут они, туман совсем не потому стелется над озером. Может быть. Но это не страшно. Я рассказала то, что узнала от озера, тумана и совы.

Кто собирал грибы

Жили-были три лесных лягушонка. Однажды сидели они на пеньке и смотрели в три разные стороны: высматривали что-нибудь забавное. Вдруг один лягушонок говорит:

— Человек, кажется.

— Грибник, наверное, — сказал другой.

— Неинтересно, — не глядя, отозвался третий.

— Если это грибник, то довольно странный, — заинтересовался первый лягушонок.

И точно. Серьёзный пожилой мужчина. Строгий элегантный костюм, галстук, чёрные туфли, белая сорочка. В одной руке — огромный раскрытый зонт. Пасмурно, но дождя не было, каждый лесной житель подтвердит. И тем не менее, мужчина шёл под зонтом. Осторожно шёл, стараясь ступать только по тропинке. И каждый раз удивлённо оглядывался, когда ветки деревьев цепляли его огромный зонт. В другой руке — крохотная корзиночка. Значит, правда, грибник. Хотя, как сказал первый лягушонок, довольно странный.

Ведь грибники — они какие: в спортивных костюмах, в рубашках, завязанных на животах, джинсах, старых плащах. Такого наглаженного, элегантного грибника лягушата видели впервые.

— Посмотрим, — хором сказали они.

Прыгнули с пенька, спрятались и стали по очереди выглядывать. Странный грибник подошёл к пеньку. Растерянно оглядывается, будто случайно сюда, в лес, попал. Но дело было не так. Попал он сюда по назначению врача. Этот грибник был очень серьёзным учёным. Он очень много работал. Даже о выходных думать не хотел. Но однажды в его научный институт пришёл врач: поликлиника прислала. Осмотрел врач учёного и говорит:

— Очень много вы работаете, отвлечься надо. Советую на природу выезжать. Настоятельно рекомендую в лес по грибы.

Учёный — человек пунктуальный. С врачом спорить не стал: раз советует, значит, надо. Вот поэтому он и оказался в лесу. Но, конечно, в обычном своём костюме, а не в рубашке, завязанной на животе, и, конечно, с зонтом — на всякий случай.

Учёный так долго был занят своими научными формулами, так давно не бывал в обыкновенном лесу, что совершенно забыл, как нужно собирать грибы. И как вообще вести себя в лесу. Ему бы оставить зонт в машине, надеть что-нибудь посвободнее… Тогда и трава под ногами не путалась бы, и ветки деревьев не казались бы такими длинными и колючими. С трудом прошёл он несколько метров по влажной лесной траве, через редкий перелесок от своего автомобиля до спасительного ориентира — пенька. Хотел было присесть — не решился: пыльным показался пенёк.

Стал профессор рассуждать, логически мыслить — это уж он умел: «Врач рекомендовал собирать грибы. Чтобы их собирать, нужно их найти. Чтобы их найти, нужно их искать». Он решительно сжал ручку своего громадного зонта, покрепче взялся за крохотную корзиночку и смело посмотрел вперёд, в лес.

А лягушата под лопухом просто давились со смеху: очень нелепо выглядел грибник-профессор.

И вот он углубился в лес, вернее, от пенька добрался до ёлки, от ёлки — до берёзы, от берёзы — до другой ёлки, а потом наткнулся на крохотный островок розового клевера и засмотрелся на эти невиданные в городе цветы.

Лягушата тихонько прыгали за профессором, прячась в траве. Они отлично видели и сиреневую сыроежку, и рыжий грибок-лисичку, и боровичок в плотной замшевой шапочке. Лягушата видели, а профессор и не заметил.

Насмотрелся учёный на цветы, шагнул в сторону и наткнулся на какой-то раскидистый высокий кустарник. Еле выпутал свой зонт из его гибких ветвей. Пока боролся с ветками, лягушата, посоветовавшись, решили помочь ему набрать грибов. Было ясно: сам учёный ни за что с этим не справится. Взялись за дело.

А учёный, освободив зонт, устав от схватки с задиристым кустарником, отряхнул костюм, поправил галстук и отправился к пеньку отдохнуть. Расстелил на пеньке свой белоснежный платок, присел. Корзиночку рядом поставил.

Сидит под зонтом, воздух леса вдыхает: хвойный, цветочный, травный. Глубоко, легко стало дышаться профессору. И успокоился он, и о чём-то хорошем вспомнил. Размечтался учёный… о грибах забыл совсем.

А лягушата нет. И когда учёный взял наконец свою почти игрушечную корзиночку, то глазам поверить не мог. Три настоящих крепких боровичка лежали на дне. Не знал профессор, как тяжело было лягушатам тащить грибы, каждый из которых больше самого лягушонка. Рассмотрел грибы. Очень они ему понравились. Но откуда взялись? Непонятно!

Снова стал профессор рассуждать логически: «Корзина была пуста! Теперь в ней грибы; грибы сами не приходят; кто-то их принёс. Зачем? Хочет мне помочь? Кто?». И учёный ахнул! От удивления даже зонт на траву положил. Увидел профессор в своей корзиночке, кроме серьёзных боровиков, шесть весёлых грибочков-лисичек.

Тут уже стало не до логических рассуждений. Снял профессор с пенька свой платок, вытер лоб, сел на пенёк и задумался просто по-человечески. Безо всякой логики. Пока он думал, лягушата притащили три удивительно красивые сыроежки. И спрятались под лопушок. Они бы и ещё грибов собрали, но корзиночка была слишком маленькая. А профессор подумал-подумал и краешком глаза на корзинку взглянул.

— Ну и ну, — обрадовался профессор, — вот это красота!

Сыроежки и вправду на редкость нарядные: одна — малиновая с оранжевым, другая — сиреневая, а третья — совсем многоцветная. Рассматривает учёный грибы и улыбается чему-то. А лягушата под лопухом тоже очень довольны, что их грибы понравились. Профессор аккуратно сложил грибы в корзиночку и вдруг влез на пенёк, встал да как закричит на весь лес:

— Э-ге-ге! Спасибо вам! В следующий выходной я приеду. Приходите, пожалуйста! Хорошо?

Во весь голос кричит, а лягушата ведь рядом совсем.

— Хорошо, придём, — проквакали они еле слышно: они же маленькие.

Профессор снова закричал:

— Я тоже хочу подарить вам что-нибудь. Если вы не против — зонт!

Он осторожно слез с пенька, взял раскрытый зонт и воткнул его ручку в расщелину пенька. Потом взял корзиночку с грибами, помахал неизвестно кому — тому, кто в лесу живёт, и направился к машине. И кстати, без зонта ему было гораздо удобнее: ветки не цепляли, да и небо виднее.

А лягушатам зонт очень понравился, хотя и не знали они, зачем он нужен. Они сидели на пеньке под зонтом, а потом и на самом зонтике, и спорили, придёт или нет ещё этот странный грибник.

Жила-была песенка

Жила-была песенка на свете. Откуда она взялась? Какая разница! Откуда взялся весёлый красный помидор на грядке укропа? И почему на зелёной-презелёной ёлке растут розовато-коричневые шишки? И что это за рыжая хитрая лисица бродит вокруг ёлки? И вообще, при чём здесь помидор? Ты не спрашиваешь потому, что знаешь: не будь на свете этих рыжих, зелёных, розовых, красных помидоров, лисиц, шишек, ёлок, было бы пасмурно и скучно. А весело не было бы. Вот и радовалась песенка, что она есть. Ведь она как раз обо всём этом — от чего грусть тает, а скука бегом бежит.

Одна у песенки печаль — никто её не знает. «Но это поправимо, — решила весёлая песенка, — просто люди ещё не слышали, что я уже есть. И спою кому-нибудь, спою своё разноцветное настроение, и обо мне узнают. И обрадуются.»

Полетела песенка над цветочным полем. Возле дороги — машина. Привезла за город маму, папу и дочку. Собралась песенка спеть и про красный помидор, и про зелёную ёлку, а чтобы лучше получилось, взмахнула крыльями — невидимыми, прозрачными, цветными крылышками.

— Ах, — воскликнула мама, — ветер, быстрей в машину!

Удивилась песенка: пугливая мама какая! И полетела в город. Полетела, поискала, кому бы себя спеть — подарить. Вот сидит на скамье в парке дедушка. Пристроилась песенка на спинку скамьи, крылышки на всякий случай осторожно сложила. Только собралась запеть, дедушка вздохнул:

— Ну и душно сегодня. Хоть бы ветерок подул. Пойду домой, вентилятор включу.

И ушёл. Вспорхнула песенка на забор, задумалась: как дальше быть, что сделать, чтобы люди услышали её, услышали хорошее настроение? Думала она, думала и нечаянно запела про всё, о чём знала.

— Ты мне нравишься, песенка. И весёлый красный помидор, и зелёная ёлка с розовыми шишками нравятся. А особенно рыжая лисица — она, наверное, на меня похожа.

Песенка увидела рядом с собой на заборе кошку. Рыжую, с пушистым хвостом.

— Спасибо, я очень рада, что вы меня услышали…

Кошка спокойно продолжала:

— И мелодия твоя нравится. И крылышки у тебя красивые.

— Крылышки? — удивилась песенка и с удовольствием взмахнула невидимыми сверкающими крыльями, — Но мои волшебные крылышки могут видеть только ветер, листопад и новогодняя снежинка… а вы…

— А я, — рыжая кошка мягко перебила песенку и прошлась по забору, — я — кошка. А нам, кошкам, — жёлтые глаза расширились и застыли, — повелели жить среди людей именно ветер, листопад и новогодняя снежинка. Мы слышим неслышимое и видим невидимое. Без нас людям плохо.

— И без вас, и без меня, — сказала песенка. — Только я не знаю, как…

— Знаю, что не знаешь, — остановила кошка, — потому я тебя и нашла. Ты очень хорошая песенка, только всё неправильно делаешь. Люди тебя не услышат, пока…

Рыжая кошка спрыгнула с забора, не договорив, и медленно пошла по аллее, приглашая песенку с собой.

— Пока что? — Песенка плавно слетела с забора.

— Пока… — кошка пошла быстрее, — тебя не представят.

— Кто? Кому?

— Люди — людям.

Деловая рыжая кошка вывела песенку из парка на шумную людную улицу.

— Осторожно, — предупредила она. — Не задень никого крылышками. Ещё не время.

Песенка молча слушалась серьёзную рыжую кошку. С яркой солнечной улицы они свернули на улицу потише, потом в другую и наконец, когда солнце уже садилось, оказались в маленьком переулке возле дома, окружённого старыми липами.

— Здесь живёт, — прошептала кошка, — главный директор Театра детских песен.

Кошка вскарабкалась на липу и устроилась на ветке, что ближе к окну. Песенка — рядом.

— О-о-ой, — разочарованно протянула песенка. — Сможет ли этот серьёзный человек спеть меня весело? Я же весёлая!

— Нет, — кошка тихо рассмеялась, — не сможет. Он вообще не умеет петь. Но это неважно. Завтра с первым, именно с первым лучом солнца ты споёшь ему всё, что пела на заборе в парке.

— А поймёт ли директор про красный помидор, что вырос среди зелёного укропа? Наверняка директор видел помидоры только в салате.

Весёлая разноцветная песенка устала и начинала сердиться. Кошка поняла это, почувствовала и мягко её остановила:

— Ты хорошая песенка, а людей знаешь плохо. Не спеши сердиться. — И всё, будто и не было рыжей кошки с жёлтыми глазами.

Одиноко стало песенке в ночном городе.

С первым лучом солнца песенка расправила свои чудесные невидимые крылья, кивнула старым липам и… И полилась весёлая мелодия-сказка о большом помидоре, том самом, что по рассеянности вырос на грядке укропа, о зелёной-презелёной ёлке с разговорчивыми розовыми шишками, о хитрющей рыжей лисе, что живёт под этой ёлкой.

Секунда… Директор проснулся, встряхнул головой — и за телефон.

— Уважаемый композитор! Приезжайте немедленно!

И по такому же звонку — поэту и певцу. Первым приехал поэт.

— Уважаемый директор, вероятно, на рассвете вас посетило вдохновение.

— Возможно, — волновался директор. — Оно похоже на пёстрый салат, летний жаркий лес и ещё что-то с пушистым хвостом. А всё вместе мне показалось необыкновенно весёлым. Неужели я непонятно рассказываю?

Песенка на подоконнике только вздохнула.

А вот и композитор с певцом. Директор снова старательно всё-всё объяснил. Не понимали. Сначала. Но было ясно, что настроение у всех четверых становилось лучше и лучше. Может быть, они уловили, почувствовали настроение песенки — ещё то, весёлое настроение. Может быть, и так. Только песенка этого не поняла. Она очень обиделась за пёстрый салат.

Тихо и печально слетела песенка с подоконника на самую нижнюю ветку старой липы, недовольно пошуршала крылышками. И вдруг — знакомый спокойный голос:

— Крылышки твои не светятся, поблекли… И очень уж ты тихая, весёлая песенка. Что так?

Конечно же, это рыжая кошка с пушистым хвостом. Сидит под липой, смотрит на песенку. А песенка отворачивается.

— Я не весёлая — я сердитая. А крылышки потому потускнели, что я устала быть ненужной. А вы, кошка, меня обманули. Директор ничего не понял.

— Торопишься, — рассмеялась кошка, — за директора не волнуйся. Я с ним давно… работаю, только он этого не знает. А устала ты потому, что нетерпелива. Послушайся меня ещё раз. Лети в поле, в то самое, цветочное.

И снова нет рыжей кошки с жёлтыми глазами.

Повздыхала песенка, но в поле всё-таки полетела.

Снова вечер. Красные лучи солнца уже почти попрощались с цветами. И тут — ой как рассердилась песенка! — появилась вчерашняя машина с мамой, папой и дочкой.

«Ни за что не спою им», — подумала песенка.

Но вдруг засияли её крылышки: вся машина пела. Пел приёмник, пел папа, пела мама и, конечно, пела дочка. Её песенку пели!

Весёлая песенка уже забыла, что пугливая мама вчера обидела её. Она даже незаметно маме подсказала слова.

Проводила песенка поющую машину. Сама посмеялась над незадачливым помидором, улыбнулась ёлке с розовыми шишками, подмигнула хитрющей лисице — и улетела спать в поле.

Всё было хорошо, только немножко стыдно, что не поверила рыжей кошке, той, которой доверяют ветер, листопад и новогодняя снежинка.

Осенняя игра

Очень грустно ежонку Ежинке. Отчего? Не оттого ли, что в лес пришла осень? Ничего очень уж страшного, необычного, но почему-то грустно…

Лес привык к тому, что Ежинка весёлая, смешливая, озорная, и потому маленький черничный куст, возле которого она грустила, был неприятно удивлён. «Как бы её рассмешить?» — подумал черничный куст. Он перебрал свои крохотные листочки и выбрал два. Один — зелёный, ещё совсем летний, а другой — жёлтый-жёлтый, осенний. Он наколол их на иголки ежонка: справа — жёлтый, слева — зелёный. Как будто два глазка появились на боках Ежинки.

— Они тебе очень идут, — сказала осина.

Ежинка и черничный куст посмотрели вверх. Совсем осенней стала осина. Её круглые листья-монетки покраснели все до единого. Осина осторожно, так чтобы оторвался только один листочек, тряхнула веткой. Красная лёгкая монетка полетела, покружилась и опустилась на одну из иголочек Ежинки.

— По-моему, очень неплохо, — внимательно посмотрев на ежонка, сказала Осина.

Ежинка даже взвизгнула от удовольствия. Ей очень понравилась эта новая игра. Правда, она сейчас же вспомнила, что только что грустила, и решила погрустить ещё немножко. Иначе неудобно. Ежинка вежливо поблагодарила за листочки и снова печально вздохнула.

— Вот что, Ежинка, — сказала осина, — теперь беги к кусту волчьих ягод.

— Волчьих ягод?!

— Да. Называется он страшно, но у него есть очень красивые листья. Беги!

Ежинка колебалась: то ли бежать, то ли дальше грустить. Конечно, очень хотелось побежать.

— Ладно, если вы хотите… — немножко воображая, сказала Ежинка. Она всё ещё пыталась сделать вид, что у неё нет настроения заниматься всякими пустяками. Но осина и черничный куст уже видели, что всё в порядке.

Маленькими шашками побежала Ежинка к кусту волчьих ягод. Побежала, потому что ходить ежи вообще не умеют, даже если не спешат. А ведь Ежинка спешила. Ей не терпелось наколоть ещё один нарядный листочек. Вот он — куст с таким страшным именем.

— Здравствуй, Ежинка! Я знаю, ты ко мне. Знакомая оса всё слышала и рассказала. Вот посмотри, я выбрал для тебя. Нравится?

Ну могли не понравиться такой листочек? Жёлтый, в тёмно-рыжую крапинку. Ежинка долго примеривала, как его нацепить. Наконец выбрала подходящую иголочку. И в самом деле — вышло очень хорошо.

Краешком глаза Ежинка посматривала в сторону старого развесистого клёна. Листья его необыкновенно красивы. Но клён был стар, его листья были большими, и каждый из них мог укрыть ежонка с головой. А Ежинке так хотелось получить удивительный, яркий, резной кленовый лист! Только бы поменьше!

— Хорошо, — сказал старый клён, — мой внук, маленький клён, подарит тебе свой маленький и самый красивый листочек. Беги к нему.

Ежинка бежала так быстро, её тоненькие ножки так мелькали, что стали совсем незаметны. Но как она ни спешила, оса, которая опять всё подслушала, прилетела к маленькому клёну раньше. Он сразу же принялся выбирать листочек. И, не успев отдышаться, Ежинка получила чудесный бордовый, с жёлтыми прожилками листик. Пока Ежинка и маленький клён придумывали, куда лучше прицепить новый листочек, к ним тихонько подкрался весёлый лисёнок Рыжик.

Рыжик увидел свою подружку всю в разноцветных листочках, такую нарядную, такую красивую!!! Он даже тихонько тявкнул от восхищения.

— В-о-о-т! — гордо сказала Ежинка и пошевелила иголками.

И как раз знакомый лягушонок Лашка припрыгал. Он тоже разглядел листочки, и ему тоже очень понравился наряд Ежинки.

— Здорово! Они как будто растут на тебе. Вот бы ещё у ивы листочек попросить! А ну, за мной!

И Лашка попрыгал к ручью, где росла ива. А за ним побежала и Ежинка. А за Ежинкой помчался Рыжик. А впереди всех полетела оса — предупредить иву.

Ива никак не могла выбрать листочек: то один покажется лучше, то другой. Стали выбирать вместе. Выбрали пёстрый-пёстрый — крапинки розовые, красные, жёлтые, оранжевые. Ива и сама удивилась, когда нашёлся такой необыкновенный листик. И тут откуда-то сверху слетел очень скромный и симпатичный листочек — жёлтый, с зелёной каёмкой. Оказывается, берёзка, что росла рядом, тоже захотела сделать подарок ежонку. И ещё берёзка посоветовала обязательно сбегать к рябине. У неё есть даже сиреневые листья.

А оса вспомнила, что видела поразительно красивый орешник. А Рыжик рассказал, что знает, где растёт и маленький дубок с совершенно оранжевыми листочками.

Кто-то звал к боярышнику, кто-то вспомнил про лесную малину, кто-то про бузину, кто-то про тополь… И ежонок, лисёнок, лягушонок и оса побежали, попрыгали, полетели и к рябине, и к орешнику, и к малине, и к тополю.

И вот уже два глазка — жёлтый и зелёный, два крошечных черничных листочка, стали почти не видны среди множества ярких, разноцветных листьев. Но черничный куст и не думал обижаться, ведь это он придумал весёлую осеннюю игру.

Тропинка

Жила-была тропинка. Тоненькая петляющая ниточка. Весело, легко бежала тропинка. Сначала через луг зелёный скользила среди густой травы, среди цветов. Потом ныряла в овражек тёмный. За оврагом начинался лес. С лесом тропинка дружила. Каждую ёлку, берёзу давным-давно знала. С каждым ежонком, зайчонком, лягушонком поболтать любила, да и с рыжей лисой и серым волком не ссорилась.

Но, честно говоря, волк, будь он не злой, а умный, понял бы, что тропинка нередко его обманывала. Как? Очень просто. Вот спешит-мчится по тропинке зайчонок — от волка спасается. Волк догоняет, зубами щёлкает.

— Тропинка, — просит зайчонок, — помоги, уведи волка!

— Хорошо, — отвечает тропинка, — спрячься, а я волка уведу — запутаю.

Зайчонок спрячется за старый пень, а тропинка в другую сторону кинется. Не останавливаясь мчится волк по тропинке всё дальше и дальше. А тропинка нарочно то в заросли крапивы нырнёт, то под поваленным деревом проскользнёт и, наконец, приведёт волка к лесному болоту. Только здесь, ткнувшись носом в болотную кочку, глупый волк потрясёт головой и поймёт, что давным-давно потерял зайчонка. А хитрая тропинка оставляет волка у болота и бежит в свой весёлый лес. Там ждут её дела. Дел у тропинки немало.

Как-то раз бежит тропинка по светлому берёзовому лесу, встречает мышонка. Мышонок маленький, а глаза у него большие-большие, как у зайца. Оттого у мышонка глаза большие, что слёз в них много. Обежала тропинка вокруг печального мышонка, остановила его.

— Что с тобой, — спрашивает, — почему плакать собрался?

Зажмурился мышонок, головкой замотал, полетели слёзы во все стороны.

— Тише, тише, — говорит тропинка, — не брызгайся. Лучше объясни, что случилось. Может быть, ты потерялся?

— Потерялся, — кивнул мышонок.

— Ничего, — успокаивает тропинка, — я тебя домой приведу.

— Ты знаешь, где мой дом? — Мышонок осторожно ставит крохотную лапку на тропинку.

— Пока не знаю, но ты мне расскажешь.

— Да как же я тебе расскажу, если я сам не знаю? — Слёзы снова закапали на тропинку.

— Перестань плакать, лучше скажи — ты мышонок лесной или полевой?

— Я? Наверное, корневой.

Удивилась тропинка: что же это значит?

— Я живу в норке возле корней большого дерева, поэтому я, наверное, как раз и есть корневой.

— Ну нет, — стала объяснять тропинка, — раз ты живёшь у дерева, значит, ты живёшь в лесу, значит, ты лесной мышонок. Теперь скажи, какое это дерево, мы быстро его найдём.

— Это большое дерево, красивое и очень доброе. И защищает наш дом от ветра и дождя. Знаешь его?

— Видишь ли, — отвечает тропинка, — все деревья и красивые, и добрые. А какое оно ещё, твоё дерево?

— Ещё? — задумался мышонок, — Оно белое и немного чёрное, а весной на нём много серёжек.

— Та-а-ак… Белый с чёрным ствол и серёжки бывают только у берёз. Твоё дерево зовут берёза. Но берёз много. Подожди, я узнаю, какая из них твоя.

Быстро-быстро побежала, закружилась тропинка и узнала, что под берёзой с раздвоенной верхушкой мама мышка давно ждёт своего мышонка.

Проводила тропинка мышонка и дальше побежала — вдруг ещё кому-нибудь помочь нужно. Выбежала ниточка-тропинка из елового леса на солнечную поляну и налетела на что-то незнакомое из белых и красных перепонок. Тропинка, конечно, не знала, что это обыкновенные босоножки, но сразу поняла, что без неё им не обойтись.

— Здравствуйте, — Тропинка сделала петельку вокруг босоножек. — Вы, наверное, не здешние. Не заблудились ли?

— Дело в том, уважаемая тропинка, — сказала одна босоножка, — что нас, кажется, бросили.

— Бросили? Не может быть! Вы такие красивые. Кто оставил вас здесь?

— Наша хозяйка, девочка с жёлтыми бантиками.

— Может быть, ваша девочка решила побегать босиком, — предположила тропинка, — а потом забыла, где вас оставила? Сейчас я всё узнаю.

Тропинка метнулась на соседнюю полянку. Там играли девочки. Закружилась тропинка вокруг босых ножек той девочки, чьи бантики жёлтого цвета.

— Смотри, тропинка! — удивилась девочка, — А я и не видела её раньше. Интересно, куда она ведёт?

И девочка побежала по тропинке. А тропинка привела её к босоножкам. Девочка обрадовалась — ведь она совсем не собиралась их бросать. Просто забыла, где оставила.

«Теперь всё в порядке», — решила тропинка.

Но в это время из леса донёсся голос:

— Ау, ау! Кажется, я заблудилась.

— Ох уж мне эти незадачливые грибники! — вздохнула тропинка и побежала на помощь.

Так и живёт тропинка в делах и заботах. Всем нужна.

Сказка о вечере

Тебе бывает грустно?.. Бывает иногда? Чаще вечером. Днём — всё нормально, столько дел разных, интересных, но вот приходит вечер, и тут всё может быть по-разному. Хорошо-хорошо или грустно.

Может быть, это происходит оттого, что лучи вечернего солнца порозовеют, и белые-белые розы в саду станут чуть розовыми, и жёлтые лесные кувшинки будто изнутри засветятся тихим розовым цветом. В такой розовый вечер просто невозможно грустить. В розовый вечер хочется рассказывать или слушать добрые сказки и дарить друг другу подарки.

Но не все вечера розовые. Бывают лиловые. В лиловый вечер лучи заходящего солнца гаснут быстро, белые розы окутывает лиловая дымка, жёлтые лесные кувшинки перестают светиться и тускнеют. Лиловый вечер становится грустным. Что же делать в такой вечер, как не грустить?

Отчего бывает вечер лиловый, печальный? Отчего — розовый, весёлый? Я думаю, дело вот в чём. Наденет старый колдун Вечер розовый плащ — и розовеет всё кругом, и появляются розовые облака, а весёлые и добрые сказки затевают суматошную игру чехарду. Наденет старик Вечер лиловый плащ — и опускается лиловый туман, и весёлые сказки, будто испугавшись чего-то, прячутся в кармашки самых послушных девочек.

Ты, может быть, думаешь, что колдун Вечер злой и ему нравится навевать печаль своим лиловым плащом? Ошибаешься. Я расскажу тебе о Вечере, и ты поймёшь, что незлой он.

Вечер — старый колдун с седой бородой — жил в лесу в бревенчатом доме, а вокруг дома был маленький сад. Совсем крошечный. В нём росли только те цветы, что распускаются вечером: белый душистый табак, ночная фиалка и петунья. Нежная петунья была двух цветов — розовая и лиловая, как плащи у Вечера.

Днём старый колдун Вечер любил работать в своём маленьком саду. У него была помощница — кошка Бланка. Белая-пребелая. Потому её и звали Бланка, ведь на языке волшебников «бланка» означает «белая».

Бланка была кошкой старого колдуна, и неудивительно, что она научилась у него некоторым колдовским вещам. Например, варить замечательное клубничное варенье из обыкновенных камушков. Дело в том, что и кошка Бланка, и колдун Вечер очень любили клубничное варенье.

Но не в этом дело — о другом поговорим. Много лет жили старый колдун Вечер и его белая кошка в своём лесном доме. Бланка не только варила варенье. Старый колдун Вечер поручал ей, когда приходило его время, доставать из сундука и приносить один из его вечерних плащей — розовый или лиловый.

Бланка — добрая кошка, и потому она каждый раз старалась принести розовый, добрый плащ. Не хотелось ей, чтобы Вечер наряжался в печальный, лиловый. Старый колдун заметил это.

— Милая Бланка, — сказал он несердито, — ты очень рассеянна. Ты, видно, забыла, что у меня есть ещё и лиловый плащ. Раз он есть — нужно его надевать. Хотя бы иногда, просто порядка ради. Будь добра, принеси, пожалуйста, лиловый плащ.

— Ах, повелитель, — отвечала хитрая и добрая Бланка, — дело в том, что ваш лиловый плащ, он, видите ли, не совсем в порядке… У него бахрома запуталась.

— Надеюсь, завтра он будет готов? — спрашивал Вечер.

— Конечно, — отвечала Бланка и смотрела в сторону. На некоторое время старый колдун Вечер забывал о лиловом плаще. Ведь ему, в сущности, всё равно. Но вскоре цвет лиловой петуньи напоминал о себе. И тогда Вечер снова говорил, несердито говорил, потому что никогда не сердился:

— Милая Бланка, что-то я всё в розовом и в розовом. Если тебе не трудно, приготовь сегодня лиловый плащ.

— О повелитель, — отвечала добрая и хитрая Бланка, — мне совсем не трудно, но вам так идёт розовый цвет!

— Ну что ж, — соглашался Вечер, — тогда лиловый приготовь завтра. Ведь мне, в общем-то, всё равно.

Бланка грустно повиновалась. Грустно, потому что ей не всё равно. Не любит она, когда грустят люди в лиловые вечера.

Теперь ты знаешь, отчего бывают вечера розовые и вечера лиловые. Если вечером у тебя хорошее настроение, а вода в озере розовая, и розы в саду розовее, чем днём, значит, позаботилась об этом обыкновенная белая кошка Бланка. Ну, не совсем обыкновенная, а та, что умеет варить замечательное клубничное варенье из обыкновенных камушков.

Самая хорошая вазочка

Жил-был маленький чайничек для заварного чая. На одном его боку был нарисован маленький зелёный листочек. И всё. Больше никаких украшений не подарили художники чайнику. Но он не унывал и верой и правдой служил хозяйке дома. Поначалу. А потом такая большая семья получилась, что как ни старался маленький чайничек, никак не мог на всех напастись заварного чая. И тогда старенькая уже хозяйка хорошенько вымыла чайничек с зелёным листиком на боку, высушила его, поставила на краешек одной из кухонных полок и купила… Купила хозяйка новый замечательный большой заварной чайник. Он был ярко-красный, весь в золотых веточках. А на одной веточке сидела необыкновенно важная, вероятно заморская, птица. Поселился новый чайник с важной птицей на главной кухонной полке. Там же жили хрустальная вазочка на высокой ножке — это была вазочка для варенья — и старинная сухарница, украшенная разными металлическими веточками и цветами. Очень скоро они нашли общий язык и даже стали друзьями.

А о маленьком чайничке все забыли. Даже хозяйка. Чайничек не обижался, понимал всё: «Что поделаешь?»

Но вот однажды весной кто-то принёс в дом цветы. Очень нежные крошечные лиловые головки-лепестки на тонких розоватых стебельках — это первые лесные фиалки. И забеспокоились все, и зашумели:

— Ах, скорее воды! Скорее несите вазочку! Фиалки задыхаются без воды!

Но вот беда: одна вазочка оказалась слишком высока для маленьких цветов, другая — чересчур широка для тонких стебельков, третья вазочка была очень тёмной — тёмно-лиловые фиалки терялись на её фоне.

— Ах, как быть? Ах, что делать? — волновалась хозяйка, — Нет подходящей вазочки для фиалок.

И тут хозяйка случайно увидела старый заварной чайничек.

«Конечно, не бывает вазочек с носиком, — подумала она, — но зато чайничек низенький и горлышко у него неширокое — фиалки не будут рассыпаться, да и цвет белый подходит».

Недолго думая хозяйка взяла чайничек и поставила в него лесные цветы. И получилось очень даже неплохо: чудесные тёмно-лиловые фиалки — в маленьком белом с зелёным листиком на боку чайничке.

Чайничек так обрадовался, так заволновался, что его листочек задрожал и чуть не улетел. Но всё обошлось.

Вечером вся семья собралась за большим круглым столом пить чай. На столе стояла вазочка на высокой ножке, полная клубничного варенья, рядом — красивая сухарница с рассыпчатым печеньем, тут же — заварной чайник с заморской птицей. Все трое — важные и нарядные.

А в центре стола хозяйка поставила маленький чайничек с фиалками. Ах, какое удивление, какое недоумение, какое, представьте, возмущение закружилось вокруг маленького чайничка! Почему? Вот послушай, о чём говорили на столе.

— Ой, ой, ой, — зазвенела вазочка, — вы только взгляните, взгляните, взгляните! Разве это не дерз-з-зость?

— Да уж, да уж, — строго сказала старинная сухарница, — действительно возмутительно: такой маленький, ненарядный… э… э… предмет считает, что достоин цветов. Да уж, да уж…

А красный заварной чайник вообще ничего не сказал. Только сердито звякнул крышечкой и фыркнул.

Заморская птица тоже промолчала, повернула голову и свысока взглянула на маленький чайничек. Было ясно, что и она его очень осуждает.

Как удивился маленький чайничек! Как расстроился! Как горько стало ему! Так горько, так горько, что цветы в нём… завяли. В одну секунду завяли, на глазах у всех. Так бывает: если плохо тебе — обязательно плохо кому-то ещё рядом… Но чайничек этого не знал и решил, что правы были вазочка для варенья, красивая сухарница и большой чайник с яркой птицей: да, действительно, он должен был отказаться от цветов, потому что, наверное, он очень-очень плохой, и цветам не могло быть в нём хорошо. Вот какая грустная и несправедливая вышла история.

Целый год маленький чайничек с зелёным листиком на боку грустил на своей полке. Целый год! А через год в дом снова принесли первые лесные фиалки. И снова… Не знаю этого наверняка, но почти уверена… Хозяйка поставила цветы в старый маленький чайничек. Вероятно, снова не нашлось подходящей вазочки. И тогда…

Не знаю точно, но так бы хотелось верить!..

Чайничек понял: он необходим, ну, совершенно необходим фиалкам.

Радость чайничка с зелёным листиком росла, росла и стала такой большущей, что и фиалкам хватило. И фиалки… — представьте! — не вянут до сих пор. Уже почти год. Я, правда, не видела ни чайничка, ни фиалок, но мне кто-то о них рассказывал.

Вот только не помню кто. Но это неважно.

Шёлковая сказка

У мотылька были матовые тонкие крылышки. Он сидел на белом блестящем лепестке ромашки. Жёлтая весёлая серединка цветка подсвечивала матовые крылышки. Вокруг было ещё много ромашек и травы, густой, зелёной-зелёной. Ещё было небо. Голубое, просторное, прогретое солнцем. Крохотный мотылёк с матовыми крылышками был почти незаметен среди этого весёлого лета.

Вот такая картина висела на стене напротив окна. Картина. Только не нарисованная. Ромашки, трава, небо и даже крошечный мотылёк с матовыми крылышками — всё-всё было вышито по шёлку тонкими цветными шёлковыми нитками.

Давно — двести лет назад. Ну, если не двести, то сто точно. Эту картину вышивала бабушка бабушки той девочки, что жила сейчас в комнате с шёлковой картиной. Когда девочкина прапрабабушка вышивала весёлую картину с ромашками, она сама была молодой и весёлой. Поэтому картина и получилась такой яркой, солнечной.

Закончила молодая прапрабабушка вышивать. Остался у неё совсем маленький моточек белого шёлка. Белого, но не блестящего, а чуть матового. Выбросить его? Зачем же? Раз, два, три стежка, и на одной ромашке появился матовый мотылёк. Его почти не видно. Ведь кругом такие красивые ромашки, такая яркая густая перепутанная трава, такое небо голубое-голубое! И среди всего этого — маленький мотылёк.

А знаешь, сколько с тех пор хозяев было у картины? Сколько комнат она украшала? Сколько людей любовались ею? Каждый восхищался:

— Ах, какая прелесть! Ромашки будто трепещут под ветерком.

— Ах, какое чудо! Трава как настоящая шелестит, кажется.

— Ах, какое небо! Просто чувствуешь его тепло.

Вот так говорили разные люди. И каждый обязательно добавлял, что шёлковая картина кажется почти живой. Почему-то…

Все любовались ромашками в густой траве и голубым небом, но никто ни разу не обратил внимания на маленького матового мотылька. Что же удивительного? Крошечные крылышки были просто незаметны на фоне ярких летних красок. Но мотылёк не обижался и не расстраивался. Он сидел на прекрасной ромашке и радовался, когда о шёлковой картине говорили что-нибудь хорошее.

Так было все двести или сто лет. А вчера или позавчера — не знаю точно — случилась вот такая история.

В открытое окно влетела бабочка. Чудесная бабочка! Удивительно красивая: огромные золотисто-оранжевые крылышки, с шоколадной каёмочкой и голубыми крапинками. Когда шёлковый мотылёк увидел прекрасную бабочку, ему больше всего на свете захотелось заговорить с ней. Это было совсем нетрудно. Прекрасная бабочка была вовсе не воображалой, а очень даже общительной.

Она подлетела к шёлковой картине, похлопала золотистыми крылышками и сказала:

— Какие прекрасные у вас ромашки, милый мотылёк!

— Да, да! Они всем нравятся. Я рад, что вам тоже.

— Но знаете ли… — бабочка заморгала крылышками, — знаете ли… Вы только не подумайте, что я хвалюсь! В моём саду тоже есть очень красивые цветы: красные, жёлтые, лиловые, оранжевые… Не хотите ли посмотреть?..

— Я бы с удовольствием. Но можно ли мне покинуть мою ромашку? Ведь все давно привыкли, что я здесь.

— Ну, подумаешь — несколько часов! Никто ничего не заметит.

И шёлковый матовый мотылёк вместе с прекрасной бабочкой полетели в сад к разноцветным цветам. Картина осталась на месте. И всё в доме было как всегда. Кто-то пришёл, посмотрел на шёлковую картину и сказал как-то между прочим:

— Красивая картина.

А другой человек сказал:

— Смотрите, какие ромашки! Они похожи на пуговки. Забавно, правда?

А третий сказал:

— Какое небо голубое! Оно на что-то похоже. Только забыл на что. Ах, вспомнил!!! На занавески моей соседки!

Картину хвалили: «Красиво, забавно…» Всё так. Но никто не сказал, что ромашки будто трепещут на ветерке, а перепутанная зелёная трава шелестит. Никто не сказал, что картина почти живой кажется. Почему же так? Случилось что-нибудь? Двести лет, ну, в крайнем случае, сто ромашки трепетали, трава шелестела, небо тёплым казалось, а теперь… занавески соседкины… пуговки забавные…

Обидно.

Но вот вернулся мотылёк. Ему, конечно, понравились цветы прекрасной бабочки. Но он очень, просто очень торопился к своим ромашкам. Он скучал, он привык к ним. Мотылёк опустился на свою ромашку, расправил матовые крылышки, замер…

И странная история получилась. Все увидели, как затрепетали ромашки, а трава, кажется, зашелестела, а небо потеплело.

Шёлковая картина снова стала не просто красивой, а живой, как двести лет назад.

Кстати, маленький матовый мотылёк сидел на своей чудесной ромашке так же спокойно и незаметно, как будто он ни при чём.

Каблучки

Много лет назад — может, двести, а может, и триста — в одном маленьком городке жил Сапожник. Обыкновенный городок: узкие улицы, Ж острые шпили главных зданий. Обыкновенный Сапожник. Хороший Сапожник. Вот однажды под вечер приходит к нему заказчик — самый известный в городе Адвокат — и просит к утру сшить ему сапоги, да как можно лучше, наряднее.

— Завтра, — объясняет, — у меня очень важный суд: защищаю совершенно невиновного человека. Вот я и хочу повнушительнее выглядеть.

— Хорошо, — говорит Сапожник, — очень постараюсь. Не волнуйтесь.

Только ушёл Адвокат, бежит Девушка. Спешит, торопится, волосы светлые разлетаются.

— Дорогой Сапожник, помогите! Завтра в парке — большие танцы. Туфельки мне нужны для вальса! Такие туфельки, такие!.. — запнулась Девушка, покраснев.

— Знаю, знаю, какие нужны тебе туфельки. Приходи утром.

Знал Сапожник и тайну Девушки: она очень хотела, чтобы на вальс её пригласил один молодой гончар.

Только принялся Сапожник за работу, ворвался в мастерскую Мальчишка. Таких рваных башмаков Сапожник за всю свою жизнь не видел.

— Да-а-а, — ни о чём не спрашивая, сказал Сапожник.

— Покрепче, пожалуйста, — попросил Мальчишка, — а то у меня привычка такая: что увижу, всё пинаю — и камень, и бревно.

— Ладно, — кивнул Сапожник, — сошью из самой прочной кожи. А привычка плохая. Отвыкай!

Постоял Сапожник возле двери в мастерскую, подождал, — может быть, ещё кто зайдёт. Нет. Всё на сегодня. Взялся за работу. Быстро работал, умело. Вот готовы чудесные, из мягкой кожи сапоги для Адвоката. Вот розовые с золотыми бантиками туфельки для Девушки. А вот прочнейшие башмаки для Мальчишки. Поставил Сапожник все три пары рядом на рабочий стол, лёг спать.

Ночь. Окна тёмные. Звёзды яркие. Луна большущая. И ночь какая-то странная. Что-то волшебное в ней, сказочное. Дело в том, что в эту ночь у одной молодой и легкомысленной Феи был день рождения. Ночью — день рождения? Ну и что? Ведь у Фей и не такое бывает.

Захотелось этой Фее что-нибудь забавное и хорошее сделать. Полетела она по городу, понравилась ей вывеска мастерской Сапожника. Заглянула в мастерскую. На секунду задумалась Фея и рассмеялась. И тут же поменяла каблуки на новой обуви. Девушкины каблучки — адвокатским сапогам. Мальчишкины — девушкиным туфелькам. Каблуки Адвоката — мальчишкиным башмакам. Фея так ловко, волшебно сделала это, что со стороны ничего не было заметно. Снова рассмеялась Фея-озорница и улетела.

Утром Адвокат, Девушка и Мальчишка приходят один за другим. Благодарят Сапожника, радуются вместе с ним, что такие внушительные сапоги вышли, такие чудесные туфельки, такие наипрочнейшие башмаки.

И никто не знает их главного, волшебного, подаренного Феей секрета!

Дальше всё вышло так, как задумала Фея.

Надел адвокат новые сапоги (сапоги с девушкиными каблучками) и отправился на заседание суда. Пришла его очередь выступать. Хотел начать речь, а тут каблучки вспомнили, что они с туфелек для вальса. И закружился Адвокат в танце… Совсем неожиданно и для себя, и для всех. Испугался, удивился, а потом ему понравилось! С упоением, напевая, кружился Адвокат вокруг судьи, прокурора, зрителей, невиновного обвиняемого. Только одному танцевать неудобно, вот и подхватил Адвокат судью. Тот сначала сопротивлялся, потом покорился, а потом увлёкся, и ему понравилось. Так хорошо танцевал Адвокат! Кружился старый судья в огромном напудренном парике, длиннющей красной мантии и думал:

«Да, старик я. Вот как, оказывается, решаются теперь в суде справедливые дела». И чтобы доказать, что он всё правильно понял, ударил молотком Закона по столу приговора. И провозгласил:

— Обвиняемый признан невиновным! — И хотел как обычно сказать в заключение «Да здравствует Король!», но почему-то, улыбаясь, добавил: — Да здравствует вальс!

И вдруг — кр-рак! — отвалился каблук Адвоката. И перестал он танцевать. Чуть смутился, совсем чуть, потому что все были довольны. Ведь обвиняемый и правда был невиновен: просто он вылил чайник холодной воды на соседского петуха, потому что этот зловредный петух каждое утро в три тридцать распевал под его окном. Нарочно будил! Невиновный оправдан. Адвокат больше не нужен. Кр-рак. Фея знает своё дело.

Ну а что с Мальчишкой? Пришёл в школу в новых башмаках (с каблуками Адвоката). Учитель вызвал отвечать этого совершенно безнадёжного двоечника. Уроков Мальчишка как обычно не учил, а отвечать стал правильно, гладко, убедительно. Учитель от удивления всхлипнул и сказал:

— Я догадывался, что ты способный. Хоть и лодырь.

Никто, кроме весёлой Феи, не знал, что в этом каблуки Адвоката виноваты. Ведь дело Адвоката — правильные, гладкие, умные речи говорить. Огромную пятёрку, сильнее всех прежних двоек, поставил учитель.

И кр-рак — сломался адвокатский каблук на мальчишкином ботинке: не вечно Мальчишке чужими правильными словами говорить. Фея знает своё дело.

Ну а Девушка? Невесело ей. Отменили большие танцы. Не пригласил её на вальс молодой гончар. Возвращалась домой опечаленная Девушка. Поблёскивали на заходящем солнце золотые бантики новых туфелек (с мальчишкиными каблуками). Идёт Девушка мимо футбольного поля, ребята мяч гоняют, по непонятным причинам мяч подкатил к ногам Девушки. И тогда мальчишкин каблук толкнул её ножку; приподняла Девушка длинную шёлковую юбку и изо всех сил ударила розовой туфелькой с золотым бантиком по мячу. Полетел, полетел мяч — и в ворота влетел. В воротах — лучший вратарь города: молодой гончар. Удивился он, посмотрел на Девушку и точно понял, что прекраснее её нет во всём мире. Заметила это Девушка, рассмеялась весело, почти как Фея.

И кр-рак — сломался мальчишкин каблук. Зачем он теперь? Фея знает своё дело.

А вечером к Сапожнику пришли вчерашние заказчики. Адвокат — гордый победой на суде. Мальчишка — первый раз в жизни получивший пятерку. Счастливая Девушка. Довольные пришли, радостные, хоть и со сломанными каблуками. Ох и удивился Сапожник! Ох и сокрушался Сапожник! Ох и извинялся Сапожник! Первый раз за всю карьеру такой конфуз… К утру как новые будут. А заказчики его успокаивали. А заказчики благодарили. А заказчики радовались.

Взялся Сапожник за работу. Вот и всё готово! Сапоги Адвоката, туфельки Девушки, башмаки Мальчишки.

…Ночь. Тёмные окна. Яркие звёзды. Большая луна. Чудесная ночь. Обыкновенно-чудесная ночь. Ни у одной Феи не было в эту ночь дня рождения.

А потому ждали Адвоката внушительные сапоги. Девушку — изящные туфельки, Мальчишку — неразбиваемые башмаки. Отличные вещи, но не волшебные. Молодая весёлая Фея уже сделала доброе весёлое волшебное дело.

Вот такая история произошла много лет назад — может, двести, а может, и триста — в маленьком обыкновенном городке.

Почти весенняя сказка

Ягоды рябины были ярко-красные, а листья её — сиреневые. А вот листья берёзы и ясеня — жёлтые. Но всё равно не похожие друг на друга. Потому что продолговатые листья ясеня скорее золотые, чем жёлтые. А листочки-сердечки берёзы даже на солнце — пусть на холодном, на осеннем — скорее печально жёлтеют, чем золотятся. А сильные дубки — просто весёлые и рыжие-рыжие. А вот клёны — те и желтеют, и золотятся, и краснеют, и рыжеют. В общем, все до одного листочка чародейка Осень раскрасила по своему вкусу. А вкус у неё, надо признаться, отличный.

Ещё раз осмотрела Осень свои владения. Всё хорошо. Только трава не понравилась: бурая какая-то, невыразительная. Слегка тряхнула Осень деревья, и бурая трава уже не видна под ковром пёстрых листьев. «Теперь всё», — решила Осень.

Время идёт, все довольны. Даже люди. А вот Осень начинает волноваться. Волнуется Осень, кривит яркие губы, сердито щурит жёлто-карие глаза, на север смотрит. «Сейчас вот-вот явится белая волшебница. Ничего, холодная, не пожалеет! Даже Лето, зелёное, весёлое, покорилось мне. Красоте, богатству, силе моей прекрасной уступило. Так неужели снежная, ледяная погубит всё вокруг? Не дам! — тряхнула Осень листьями. — Не пущу! Не дам!» Гордо встала Осень у своих границ.

А вот и она, сама Зима, появилась. Белая шаль узорами из драгоценных льдинок украшена, на ресницах густых вокруг глаз, синих, холодных, снежинки застыли, губы сжаты.

— Пришла… — сердились жёлто-карие глаза.

— Пришла. — Спокойны синие глаза, холодные.

— Зачем? Разве я хуже тебя?

— И я хороша. Да и время моё.

— Твоё ли? — усмехнулись яркие губы.

— Моё, — почти не разжимались губы холодные.

— Не пущу. Уходи! Погубишь всё.

— Губить не стану. По-своему переделаю.

— Не переделаешь, — сердилась Осень, — не позволю!

— Не сможешь. Время твоё ушло. И ты уходи, — звенела Зима.

— Не уйду.

— Уходи!

И ушли. Обе. Почему? Обиделись. И Осень-чародейка, чьё время ушло. И Зима-волшебница, та, что решила: «Пусть без меня обойтись попробуют». Ушли. Обе. А кто же остался? Дождь холодный, деревья с голыми, гнущимися от ветра ветками, лужи, по которым уже не плавают разноцветные лодочки-листочки. Серое всё, серое. И не удивительно: обиженная Осень унесла с собой разноцветье листьев, грибов, ягод.

А дождь — он бы и рад серебряным снегом обернуться, да Зима на Осень обиделась — ушла. А ветер хотел бы метелицей стать, да как же без Зимы? А голые ветки просто мечтают инеем заискриться, но Зима далеко уже! А лужи грустные так хотели бы в сверкающие ледяные зеркала превратиться! Но ушла Зима, обиделась — и ушла.

Так как же быть? Ведь грустно, тускло, серо очень. Что же вы наделали, Осень и Зима? Что же вы наделали, Зима и Осень?

Одно остается. Ждать Весну. Очень ждать, терпеливо ждать, верно ждать. Она придёт.

Хорошо, что хорошо кончается

Солнце проснулось. Выглянуло из-за горизонта. Огляделось, ведь за весь день отвечает. Нельзя сказать, чтобы у него сразу испортилось настроение. Лес и луг зеленели, поле золотилось, речка голубела. Где-то на краю света зевала и потягивалась туча. Большущая, тёмно-серая.

Она не испугала солнце. А вот на другом конце света в небе парило маленькое белоснежное облачко. Очень симпатичное и, несомненно, весёлое. Оно и заставило солнце не то чтобы нахмуриться, но улыбнуться чуть осторожно.

Время идёт, солнце торопится. Траву от ночной росы высушить надо, цветы светом напоить надо и, конечно, совершенно необходимо… А это что такое?! Медленно, но верно приближается та самая огромная серая туча. Если она, которой в общем-то всё равно куда ползти, закроет солнце, тогда ему ничего не успеть сделать.

— Как приятно, — быстро проговорило солнце, — что мы встретились!

— Чем могу служить? — Туча изогнулась как можно грациознее.

— Надеюсь, вы поможете. — И солнце, упираясь лучиком в тучку, чтобы та не поползла, рассказало о поле, которое ждёт не дождётся дождя, о пересыхающей речке, о грибах, которым очень трудно расти без дождя.

— Где объекты? — раздуваясь от дождя и гордости, спросила туча.

— Поле, — солнце указало лучиком в одну сторону, — Речка, — второй лучик потянулся в другую сторону, — Грибной лес, — третий лучик ткнулся в третью сторону.

Туча отправилась по делам, а солнце улыбнулось — оно знало, что медлительная туча не скоро со всем справится. Почти спокойно стало солнце дальше делать-поделывать свои дела. Даже не забыло установить точное время на главных живых часах — подсолнухах. Только вот почему солнце почти спокойно? Почти, а не совсем? А потому, что нет-нет да поглядывало оно в ту сторону, где над горизонтом висело-парило белоснежное облачко. Солнце видело, что происходит именно то, чего не миновать. Вздохнуло: «Не впервой, как-нибудь…»

А всё-таки, в чём дело? Вот порхает белое облачко, и настроение у неге просто прекрасное.

«Ах, с кем бы поговорить, поболтать?» — поглядывает облачко по сторонам. И вдруг, совершенно откуда ни возьмись, появляется второе облачко. Тоже прелестное и безобидное. Да ещё с лёгким перламутровым оттенком И ему было легко и весело и хотелось с кем-нибудь поболтать.

— Как замечательно, что мы встретились!

— Прекрасно! Мы давно не виделись!

— А вы не изменились! Разве что стали ещё белоснежнее. Просто снежинка!

— Спасибо! И вы чудесно выглядите! Перламутровый оттенок восхитителен!

— Недавно мне довелось пролетать над озером изумительного изумрудно-зелёного цвета. И знаете, когда мой перламутр отразился в озере…

— Да…

— Да! Получилось редкое по красоте сочетание: изумрудно-перламутровое.

— Да…

— Что «да»? Я не совсем понимаю смысл вашего «да».

— Так… Ничего особенного…

— И всё-таки?

— Если… вы не обидитесь? — кажется, колебалось белое облачко.

— Конечно нет! — искренне, нет ли, рассмеялось облачко перламутровое.

— Хорошо, я скажу. Мне кажется, что сочетание перламутрового с зелёным немного резковато.

— Резковато?

— Да, немного вульгарно. Надеюсь, вы не обиделись?

— Ах, ну что вы! Просто мне жаль вас. Наверное, вы никогда не видели озеро изумрудного цвета. Потому вам и кажется, что…

— Вы ошибаетесь, я отлично знаю это озеро. И отражалось в его зеркале не раз.

Представьте: моя белоснежность в изумрудной оправе! Берега застывали в восхищении.

— Ну-у… — протянуло перламутровое облачко, — сочетание цветов довольно приятное, но слишком уж обычное.

— Ах, что вы! — не соглашалось белоснежное облачко, — Торжественное сочетание! Благородное!

— По-моему, простовато.

— А я считаю — изысканно!

— Вы, вы… — задрожало перламутровое облачко.

— А вы? Будто бы вы… — не уступало облачко белоснежное. И вдруг…

— Не надо! Не надо! Друзья мои, не ссорьтесь! — Это из-за горизонта выскочило красивое ярко-розовое облачко. — Не ссорьтесь! Вы очаровательны — это ясно, но я, именно я — самое красивое! — громко рассмеялось розовое облачко и добавило: — Это я вроде бы шучу, но на самом деле говорю правду. Вы согласны, что я неотразимо?

— Не в этом дело! — одновременно, стараясь перекричать друг друга, бросились к розовому облачку белоснежное и перламутровое. И услышали звенящий смех.

Приближалось светящееся золотистое облачко. Конечно, оно утверждало, что именно его отражение создано как будто специально для изумрудного озера. Ничего нового…

Ближе и ближе друг к другу подлетали облачка. Громче становились их голоса. Пока не превратились, не слились в один голос, шум, гам, грохот — просто обыкновенный гром! И цвета яркие, разные столкнулись, зацепились друг за друга, перепутались. И вот уже непонятно, где весёлый розовый, где благородный белый, где редкий перламутровый, где гордый золотой. Смешавшись, весёлые цвета странным образом слились в один чёрно-лиловый цвет. Исчезли разноцветные облачка, быстро летит по небу к солнцу грохочущая чёрная туча. Не остановить её. Слов солнца она не слышит. Его острые, но тонкие лучи сминает. Неизвестно, почему так быстро летит только что появившаяся туча. Неужели сила ссоры красивых облачков гонит её?.. Зажмурилось солнце. Задрожали его лучики. А это ещё что такое?

— Эй, солнце, — спокойно приближалась медлительная серая туча, — я сделала всё, что вы просили, — Как всегда, она не смотрела, куда плывёт…

— Ой, извините, будьте любезны, — Эти слова уже относились к молодой чёрной туче.

Дело в том, что на этот раз туча серая плыла немножко мимо солнца, зато прямо на тучу чёрную. А была туча серая большая, спокойная, неторопливая. Не то что туча чёрная — не очень уж большая, быстролетящая, злющая, грохочущая. А потому туча серая еле заметила столкновение, зато туча чёрная вздрогнула, охнула, грохнула последний раз и… рассыпалась, распалась. На облачко белоснежное, облачко розовое, облачко перламутровое, облачко золотое. Разноцветные облачка коротко взглянули друг на друга и, не прощаясь, быстро разлетелись. А серая туча поплыла своей дорогой.

А солнце… Солнце моргнуло. И ещё раз моргнуло, и ещё раз… Чтобы не заплакать. А потом расправило лучики, улыбнулось и подумало: «Я так и знало — как-нибудь обойдётся…» И стало дальше делать-поделывать свои солнечные дела.

Ласточка

Весело напевая, маленький приёмник раскачивался на шее Ласточки. А Ласточка помахивала головой и под музыку ритмично перебирала копытами. Ласточка — лошадь. Не молодая, честно говоря, — старая. Она работала в этом колхозе, когда ещё техники там было всего ничего. И конечно, работы у Ласточки было невпроворот: вспаши, тракторам помоги, одно привези, другое отвези. Да и кроме официальной работы забот хватало: то деда Митрофана к врачу свези, то тётке Аглае сено привези, а то в самый город топай, в магазин «Детский мир»: Петьке конструктор вынь да положь.

Давно лошадь работала в колхозе. Дело своё знала отлично. Доверяли ей полностью, а потому работала Ласточка самостоятельно, без кучера. Приходила утром к своему начальнику, получала задание.

Прошло время, колхоз стал сильным, богатым, техники разной сколько угодно. Где уж старой лошади за всеми чудо-машинами угнаться! Попросила на другую работу перевести — поспокойнее.

Работа нашлась — стала почтальоном Ласточка. Ласточка знала всех, все давно знали Ласточку, а значит, никаких недоразумений, ошибок быть не могло. Подходила лошадь к нужному дому, звала: «И-го-го!» — выходила хозяйка, брала с тележки, что ей полагалось, а Ласточке выносила морковку или ещё что-нибудь вкусное.

Ласточку все любили. Помнили, как помогала она людям в трудное безма-шинное время, да и сейчас честно работала. Решили все вместе сделать старой лошади подарок. Знали — Ласточка любит песни. Часто после работы она стояла под окном клуба — слушала музыку. Вот и решили подарить ей приёмник, лёгкий, чтобы Ласточка носила его на шее и слушала. Поэтому, когда мы с ней встретились, шла старая лошадь, постукивая копытами в такт знакомой мелодии.

Тележка с почтой уже почти опустела, одно-единственное письмо осталось. Конверт яркий, марки красивые. Но прочитать адрес Ласточка не могла.

Решила посоветоваться с Главным почтальоном. Посмотрел Главный почтальон, удивился.

— Ласточка! — говорит, — Это ведь тебе!

Приёмник на шее Ласточки напевал что-то спокойное, а все четыре её коленки дрожали от волнения. Поверить, что письмо действительно ей, старая лошадь не решалась — очень уж заманчиво, очень уж хотелось.

— Точно, тебе, от родственницы какой-то!

И не думала Ласточка, что есть у неё родственница. А тут письмо! Ей — лично! Главный почтальон выключил приёмник. Стал вслух читать:

— «Дорогая прабабушка! Вас беспокоит Ваша всемирно известная четвероюродная внучка Розалинда. Я случайно узнала…» — И дальше Розалинда писала, что она молодая спортсменка, вместе со своей наездницей установила множество рекордов. Объездила весь мир, а недавно узнала о своей дальней родственнице Ласточке. Розалинда приглашала прабабушку к себе в гости. И даже прислала ей билет в специальный лошадиный вагон первого класса.

Огромные слёзы часто-часто сыпались из Ласточкиных глаз. От радости плакала старая лошадь: внучка нашлась! Да какая! Чемпионка! Внимательная! «Ах, Розалиндочка! Ах, деточка!» — вздыхала старушка Ласточка. Она уже всем сердцем полюбила новоявленную дальнюю внучку.

Пока Главный почтальон читал, толпа собралась огромная. Кричат, советуют, спорят.

— Нет, нет, — заглушает всех пронзительный голос тётки Серафимы, — нет, милая, не уезжай ты к этим чемпионкам: все нервы вымотают.

— Да погоди шуметь, — урезонивает тракторист дядя Серёжа, — дай Ласточке самой подумать.

— Насовсем уезжать не стоит, — веско сказала, растолкав всех, передовая доярка Марья Шарикова, — а вот навестить необходимо, погостить, уму-разуму научить. Внучка как-никак, хоть и четвероюродная.

— Ладно, — как бы подводя итог, сказал Главный почтальон, — даю тебе отпуск, поезжай!

И всей деревней стали собирать Ласточку в гости к знаменитой внучке. Кузнец Василий Севастьянович так подковал, что сама Сивка-Бурка позавидовала бы… А Марья Шарикова попону новую расшитую подарила. Пенсионер дедушка Михаил сплёл уздечку — васильковую с серебряной ниткой. А парикмахер Тамара так причесала Ласточкину гриву и хвост, так подклеила и подкрасила ресницы, что помолодела старушка лет на… Не будем говорить на сколько, чтобы не раскрывать Ласточкиного истинного возраста.

На вокзал её провожали все до единого жителя деревни. Пришли. Показывают контролёру билет. Тот смотрит внимательно, потом на Ласточку взглянул с уважением.

— Да, — говорит, — всё правильно: лошадиный вагон первого класса. Предъявите удостоверение вашей лошадиной личности и… счастливого пути!

Удостоверение лошадиной личности?! Да что же, не видно, что она лошадиной, а, к примеру, не овечьей личности?!

— Видно, — согласился кондуктор, — очень заметная, яркая лошадиная личность. Но закон, сами понимаете, строг. Документ нужен!

И пока пронзительно надрывалась тётка Серафима, пока знатная доярка Марья Шарикова как всегда веско доказывала общую правоту, пока Главный почтальон и Кондуктор умоляли друг друга войти в положение друг друга, пока… Пока… Пока… Поезд гуднул, фыркнул и, сверкая разноцветными вагонами, укатил в далёкий город, где живёт знаменитая Розалинда.

— Не беда, — вяло успокаивал Главный почтальон, — дадим телеграмму: «Глубокоуважаемая Розалиндочка тчк по причине навестить не могу тчк безмерно жду тебя отпуск тчк глубоколюбящая Ласточка тчк».

Готовятся к приезду дорогой гостьи. Конюшню устроили в гараже председателя. Уздечек в подарок дед Михаил сплел дюжину, одна другой наряднее. Парикмахер Тамара по цветным иллюстрациям новейшие лошадиные причёски изучает. А Ласточка? Ласточка то ждёт со дня на день, то надеяться перестаёт. А ведь если серьёзно, не смешно ли четвероюродной прабабушке ждать в гости такую всемирно известную внучку? А может, и не смешно.

Месяц прошёл. Ещё. Возит старая Ласточка почту, слушает на ходу песни. Правда, в последнее время к спортивным известиям внимательнее стала. А по вечерам приходит к дедушке Михаилу. Стоит возле скамейки деда, и тот читает ей вслух газету «Советский спорт». Нет-нет да и узнает Ласточка что-нибудь о четвероюродной внучке: то в Лондоне рекорд установила, то в Мадриде.

Время идёт, идёт, идёт. Уже ждать перестала Ласточка: «Где уже ей, молодой, — замоталась, в делах вся!»

…Развозила как-то Ласточка почту. День как день. Вот стала лёгкой тележка. Кажется, опустела. Оглянулась Ласточка, и чуть все четыре ноги её не подкосились. Одно-единственное письмо: красивый конверт, яркие марки. «От неё, — сразу поняла Ласточка. — Розалиндочка!» И, не разбирая дороги, по огородам, закоулкам, громыхая телегой, размахивая непричёсанной гривой, помчалась Ласточка к Главному почтальону — быстрее читать внучкино письмо.

— Да, — глубокомысленно разглядывая конверт, сказал Главный почтальон, — от неё, — Надел очки, разорвал конверт, стал читать замершей лошади: — «Дорогая прабабушка Ласточка…»

Конец сказки.

О чем думал котёнок

В обыкновенном доме жил обыкновенный котёнок. Только имя у него было не совсем обыкновенным. Его звали Светик. Потому что он очень любил свет. А точнее — лампу. А совсем точно — настольную лампу. Она жила на письменном столе хозяина и очень гордилась своей жёлтой шляпой под названием «абажур». И ещё она гордилась тем, что всем нужна. И хозяину — он просто не мог без неё работать. И котёнку Светику. Ведь он, несмотря на то, что хозяин неодобрительно покачивал головой, пробирался на письменный стол, отодвигал лапками кипы бумаг, стопки книг, иногда ронял карандаши и ручки, но всё-таки устраивался у самой лампы. Там было не только светло, но и тепло. А значит, спокойно.

Иногда Светик, сощурившись от яркого света, подолгу смотрел на лампу. Светящиеся проводки в её стеклянной головке сияли ярко, ровно, спокойно, уверенно. И очень красиво.

— Ты такая красивая! — однажды восхищенно сказал котёнок.

— Так надо, — ответила лампа.

— А почему возле тебя так тепло?

— Так надо, — ответила лампа.

— А ты… ты всегда будешь светить? Всегда будешь с нами? — робко спросил Светик.

— Да, — ответила лампа. — Всегда. Так надо.

И погасла… И погасли все лампы в доме. Стало темно-темно.

— Пробки перегорели, — сказал хозяин, поднимаясь из-за стола. — Не бойся — сейчас починю. Только свечку найду.

Пока Светик в темноте, стараясь ничего не уронить, спрыгивал со стола, хозяин нашёл свечку. Зажёг её, укрепил на маленькой металлической подставке и поставил на табуретке в прихожей.

Котёнок увидел свечу и замер. Он прижался к полу и во все глаза смотрел на белый стебелёк с трепещущим кусочком солнца на макушке.

— Ой! — выдохнул котёнок и на секунду зажмурился. — Ой…

Свет всё дрожал и переливался разными цветами: то жёлтым, то красным, то белым, то оранжевым. Светик не понимал — весёлый он или грустный, этот кусочек солнца. Уж очень робко и тревожно вздрагивал огонёк.

— Ой, — снова прошептал котёнок.

Что ещё скажешь, если от восхищения все слова забыл. Осторожно, чтобы не напугать свечу, котёнок прыгнул на табуретку. Оказывается, рядом с огоньком было светло и тепло. Светик и огонёк внимательно смотрели друг на друга. Так внимательно, что зелёные глаза Светика стали золотистыми.

— Какой ты красивый! — наконец тихо-тихо сказал котёнок.

— Что ты, — смущённо вздрогнул огонёк, — я самый обыкновенный огонёк.

— И рядом с тобой так тепло.

— Правда? — Огонёк весело задрожал.

— А ты, — с надеждой спросил Светик, — будешь теперь с нами жить?

— Не знаю, — вздохнул огонёк, — хорошо бы.

И тут зажглись все лампы в доме. Хозяин задул огонёк и унёс свечу. Растерянный котёнок так и остался сидеть на табуретке.

— Ну, пошли работать, — сказал хозяин, — Хоть и не положено котёнку на столе сидеть, не привык я работать без тебя.

Он посадил Светика под самую лампу. Тепло, светло было возле неё. Всё так же гордо сияла лампа под своим прекрасным жёлтым абажуром. Так же спокойно, ясно, ровно. Так же красиво. Только Светик не смотрел на лампу. Он о чём-то думал…

Отчего бывает весело

Жил-был котёнок. Он был не серый, как котята многие, и не рыжий, и не чёрный, и не белый, как котята остальные. А был он разно-разно-разноцветный: серый, белый, чёрный, рыжий, в пятнышках. Кто ни посмотрит, каждому весело становится. Очень уж весёлая шубка у него была. Наверное, поэтому и сам котёнок был такой весёлый, игручий, прыгучий, озорной немножко. И непонятно, почему однажды ни с того ни с сего котёнку стало грустно. А грустно стало, и даже очень. Вздохнул котёнок. Печально вздохнул, а его разноцветная весёлая шкурка будто полиняла и потускнела. Котёнок свернулся в пёстрый клубочек и решил уснуть. «Может быть, во сне, — подумал он, — увижу что-нибудь весёлое».

Не успел уснуть, а ему уже весело. Тихо-тихо, чтобы не спугнуть весёлое настроение, котёнок фыркнул, открыл глаза и увидел на кончике своего хвоста небольшое яркое пятнышко. Светлое пятнышко шевельнулось и перепрыгнуло котёнку на нос. Очень щекотно стало.

— Ой, — котёнок скосил зелёные глаза, чтобы лучше видеть пятнышко, — ты кто же такой? Весёлый и щекотный!

— Я? — Пятнышко перепрыгнуло на рыжую лапку, и лапка будто засветилась. — Я — зайчик. Солнечный зайчик.

— Зайчик… Солнечный… — Котёнок осторожно перенёс светлое пятнышко на другую лапку, на белую. И белая лапка засверкала, как снег на солнце.

— Слушай, зайчик, — котёнок тихонько перебрасывал пятнышко с лапки на лапку, — ты что, узнал, что мне грустно? И потому нашёл меня?

— Конечно, — подмигнул солнечный зайчик, — я очень не люблю, когда кто-нибудь грустит. Даже бледнею.

— Ну, сейчас-то ты не очень бледный. Вон как светишься! Всё ярче и ярче, — Котёнок легонько подбросил зайчика.

— Правильно. Ярче. Это оттого, что ты уже не грустишь. Что тебе со мной весело.

Солнечное пятнышко взлетело на занавеску, заскользило по ней и остановилось у подоконника.

— Прыгай в сад, за мной, — замигал зайчик, — в прятки поиграем.

Замечательно играли котёнок и солнечный зайчик. Правда, находить друг друга им было очень легко. Если прятался пятнистый котёнок, на ветке дерева вырастал невиданный пятнисто-полосатый фрукт. Как его не найти? И солнечный зайчик не мог спрятаться по-настоящему. В самый тёмный, в самый глубокий колокольчик заберётся зайчик — и засветится колокольчик как маленький голубой фонарик.

Играли они, играли, котёнок и забыл, что скучал недавно. Вот и день кончается, вечер наступает. Заметил котёнок, что бледнеет зайчик. Уже еле видно его.

— Эй, зайчик! Ты что побледнел? Я же не грустный — я очень весёлый! — удивился котёнок.

— Я не потому, — тихо-тихо отозвался зайчик, — просто я не какой-нибудь зайчик, а солнечный. Солнышко садится, мне спать пора. До завтра, котёнок.

И погас солнечный зайчик. Расстроился котёнок. Стал искать его. В каждый колокольчик заглянул. Нигде нет.

А вот и стемнело совсем. И вдруг много-много зайчиков появилось откуда-то. Яркие зайчики забегали по траве, по цветам, по деревьям. Обрадовался котёнок. Подбежал к одному, нос подставил. И так ему спать захотелось, что сразу он понял: эти зайчики — зайчики ночного солнышка, того, что луной зовётся, — совсем-совсем не настоящие солнечные зайчики.

«Ладно, — засыпая, думал котёнок, — ничего. Завтра вернётся настоящий весёлый мой знакомый солнечный зайчик. Вернётся. Обязательно».

Ну что ты, кошка!

Жили-были блестящая сосулька, свисающая с крыши, вредная чёрная кошка с жёлтыми глазами, которая любила бродить по этой крыше, и воздушный шарик жёлтого цвета. Сначала сосулька не была знакома ни с кошкой, ни с шариком. Сосулька была очень красивой, блестящей, искрящейся. Когда на неё падал солнечный луч, она будто загоралась, и казалось, в ней спрятано множество разноцветных ёлочных игрушек.

Чёрная кошка с жёлтыми глазами страшно завидовала красивой сосульке. И напрасно, ведь у неё, у кошки, такие замечательные горящие жёлтые глаза!

А потом прилетел жёлтый воздушный шарик. Откуда он летел — неизвестно. Но, пролетая мимо сосульки, шарик зацепился за неё своей верёвочкой.

— Привет! — сказал он сосульке, — Я летал-летал, устал совсем. Можно за тебя зацепиться и немного отдохнуть?

— Конечно, — ответила сосулька, — цепляйся и отдыхай.

Жёлтый шарик потуже затянул на сосульке свою верёвочку, и они принялись болтать о том о сём. А вредная кошка сидела рядом, перегнувшись через край крыши, упираясь задними лапами в черепицу, и смотрела на сосульку, блестящую на солнце, и на шарик, который сам был похож на маленькое жёлтое солнышко. Кошка уже и жёлтому шарику завидовала, забыв о своих собственных жёлтых-прежёлтых глазищах.

А сосулька и шарик тем временем разговаривали вот о чём. Сосулька рассказывала шарику о том, что скоро пригреет солнце, и она капелька за капелькой слетит вниз, на тротуар, превратится в лужицу и в ней будут купаться весёлые смешные воробьи.

— Это будет очень забавно и приятно. Правда?

— Да, конечно, — согласился жёлтый шарик. Ведь у него был тоже весёлый характер, — Это будет замечательно!

А вредная кошка, свисая с крыши, чуть не задыхалась от зависти уже не только к сосульке, шарику, но и к будущей лужице, и к смешным воробьям! Кошка так завидовала, что у неё из глаз чуть искры не сыпались.

И тут её увидели сосулька и жёлтый шарик.

— Ой! — сказал шарик, — Какие у тебя красивые жёлтые глаза! Жёлтые, как я.

— Ничего подобного, — сказала кошка, — пытаясь пограциознее устроиться на покатой крыше, — Ну ничего подобного! Мои глаза гораздо желтее.

— А сверкают так же ярко, как я на солнце! — восхищённо заметила сосулька.

— Неправда! Вот неправда! — Кошка от возмущения чуть с крыши не свалилась, — Неправда! Ярче сверкают мои глаза!

— Хорошо. Пусть ярче, пусть желтее, — согласились сосулька и шарик, — не сердись. Иди к нам. Поговорим о разных весёлых вещах, — позвали они кошку.

Но кошка надменно отвернулась:

— Вот ещё! Буду я болтать о разной чепухе!

И она отошла, но совсем недалеко: ведь ей очень хотелось услышать, о чём будут говорить сосулька и шарик.

Ни о чём тайном, секретном они не говорили. Погода была такой солнечной, такой лёгкой, что не хотелось говорить ни о чём серьёзном. Шарик рассказывал сосульке, что, пролетая мимо крыш, он видел много сосулек, но такой весёлой и разговорчивой не встречал. Кошка только насмешливо фыркнула. Сосулька рассказала, как на днях видела маленького мальчика с шариком. Только не с жёлтым, а с синим, и нес круглым, а с длинным, как огурец. И назывался этот длинный синего цвета всё равно — шарик. Сосульке и жёлтому шарику это показалось очень смешным. И они рассмеялись. При этом шарик подпрыгивал на своей ниточке, а сосулька весело позвякивала. А вредная кошка опять презрительно фыркнула.

Скоро шарик отдохнул, попрощался с сосулькой и улетел. Потом солнышко стало пригревать всё теплее и теплее. Капелька за капелькой стала таять сосулька. Вот и превратилась она в лужицу. И стали купаться в ней весёлые воробьи. Это действительно было очень весело.

А вредная чёрная кошка с жёлтыми-прежёлтыми глазищами? Как она? Не вредная уже, а грустная какая-то… Сидит на краю крыши, смотрит на весёлую лужицу. По сторонам поглядывает — не видно ли где жёлтого шарика?.. А что ещё ей остаётся?

Как кошка на дачу собиралась

Солнце стало жарким, голубое небо слегка выгорело, а трава и деревья позеленели. «Лето», — решили мама, папа, девочка с голубыми глазами и бабушка. Кошка Мурзета тоже считала, что это — именно лето, и не удивилась, когда семья стала собираться на дачу.

— Каждый день, — радовалась мама, укладывая вещи в чемоданы, — я буду гулять… Да не путайся ты под ногами! — Это Мурзете, которая просто проходила мимо. — Так вот, буду гулять и за лето похудею на десять килограммов.

— У меня получился неплохой огород, — планировала бабушка, аккуратно переставляя маленькие ящички с рассадой, — Это помидоры, это огурцы, это… Мурзеточка, отойди, помнёшь… это редиска, это… — И бабушка перечисляла дальше.

Кошка отошла и услышала папин голос:

— Осторожно! Не урони мои удочки! Ведь кошка всё-таки должна уважать рыбалку!

Мурзета только головой покачала: удочки стояли в другом конце комнаты. А пробегавшая мимо неё уже одетая в дачный розовый сарафан красивая девочка вскрикнула:

— Ой, прости, кисонька, я, кажется, наступила тебе на хвост. А ты не видела моих розовых лент?

«Кажется, наступила, кажется, не видела», — спокойно подумала Мурзета. А потом она подумала: «И что такое творится? Ну, на дачу едем. И что? А сколько нервов, беготни…» Сама кошка Мурзета не волновалась ничуть. Дача — это хорошо. И трава, и деревья, и солнце там… что ли… более настоящие, чем в городе. Правда, работы у неё, у кошки, будет немало. Ведь рядом лес, поле. И тамошние лесные и полевые мышки так и норовят, ну, вот просто так и норовят прошмыгнуть в подвал дачи. Ночью, конечно. Придётся Мурзете охотиться на мышей. Охранять добро и покой хозяев. Это не страшно. Как и положено кошке… Мурзета посмотрела в окно. Удивилась. Потому что небо стало не голубым, а очень тёмно-серым, солнца не было видно вообще. Да ещё и дождь полил. Ливень просто. «Ничего себе, — Мурзета не спеша спрыгнула с подоконника, — дождь-то какой… Придётся переждать непогоду. А потом уж поедем». И она хотела свернуться в клубочек и поспать. Но в это в время…

— Ой, что делается! Что творится! — Мама чуть не плакала, — Дождь! Ливень! Ехать нельзя! Вещи уложены! Всё помнётся! Жить будем на чемоданах! А сколько?.. Неделю? Месяц? А ещё… — Мама продолжала говорить, а к её звонкому голосу присоединился чуть глуховатый голос бабушки:

— Что будет с моим огородом?! Ливень устроил такие лужи!.. Рассада погибнет! Ни огурчика, ни редисочки не вырастет!

— О чём вы говорите?! — на фоне голосов мамы и бабушки загремел папин голос. — Не о том волнуетесь! Разве не понятно, что не это важно! Дождь-то, ясно, надолго! Дорога возле дачи размокнет!!! Машина в грязи застрянет! Эти сотни чемоданов и коробок мне на руках таскать! Легко, думаете?!

Но все три голоса заглушил плач голубоглазой девочки:

— Размокнет мой розовый сарафан! И розовые ленты! И розовые босоножки! И я простужусь! Но мы всё равно поедем! Не-мед-лен-но! Потому что я решила!

И тут кошка Мурзета обнаружила, что она, оказывается, стоит, выгнув спинку и распушив хвост. От неожиданности и удивления. Что, собственно, случилось? Спокойствия не было. Но сейчас что творится? Что-то совсем невозможное. Дело-то в чём? Дождь пошёл. И что? Ведь кончится. И можно ехать. Шум зачем?

Но куда там!.. Мама и папа очень громко разговаривали друг с другом. Правда, мама с папой — о том, что невозможно жить на чемоданах, а папа с мамой — о том, что невозможно тащить чемоданы по размокшей дороге. А бабушка твердила о том, что всё не важно, кроме огорода. А голубоглазая девочка тоже что-то кому-то доказывала, порхая по квартире в своём розовом сарафане. И было очень шумно, беспорядочно и совсем не весело.

Кошка Мурзета вздохнула и подумала: «Как утомительно всё это! Придётся принять меры». Она подошла к двери, поскребла её коготками — так она просила, чтобы её выпустили. Кто-то открыл дверь. Мурзета вышла, поднялась по лестнице на чердак, а оттуда вылезла на крышу, в самый дождь. Минутку посидела, будто что-то обдумывая. А потом подняла голову и начала разговор. Это был разговор на языке, который знают и слышат кошки и собаки, деревья, цветы и крокодилы, тучи, реки и бабочки — короче говоря, все-все-все, кроме людей.

— Здравствуйте, — кошка посмотрела вверх, — здравствуйте, туча!

— Привет! Чего надо? — не очень любезно отозвалась туча.

— Поговорить.

— Говори.

Я хочу сказать, уважаемая туча, что вы просто прекрасно напоили деревья нашего города…

— Ну да, конечно.

— И ещё — вы замечательно вымыли наши улицы и крыши.

— Ну да, конечно.

— И всю пыль вы прогнали.

— Ну да, да! Дальше-то что?

— Дальше? Я думаю, вам пора отправляться дальше.

— Это куда же?

— По радио я слышала, что в соседней области посадили что-то важное, а вот дождя там давно не было и…

— Всё ясно. Я полетела. Пока!

И огромная тёмно-серая туча медленно поползла (это она называла «летать») в нужную сторону. А кошка Мурзета впрыгнула на чердак, стряхнула капли дождя и медленно спустилась по лестнице к своей квартире. Мурзета вошла во всё ещё открытую дверь и снова очутилась в шуме, гаме, плаче. Не теряя времени, кошка прошла через комнаты к окну и громко мяукнула.

Мама, папа, бабушка и девочка посмотрели в окно и замолчали. Потому что небо снова стало очень голубым, а солнце ярким и жарким. Все, кроме кошки, сказали:

— Ну, наконец-то!

По дороге на дачу, уже в машине, мама опять радовалась будущим прогулкам, бабушка планировала, где что посадит на огороде, папа рассуждал о рыбалке, девочка с голубыми глазами вспоминала, взяла ли она розовый сачок. Кошка Мурзета просто дремала. У неё не было особых забот. Ну, подумаешь, мышей по ночам ловить… Ну, подумаешь, за погодой следить… Может быть, какие-то ещё мелочи. Это всё не страшно. Она ведь кошка. Она справится.

Серая кошка

Серая кошка жила в пустой собачьей конуре во дворе обыкновенного пятиэтажного дома. Давно жила. Привыкли к ней. Да и как не привыкнуть к серой кошке? Такая она обыкновенная!.. Просто кошка серого цвета, глаза жёлтые, шерсть густая — ведь и зимой на улице; хвост, лапы, уши — всё нормально. Одно необычно: серая кошка умела разговаривать. Но говорила она так легко, правильно, непринуждённо, что никто этому не удивлялся. Правда, разговаривала серая кошка нечасто: хозяев у неё не было, а с чужими людьми или даже со знакомыми из соседнего с кошкиной конурой дома заговаривать казалось неудобно. Хотя относились к ней хорошо. Подкармливали, делились чем-нибудь по дороге из магазина или даже выносили в миске горячий суп, а зимой кое-кто пускал погреться.

В общем, жилось серой кошке вроде неплохо, неголодно, и дом её, собачья конура, был вполне приличным домом.

Только в последнее время стало серой кошке чего-то не хватать. Думала-думала она и поняла, что не хватает ей просто имени. У каждой кошки есть имя, а у серой кошки — нет. Трудно жить без имени. Очень захотелось ей получить имя.

Она стала вспоминать, как зовут знакомых кошек. Знала серая кошка кошку по имени Мурка, кошку по имени Тошка и даже кошку со смешным именем Мышка. Она тихонько повторяла вслух разные имена. Хорошие имена, очень хорошие, но чужие. И кошка стала придумывать себе имя.

Она лежала на солнышке, на крыше своей конуры и думала. Она думала, думала и никак не могла придумать нового имени, незанятого. Серая кошка так расстроилась, что у неё даже голова заболела. «Ну, хорошо, — наконец решила она, — я найду себе новое имя, а как же все узнают, что меня зовут так, а не иначе? Нельзя же ко всем подходить и представляться. Что же делать?»

А вот что! Нужно, чтобы кто-нибудь придумал и подарил ей имя. Нужно, чтобы кто-нибудь называл её по имени. А кто может это сделать? Хозяин, конечно! Значит, необходимо найти хозяина.

Серая кошка решительно спрыгнула с крыши конуры и направилась к пятиэтажному дому. Она была уверена, что кто-нибудь захочет взять её себе в кошки. Недолго думая серая кошка вошла в первый подъезд, поднялась на первый этаж, остановилась у первой квартиры. Она тщательно вытерла лапы о половичок перед дверью, подпрыгнула к звонку и позвонила.

Дверь открыл мужчина. Кошка его слегка знала: не то писатель, не то журналист, человек, кажется, невредный. Когда замечает за окном кошку, кидает ей что-нибудь съедобное. Сейчас он был одет в домашний вельветовый пиджак, спортивные штаны, шлёпанцы, красные носки. Сначала мужчина посмотрел поверх кошки: он не понял, что это она звонила. Потом заметил её:

— А!.. Это ты?!

— Это я. Здравствуйте. Можно? — Кошка заглянула в квартиру.

— Заходи, заходи. Рыбу жареную будешь есть?

— Нет, спасибо. Я есть не хочу, — отозвалась серая кошка.

— А что же ты?..

Кошка снизу посмотрела на мужчину, чуть-чуть растерялась.

— Я бы хотела поговорить с вами. Если вы не очень заняты.

Мужчина удивился, но кивнул. Пошли к нему в кабинет. Он сел в кресло у стола с пишущей машинкой, папками, разбросанными бумагами. Кошке показал на диван напротив. Она устроилась на спинке дивана. Молчит, подёргивает ушками, не знает, как начать.

— Видите ли, я хотела спросить… — Серая кошка прошлась по спинке дивана, — Не нужна ли вам кошка?

— В каком смысле? — не понял мужчина.

— Кошка в смысле кошка. Просто кошка. Я хозяйственна, послушна. Без разрешения ничего не возьму. Вы не подумайте, что я хвалюсь. Я объясняю.

— Ты понимаешь… я вот рыбу пожарил… Вкусную. Может, хочешь? — пробормотал он.

— Нет, вы меня поймите, пожалуйста, правильно, — терпеливо объясняла серая кошка. — Скажите, не хотели бы вы взять меня в кошки, придумать мне имя?

— Ах, в кошки! Завести как бы… ну… собаку?

— Почему же обязательно собаку? — Шерсть зашевелилась на кошкиной спинке, — Просто домашнее животное. В данном случае — кошку.

Было уже ясно, что с этим дядей вряд ли что получится, хоть и невредный он.

— Да, да. Я понял… Но… Понимаешь…

— Я понимаю…

— Я в принципе не против… Совсем! — Он зашагал по комнате, — Но… Но! Я… Я же всё работаю, всё занят. Ты не обижайся. Ты очень хорошая кошка… Но вот видишь, — он показал на письменный стол, — работаю, занят… Тебе плохо у меня будет. Скучно.

Серая кошка кивала головой:

— Да, да. Всё ясно. Извините.

— Ты только не обижайся, ты заходи. Накормлю… — Он как-то виновато посмотрел на кошку.

— Да, да… Спасибо. Зайду обязательно.

И прямо со спинки дивана она прыгнула на форточку, осторожно развернулась, кивнула на прощанье, сказала «до свидания» и соскочила вниз, на улицу. Мужчина посмотрел ей вслед, потёр затылок и застучал на своей машинке.

А кошка, приземлившись на хилый газон под окном, стала прикидывать, что делать.

«Ничего страшного не произошло, — решила она, — нужно искать дальше».

Серая кошка вошла во второй подъезд, подошла к двухкомнатной квартире на втором этаже, позвонила. Открыла тётка. По-другому не скажешь. Именно «тётка»: тощая, длинная, сухая, накрашенная. Сразу видно — вредная.

«Ну и ну, — подумала кошка, — куда это я попала?..» Но всё-таки решила довести дело до конца.

— Ты что? — спросила тётка.

— Извините, пожалуйста, — запинаясь от смущения, проговорила серая кошка. — Скажите, не нужна ли вам кошка?

— Это ты-то?! — возмутилась тётка. — Да у тебя блох, наверное, тьма-тьмущая! А может, ты даже бешеная!

Дверь захлопнулась.

— Сама ты бешеная, — тихо сказала кошка, спускаясь по лестнице. Не очень весело стало кошке: здесь просто выгнали, там, мягко говоря, не приняли. Сидела она перед третьим подъездом и не знала — идти дальше искать хозяина или так уже и жить без хозяина, без имени? Но в конце концов решила, что две неудачи — это ещё не всё.

Вошла в третий подъезд, поднялась на третий этаж, остановилась около трёхкомнатной квартиры. Прислушалась: женский голос. Серой кошке показалось — телефонный разговор. Голос негромкий, мягкий, несколько вялый, томный, чуть надменный даже, но всё равно приятный.

«Подожду», — решила кошка: она была вежливой. Ждать пришлось довольно долго. Наконец её чуткие ушки уловили лёгкий стук: опустилась телефонная трубка. Серая кошка позвонила в дверь. Неторопливые шаги. Открыла женщина средних лет, полноватая, короткие каштановые волосы, пёстрый, но не яркий крепдешиновый халатик, сигарета в тонких пальцах.

— Здравствуйте, можно войти?

— Пожалуйста, проходи.

Женщина ничуть не удивилась, ни о чём не спросила, провела серую кошку на кухню, налила для неё молока в блюдце, а себе сделала красивый бутерброд с сыром.

— Выпей молочка, — сказала она, принимаясь за бутерброд.

Кошке не хотелось молока, но отказываться было неудобно. Она выпила. Женщина доела бутерброд и хотела подлить кошке молока.

— Нет-нет, спасибо, — остановила кошка, — Мне нужно поговорить с вами.

— Поговорить? Я слушаю тебя.

И серая кошка терпеливо и толково рассказала всё о себе, о том, что у неё нет хозяина, о том, как ей хочется иметь имя. Женщина очень внимательно слушала кошку. И в то же время жевала то ли коржик, то ли пряник… Кошка замолчала. Ждёт.

Без тени сомнения, закуривая сигарету, женщина кивнула:

— Конечно. Оставайся моей кошкой. Я буду твоей хозяйкой. А назовём тебя, — она чуть задумалась, — назовём тебя Шастой. Нравится?

Серой кошке нравилось всё: и чудесное новое имя, и хозяйка, такая спокойная, её голос, такой ласковый.

Зазвонил телефон. Женщина взяла кошку на руки и неторопливо пошла в комнату, где на полу стоял телефон. Она сняла трубку.

— Алло?.. А, это ты, моя хорошая, — радостно, но спокойно сказала женщина, — а я тебе звонила, звонила. Сейчас, погоди…

Женщина принесла сигареты, закурила, прилегла на софу и вернулась к прерванному разговору. Кошка легла на ковёр рядом с софой, слегка задремала под монотонный голос новой хозяйки. Специально она не слушала, но её кошачий слух улавливал отдельные реплики. Кошка поняла, что речь шла о босоножках, которые купила подруга хозяйки и которые были слишком яркими, и потому хозяйка считала их вульгарными.

— Нет, ты как хочешь, — говорила она, — но наш возраст, комплекция обязывают. Я бы не решилась. Но раз тебе нравится…

И они принялись выяснять, какие платья, блузки, юбки, сумки, зонтики могут сочетаться с новыми босоножками.

«Всё это очень важно, — думала серая кошка, — но когда же обо мне?» Она немножко спала, немножко слушала, немножко вспоминала, что знала об этой женщине. Где-то она работает несколько часов в день. Вырастила двух сыновей, которые редко бывают дома, а муж её почти всё время на работе, в командировках. Живёт она, в общем, спокойно. Пока тянулся разговор, кошка успела выспаться, пройтись по квартире и даже чуть-чуть забыть своё новое имя — ведь по имени её ни разу так и не назвали.

И вот разговор закончился. Кошка открыла рот, хотела что-то сказать… и не успела. Телефон!

— Алло? Ах, это ты, моя хорошая. Ну как же ты забыла меня? Нет, неправда! Нет, ты не звонила! Нет, ты так не говори, хорошая моя!

Хозяйка взяла телефон и вместе с ним ушла на кухню. Достала из холодильника сладкий творожный сырок, устроилась на маленьком кухонном диванчике. Кошка присела рядом на полу: «Сейчас она расскажет обо мне этой своей приятельнице. Скажет, как меня зовут».

Напрасно так думала серая кошка. Говорили о тех же ярких босоножках, что купила общая знакомая, потом о романе известного писателя: его напечатал какой-то толстый журнал и был он не то гениален, не то бездарен — критика пока не решила. Потом говорили о том, как хочется похудеть и как трудно сидеть на голодной диете, и так далее, и так далее… И ни слова о кошке.

«Удивительно! Ведь даже имя придумала. Как его?.. Я и не успела запомнить», — сокрушалась серая кошка.

Наконец и этот разговор кончился.

«Вот! Вот сейчас она назовёт меня по имени», — решила кошка.

А женщина, закурив, томно потянувшись, начала готовить грандиозный обед. Ведь сегодня суббота, соберётся вся семья — и муж, ответственный работник, и сыновья-студенты. Время от времени она кидала на блюдечко серой кошке что-нибудь съедобное, иногда ласково улыбалась ей. Ласково. Но отрешённо как-то. И было ясно, что в мыслях у неё — пельмени, которые лепила, босоножки приятельницы, толстые журналы, зонтики, диеты… А вот серой кошки там не было. Приготовление обеда прерывалось телефонными звонками. И опять — ни слова о ней, о кошке. Что она — никто совсем этой женщине?.. Выходит так. Пообещала взять в кошки, дать имя. Пообещала — и всё?

«Ну уж нет, — подумала серая кошка. — Не нужна я ей! А значит, и она мне…» И кошка решительно пошла к двери.

Хозяйка отпустила кошку, не спрашивая, вернётся та или нет. Но серая кошка точно знала, что не придёт.

Она сидела на лестничной ступеньке в растрёпанных, совершенно растрёпанных чувствах. И даже с растрёпанной, взъерошенной шёрсткой, что было ей совсем не свойственно. Ведь она очень аккуратна. А сейчас серая кошка была и расстроена, и растрёпана, и… обижена.

Сидела она на ступеньке третьего этажа и не могла сообразить, что же ей теперь делать. Снова искать хозяина? Она не могла. Что-то мешало… А как же имя? А тот, кто даст его? Пока серая кошка ломала голову, снизу стали доноситься звуки вполне определённые. Кошка узнала эти вопли и грохот. Посмотрела в лестничный пролёт. «Они», — вздохнула она. Совсем молодая мама, в джинсах конечно, волокла за руку упирающуюся, орущую маленькую дочку в синем комбинезоне, а девчонка эта тянула игрушечную пустую коляску, громыхающую на каждой ступеньке. Мама что-то втолковывала дочке, та яростно спорила, дёргая одной рукой коляску, другой — маму. Догромыхали до кошки.

— Серая кошка!!! — радостно крикнула девочка, — Привет, серая кошка!

Кошка вздрогнула. От девчонкиного вопля и, главное, оттого, что она так запросто к ней обратилась, по имени будто. Довольно измученная мама кивнула тоже приветливо и по-свойски как-то. И тут серая кошка, сама не понимая, что делает, впрыгнула в девчонкину игрушечную коляску.

— Мама!!! Смотри!! Смотри!! Серая кошка теперь наша! — завопила девчонка, — Не нужно мне говорящую куклу! Не хочу мороженого! Серая кошка наша!!!

Девчонка дёргала маму, трясла коляску с серой кошкой.

— Мама! Мамочка! Серая кошка! Я давно просила! Она сама пришла! Серая кошка! Серая кошка наша!!!

И хотя маме в джинсах было всё равно — хоть кошка, хоть тигр, хоть дракон, — она устало улыбнулась и сказала:

— Пошли домой, серая кошка.

А девчонка, волоча коляску по ступенькам, распевала на весь дом:

— Серая кошка наша теперь! Серая кошка наша!

И тут серая кошка поняла: есть у неё имя, давно есть, прекрасное имя — Серая Кошка.

Разноцветные разговоры

Жила-была… Нет. Жил-был… Нет. Жило-было окно. Красивое-краси-вое. Наверное, самое красивое в нашем маленьком городе. Нижняя, большая часть окна, та часть, что открывается, была из стекла совершенно прозрачного, необыкновенно чистого и чуть блестящего. Знаешь, почему блестящим было оконное стекло? Потому что дружило с солнышком. И каждое утро солнце дарило ему по одному своему лучику. Потому и блестело прозрачное оконное стекло.

А верхняя, меньшая часть окна? Она была совсем другой. Верхняя полосочка окна состояла из семи стеклянных квадратиков семи разных цветов: красного, оранжевого, жёлтого, зелёного, голубого, синего и фиолетового. Эти цветные оконные квадратики были в добрых отношениях с солнцем, но больше почему-то дружили с мерцающими ночными звёздами. И даже днём они иногда подмигивали волшебным звёздным светом. Вот такое было окно. Одна сторона окна смотрела в комнату, другая — в сад. Только представь, сколько разного, интересного видело окно за день!

Комната, в которую смотрело окно, была не просто комната. Это была детская комната. В ней жили дети и их весёлые игрушки. Много игрушек: куклы Маша, Вика и Вера, два зайчонка — Кляпа и Липа, тигрёнок Тик и медвежонок без имени. Днём игрушки и окно скромно молчали: ведь вещи оживают и разговаривают только ночью.

И вот приходит ночь. Тут бы и поболтать им, послушать рассказы окна о том, что видело оно за целый день.

Много видело окно, глядя в сад. Например, козу. Чужую. Коза убежала от своей хозяйки, которая привезла её в город к зубному врачу, лучшему специалисту по козьим зубам. Неблагодарная коза бросила хозяйку в приёмной врача и убежала. Конечно, всего этого окно точно не знало, но догадывалось: по глазам козы было видно, что она боится лечить зубы. Ну, да ладно, не это самое интересное. Интересно вот что: когда коза прошмыгнула в калитку, окно смотрело на неё в своё прозрачное стекло — и коза была совершенно белой; когда коза отошла к клумбе с ноготками, окно посмотрело в своё зелёное стёклышко — и коза стала зелёной, а потом, когда коза, постукивая копытцами, стала прохаживаться по садовой дорожке, окно посматривало на неё сразу в два стёклышка — жёлтое и синее. Вот тут коза вообще стала совершенно единственной в мире жёлто-синей козой. Каждый ли может увидеть такую многоцветную козу? Окно, о котором я рассказываю, могло. И ещё многое могло. Вот и сегодня окно видело очень даже забавную вещь: идёт себе по дорожке сада, важно-преважно идёт, курица. Обыкновенного куриного цвета, а за ней — семеро цыплят: цыплёнок красный, цыплёнок оранжевый, цыплёнок жёлтый, цыплёнок зелёный, цыплёнок голубой, цыплёнок синий и даже цыплёнок фиолетовый. Почему у такой обыкновенной мамы-курицы такие необыкновенные цыплята? Да разве непонятно? Просто на курицу окно смотрело прозрачным стеклом, а на цыплят — стёклышками цветными.

Насмотрится разноцветное окошко на разных цветных цыплят, столько за день интересного, красивого, неожиданного увидит, что вечером почти звенеть начинает: так хочется рассказать обо всём друзьям-игрушкам, тем, что живут в комнате! Да и они, игрушки, весь день ждут не дождутся рассказов разноцветного окошка. Но вот ведь какая неприятность! Досада какая! Обида просто! Как только садится солнышко, ночь опускается, зажигаются звёзды, в детскую комнату входит бабушка и задёргивает шторы на разноцветном окошке. Конечно, бабушка права, все так делают. Да и шторы красивые: жёлтые-жёлтые, почти золотые. Но тяжёлые, плотные. Попробуй расскажи о разноцветной козе или ещё о чём-нибудь забавном, если тебя занавесили плотными шторами!.. Только тихое стеклянное дзинь-делинь, дзинь-делинь доносилось из-за тяжёлых штор. Так расстраивались игрушки!.. Куклы Маша и Вика первыми попытались раздвинуть ночью шторы. Но вдвоём у них ничего не получилось, сил не хватило. Потом девочке, хозяйке кукол Маши и Вики, подарили двух зайчат — Кляпу и Липу — и медвежонка без имени. И когда игрушки впятером — Маша, Вика, Кляпа, Липа и медвежонок без имени — взялись за шторы, шторы закачались, закачались и чуть-чуть раздвинулись.

Окно заглянуло в щёлочку зелёным квадратиком и сказало шёпотом, что щёлочка очень мала, что в такую маленькую щёлочку просто невозможно рассказать что-нибудь интересное.

К счастью, вскоре девочка получила ещё два подарка: куклу Веру и надувного тигрёнка Тика. Раздвигать тяжёлые шторы всемером было немного лете. Уже не одним, а двумя цветными стёклышками — жёлтым и зелёным — смогло окошко заглянуть в комнату. Заглянуть-то заглянуло, но ничего не рассказало — ведь все остальные стёклышки всё ещё оставались закрытыми тяжёлыми плотными шторами.

Совсем было опечалились игрушки. Но неожиданно пришла радостная весть: кто-то собирается подарить девочке настоящего плюшевого слонёнка. Слонёнка! А ведь слонята — очень-очень сильные. Слонёнок запросто, просто совершенно запросто раздвинет шторы. И тогда игрушки услышат наконец разноцветные, пёстрые, а значит, весёлые истории красивого окошка.

Но придётся чуть-чуть подождать. Подождать, пока подарят слонёнка. А сейчас некому раздвинуть шторы…

Зеленая сказка

Куст сирени рос по одну сторону крылечка, тёмно-зелёная ёлка — по другую его сторону. А само крылечко принадлежало дачному домику. Куст был молод, разговорчив, ветви его были длинными и гибкими, а цвёл он светло-светло-сиреневым цветом. А вот ёлка была строже, молчаливее, сдержаннее. Густо-зелёной, даже тёмно-зелёной была её хвоя. Ну а летний домик казался сказочным теремком: наличники на окнах резные, стёкла в окнах веранды разноцветные. Вот только крылечко было совсем не сказочным. Или просто — из другой сказки. Или, может быть, у строителя, строившего крылечко, сидела в пальце заноза. Так или иначе, но у красивого, совсем не старого дома оказалось порядком покосившееся, немного развалившееся, очень скрипучее крылечко. Даже травой ухитрилось оно порасти. Странное такое крылечко. Конечно, красивый дом был им очень недоволен.

— Который год хозяйка обещает мне новое крылечко! — переживал он.

— Всё обещает и обещает, обещает и обещает! — подхватывал сиреневый куст, — Ведь уже просто неудобно. Стыдно просто! Гости из города приезжают, часто приезжают, а как мы их встречаем?! Каким крылечком? — шумел куст.

— Вы, конечно, тоже так считаете, дорогая ёлка? — Дом не сомневался в том, что ёлка считает именно так.

Но тёмно-зелёная ёлка ответила не очень определённо.

— Кто знает, — тихо прошуршала она, — кто знает…

— Все знают! — Сиреневый куст уверенно взмахнул самой длинной веткой, — Я знаю, дом знает, хозяйка знает, да и вы, конечно, знаете.

В это время скрипнула калитка. Гости… Две нарядные женщины шли по садовой дорожке к дому.

— И всё-таки ты ошибаешься, — настаивала та, что была в белом платье.

— Да нет же, — уверяла та, что была в платье голубом, — ошибаешься именно ты!

Голоса стали громче, женщины подошли совсем близко.

— Ты! — продолжала утверждать гостья в голубом.

— Ну, знаешь! Ты просто не думаешь, что говоришь! — почти рассердилась гостья в белом. И как раз ступила на первую ступеньку порядком покосившегося, слегка развалившегося, поросшего травой скрипучего крылечка. И замолчала. А потом поднялась на вторую ступеньку, оглянулась и сказала: — Да разве в этом дело? Посмотри, какая необыкновенная ёлка! А сирень! Просто чудо!

«Ёлка как ёлка, сирень как сирень», — подумала было гостья в голубом. Но в этот самый миг она тоже поднялась на странное, всё в косматой траве крылечко. И почему-то сразу увидела, что ёлка и сирень действительно необыкновенно красивы. А ещё она посмотрела по сторонам и, наверное, увидела ещё что-то удивительное и прекрасное, потому что села вдруг на ступеньку, погладила кустик травы и сказала тихо:

— Как хорошо здесь!.. Просто странно, как хорошо!..

И другая женщина, та, что в белом платье, тоже вдруг притихла и тоже присела на кривое косматое крылечко и сказала:

— А ведь лето… А я в суете и не заметила… — И она добавила немного странные, а может быть, очень обыкновенные слова: — Лето, лето летнее; лето, лето зелёное.

А потом обе гостьи долго сидели на скрипучем крылечке и тихо разговаривали о чём-то добром, спокойном и, конечно, летнем.

Дом красивый, куст светлой сирени и тёмно-зелёная ёлка тоже тихо беседовали. Дом и сиреневый куст говорили о том, что будь крыльцо новым — гостьи были бы довольны гораздо больше. А ёлка нет-нет да и повторяла:

— Кто знает… Кто знает…

Тише, пожалуйста

Где-то в лесу жила-была речка. Чистая-чистая, прозрачная-прозрачная. Весь свой лес поила прохладной водой. Каждому позволяла смотреться в себя как в зеркало. Ни с кем не ссорилась, со всеми болтала. Весёлая, добрая речка.

Так было долго. Но однажды утром проснулась она в плохом настроении. То ли сон грустный увидела, то ли ещё что случилось. Вздохнула речка печально, потянулась и зацепилась волной за корягу, поцарапалась. Совсем расстроилась речка, чуть помутнела её вода. Заметило это солнце. Решило развеселить речку. Пощекотало её своим длинным лучиком, да как-то неудачно: сломался луч, уколол и без того поцарапанную волну.

Вскрикнула речка испуганно. «Что за глупые шутки?» — подумала она обиженно. А тут ещё неприятность: кто-то больно толкнул речку копытцем. Оказывается, совсем маленький лосёнок, покачиваясь на своих тоненьких ножках, пришёл попить. Запутался в речной траве и упал в воду, еле выбрался. Эта мелочь окончательно вывела речку из себя. Да, расстроенная, испуганная, обиженная речка рассердилась, разозлилась, фыркнула и… вышла из себя. Из берегов своих… Сначала осторожно, на прибрежную траву. Дальше — до первых кустов. Потом закружилась вокруг стволов деревьев. Во все стороны, дальше, дальше, дальше растекается речка… И понимает, что не то делает, а вернуться не может. И коряга не хотела царапаться, и солнечный луч нечаянно уколол, и лосёнок, конечно же, не нарочно упал в воду. Всё понимает речка, — а теперь — бесформенная мелкая огромная лужа, — всё понимает, а вернуться не может… Сорвалась… Вышла из себя. И вперёд бежать не может, сил больше нет… Качается почти стоячая вода меж кустов и деревьев. Гниют ветки, листья, трава в стоячей воде. Никто не пьёт из бывшей речки, никто в неё не смотрится. Мутной, грязной, вязкой трясиной стала чистая, светлая речная вода. Болото… Неверные кочки… Ползучие стебли… Страшные чёрные оконца… Болото… А была речка. Была… Добрая, весёлая лесная речка. Только вот из себя вышла… Выйти каждый может. Всегда может. Выйти легко… Очень… Слишком даже…

…Не надо кричать… И дверью хлопать не стоит… Спокойно… Зачем бить посуду?! Тише, пожалуйста… Тише…

Мало ли что…

Небо было голубым, а тучка — розовой. Не совсем розовой, скорее — белой. Розовыми были её чудесные волосы (люди их называют перистыми облаками). Тучкины волосы не могли не быть розовыми, потому что их расчёсывали красные лучи заходящего солнца. А ещё тучка была лёгкой-лёгкой. А ещё — весёлой и доброй. И не надо говорить, что тучка моя не настоящая, а будто нарисованная. Тучка как раз очень настоящая. Просто у неё день рождения. Первый. Просто как раз в этот самый сегодняшний день тучка на свет появилась. И конечно, сразу поняла, что очень хорошо быть белой-белой, розововласой, доброй и весёлой. А не как некоторые — серо-чёрно-лиловой, с дождём и градом. Вот и плыла, легко и весело, красивая, праздничная тучка. С небом почтительно разговаривала, самолёты о разных разностях спрашивала, с птицами болтала. А ветер рядом летел, следил за тем, чтобы юная тучка чувствовала себя уверенно. Но опекать тучку не было нужды. И ветер улетел по делам, пообещав скоро вернуться. А тучка поплыла дальше.

Конечно, хорошо ей в небе, но всё интереснее землю рассматривать. Чего только не увидишь! И города, и деревни, и реки, и озёрца маленькие, меньше самой тучки. А людей сколько! И всем на тучку смотреть радостно, потому что красивая она. Плыла-летела по небу тучка, посматривала на землю, приглядывалась к людям. И оказалась над окраиной города, над большим старым парком. По аллеям парка гуляли разные-разные люди. Белая весёлая тучка сразу обратила внимание на молодую нарядную женщину. Очень красивую, в лёгком белом платье, с яркой розовой лентой в волосах. «Какая красивая, — подумала тучка, — может быть, даже красивее меня. Только почему она грустная?»

Женщина и правда казалась грустной, даже раздражённой. Она сердито смотрела себе под ноги и слушать не хотела свою подругу. А та всё удивлялась:

— Какая муха тебя укусила? Что случилось? Ведь здесь так хорошо! А ты будто не видишь. Какие старые деревья! Какое небо!..

— Какое?! Ну, какое?! — сердилась красивая женщина с розовой лентой. — Небо как небо, деревья как деревья. И не до них мне.

Чем-то очень недовольна была нарядная женщина. Старые деревья и мудрое небо не удивились её сердитым словам. И даже не очень расстроились. Мало ли странных людей на свете! А молодая тучка удивилась. Она плыла над аллеей. И вот тень от прядки её розовых волос упала на лицо красивой женщины. Та резко подняла голову.

— Я так и знала, — сказала она удовлетворённо и твёрдо, — сейчас пойдёт дождь.

«Дождь? — удивилась тучка. — Почему дождь?»

А снизу, с аллеи, снова послышались сердитые слова:

— Туча! Настоящая туча! Да ещё с облаками какого-то розового цвета. Совершенно неестественный цвет!

«Так это на меня рассердилась красивая женщина. Ей кажется, что я принесла дождь, — догадалась белая тучка. — Напрасно. Ну а раз не понравились мои волосы, я могу их убрать». И белая лёгкая тучка собрала свои розовые волосы в тугой узел. И сразу что-то изменилось. Новая причёска сделала тучку будто тяжелее и старше. И ещё. Исчез чудесный розовый цвет, потому что солнце, увидев, как тучка собрала волосы-облачка, решило, что его красные лучи надоели. Солнце обиделось и отвернулось. И вот уже в небе не белая-белая розововласая тучка, а чуть сероватая маленькая туча. А красивая женщина не успокаивается:

— Да эта туча не просто дождь, а ливень с грозой принесла. Не иначе.

Очень обидно было слышать эти несправедливые слова. «Улечу. Сейчас же! Далеко», — решила тучка. Но не вышло. Пока тучка и женщина в белом платье были заняты друг другом, на горизонте появились тяжёлые серо-лиловые тучи. Эти грозовые тучи, полные дождя и молний, услышали сердитые слова женщины и поспешили к тучке будто бы для того, чтобы защитить её. На самом же деле злые лиловые тучи очень любили ссоры. Вот и сейчас они надеялись, что без серьёзной ссоры не обойдётся. Они нависли над аллеей, окружили тучку, и загромыхали, и засверкали:

— Не бойся, мы ей устроим! Мы ей покажем!

Послушаться бы красивой женщине подругу и сделать, как все: уйти из парка. Так ведь нет же! Смотрит она в чёрные тучи и не устаёт повторять:

— Я предупреждала, я говорила! Сейчас, вот сейчас пойдёт дождь!

Так оно и вышло. Только дождь не пошёл, а хлынул. Маленькая тучка старалась, очень старалась вырваться, улететь от чёрных туч, но разве пробьёшься! А нарядная женщина была уже совсем не нарядной. Её белое платье и розовая лента промокли, потемнели, стали цвета совершенно непонятного, печального. Злые тучи были очень довольны. Маленькая тучка чуть не постарела от обиды. А промокшая женщина твердила, почти плача:

— Я знала! Я говорила, говорила, говорила.

— Поменьш-ш-ше бы говорила, — шелестели старые деревья.

Никто их не услышал. Или не понял.

…А так хорошо всё начиналось: голубое небо, розовая тучка!.. А кончилось как? Плохо кончилось. Вернее, плохо кончилось бы, если бы не ветер. Но ветер, закончив свои дела, вернулся к тучке, как и обещал. Увидев, что творится, ветер разлетелся, расшумелся, закружился. Разогнал лиловые тучи, маленькую тучку вынес в синее небо, растрепал её стянутые волосы, помирил тучку с солнцем, с его красными лучами. Всё что нужно сделал ветер. Деловой попался ветер. Молодец просто.

А что же было дальше? А всё было хорошо. Плыла по голубому небу белая тучка с розовыми волосами. С небом разговаривала, с самолётами и птицами весело болтала. А вот на землю не смотрела. Не хотела. На всякий случай. Мало ли что…

Янтарная сказка

Шёл по земле человек. Катилось по небу солнце. Шёл человек по земле красивой, по траве зелёной. Думал человек. Катилось солнце по небу голубому, облакам кивало, человеку лучи золотые кидало. Радовалось солнце. О чём думал человек? Чему радовалось солнце? Человек думал ни о чём, просто думал. Потому что был человеком. Солнце радовалось ничему, просто радовалось. Потому что было солнцем.

Солнце радовалось и немного удивлялось. Тому удивлялось, что человек совершенно, ну абсолютно, ну нисколько не обращал на него, на солнце, внимания. А ведь оно такое яркое, большое, красивое!

Солнце бросило человеку несколько весёлых, искрящихся лучиков. А человек в лес свернул. Ну и что! Не такая уж это для солнца преграда. Разворошило солнце густую листву и протянуло человеку тёплые тонкие лучи. То ли не почувствовал человек, то ли всё-таки лес помешал. Солнце не обиделось: «Всё кончается, и лес кончится, — решило оно, — тогда человек меня увидит и, конечно, обрадуется».

Лес и правда кончился. Человек вышел на широкий пляж. Песок был золотым. А море — очень синим. Солнце прицелилось и бросило несколько лучиков к ногам человека так, чтобы, ударившись о песчинки, искры лучей кинулись человеку в глаза. Теперь человек наконец заметил солнечные лучи. Он очнулся от своих человеческих мыслей и поднял голову. И увидел солнце. Солнце приветливо кивнуло, а человек серьёзно сказал:

— Если я не ошибаюсь, солнце сегодня чересчур навязчиво. Правда, возможно, я ошибаюсь.

Человек взял подзорную трубу, долго смотрел на солнце и сказал:

— Я прав, солнечная активность явно повышена.

— Точно, — закивало солнце, — я сегодня очень активно! И очень хочу с вами общаться! И просто дружить!

А человек убрал трубу, надел шляпу с полями, тёмные зеркальные очки, в которых отражалось синее море, и гордо сказал:

— Теперь я могу не бояться солнца.

— Бояться?! Меня?! — ахнуло солнце, — Я не пугать — я дружить хочу!

Какие обидные слова!.. Какая несправедливость!.. Солнцу стало так горько, так горько!.. Совсем огорчилось-опечалилось солнце. Это заметила лёгкая белая тучка. Она подлетела к солнцу и завела непринуждённую беседу о том о сём. Специально. Чтобы отвлечь солнце от грустных мыслей.

А человек тем временем подошёл к морю. Синие волны выбросили к его ногам красивые золотистые камушки. Те, что называются янтарём. Эти чудесные камушки давным-давно живут в море. С тех самых пор, когда море захватило древний лес и превратило смолу деревьев в жёлтые прозрачные камушки. Множество камушков получилось. И если море хочет, его волны выносят их людям. В подарок. Золотистые камушки очень понравились человеку. Он пересыпал янтаринки из ладони в ладонь и повторял:

— Какая прелесть! Какие чудесные камушки! Будто маленькие солнышки!

— Что? Что? Что? — Солнце услышало слова человека о камушках-солнышках, несмотря на заботливую болтовню тучки.

А человек медленно шёл берегом моря, радуясь каждой новой янтарной капельке.

Солнце выглядывало из-за тучки и никак, ну никак не могло понять человека.

— Странный он, — удивлялось солнце, — радуется маленьким ненастоящим как будто солнышкам, а меня — настоящее, живое солнце — знать не хочет. Не понимаю.

И неудивительно. Понять человека очень трудно. Даже солнцу…

Осенняя сказка

Зазвенел яркий жёлто-красно-оранжевый будильник, и проснулась Осень-красавица.

— Я не опоздала? — встревожилась она и выглянула в окно, — Меня уже ждут, наверное.

Осень собралась быстро и, конечно, не забыла свою волшебную шаль. Золотая шаль была соткана из нитей грибного дождя и солнечных лучей, а если приглядеться, виделись в золоте разноцветные осенние листья, грибы и колосья, виноград и яблоки, и улетающие журавли, и ещё столько всего, что даже сама Осень не могла запомнить.

Явилась Осень к людям. А люди и не сразу заметили. Не до того им. Удивлены и расстроены люди. Крупные в садах яблоки выросли за лето, но кислые. На полях — золотые колосья, красивые колосья, а зёрна — лёгкие, будто ненастоящие, — не получится из них хорошей муки. А на виноградниках — тяжёлые гроздья. Видимо-невидимо их, но несладкий виноград, невкусный совсем. Вот люди и беспокоятся.

А Осень не беспокоится. «Лето хорошо поработало, всё подготовило, — огляделась она, — дело за мной». И взлетела над садами, полями, виноградниками волшебная шаль Осени. Теперь людям — только всё успевай! Яблоки — сладкие: в ту корзину — жёлтые, в эту — красные. Зёрна — тяжёлые: из одних — мука для хлеба, из других, самых лучших, — для пирожков и пирожных. Виноград — сладкий, сочный: и на сегодня, и на завтра, и ещё хватит на соки для малышей до самой весны.

Быстро собрали люди урожай и, похоже, были им очень довольны. И Осень рада. Как же иначе! Но вот посмотрели люди вокруг, и оказалось, что в садах их не осталось яблок; а поля вовсе не золотые, а чёрные; а виноградники, раньше жёлто-зелёные и фиолетовые, стали бледными, грустными, без единой яркой виноградинки. Переглянулись люди:

— Осень? Уже?

«Конечно, это я, — подумала Осень, — давно я. Наверное, люди были так заняты урожаем, что меня просто не сразу заметили. Неважно! Главное, что всего много и всё вкусное». И Осень улыбнулась — она была довольна.

А люди не улыбнулись, они, кажется, уже не были довольны.

— Да… — вздохнули люди, — Лето кончилось. Вот и осень. «Да… — задумались они, — Осень… А что делать?.. А ничего не поделаешь».

«Странно, — удивилась Осень, — люди мне будто и не рады. Быть не может!».

И снова, теперь уже над лесами и перелесками, взлетела волшебная шаль Осени. И вот машина за машиной, автобус за автобусом повезли людей в осенний лес. Долго гуляли люди по лесу и, кажется, были довольны.

«Урожай понравился, лес мой понравился, значит, и я людям в радость», — думала Осень.

А люди будто снова недовольны чем-то, будто печальны даже. Несут они полные корзинки грибов: и в рыжих, и в других — красных, шоколадных, жёлтых — шапочках. И корзины с осенней ягодой — ярко-ярко-красной клюквой! А ещё — охапки разноцветных рябиновых, дубовых, кленовых листьев. Бережно несут люди домой это осеннее волшебство и вздыхают:

— Осень… Да… Совсем осень. А что делать?.. А ничего не поделаешь…

«А что, что нужно делать?! — Осень почти испугалась, — Почему печальны люди? Неужели они хотят прогнать меня? Неужели я всё-таки им не нравлюсь?»

И она решила удивить людей, дать им полюбоваться тем, что не увидишь ни в какое другое время года. В самое небо на этот раз взлетела волшебная шаль Осени.

— Смотрите, смотрите, — звали друг друга люди, — быстрее, не успеете! Даже самые равнодушные долго не отрывали глаз от неба. И неудивительно: летели птицы. Просто летели — и всё. На юг.

— Видишь? Это стая ласточек. Маленьких, но очень смелых.

— Да нет же — это ровная-преровная нить сказочных гусей-лебедей.

— Тебе показалось! Это журавли. Это их стройный клин. Это они курлычат. Вот такое чудо подарила Осень людям. Долго смотрели люди в небо вслед разным прекрасным птицам. А потом?

— Да… Осень. Да, настоящая осень. А что делать? А ничего не поделаешь… Опустила Осень руки. Заплакала Осень: «Ничем людям не угодишь. Уйду!»

Закуталась она в свою волшебную шаль и отправилась куда глаза глядят. Но вот беда — расстроенная, обиженная Осень нечаянно надела свою шаль наизнанку. А изнанка была… совсем не золотой, совсем не красивой, совсем другой была изнанка. Так случается и не с волшебными вещами, а с волшебными — тем более. Не красные яблоки, не золотые листья, не крики журавлей несла с собой изнанка чудесной шали. Холодный долгий дождь и злой ветер вырвались из её складок.

Дует ветер, льёт дождь, медленно бредёт — уходит Осень вдаль по размокшей уже дороге. А что же люди? Люди смотрят в другую сторону. Там, в другой стороне, невидимая пока, на обочине дороги, чтобы в слякоть не ступить, стоит в белых своих одеждах красавица Зима.

Взмахнула Зима своей волшебной шалью, и полетели сначала редкие, потом всё чаще снежинки. Удивительные, хрупкие, узорчатые, невесомые, прекрасные. Чудо? Радость? Да уж и не знаю…

— Зима? Уже? — переглянулись люди, — Да… Осень прошла. Быстро как… Да… А жаль. Вот и зима. А что делать?.. А ничего не поделаешь…

Интересный народ-люди. Жаль им осень!.. Не ту, добрую, золотую. Сегодняшнюю — дождливую, печальную, некрасивую. А вот зима со всеми чудесами, похоже, не ко времени им. Странные люди. Да… А что делать?.. А ничего не поделаешь.

Солнечная сказка

Я расскажу тебе сказку о Солнечном Луче, который однажды ослушался Солнца, осмелился спорить с Законом Природы и попал из-за этого в очень неприятную историю.

Солнце, ближайшая к нам звезда, светит ярко, греет жарко и нежно. В его огненной гриве и бороде живёт множество горячих, искрящихся лучей. Но в космосе, тем не менее, всё равно очень холодно, темно, даже черно. Отчего же так?

— Закон Природы, — коротко отвечало Солнце.

Солнце постоянно кидало на Землю снопы, охапки, маленькие горсточки лучей: в зависимости оттого, проплывала ли под ним злая Сахара, яркая Куба или мягкая Карелия. И всегда Солнце предупреждало свои Лучи:

— В вашем распоряжении столько-то солнечных часов. И никуда не отклоняться!

— Ну почему же нельзя чуть-чуть, немножко побегать по холодному Космосу? Согреть его? — спрашивали иногда Солнечные Лучи.

— Нельзя, — строго отвечало Солнце, — невозможно: Закон Природы.

Солнце отправляло свои Лучи не только на нашу голубую Землю, но и на красный Марс, и на зеленоватую Венеру, и даже на самую далёкую нашу планету — всегда печальный Плутон. Но Солнечный Луч, о котором сказка, бывал пока только на Земле.

Однажды по воле Солнца наш Солнечный Луч и целый миллион миллионов его братьев оказались в чудесном краю. Это был огромный луг, поросший высоченной зелёной-зелёной травой, а в траве — красные, синие, жёлтые, белые цветы. Солнечные Лучи прыгали по цветам и пели на своём солнечном языке. По лугу бежала женщина в белом платье и красивой белой, с большими изогнутыми полями шляпе. За руку она держала маленькую девочку.

— Смотри, смотри, — почти кричала красивая женщина, хотя девочка была рядом, — смотри же! Мир пронизан солнцем! Мир пронизан солнечными лучами!

И надо же было, чтоб эти слова услышал наш Луч!.. Он будто застыл, закачался на ромашке, повторяя про себя: «Мир пронизан Солнечными Лучами». И… собрав все свои силы, Луч ринулся в путь.

— Несправедливо, несправедливо! — твердил он на лету, — Эта женщина в красивой шляпе думает, что весь мир пронизан нами, Лучами Солнца. А там, далеко, темно и холодно. Потому что, видишь ли, Закон Природы!

И Солнечный Луч помчался пронизывать мир, потому что так, он считал, будет гораздо лучше.

А что же Солнце? Оно не видело, куда и зачем полетел его Лучик? Да нет! Солнце, планеты, кометы и прочие космические жители и, уж конечно, сам Закон Природы своим волшебным зрением отлично видели крошечный, вернее, почти никакой по сравнению с Космосом Лучик. Почему же тогда Солнце его не остановило? Может быть, и Солнце тоже не считало Закон Природы абсолютно верным? Не знаю. Одно знаю точно: Солнце тряхнуло огненной гривой и решило — разрешу!

Сначала лететь было нетрудно, нестрашно, даже интересно. Мимо проплывали планеты, о которых раньше рассказывали другие Солнечные Лучи.

Вот немного странная планета Нептун. Этот самый Нептун только и делает, что примеряет то так, то эдак своё, как он считает, очень оригинальное кольцо. Но вот показалась печальная планета Плутон — край подвластной Солнцу страны, или, как говорят люди, Солнечной системы. Дальше Солнце не сможет помогать своему Лучу. И оно, почти испугавшись, приказало:

— Вернись! Иначе я не знаю, что с тобой случится. Ведь твоя сила, твоё тепло, твой свет без меня…

— …Исчезнут без вас, о Солнце, — медленно и спокойно сказала печальная планета Плутон.

А в этот миг мимо неё промчался Солнечный Луч, не обратив внимания на приказ Солнца и повторяя про себя заветные слова: «Мир пронизан Солнцем. Я маленький, но солнечный. Мир пронизан Солнцем».

Теперь всё. Теперь, за пределами Солнечной системы, только Закону Природы был подвластен Солнечный Луч. Конечно, Закон Природы с самого начала следил за этим прямо-таки безобразным, с его точки зрения, поступком Солнечного Луча. Он решил непременно строго наказать нарушителя. Это сначала. А потом?

…Всё труднее лететь Солнечному Лучу. Всё меньше сил у него оставалось. Всё холоднее становилась горячая ниточка Солнца, всё тоньше, всё бледнее. Солнце уже не могло помочь своему Лучу. Но Закон Природы тоже не так жесток, как иногда кажется.

— Возвращайся! — велел он Лучу, — Немедленно! Пока совсем не замёрз. Я прощаю тебя.

Но Луч летел вперёд. Бледнел, замерзал; если бы у него были зубы, он бы, конечно, сжал бы их, чтобы не стучали. И летел… Летел. Летел — и всё… И всё тут.

Замерли в тревожном ожидании Солнце, планеты, даже далёкие незнакомые звёзды. Ждали. Ждал Великий Закон Природы. А маленький усталый Солнечный Лучик летел. Он всё равно хотел, чтобы весь мир был хоть чуть-чуть пронизан Солнцем. Но Закон Природы не привык к неповиновению, а потому он просто-напросто швырнул Лучик в самую середину огненной гривы Солнца. Здесь, среди других Лучей, бледный и почти замёрзший Лучик сразу отогрелся и засветился так же ярко, как прежде.

— Благодарю вас, Ваше Могущество Великий Закон Природы, — склонилось в поклоне Солнце.

— Следить за своими Лучами нужно лучше, а то безобразие какое-то получается, — проворчал Закон Природы и строго добавил: — Приказываю тебе, Солнце, отнять у этого Луча способность понимать язык людей, — И про себя пробормотал: «На всякий случай, мало ли…»

— Повинуюсь, — ответило мудрое Солнце.

Солнце сказало «повинуюсь». Но первый раз в жизни, а ему уже за несколько миллиардов перевалило, Солнце, честное, как огонь, решило солгать. Оно не запретило Лучу понимать язык людей. Почему? Кто знает…

Свой цвет

— Всё светишь? Всё радуешься?! — Ворона зажмурила один глаз, а другим посмотрела на золотое солнце. Очень вредно посмотрела.

— Почему же мне не светить, не радоваться? Ведь всё хорошо! — И солнце протянуло лучик, чтобы поправить вороне пёрышки.

— Ой-ой-ой, хорошо! — подпрыгнула серая ворона. — Что хорошего-то?! — Она так возмутилась, что ветка старого лесного орешника задрожала под её лапками.

— Ну… — солнце то ли растерялось, то ли разволновалось, — по-моему, всё хорошо, — И оно бросило несколько искорок на маленькую ёлочку.

— По-твоему? — Ворона открыла зажмуренный глаз и зажмурила тот, что был открыт. — Ну, допустим, хорошо. А при чём здесь ты? Я спрашиваю!

Солнце широко открыло глаза, посмотрело на орешник, усыпанный гроздьями коричневато-золотых орехов, на жёлтые-жёлтые берёзы, на зелёные ёлки с рыжеватыми шишками, на красные ягоды рябины. Посмотрело солнце вокруг и промолчало. Что тут скажешь? Только загрустишь.

Подруга солнца — туча — очень не хотела, чтобы солнце грустило. Поплыла она к солнцу и… Да, кстати, может быть, ты не знаешь, что солнце и туча — друзья? Они очень дружат, поверь мне! А работают по очереди. Когда отдыхает — не проливает дождя — туча, солнце теплом и светом помогает хорошеть листьям, ягодам, орехам. Потом приходит черёд тучи: дело солнечных лучей продолжат нити дождя. Так и дружат туча и солнце. Но это к слову.

А что же делается у нас в сказке? А вот увидела туча, что расстроилось солнце, и говорит:

— Что ты?! Грустить из-за того, что кто-то, вредный или глупый, нарочно тебя обидел?! Несерьёзно это.

Тёмно-серая туча бережно укрыла солнце. Пошёл дождь. Желтеют среди нитей его берёзы, поблёскивают красные ягоды рябины, не боятся дождя орехи золотистые. Ворона, та, что обидела солнышко, похоже, рада туче и дождю. «Вот теперь точно всё хорошо, — она сразу двумя глазами удовлетворённо посмотрела на тучу, — прекрасная тёмно-серая туча! Мне под цвет. И дождь замечательный: светло-серый. Подойдёт мне».

Туча не обращала внимания на довольную ворону. Дождь нашёптывал что-то спокойное ярким деревьям, поил водой их корни. Вороне это было как-то всё равно, её другое занимало.

— Приветствую вас! Добро пожаловать в мой лес! — Ворона даже крыльями взмахнула, но в ответ не услышала ни слова. Тогда она продолжала: — Я рада, что вы закрыли солнце. Оно меня раздражало.

— Мне, кажется, что-то послышалось, — прошелестел дождь.

— По-моему, я тоже слышу чьи-то странные слова, — ответила туча своему дождю.

— Странные слова?! Это мои слова! Это я, ворона, столько всего умного прокаркала.

Ворону немного задело невнимание тучи и дождя, она взъерошилась ещё больше. Но наконец к ней обратилась сама туча:

— Ворона? Где-то здесь ворона? И говорит что-то умное?

— Конечно, конечно! — Ворона подпрыгнула на ветке. — Вот, вот здесь я!

— Что-то я вас не вижу, ворона, — правду, нет ли сказала тёмно-серая осенняя туча. — А вы какая из себя?

— Да, о вашей внешности, пожалуйста, — прошелестел дождь.

— Какая я? — Ворона вытаращила глаза, — Моя внешность?! Она у меня очень замечательная. Просто серая! Я немного светлее вас, туча, и немного темнее вас, дождь. Я просто средне-серая в перьях. — Ворона устроилась на кончике самой длинной ветки, чтобы быть виднее.

— Я смотрю и вижу, — туча будто бы прищурилась… — жёлтые берёзы, рыжие молодые шишки, красную рябину, — медленно перечисляла туча. Нарочно, нет ли…

— Ой, при чём здесь всё это разноцветное?! Я просто серенькая, обыкновенно серенькая. Ну? Видно?

— Поливая орешник, — прошелестел дождь, — я обратил внимание на блестящие, красивые орехи.

— Ну, знаете! Ну!.. — совсем рассердилась ворона, — Оба вы, туча и дождь, какие-то странные! Золотые орехи всякие, рябины, берёзы красные и жёлтые видите! А меня, родственную, можно сказать, родную вам по цвету, серую ворону, разглядеть не можете! Как же так?!

— Очень просто, — И туча вот как всё объяснила: — Я, туча, тёмно-серая, дождь мой — светло-серый…

— Ну-ну! — не терпелось вороне.

— …Вот, — спокойно продолжала тёмно-серая туча, — а вы, ворона, как вы сами сказали, обыкновенная, просто средне-серая. В этом всё и дело.

— Какое дело? Какое такое дело? Я… Я… Я… — Ворона просто из себя вышла: — Я как раз нужного, вашего цвета!

— Не нашего, простите, — прошептал вежливый дождь.

— Ага, — каркнула ворона, — я не вашего, а все эти разноцветные… — Она завертела головой, указывая на орехи, ягоды, листья… — Они, можно подумать, именно вашего.

— Нет, нет… — Туча поставила всё на свои места. — У ягод, орехов, листьев пёстрых — свой, именно свой цвет: жёлтый, красный, золотистый…

— Это правильно, — кивнула ворона.

— У меня, — продолжала туча, — тоже свой цвет: тёмно-серый.

Ворона внимательно слушала.

— И у моего дождя свой цвет: светло-серый. Вот и получается, что у всех — посмотрите вокруг — свой цвет. Потому и видно всех.

— Интересно получается, — пробурчала ворона, — интересненько. Вы — цветные. А я что — бесцветная?

— Вы, уважаемая ворона, вообще бесцветно-незаметная. Это мы, я и дождь, как бы спрятали ваш цвет. Не нарочно. Вы средне-серая, так? Вот и потерялся ваш цвет средний где-то посреди моего тёмно-серого…

— …И моего светло-серого, — подхватил дождь.

Растерялась ворона, замолчала, вздохнула даже. Взъерошилась. Поразмышляла и спросила, представь себе, почти робко:

— Так что же, я такой и останусь? Ну, посредине… что ли?

— Нет, — успокоила туча, — совсем нет. Нам с дождём придёт пора уходить. Выглянет солнце.

— Солнце?! — Ворона захлопала глазами.

— Да, да, — продолжала туча. — Солнышко золотыми своими лучами высушит и пригладит ваши перышки, позолотит чуть-чуть. Разве плохо: серо-золотистая ворона на жёлтой берёзе? Замечательно. Просто вам солнца недостаёт. А мы, я и дождь, вам мешаем.

— Солнышка вам нужно дождаться, — зашумел дождь, — и вы, ворона, станете видной и даже хорошенькой.

Ворона растерянно моргала, жмурила то один, то другой глаз.

— Ну что ж, нам пора, — сказала туча. И небо стало не тёмно-серым, а ярко-голубым.

— Всего хорошего, — попрощался дождь. Исчезла светло-серая пелена с осеннего леса — яркого, пёстрого, разноцветного.

Выглянуло золотое солнце.

— А… Э… Ну… Это… — Ворона не знала, как заговорить с солнышком.

Но солнце, конечно, было умнее и добрее вороны, а потому сказало:

— Не беспокойтесь, пожалуйста. Я кое-что слышало и тоже думаю, что золотисто-серая ворона будет прекрасно выглядеть на жёлтой берёзе. Подставляйте пёрышки.

Сказка про щенка и старую тапочку

Каждый нормальный щенок точно знает, что самая замечательная вещь в мире — старая тапочка его хозяина. Потому что с ней можно играть. Можно её трепать, подбрасывать, можно рычать на неё, делать вид, что пугаешь. А тапочка будет тихонько отползать и делать вид, что боится. Правда! Щенок не сразу понял, какая прекрасная вещь старая тапочка. Вот как было дело.

Щенок что-то скучал, что-то грустно ему было. Он поскулил, поскулил немножко и решил, что нужно хорошенько поиграть, иначе совсем грустно станет. Покрутился юлой, поймал свой хвост — только веселей не стало.

Щенок выскочил во двор, помчался к большой собаке, которая в будке.

— Собака, а собака! Давай поиграем. Одному неинтересно.

Собака высунулась из будки, устало зевнула и сказала не совсем честно:

— Нет. Не могу. Сторожить надо.

— Что сторожить?

— Ну, вообще…

— Так ведь не ночь сейчас.

— Не ночь, — согласилась большая собака, — но сторожить всё равно надо. Поиграй с кошкой.

И спряталась в будку.

— С кошкой… — грустно сказал щенок, — Попробую. — Пошёл искать кошку. Вот она, кошка. Лежит на солнышке, глаза прищурила — хорошо ей, совсем не до щенка. А он отыскал её.

— Кошка, кошка! Поиграй со мной, пожалуйста!

— Ну что ты, — кошка рассерженно прижала ушки, — что ты? Такое солнышко тёплое, — она совсем закрыла глаза, — нужно спокойно дремать, мечтать, а ты говоришь — поиграем.

— Да я не дремать-мечтать, я играть хочу! — настаивал щенок.

— Отстань, пожалуйста, — Кошка свернулась в клубок, укрыла нос кончиком хвоста, — У тебя есть хозяин. Пусть он с тобой играет.

— Хозяин, — вздохнул щенок. Он знал, что хозяин наверняка сидит в кресле, поджав ноги, сбросив тапочки, читает что-то, от чего нельзя оторваться.

Так оно и было. Щенок сел возле кресла и молча уставился на хозяина. Хозяин оторвался от книги, взглянул на щенка.

— А, бандит, явился, — ласково сказал он, — Ну, посиди со мной.

И снова уткнулся в книгу.

Щенок понял, что хоть он и явился, играть с ним хозяин не собирается. Ничего не поделаешь. Щенок немного покрутился и улёгся рядом. Положил мордочку на лапы, хотел заскулить, но услышал мягкий тёплый шёпот:

— Щенок, а хочешь, я с тобой поиграю?

Щенок даже не сразу понял, что это голос одной из хозяйских тапочек.

— Это кто говорит? Это ты, тапочка? — нерешительно спросил щенок.

— Ну конечно я.

Тапочка была старая, поношенная, даже слегка дырявая.

— Странно, — удивился щенок, — А ты разве живая?

— Смешной ты, — тихо рассмеялась тапочка, — конечно, живая. Смотри внимательно.

Щенок внимательно посмотрел и увидел, что у тапочки есть два весёлых глаза, пуговка-нос и даже, кажется, хвост. Никак нельзя не понять, что тапочка совершенно живая.

— Вот хорошо! — обрадовался щенок, — Вот хорошо, что ты живая! Как же я раньше не заметил?

— Бывает… — вздохнула тапочка. — Ничего не поделаешь.

— И ты правда поиграешь со мной?

— Конечно! Я очень люблю играть. Только мало кто знает об этом.

Вот так и познакомились щенок и старая тапочка. С тех пор они часто играют вместе. Щенок налетает на тапочку, будто хочет разорвать её в клочья. А тапочка подпрыгивает, будто боится. И обоим смешно и весело. А большая собака, кошка и хозяин удивляются — что это щенок так любит играть со старой тапочкой, а тапочка играет со щенком? Вернее, оба играют, вместе. Поэтому и весело им.

Два окошка

Жили-были два окошка. Одно из них выходило в сад. В саду, прямо возле окна, росли три куста красных роз, чуть дальше светилась небольшая клумба ярко-оранжевой настурции, по обе её стороны раскинулась тёмно-сиреневая сирень, а ещё дальше, уже возле забора, зеленели высокие тополя.

Куда смотрело второе окошко, сказать трудно. Его стекло было разрисовано таинственными серебряными узорами, переплетениями сверкающих нитей, прекрасными загадочными виньетками. Конечно, это было зимнее морозное окошко. Это была картина, которая висела напротив первого окна, окна в яркий, разноцветный сад.

Окошки оказались рядом недавно. Они познакомились, ни разу не поссорились, по утрам здоровались, но не дружили. Они не любили друг друга, они друг другу завидовали.

«Мои красные розы, — думало первое окошко, — конечно, чересчур ярки, настурция так и старается каждому на глаза попасться, сирень всегда взлохмачена, а тополя просто староваты. Зато как бы пошёл мне изысканный серебряный наряд того окна!»

А то, зимнее окошко, печалилось: «Вот бы сбросить зимнюю одежду, надоевший серебряный занавес! Улыбнулись бы за моим прозрачным стеклом розы и настурции, пушистая сирень и мудрые тополя покачивали бы ветками».

…Коротка память: забыло окошко, то, что в сад смотрит, что само оно попросило художника нарисовать его зимой. Коротка память: забыло нарисованное зимнее окошко, что живёт за ним прекрасный сад. Вот и завидуют два красивых окошка друг другу. Вернее, одно окно само себе завидует. Потому и конца этому не будет.

Розовые цветы

Странно, — сказал цветовод, взглянув на картину, висевшую в комнате.

— Очень странно, — подхватил художник, который тоже видел картину впервые.

— О чём вы? — спросил хозяин квартиры своих гостей, — Чем удивила вас эта картина?

Действительно, картина была очень проста: на ней был нарисован только горшочек с цветами. Вернее, с одним-единственным цветком. Он, нежно-розовый, похожий немного на колокольчик, немного на лилию, довольно высоко взлетал на бледно-зелёном стебельке над пушистым кустиком своих тёмных бархатных листьев. Цветок очень красивый, но что странного?

— Непонятно следующее, — стал объяснять цветовод, — количество листьев, золотистый цвет тычинок, некоторые другие детали говорят мне, что розовых цветков должно быть не менее пяти.

— Я не учёный, — сказал художник, — но тоже считаю, что автор картины должен был изобразить больше цветов. Ведь они прекрасны!

— Ах, вот в чём дело! — улыбнулся хозяин дома. — Картина у меня случайно и недавно. Я только знаю, что она очень старая, вернее, старинная. Но в чём-то вы, вероятно, правы. Потому что картина действительно называется «Розовые цветы». Цветы, а не цветок. Ну да ладно.

И всё, о картине забыли, другие были дела, разговоры. Люди покинули комнату, вещи почувствовали себя свободнее и заговорили на своём языке.

Сначала зашуршали нарисованные тёмно-зелёные бархатные листья:

— Ну, что ж… ты свободен. Лети, малыш. Ты слишком прекрасен, чтобы вечно быть с нами, обыкновенными листьями. Счастья тебе!

— Нет, нет, — отозвался розовый цветок, а ведь именно к нему обращались листья, — Нет, нет, — прекрасный голос прекрасного цветка звучал очень неуверенно, — я не могу оставить вас, милые листья. Я помню, как вы растили меня и моих братьев ещё до того, как нас всех нарисовал художник. Я не покину вас.

— Твои улетевшие братья говорили так же… Но… Не теряй времени, лети, — шуршали тёмно-зелёные листья.

— Я помогу, помогу, — над окном взлетела лёгкая красивая занавеска, — я перенесу прекрасный цветок через подоконник, прямо в мир.

— Ах, нет! Ах, нет!.. — дрожал голос розового цветка, — Я не могу бросить свои добрые листья. Ведь они совсем не цветы. Как же быть с названием картины?! Люди будут удивляться или даже смеяться…

— Не думай об этом, малыш, — шептали листья.

— Я перенесу вас в удивительный мир, чудесную жизнь, о которой вы ничегошеньки не знаете, — торопила красивая занавеска.

— Спеши, тебя ждут!

— Нет, нет, нет, не могу, — всё сильнее дрожал голос прекрасного розового цветка. — Нет, нет, — повторял он и…

Улетел? Остался? Вы правы… Улетел или остался…

Летние подарки

Это неправда, что Лето в далёких жарких странах живёт. Живёт оно на чердаке в избушке лесника. На мягкой соломе спит осенью, зимой, весной. Но вот приходит его черёд. Летом Лету не до сна. Оттого и дни такие длинные, а ночи короткие.

Дел у Лета летом — не сосчитать. И в лугах, и в полях, и в лесах, и на опушках. Да что рассказывать, ты и сам знаешь. Наконец всё в порядке, кажется. Присело Лето на полянке отдохнуть перед дорогой.

Дорога у него дальняя, путь далёкий, нелёгкий: в заветном лукошке нужно отнести в город чудесные, почти волшебные подарки — летние цвета, звуки, запахи. А как же иначе? Ведь и о городе подумать надо! Вот только что выбрать, что в лукошко положить? Такое оно маленькое…

Задумалось Лето, глаза закрыло, а оттого звуки будто ярче стали. С одной стороны слышится кукушкин голос: «Ку-ку, ку-ку». Она, кажется, подсчитывает что-то. С другой стороны, с маленькой лесной речушки, доносится песня весёлых лягушат. А прямо над головой Лета, на высокой ёлке, раздается звонкая дробь дятла.

Взмахнуло Лето своим волшебным лукошком, будто зачерпнуло что-то. И попали в лукошко два кукушкиных «ку-ку», один куплет весёлой песенки лягушат и стук дятла. Потяжелело лукошко, хотя нам, людям, пустым показалось бы.

Чем же ещё горожан порадовать? Оглядывается Лето по сторонам. Вот! Целая полянка согретой солнцем ароматной земляники. Как раз для заветного летнего лукошка! И рядом с прежними подарками Лета в лукошке оказались так нужные городу чудесный аромат и нежный цвет лесной ягоды.

«Ещё кое-что поместится», — подумало Лето, тихонько встряхнув лукошко. Вдруг что-то сверкнуло и тут же погасло в тени старого орешника — это солнечный лучик упал на блестящий лепесток жёлтого лютика, а потом тень старого дерева нечаянно укрыла цветок. «Это то, что нужно», — обрадовалось Лето. Горсточка густой зелёной тени, чистая искорка солнца, золотистый цвет лютика — всё, лукошко наполнилось доверху. По лесной тропинке, по луговой дорожке, по дороге просёлочной торопится Лето к широкому шоссе, чтобы на автобусе доехать до города. Всем встречным волшебное лукошко казалось пустым. Это и понятно. Ведь чтобы ожили, подарили себя людям спрятанные в лукошке золотистая искорка лепестка лютика, кукушкино «ку-ку», стук дятла, цвет земляники и аромат её, песенка лягушат, тень старого орешника — нужно все эти подарки из волшебного лукошка достать. Но это будет позже, а пока подошло Лето к автобусной остановке.

Мчатся мимо разные машины. А автобуса всё нет и нет. Лето смотрит вслед машинам, от дорожной пыли чихает, глаза трёт, моргает. Притомилось, устало Лето, село на обочине дороги, задремало. Заветное лукошко стоит рядом. А автобуса всё нет, а машины всё мчатся — пылят, а времени много прошло. Неожиданно вздрогнуло, проснулось Лето, будто случилось что-то. А ведь и правда случилось: заветное лукошко на боку лежит. Зацепила, уронила его какая-то неосторожная машина. А может, не машина, может, сильный поток дорожного автомобильного ветра опрокинул лукошко.

Опечалилось сначала Лето. А потом… потом улыбнулось. Ведь невдалеке от дороги откуда ни возьмись появилась стайка золотых с солнечными искорками лютиков; а откуда-то донёсся аромат лесной земляники, засветилась совсем рядом чудесная лесная ягода; а тень какого-то крохотного кустика стала прохладной, как тень старого орешника; а когда на секунду замолкал шум машин, становились слышны весёлая песенка лягушат, стук дятла и кукушкино «ку-ку». Так-то вот…

Немножко печально улыбнулось Лето, покачало головой и с пустым лукошком отправилось к себе в лес, на чердак избушки лесника. Отдохнуть немножко. Завтра Лето соберёт новые подарки.

«Может быть, завтра больше повезёт», — думало Лето. Может быть…

Сказка старого парка

Есть на свете маленький старый городок. Далеко-далеко от городов больших и новых. В маленьком городке раскинулся большой старый парк со множеством аллей, с деревьями развесистыми, сильными, красивыми. В дальнем краю парка, возле низкого забора из металлических, обвитых зелёным плющом прутьев, стоял домик-навес карусельщика. Конечно, здесь же жила-была и сама карусель. Никаких других — современных головокружительных, скоростных — аттракционов в старом парке старого города не было. А вот карусель все любили, и работы у её лошадок хватало.

Про лошадок сейчас расскажу. Их было семеро, они расположились одна за другой по краю круглого деревянного основания карусели. Огромный семицветный зонт возвышался на шесте над ними. Когда весёлые мальчишки и девчонки садились на лошадок — на красную, оранжевую, жёлтую, зелёную, голубую, синюю и фиолетовую, — карусельщик включал карусель, и лошади пускались по кругу.

Лошадки были такие яркие, разноцветные! Наверняка сама волшебница-радуга помогала раскрашивать их, чтобы ребятам было веселее. А ещё у всех семерых лошадок были серебряные султанчики и уздечки. В общем, лошадки на карусели старого парка казались сказочно-красивыми. И, наверно, они были очень добрыми. Почти весь день без устали катали-кружили своих маленьких всадников. Только во время обеда карусельщика лошадки отдыхали.

А сейчас пришло время поговорить ещё об одной лошадке. Вернее, о лошади самой обыкновенной. Она привозила карусельщику обед. В этом старом маленьком городке машин было очень-очень мало. Зато была настоящая лошадь. Ей поручали много важных дел. Вовремя доставить обед карусельщику считалось очень важно и даже почётно — ведь карусельщик в городе один.

Лошадь справлялась со всеми делами отлично. Извозчик, а он всегда был с ней, часто хвалил Звёздочку. Так звали лошадь. Она была шоколадного цвета, хвост и грива — каштановые, блестящие, глаза — карие, а на лбу — белое пятнышко, похожее на звезду. Потому и Звёздочка. Она очень любила приходить к карусельщику. И очень стеснялась. Почему? Послушай.

Вот старый зелёный парк. Вот домик-навес карусельщика. Вот под большущим ярким зонтом карусель. Неутомимые весёлые лошадки кружат ребят. Трепещут их серебряные султанчики, сверкают уздечки. Вот и стала Звёздочка возле низенького забора парка, глаза опустила. Карусельщик остановил карусель, обедает, с извозчиком беседует. Звёздочка украдкой посматривает на застывших разноцветных лошадок, вздыхает: «Всегда я буду обыкновенной лошадью, обыкновенного лошадиного цвета. Всегда я буду развозить по городу самые обыкновенные хлеб, молоко, сахар. Никогда я не стану такой нарядной.

Никогда не смогу катать наших ребятишек. Не быть мне такой, как лошадки на карусели. И дружить с ними нельзя мне, ведь я просто обыкновенная лошадь». Очень переживала шоколадная Звёздочка.

А если бы она не грустила и не стеснялась, а внимательно посмотрела бы на чудесных лошадок? Очень бы удивилась.

Красивые лошадки, оказывается, тожесмущённо опустили глаза. Они вздыхали и перешёптывались: «Никогда нам — разноцветным, игрушечным — не стать настоящими лошадками настоящего лошадиного цвета. Мы умеем только развлекать-кружить мальчиков и девочек. Никто не разрешит нам по-настоящему помогать детям и взрослым, перевозить настоящие хлеб, молоко, сахар. Никогда не станет дружить с нами всеми уважаемая, самая настоящая лошадь Звёздочка. А нам так хотелось бы покатать её на нашей карусели».

Пообедал карусельщик, попрощался с извозчиком, отправилась по серьёзным делам маленького старого города Звёздочка. Снова весело закружилась карусель с яркими лошадками.

Грустно, правда? Грустно, потому что шоколадная Звёздочка и карусельные лошадки всех цветов радуги так и не решились посмотреть друг другу в глаза. Так и не узнали, что очень уважают друг друга и очень хотят дружить. Грустно, но ты не расстраивайся. Дело в том, что карусельщик и извозчик — хорошие люди, просто замечательные. И когда-нибудь однажды один из них хлопнет другого по плечу и скажет:

— Приятель! Как же так?! Мы до сих пор не познакомили наших прекрасных лошадок!

…И вот все восемь лошадок перезнакомятся. И окажется, что все они самые что ни на есть и настоящие, и сказочные сразу! И очень нужны все до единой и взрослым и детям! А ещё окажется, что они давно дружат, только не знали об этом. Так бывает…

А потом шоколадная Звёздочка поднимется на деревянную карусель к разноцветным лошадкам. И они немножко покружатся вместе. Это будет очень здорово, замечательно даже. Поверь мне, так обязательно случится. Если не завтра, то чуть позже. Я знаю, что говорю. Ведь я из этого самого маленького старого городка.

День рождения старой ели

Жила-была ёлка. Уважаемая всем лесом старая ель. Ей исполнялось сто лет. Это много — сто лет. Даже ель, дерево сильное, в этом возрасте считается пожилым. Столетняя ёлка много повидала на своём веку и многое умела.

Умела ель предсказывать погоду. Это ей было совсем не трудно, потому что все на свете ветры и даже маленькие ветерки были её добрыми друзьями. Они и научили её узнавать погоду. Прилетит ли завтра туча из-за леса и прольёт ли дождь над лесом, или туча улетит далеко за речку и погода будет ясной. А ведь лесным жителям очень важно, какая будет погода. Если солнечно — белкам можно грибы на зиму сушить, а если пасмурно, прохладно — можно лягушатам по влажной траве прыгать в соседний ручей в гости к бабушке. Ну а если сильный ливень приближается, значит всем по норкам прятаться. А ещё старая ель умела рассказывать удивительные сказки и истории. И откуда она их столько знала? А вот откуда!

Самые короткие сказки рассказывала ёлке быстрая молния. Самые длинные истории поведали долгие зимние ночи. Самые весёлые сказки рассказывали солнечные лучи. Самые грустные — осенние дожди. За сто лет много разных историй узнала ёлка, а ведь интересные сказки все любят. Вот и прибегают к ёлке зайчата, ежата, медвежата, прилетают синицы, дрозды и просят:

— Ёлка, ёлка, расскажи сказку! Пожалуйста!

И за сказки любили ёлку, и за то, что про погоду всё знала, а главное, за то, что доброй и справедливой была. Поэтому, когда стал приближаться день рождения старой ели, весь лес задумался: чем бы её порадовать? Ведь это не простой день рождения, а сотый!

— Послушайте меня, — важно сказал дедушка Медведь. — Хоть и считается, что слуха у меня нет и в музыке я ничего не понимаю, а всё-таки я точно знаю, что лучше всех в нашем лесу поёт розовый дрозд. Давайте попросим его спеть для ёлки свои самые лучшие песни.

— Я очень рад, что вам нравятся мои песни, уважаемый дедушка Медведь, — вежливо поклонился розовый дрозд, — но я пою их часто и не могу дарить на день рождения то, что дарю каждый день.

— Дрозд прав, — застрекотала сорока. — Нельзя дарить уже подаренное.

— Придумал! — весело подпрыгнул заяц. — Мы, зайцы, соберём самые красивые грибы, а белки пусть нанижут их на ветки старой ели. Мне рассказывала одна маленькая ёлочка, что деревья очень любят, когда их украшают грибами.

— Ну-у-у! Тоже придумал! — насмешливо фыркнула рыжая белочка. — Мы уже неделю назад нанизали на ёлкины веточки самые красивые грибы.

— Я знаю, что сделать! — сказал маленький зелёный лягушонок, — Нужно спросить у самой ёлки, какой подарок она хотела бы получить.

На том и порешили. Пошли к ёлке.

— Дорогая наша именинница, — сказал дедушка Медведь, — мы долго думали, что подарить тебе, чем порадовать в твой сотый день рождения. Думали, да придумать не смогли. Не подскажешь ли ты нам?

— Спасибо, друзья, — зашуршала иголками старая ель, — Спасибо, что помните о моём празднике. Мы старые друзья, и поэтому открою я вам мою тайну. Есть у меня заветное желание…

Замерли звери и птицы — слушают.

— Девяносто девять раз встречала я свой день рождения зелёным-презелёным летом. А ведь день рождения — это начало нового года моей жизни. Это праздник — почти как Новый год. У нас, у ёлок, традиция — встречать Новый год в пушистом лёгком платье из нежных, трепетных снежинок. Но я знаю, — вздохнула ёлка, — что даже вы, мои верные друзья, не сможете подарить мне ни единой снежинки. Только зима со снегом могут сделать это…

Опечалились лесные жители: действительно, как исполнить желание ели? Вдруг крохотная белая бабочка опустилась на лапу дедушки Медведя. Посмотрел медведь на белую бабочку, задумался и понял, что не просто так прилетела она.

— Бабочка, — тихо спросил он, — много ли у тебя подружек?

— Много, дедушка Медведь: и в лесу, и на лугу, и в поле, и в берёзовой роще…

— Они такие же белые, нежные, лёгкие, как ты? Так же похожи на снежинки?

— Да, дедушка Медведь. Правда, я никогда не видела снега — ведь мы, бабочки, спим зимой. Но однажды старая ель сказала мне, что я похожа на большую снежинку. Вот я и подумала…

— Ты замечательно придумала, маленькая белая бабочка. Собирай своих подружек, — И медведь легонько подбросил бабочку.

…Вот и настал день рождения ели. Друзья пришли поздравлять её. И бабочка здесь. Она тихонько что-то сказала дедушке Медведю.

— Милая ёлка, — торжественно произнёс дедушка Медведь, — с днём рождения! Закрой, пожалуйста, только на одну минутку глаза.

Закрыла ель зелёные глаза. (Почему зелёные? Конечно, зелёные. Какие же глаза могут быть у ели? Только зелёные-презелёные.) Закрыла ель глаза. А когда открыла — увидела, что на каждой её веточке, на каждой её хвоинке сидит, взмахивая крылышками, лёгкая, почти невесомая белая бабочка. Бабочка-снежинка.

Такого необыкновенного, прекрасного живого снега ель ещё никогда не видела. Она была очень счастлива, благодарно кивала ветками и думала: «Как хорошо, как радостно жить на свете, если рядом настоящие друзья».

А друзья повторяли:

— С Новым годом! С днём рождения!

Сказка о старой вазе

Ваза жила на маленьком столике с резными ножками. Красивая ваза старинного гранёного стекла. Её узорчатые грани умели делать удивительную, почти волшебную вещь: они ловили лучи солнца, перебрасывались ими, а потом кидали назад, солнцу. От этой игры вся ваза и даже вода в ней весело светились.

Но ваза была не только красивой, но и умной. Она отлично понимала, что красива не только из-за граней старинного стекла, не только из-за весёлой игры солнечных лучей. Главное, конечно же, — прекрасные цветы, что жили в вазе круглый год.

Ваза очень любила цветы и сердилась, если хозяйка иногда на день-другой случайно оставляла её без цветов. Но это было редко.

Ранней весной в вазе появлялись жёлтые цветы. Они были похожи на крохотные пушистые шарики и казались почему-то очень тёплыми. А назывались — мимоза! После мимозы приходили нарциссы. Самые нежные весенние цветы. Белые нарциссы похожи на лёгких-лёгких шестикрылых мотыльков. Жёлтые нарциссы казались несколько серьёзнее и походили на короны маленьких фей. Вазе нравились и те, и другие. Но белые всё-таки больше.

Потом появлялись тюльпаны. Жёлтые, красные и жёлто-красные. Розовые, и белые, и розово-белые. А иногда и лиловые. Удивительно яркие, весёлые цветы. Случалось, ваза уставала от тюльпанов. Нельзя сказать, что она их не любила. Просто иногда уставала от их шумного весёлого шёпота.

На смену тюльпанам приходила сирень. Бледно- и тёмно-сиреневая. Или белая. Её прохладные, пушистые кисти казались вазе очень спокойными.

Ваза всегда ждала сирень ещё и потому, что знала: раз сирень — значит наступило лето. И цветов будет… разных…

Пионы. Белые, розовые, бордовые. Плотные мячики-бутоны и пышно распустившиеся взрослые цветы.

Ирисы. Изящные, жёлто-лиловые.

Лилии. Ярко-оранжевые с чёрными крапинками. Очень гордые, немного неспокойные цветы.

Ещё лупинусы. Белые, розовые, фиолетовые. Стройные, как свечи.

А гладиолусы? Им хочется казаться очень строгими. Но это не так. Гладиолусы розовые, белые, светло-оранжевые — добры и задумчивы. Красные же и тёмно-бордовые — серьёзны и даже мудры. Так казалось вазе.

А флоксы? Золотые шары? Разноцветные садовые ромашки? Душистый горошек? Разве вспомнишь все цветы лета!

Но вот появлялись астры. Хозяйка очень любила астры. Ваза тоже. Конечно, они красивы. Бордовые, белые, тёмно-красные, сиреневатые — с чуть блестящими округлыми лепестками или бледно-розовые, бледно-сиреневые, светло-жёлтые — с острыми, тонкими, будто настороженными лепестками.

Чудесные цветы, но грустные. Ведь астры — это осень. Долго цветут астры. Всю долгую осень. До первого снега.

А потом? Зимой ваза остаётся без цветов? Нет, конечно. Морозной зимой в тёплых оранжереях с маленькими искусственными солнцами-светильниками всегда растут цветы. Каллы — скромные, но гордые своей прохладной белизной. Гвоздики: розовые — нежны, красные — торжественны, белые-очень спокойны. И конечно — розы. Они так прекрасны… так прекрасны… что иногда, кажется, устают от своей красоты.

Вот так и жила ваза: круглый год — с чудесными цветами.

…Но однажды зимой в мороз и снег хозяйка принесла домой не гвоздики, не розы, не другие какие-то тепличные цветы. Хозяйка налила в вазу свежей воды и осторожно опустила в неё обыкновенные, ну, самые обыкновенные, голые замёрзшие ветки. Они были так холодны, что ваза даже чуть вздрогнула.

— Это, — сказала хозяйка, поправляя ветки, — тополь. На него с крыши снег сполз. Ветки обломал.

«Странно, — подумала ваза, — зачем нужные холодные, без единого цветочка ветки? Разве на них распустятся розы или гвоздики? Ясно, не распустятся».

Хозяйка, конечно же, знала об этом. Но всё равно каждый день меняла веткам воду. Ставила их на солнце, рассматривала: будто ждала чего-то необыкновенного.

А ваза удивлялась: что же необыкновенного может появиться на ветках обыкновенного тополя?

Но вот однажды утром, когда на улице мела метель, а стёкла окон были разрисованы морозом, ваза услышала тихое шуршание. Потом кто-то ойкнул. Потом чихнул. Потом шёпотом, потому что все, кроме вазы, ещё спали, сказал:

— Здравствуйте!

И вдруг запахло весной. Тёплым весенним ветром, первой весенней зеленью, просто солнцем весны. Что за чудо! На улице снег стеной, а откуда-то весной повеяло. У вазы, если можно так сказать, даже голова закружилась. Она тихонько зазвенела, разбудила хозяйку.

Не знаю, почувствовала ли хозяйка, что в комнату весна пришла, но она сразу раздвинула шторы и подошла к вазе.

— Ну вот, — сказала она, — не зря мы с тобой ждали.

И тут ваза увидела, что на одной из тополиных веток появился крохотный ярко-зелёный клейкий листочек. «Так это он весну принёс, — поняла ваза, — весну — зимой, в снег. Такой маленький…»

И всеми гранями старинного, много повидавшего на своём веку стекла ваза приветливо прозвенела:

— Здравствуй! С днём рождения!

Сказка об осеннем ветре

Жил-был ветер. Сначала хорошо жил, весело. Время было жаркое, а потому везде и всюду ветру радовались… Подует ветер с поля — аромат горячих колосьев принесёт. Люди довольны. Слуга ветер подует — запах скошенной травы прилетает. Снова люди довольны. Ну а уж если с моря ветер влажную солёную прохладу принесёт — люди радуются, нарадоваться не могут.

Ветер умел делать множество вещей. Умел листать страницы книг. Правда, не всегда в нужную сторону. Умел сушить стираное бельё не хуже солнца. А ещё умел надувать парус лодки и гнать её по синему морю.

Всё у ветра хорошо получалось. И поэтому, если иногда он слишком громко хлопал окнами, никто на него не обижался. Ведь что бы делали люди жарким летом без доброго свежего ветра!

Так было летом. Но вот пришла осень. Холодная, сердитая осень. Небо затянулось тучами серыми-серыми. Дождь полил сильный-сильный. Все по домам попрятались. И люди, и кошки, и собаки, и зайцы, и волки. Вот только ветер на улице остался. Не было у него дома.

Остался ветер под холодным дождём без крыши. Летал он по холодному лесу среди облетевших, без единого листочка деревьев. Летал ветер в поле, в поле сером, без единого жёлтого тёплого колоска. Летал над холодным морем. Не синим, как летом, было море, а серым, как осенний дождь. Летал-летал озябший ветер, а чем быстрее он летал, тем холоднее становилось.

Совсем замёрз ветер. А люди в тёплых домах спрятались.

«Попрошу людей пустить меня в дом погреться», — решил ветер. Подлетел ветер к самому красивому дому, постучал в окно.

— Пустите меня, пожалуйста! Это я, ветер! Мы летом дружили, а сейчас мне холодно.

Но люди плотнее закрыли рамы и отошли от окон.

«Они не узнали меня», — подумал ветер. Снова постучал в окно, снова пожаловался на осенний холод и дождь, снова попросил пустить его в дом погреться.

Но люди не понимали слова ветра. Им казалось, что он просто гудит за окнами. Люди не знали языка ветра. Вместо того чтобы открыть окна и пустить ветер погреться, люди вставляли вторые рамы.

— Какая непогода! Какой дождь! — говорили люди, — Какой холодный ветер!

— Я не холодный, — плакал ветер, — я замёрзший.

Но люди его не понимали.

Вдруг кто-то окликнул ветер. Слова то звенели, как острые холодные льдинки, то казались мягкими и тёплыми, как снежные одеяла. Конечно, это был голос зимы.

— Ветер, — сказала зима, — не плачь, ветер! Я подарю тебе накидку из снежинок. Лёгкую, красивую, тёплую. Ты быстро согреешься.

И зима бросила ветру накидку из прекрасных снежинок. Ветер примерил накидку и остался очень доволен. Она действительно была тёплой и красивой.

Когда люди посмотрели в окна, они увидели ветер в снежной накидке и не узнали его, таким красивым он стал.

— Красавица-вьюга, — говорили они. — Красавица-метелица!

А ветер летал по заснеженному лесу, размахивал своей прекрасной накидкой из снежинок, и было ему немножко обидно. Потому обидно было ветру, что не ему радовались люди, а красавице-вьюге.

Но это ничего. Когда-нибудь кончится зима. Растает прекрасная снежная накидка ветра. Придёт жаркое лето, и люди снова будут ждать его, свежий ветер. Будут радоваться ему, доброму ветру…

Очень простая сказка

Жили-были сова и солнечный луч. Они жили в одном лесу. Вернее, в лесу жила только сова, а солнечный луч просто пробегал по лесу, когда солнце вместе со всеми своими лучами катилось по небу.

Сова и солнечный луч дружили. Никто во всем лесу не мог понять, почему они дружат.

— Странно, — говорили остальные совы, — что хорошего нашла наша сова в этом солнечном луче? Он такой яркий — зажмуриться хочется, — Совы жмурились и засыпали. Ведь совы спят днём.

— Странно, — говорили остальные солнечные лучи, — что хорошего нашёл наш солнечный луч в этой сове? С ней поговорить-то можно всего два раза в день: утром, когда мы, лучи, уже проснулись, а совы ещё не уснули.

И наоборот, вечером, когда мы, лучи, ещё не уснули, а совы уже проснулись, — так говорили солнечные лучи и весело бегали по лесу.

Не понимал никто, почему дружат сова и солнечный луч. Ведь такие разные они, непохожие. Это так. Но сова и солнечный луч дружили — и всё тут.

На рассвете солнечный луч появлялся в лесу. Скользил по стволам сосен, и они становились золотыми. Стряхивал ночную росу с еловых иголок. Потом солнечный луч разыскивал сову, золотил её пёрышки и говорил:

— Привет, сова!

— Доброе утро, солнечный луч! — отвечала сова.

— Как прошла ночь в лесу? — спрашивал солнечный луч, — Всё было спокойно?

— Ах, нет, нет, — хлопала глазами сова. — Было очень неспокойно. Потерялся маленький лисёнок.

— Ой-ой-ой! — замигал солнечный луч.

— Все очень волновались, — сказала сова.

— Куда же он мог деться? — не понимал солнечный луч.

— Он нашёлся. Вернее, я его нашла, — гордо отвечала сова.

— Так где же он был?

— Оказывается, заблудился и попал в берлогу дедушки Медведя.

— Ой-ой-ой! — опять замигал солнечный луч.

— Ничего страшного, всё обошлось, — рассказывала сова, — Дедушка Медведь — очень гостеприимный. Он даже хотел угостить лисёнка мёдом, но лисёнок, оказывается, не ест мёда.

— Скажите пожалуйста! Какая неприятность! Не люблю я неприятностей, — вздохнул солнечный луч.

— Кто же их любит! — хлопнула жёлтыми глазищами сова. — Хорошо, что всё хорошо закончилось.

— Это точно, — согласился солнечный луч и добавил: — Ну ладно, сова, пора мне бежать. Дел сегодня много. Нужно все лесные кувшинки позолотить и у маленькой берёзы сломанную ветку прогреть, чтобы зажила быстрее.

— Беги, солнечный луч, — кивнула сова, — счастливого дня! До вечера!

— До вечера, сова! — мигнул солнечный луч, — Счастливого сна!

Сова уснула на весь день, как и полагается совам. А солнечный луч занялся делами. Вечером они снова встретились.

— Добрый вечер, сова!

— Добрый вечер, солнечный луч! Как прошёл день? Все ли дела успел ты сделать?

— Да, сова, — как-то грустно ответил солнечный луч, — я всё успел. Позолотил и разгладил лепестки кувшинок, полечил берёзкину веточку. Всё успел.

— Так почему же ты грустишь?

— У меня были неприятности, — печально мигнул солнечный луч, — а это так неприятно и грустно…

— Ах, ах! — встревоженно захлопала огромными глазами сова. — Ах! Какие же у тебя неприятности?

— Понимаешь, сова, — стал объяснять солнечный луч, — это не совсем мои неприятности. Дело в том, что поссорились две пчелы. Одна считает, что самый лучший мёд — цветочный, а другая утверждает, что липовый мёд — лучше. А я в этом ничего не понимаю.

— Пчёлам виднее, — совершенно справедливо решила сова, — они сами разберутся.

— Разберутся-то разберутся, но я очень не люблю, когда ссорятся, — сказал солнечный луч.

— Не волнуйся! Я думаю, пчёлы уже помирились, — успокаивала сова.

— Ты думаешь? — чуть повеселел солнечный луч, — Ну ладно, я тебе поверю, иначе буду плохо спать и не смогу завтра позолотить серединки ромашек.

— Правильно. Поверь мне и отправляйся спать, солнечный луч. Ты устал сегодня. Спокойной ночи! Я буду ждать тебя завтра утром.

— Спокойной ночи, сова! Рано утром я тебя найду. Обязательно.

И они простились.

Вот и всё. Вся сказка. Не про Бабу-ягу, не про Кощея Бессмертного, не про волшебников добрых и злых. Просто про сову и солнечный луч, которые дружили. А разве не может быть такой сказки?

А я кто?

Бабушка купила щенка на базаре. Недорого. Всего за половину рубля.

Очень маленьким был щенок. Таким маленьким, что казался почти игрушечным. В большом бабушкином дворе, где жили куры, гуси, огромный пёс Полкан, кошка Клаша, такого маленького щенка было даже и незаметно.

«Ой, — испугался щенок, — сколько здесь всяких больших, нужных, полезных живёт!.. Кто дом стережёт, кто цыплят высиживает… А я…»

И тут, мягко ступая, к щенку подошла кошка Клаша. Красивая и хитрая, с зелёными глазами.

— Здравствуйте, — ласково сказала она. — А кто вы такой? — И специально села так, что щенок, поворачиваясь к ней, чуть не запутался в собственных лапах и не упал.

— Я… — Щенок серьёзно посмотрел на Клашу, — Я — собака. Скоро буду. Когда вырасту.

— A-а… собака… Какой же собакой вы будете?

— Я… ну… — Щенку не хотелось сознаваться в том, что он ещё не знал, какой собакой станет.

— Может быть, вы станете сторожевой собакой? — насмешливо подсказала кошка, — Сторожевой, как наш Полкан?

— Ну да! Конечно! — обрадовался щенок, — Я пойду посторожу что-нибудь.

Он помчался искать, что бы такое важное, ценное посторожить: лавку в палисаднике, чучело в огороде, будку Полкана, старый велосипед… Что же важнее? Ещё раз всё проверил: лавка, чучело, будка, велосипед…

«Ну что же, что же важнее? Всё-таки, наверное, будка Полкана: ведь у неё такая красивая красная крыша!»

Каково же было возмущение и негодование старого Полкана, когда он узнал, что этот щенок собрался сторожить его, Полканов дом!

— Ну я же хотел как лучше! — оправдывался щенок.

— Хотел, хотел, ну конечно, хотел, — «утешала» кошка Клаша, которая «случайно» оказалась рядом, — Наверное, вы всё-таки не сторожевая собака, — вздохнула кошка.

Щенок только виновато кивал.

— А что, если вы… — Клаша хитро прищурилась и дёрнула кончиком хвоста, — А что, если вы станете собакой охотничьей?

— Охотничьей? Ну, точно, точно! Именно охотничьей! Я немедленно начну охотиться. Спасибо, что подсказали.

«Интересно, — подумала кошка, — на кого собирается охотиться этот глупыш?»

И Клаша спокойно улеглась на солнышке, но поспать ей не удалось. Из сарая с визгом выскочил щенок.

— Ну что ещё? — лениво спросила кошка.

— Ой-ой-ой! Боюсь я их! Ой, боюсь! — визжал щенок.

— Кого? Кого такого страшного нашёл ты в нашем сарае? — потягиваясь, спросила Клаша-кошка.

— Там эти… Ну не знаю, как называются. Серые, с длинными хвостами. Я хотел на них охотиться, но почему-то боюсь. Они шуршат очень, — оправдывался щенок.

— Как ты смел, щенок?! Как ты смел охотиться на моих мышей?! — расшипелась кошка Клаша, сразу сообразив, кто эти серые, длиннохвостые и шуршат. — Это нехорошо — охотиться в чужих владениях.

Щенок уже не знал, бояться ли ему шуршащих длиннохвостых мышей или кошку, распушившуюся от негодования.

— Ну да ладно… Прощаю, раз не поймал. Но вообще, ты, конечно, не охотничий щенок, раз мышей боишься. Разве охотничьи собаки хоть чего-нибудь боятся?

— А какая же я собака? Ну какая же? — всхлипывал щенок.

— Ну… Ну, не плачь! — кошке Клаше было уже жаль щенка. — Не плачь! Ты, наверное, знаешь, какой собакой будешь?.. — кошка Клаша подняла зелёные глаза, вспоминая слово, — будешь собакой де-ко-ра-тив-ной. Так вот!

— Какой? Какой? — Щенок совсем не понял странного слова.

— Де-ко-ра-тив-ная собака — это значит: собака для красоты, — важно сказала кошка, — Будешь что-нибудь украшать.

— Я?! Как это?

— Так это! — кошке уже надоел маленький непонятливый щенок, — Украшай, что хочешь и как хочешь.

И Клаша ушла. У неё были серьёзные дела. Ей вовсе не до щенят всяких-разных.

А маленький щенок печально пошёл искать, что бы такое собой украсить. Старый велосипед? Неинтересно. Будку Полкана? Ой-ой-ой! Только не это. Скамейку в палисаднике? И так красивая — крашеная… А вот что-то интересное! Клумба возле скамейки: жёлтые, коричневые, голубоватые цветы, похожие на весёлые глазки. Такая смешная клумба!

Щенок залез на самую серединку и улёгся в цветах. И тут же уснул. Ведь устал. Сторожем был. Охотником был. А сейчас ещё и украшением стал.

Вот и бабушка пришла. И видит, что новый щенок улёгся прямо на её любимые цветы. И что же? Бабушка рассердилась? Хотела. Но раздумала, рассмеялась. Щенок ведь маленький совсем. Вот и перепутал всё. Разве можно на него сердиться? Взяла бабушка щенка, положила в корзинку с чем-то мягким и тёплым, сказала:

— Спи, здесь-то лучше!

И уже во сне щенок подумал: «Может быть, завтра разберёмся, что за собакой я стану, когда вырасту».

Поговорили

Жил-был голубой зонтик. Голубой-голубой. Даже в самую ненастную серую погоду — а другой погоды зонтик и не знал — он казался ярким и весёлым. Зонтик очень любил свою работу зонтика. Каким бы сильным ни был дождь, ни одной самой маленькой дождинке не удавалось упасть на хозяйку зонтика. Он не позволял. Вернувшись домой, зонтик любил посушиться, погреться у батареи. А потом его закрывали, прятали в шёлковый чехол, и он спал до следующего дождя.

Однажды, когда зонтик сушился, к нему подошла кошка. Она долго смотрела на мокрый зонтик, а потом сказала:

— Странный у тебя вкус. Гулять под дождём. Каждый знает, что нет ничего лучше солнца.

— Я не просто гуляю, — зонтик покачался на своих растопыренных спицах.

— Я провожаю хозяйку. Я не боюсь дождя. А вот это… Как ты сказала? Солнце, что ли? Как это? Я его не знаю.

— Как?! — Кошка широко раскрыла зелёные с жёлтыми крапинками глаза.

— Как?! Ты не знаешь солнца? — Кошка чуть не задохнулась.

— Нет, — спокойно ответил зонтик, — никогда не встречались.

— Да ты что! — Кошка вытянула шею, задёргала хвостом. Она чуть из себя не вылезла. — Ты что! Ты куда же смотришь, когда гуляешь?!

— Ну… — ничего не смущаясь, принялся объяснять зонтик, — Иногда в небо, иногда в луже своё отражение рассматриваю.

— Вот! — обрадовалась кошка. — Вот, вот. Смотришь в небо. А в небе, голубом-голубом…

— Постой… — перебил её зонтик, — с чего ты взяла, что небо — голубое? Небо — серое.

И поскольку кошка совсем онемела от растерянности, продолжал:

— Ну, да. Серое. Совсем как ты.

— Ты?.. — зашипела кошка. — Что такое! — Она аж закашлялась от возмущения. — Что такое говоришь?! Голубое оно! Голубое! Как ты.

Оба помолчали. Раздумывали о чём-то. Потом кошка вздохнула и попыталась начать сначала.

— Так вот, — мягко заговорила она, — в небе живёт солнце. Оно знаешь какое?! Оно… Оно такое… Оно… Ну… Светит! — Кошка наклонила голову набок. Она не была уверена, что объяснила понятно. Но, кажется, ошиблась. Зонтик всё понял. Как мог.

— Ясно, — кивнул он, — теперь я всё понял. Только ты неправильно говоришь. Это называется не солнце, это называется фонарь. А точнее — фонари… — Их много, — просто и уверенно сказал зонтик. Так уверенно, что кошка смогла только шёпотом ахнуть и, пятясь, уйти.

«Странная она, — подумал зонтик, — так всё перепутать!..»

А кошка сидела на своём коврике и пыталась хоть что-нибудь понять. Может быть, и поняла.

Как у зайчонка зуб болел

Тихо в лесу. Тихо и грустно. Синицы не щебечут, белки не стрекочут, лягушки шёпотом квакают. Все расстроены: заболел крохотный зайчонок Ушастик. Зуб болит. Прижался зайчонок щекой к стволу берёзки и постанывает. Мама-зайчиха не знает, как помочь. Главный лесной врач-дятел третий раз прилетает.

— Траву неболейку давали? — задумчиво спрашивает доктор-дятел.

— Давала, — с готовностью отвечает мама.

— Не помогает?

— Нет.

— Пыльцой цветка болезабывайки посыпали?

— Конечно, — отвечает мама.

— Не помогает?

Зайчиха вздыхает.

— Так-так… — размышляет зубной врач, — Шляпку гриба «болел-да-перестал» прикладывали?

Печально кивает зайчиха.

— Ну что же, — разводит крыльями дятел, — придётся собирать всех учёных леса — лечить вашего Ушастика.

Улетел важный доктор разыскивать ещё более важных. А друзья маленького Ушастика — уже здесь давно собрались. Из-за ветки маленькой зелёной ёлочки выглядывает озабоченная мордочка рыжего бельчонка Прыгалки. Ежонок Ежинка, всегда весёлая и озорная, а сейчас печальная, конечно, тоже здесь. Она всегда может придумать тысячу полезных хитростей, но сейчас… И еле заметный в лесной траве лягушонок Лашка здесь. Он принёс Ушастику жёлтую-жёлтую, самую красивую речную кувшинку. Так и сидит с цветком в лапах. Мама-зайчиха благодарна зверятам за то, что не оставили друга. Она даже погладила колючую Ежинку.

— Подождём, — говорит, — ребятки, врачей. Может быть, помогут.

— Должны! — решительно, пошуршав иголками, заявила Ежинка.

— Помогут, — мягко сказала белка Прыгалка, спрыгнув с ёлки на пенек.

И вот врачи собрались. Местный врач-дятел разыскал главных знаменитостей: профессоров-филинов, желтоглазого и зелёноглазого, и главного учёного всех наук — летучую мышь. Врачи посоветовались, посовещались и сказали, что ничем, кроме травы неболейки, пыльцы цветка болезабывайки, шляпки гриба «болел-да-перестал», лечить зайчонка нельзя.

Улетели знаменитые врачи, а доктор-дятел сказал, что, раз лекарства не помогают, придётся удалять больной зуб. Как это ни печально.

— Ой-ой-ой! — завизжал маленький Ушастик. — Боюсь, боюсь!

Бельчонок Прыгалка, подпрыгивая от волнения на пеньке, предложила обмотать щёку Ушастика своим пушистым тёплым хвостиком.

— Нет, нет, — сказал Ушастик, — уже проходит…

Ежонок Ежинка бегала вокруг пенька и сердилась на врачей:

— Маленькому зайчонку маленький зуб вылечить не могут! Обязательно удалять…

— Мне уже легче, не волнуйся так.

…А интересно, почему это вдруг, ни с того ни с сего, зайчонку легче стало?

Зелёный Лашка, обрывая листочки жёлтой кувшинки, не мигая смотрел на Ушастика своими выпученными глазками.

— По-лег-че мне, по-ни-ма-ешь? — подмигнул Ушастик.

Что-то начал понимать Лашка, подмигнул Ежинке, хитрущая Ежинка тоже стала о чём-то догадываться. Она дёрнула бельчонка за хвост и повторила очень выразительно:

— Ушастику лег-че, ты меня по-ни-ма-ешь?

Маленькая белка сразу всё поняла, перепрыгнула на ёлку, потом на другую ёлкину лапу, потом на верхушку и снова на пенёк. Рыжий пушистый хвост так и мелькал.

— Понимаю, понимаю, понимаю, — подпрыгивает на пеньке Прыгалка.

А вот и доктор-дятел с инструментами прилетел.

— Ну что, — спрашивает, — как зуб? Если всё ещё болит, будем удалять. Инструменты готовы.

— Не болит! Нет! Нет! Нет! — завертел головой зайчонок.

— Не болит! Не болит! — зашумели, оглушая дятла и зайчиху, Лашка-лягушонок, Прыгалка-бельчонок, Ежинка-ежонок.

— Не болит, — облегчённо вздохнула мама-зайчиха. — Спасибо вам, доктор.

— Не болит?.. — удивился дятел. — Интересно, какое же лекарство всё-таки помогло?

…А чуть позже зайчонок Ушастик признался своим маленьким друзьям, что зуб у него вовсе не болел. Просто захотелось вдруг, чтобы его пожалели. Все, все, все. Ведь бывает так?

— Бывает, — согласились зверята.

Скоро, забыв все неприятности, зайчонок, бельчонок, ежонок и лягушонок весело играли в свою лесную игру. Мама-зайчиха смотрела на них и улыбалась. А серьёзный доктор-дятел сидел на сосне, постукивал клювом и размышлял: «Какое же, ну какое же лекарство всё-таки помогло Ушастику?»

Дождик

Жил-был дождик. Косматый длинноволосый дождь. Если он сердился, холодные пряди его мокрых волос хлестали людей по лицам, по глазам. До слёз. Но люди не обижались, потому что когда дождик был в хорошем настроении, его мягкие, шелковистые волосы ласково касались ваших щёк, рук, глаз, что-то шептали. И всё-таки дождь был косматым и длинноволосым. И ему это надоело…

— Постригусь, — решил дождик, — Не я первый, не я последний.

Отправился к парикмахеру. А парикмахером, конечно, месяц-серп работал.

— Тебя как стричь? — спрашивает месяц, — Покороче или умеренно?

— Давай покороче. Постепенно отращу, если не понравится, — решил дождь.

Отрезал месяц-серп волосы дождика. Вернулся стриженый дождик в свой город. Пока он бегал к месяцу, ничего хорошего в городе не случилось. Наоборот. Листья на деревьях потускнели, привяли. Цветы на клумбах лепестки опустили — вянут. Люди ходят серые, пыльные, вялые. Засыхают люди. Разволновался дождик.

— Сейчас, — говорит, — сейчас я вас всех быстренько полью, вам легче станет. Оживёте сразу.

Люди, цветы, листья обрадовались. Ждут. Смеются. Дождь торопится, распустил волосы-струи, поливает.

— Ну же! — кричат люди.

— Жарко… — плачут цветы.

— Сохнем, — шелестят листья.

— Да что вы, — не понимает дождь, — я же поливаю! Бьют короткие струи-волосы, но не достают даже до крыши самых высоких домов.

Сухо, всё суше на земле. В пыль рассыпаются цветы, шуршат почти мёртвые листья, молчат потерявшие веру люди.

— Да что же вы сохнете? — не понимает, сердится дождь, — Я же поливаю.

Старается, трясёт короткими волосами. Не долетают подстриженные струи до сухой земли.

И тут только понял дождь, что он наделал. Понял, что, пока будут отрастать струи, погибнут цветы, листья, люди…

— Глупый я, беззаботный я, — плакал дождь. Плакал, плакал, плакал… И слёзы его упали на землю. Поток слёз. И встали цветы — ожили! И весело зашелестели листья — ожили! И вздохнули легко люди — ожили!

А дождику долго ещё плакать — пока-то отрастут его волосы-струи.

Эх ты, котёнок!

В самом дальнем, самом заросшем уголке сада жили три лягушонка. Когда шёл дождь, или налетал ветер, или просто приходила ночь, лягушата просто забирались под старый большой лопух. А днём, когда светило солнышко, лягушата играли в чехарду, салочки и другие игры. Весёлые были лягушата. И любопытные.

А потом им очень хотелось узнать, кто живёт в красивом, кирпичном, с тремя окошками домике, в другом конце сада. И вот однажды, осторожно прячась среди травы, лягушата припрыгали к домику. Возле домика, вокруг круглой клумбы с красивыми цветами, по гладкой, посыпанной песком дорожке прогуливался котёнок. Маленький котёнок с большим голубым бантом на шее. Рядом с котёнком грустно катился совсем маленький, не больше мандарина, мячик. Замечательный мячик: жёлтый-жёлтый, с оранжевой полоской посередине.

А грустным мячик был вот почему. Только он хотел чуть-чуть попрыгать, котёнок придерживал его лапкой и предупреждал:

— Осторожно! Попадёшь в траву — травинка прилипнет.

Или:

— Осторожно, попадёшь на клумбу — цветы помнёшь.

Ещё много разных указаний получал мячик. Было это очень скучно. Мячику хотелось попрыгать и потраве — пусть цепляется. И по клумбе — он постарался бы не помять цветы. Как только лягушата увидели мячик, они забыли обо всём на свете. Ведь такой замечательный, удивительный мячик. Жёлтый-жёлтый! Наверное, очень весёлый мячик. Лягушатам так захотелось познакомиться с ним, поиграть, что они один за другим выпрыгнули на дорожку. Сели в ряд перед котёнком с мячиком, глаза вытаращили. Осторожный котёнок присел, подкатил мячик к себе, вопросительно посмотрел на лягушат. Лягушата хором квакнули, а потом один из них тихо сказал:

— Какой красивый у тебя мячик!

А другой — погромче:

— Он весёлый? Да?

А третий — ещё громче:

— Вы играете? Да?

Лягушатам очень хотелось, чтобы котёнок предложил им поиграть вместе, но он только потрогал свой бант и сказал:

— Да, красивый. Да, весёлый. Да, мы играем.

Лягушата переглянулись, и первый лягушонок робко спросил:

— А ты не думаешь?..

А второй подхватил:

— …Что веселее будет…

А третий, набравшись смелости, закончил:

— …Веселее будет играть вместе?

Мячик обрадовался, услышав это. Он тоже считал, что вместе играть веселее. Он уже почти покатился навстречу лягушатам, но котёнок придержал его лапкой и покачал головой:

— Не знаю даже. Откуда вы взялись?

— Мы оттуда. — Лягушата махнули головками в сторону заброшенного угла сада.

— Оттуда? — удивился котёнок, — Странно… — И он чуть-чуть замялся. — Так вы даже и не домашние?

— Как это — «не домашние»? — теперь уже лягушата удивились.

— Очень просто, — высокомерно объяснил котёнок, — не домашние — значит бездомные, бродячие. Может быть, даже дикие.

Лягушата почти обиделись, очень растерялись, тихо квакнули, а потом затараторили.

— Мы не дикие! — выпалил первый.

— Не бездомные! Не бродячие! — подхватил второй.

— Мы совсем домашние! — поддержал третий.

— У нас чудесный… — это опять первый.

— …У нас замечательный… — это второй.

— …Самый лучший дом на свете! — это уже третий лягушонок.

— Интересно… — не понимал котёнок (не видел он никакого дома там, куда показывали лягушата), — интересно, что же у вас за дом?

— Лопушок, — хором и не очень гордо ответили лягушата, — красивый, тёплый лопушок.

— Лопух! — рассмеялся котёнок. — Это вы называете домом? Лопух какой-то. Смешно! Вы просто маленькие бродяжки. Дом должен быть кирпичным, как у моих хозяев.

Котёнок подтолкнул свой удивительный мячик и важно прошёл мимо обиженных лягушат. Мячик нехотя покатился рядом.

— Уходите, — оглянулся котёнок, — я с такими не играю.

Очень обиделись лягушата. Не так за себя, как за свой дом. Ведь лопушок укрывал их и в дождь, и в жару, и ночью, когда кругом темно и страшно.

— Глупый котёнок, — тихо квакнул первый лягушонок.

— Ничего не понимает, — грустно добавил второй.

— А ещё в банте! — возмутился третий.

— Не «в банте», а с бантом, — поправил его первый.

Но это было уже не очень важно. Расстроенные лягушата попрыгали назад — в самый дальний, в самый заросший уголок сада, туда, где рос их домик. Тихо сидели они, даже играть не хотелось. Так было обидно. Вдруг что-то жёлтое-жёлтое замелькало среди травы. Так и есть — мячик! Прикатился, запыхался.

— Это я. Сбежал. К вам. Примете?

— Ты? К нам? — Лягушата радостно захлопали пучеглазыми глазами. — К нам? Ты? Насовсем?

— К вам, к вам, — запрыгал мячик, — можно?

— И ты веришь, что наш лопушок — замечательный дом?

— Как не верить, — удивился мячик, — как не верить? Ведь вы его любите? Так принимаете?

— Как не принять, раз ты сбежал!.. Раз ты весёлый! Раз ты к нам сбежал! — перебивали друг друга лягушата.

И старый лопух прошелестел что-то одобрительное. А красивый котёнок с большущим бантом не мог никак понять: почему его чудесный жёлтый-жёлтый с оранжевой полоской мячик сбежал к обыкновенным лягушатам?! Никак не мог понять. Интересно, поймёт ли?

Сказка о весёлой пчеле

Жила-была пчела по имени Жужа. Весёлая и добрая пчела. Как все пчёлы. Жужа собирала цветочный сок — нектар, цветочную пыльцу и готовила из них мёд. Жужа очень любила это занятие: разве не весело перелетать от одного цветка к другому, болтать с ними о всякой всячине, а потом готовить сладкий ароматный мёд! Мёд у Жужи получался замечательный. Наверное, самый вкусный и полезный мёд в мире.

Однажды в гости к пчеле Жуже прилетела знакомая оса. Жужа очень обрадовалась гостье. Она любила гостей: ведь гости — это весело. А Жужа, как я уже сказала, была очень весёлой пчелой. Жужа, конечно же, хотела угостить подругу своим мёдом. Но, к её огорчению, все горшочки оказались пусты.

— Ах, как обидно! Ах, как жаль! Как же так вышло? — смутилась Жужа.

И сейчас же вспомнила, что как раз вчера отдала последний мёд знакомой бабочке. Бабочка немного простудилась, а при простуде мёд, как известно, очень полезен.

— Ничего, — грустно сказала оса, которой, честно говоря, очень хотелось отведать замечательного мёда Жужи. — Я же понимаю, простуженной бабочке мёд нужнее.

Но Жужа не могла допустить, чтобы её гостья осталась без мёда!

— Сейчас, — сказала Жужа. — Подожди немного. Я очень быстро приготовлю особенный, свежий, вкусный мёд.

Она взяла с посудной полки свой волшебный кувшинчик, в который собирала цветочную пыльцу и нектар. Кувшинчик был совсем крошечный, почти невидимый, зато волшебный. Только у пчёл бывают такие. Взяла Жужа кувшинчик и полетела к цветам.

С весёлым жужжанием покружилась она над густой зелёной травой и опустилась на стебелёк пушистого розового клевера.

— Добрый день, клевер! Не дашь ли ты мне немного нектара для мёда?

— Конечно! — отозвался розовый клевер.

Но в это время Жужа увидела рядом, на травинке, маленького красного в чёрную крапинку жучка. У него странное имя — Божья коровка.

— Жужа, — тихо сказал жучок в крапинку, — мне грустно. Может быть, ты поиграешь со мной?

— Грустно?! — удивилась Жужа. Весёлая пчела не понимала, как может быть грустно в такой хороший день. — Конечно, я поиграю с тобой. Правда, я спешу. Но раз тебе грустно — поиграть просто необходимо. А во что?

— Лучше всего — в «Считалочки».

— А как это?

— Очень просто, — ответил жучок. — Ты, Жужа, полосатая: полосочка — жёлтая, полосочка — чёрная, а я — красный в чёрную крапинку. Так?

— Так.

— Ты считай мои крапинки, а я буду считать твои полосочки. Кто быстрее сосчитает — тот выиграл.

Выиграл жучок по имени Божья коровка: ведь полосочек у Жужи совсем немного и сосчитать их нетрудно.

— Ну, что? — спросила Жужа, которая, кстати, совсем не расстроилась из-за того, что проиграла: с каждым бывает, — Стало тебе хоть чуть-чуть веселее?

— Конечно!

— Вот и прекрасно! — сказала Жужа и вдруг увидела, что с пушистой шапочки клевера слетает другая пчела.

Другая пчела вежливо поздоровалась с Жужей и жучком и улетела с полным кувшинчиком нектара. А клевер, немного растерявшись, сказал:

— Жужа, ты была занята игрой, и я не знал, нужен ли тебе нектар.

— Ничего, — сказала Жужа, глядя в свой пустой кувшинчик, — Я сейчас быстро слетаю к колокольчику.

Лиловый лесной колокольчик был очень рад встретиться с Жужей.

— У меня сегодня прекрасные пыльца и нектар, — сказал он.

Тут Жужа услышала знакомое стрекотание. Оказывается, под колокольчиком сидел её приятель кузнечик.

— Привет! — сказал он, — Какой хороший день сегодня! Правда?

— Замечательный! — согласилась Жужа.

— В такой день хорошо бы поиграть во что-нибудь. Давай? — предложил кузнечик.

— Ой! Что ты! — сказала Жужа, — Меня, понимаешь, ждут. Я спешу.

— Мы немножко поиграем, — уговаривал кузнечик, — только в одну игру. Она называется «Хлопушки».

Жужа очень любила играть, а потом просто не могла отказаться.

— Ладно, — сказала она, — давай. Только быстро! Как играть в эту игру?

— Очень просто, — стал объяснять кузнечик, — У тебя есть крылышки. Это ясно всем. У меня тоже есть крылышки. Это ясно не всем, потому что я их прячу. Так вот, мы с тобой должны одновременно хлопнуть крылышками. Кто хлопнет громче — тот выиграл. Понятно?

— Конечно!

— Раз-два-три! Приготовились. Хлопнули!

Крылышки кузнечика жёстче пчелиных, а потому и хлопнул он громче.

— Давай ещё раз, — сказала Жужа. Но и на этот раз она проиграла.

— Ладно, — сказала Жужа, — ничего страшного. Зато я научилась новой игре. Ну, всё-таки мне пора. До свидания, кузнечик!

А в это время из колокольчика вылетела совершенно незнакомая пчела.

— Па-а-асторонись! — пропела пчела и улетела, унося в лапках до краёв полный кувшинчик.

А колокольчик печально покачал головкой:

— Ты сама виновата, Жужа. Играешь и ни о чём не думаешь.

— Точно, — согласилась Жужа. — И что же я такая легкомысленная?

Она зачем-то дунула в свой пустой кувшинчик.

— Ну ничего, — добавила она уже весело, — я исправлюсь.

И Жужа полетела к полевому цветку маку.

— Мак, милый, пожалуйста, поскорее дай мне пыльцы и нектара для мёда! Меня подружка заждалась.

— Пош-ш-шалуйста, — тихо прошелестели шелковистые лепестки мака.

Но неожиданно послышалось громкое весёлое жужжание, и прилетел большущий золотистый жук.

— Жужа, Жужа, — жужжал золотистый жук, — С днём рождения, Жужа!

— Что? — удивилась Жужа. — Мой день рождения совсем не сегодня.

— Это ничего, — ещё веселее жужжал жук. — Когда-нибудь будет твой день рождения! А сегодня — мой! Я тебя поздравляю с моим днём рождения!

— А-а-а! Понятно! Спасибо! — ответила Жужа, — Я тебя тоже поздравляю. Только я очень спешу.

— Нет, ты не спеши, пожалуйста! Я очень хочу поиграть с тобой в мою любимую игру. «Жужжалки» называется.

— Что ты! Что ты! — Жужа чуть не уронила свой кувшинчик. — Я никак не могу! Меня ждут.

— Как же так! — возмутился золотистый жук. — Во-первых, я тоже тебя жду. Во-вторых, все знают, что ты больше всего на свете любишь играть. В-третьих, у меня сегодня день рождения и мне ни в чём нельзя отказывать.

Золотистый жук был прав, и, конечно же, Жужа согласилась поиграть. Только чуть-чуть.

Играть в «Жужжалки» оказалось очень просто: жужжать — и всё. Кто жужжит громче и веселее — тот и выигрывает.

Золотистый жук был больше Жужи, поэтому жужжал громче. Зато Жужа, наверное, самая весёлая пчела в мире, жужжала гораздо веселее. Вот и получилась у них ничья.

— Прекрасно, — сказала Жужа, — хоть на этот раз я не проиграла. Ну, всё, дорогой жук. Ещё раз поздравляю. Пока!

Но тут к маку подлетела старенькая бабушка Пчела. Все её очень уважали.

— Деточка, — обратилась она к Жуже, — ты не уступишь мне этот прекрасный мак?

— Конечно, бабушка, — тихо ответила Жужа. Она была вежлива.

«Это уже третий цветок, который я потеряла из-за игры, — грустно подумала Жужа. — а ведь меня заждалась оса. Ждёт, ждёт… А нет ни меня, ни мёда… Задерживаться больше нельзя».

Виноватая и расстроенная прилетела Жужа домой. Всё честно рассказала подружке осе. Сначала оса тоже огорчилась, а потом вдруг спросила:

— Как называется первая игра?

— «Считалочки», — ответила Жужа.

— А вторая?

— «Хлопушки», — ответила Жужа.

— А третья?

— «Жужжалки», — ответила Жужа.

— Послушай, Жужа, ты принесла мне замечательный подарок, — сказала оса.

— Ты смеёшься надо мной, — чуть не плача, Жужа поставила на полку свой пустой кувшинчик.

— Совсем не смеюсь, — ответила оса, — нисколечко, — И добавила: — Каждому, по-моему, ясно, что три хорошие игры — это замечательный подарок!

Жужа подумала и сказала:

— Мёд я приготовлю для тебя завтра же. Ты права: весёлые игры — это так же хорошо, как вкусный мёд. Поиграем? — весело предложила пчела.

Сказка про старый пень

Жил-был пень. Он жил в обыкновенном лесу — среди ёлок, берёз, клёнов. Очень старым был пень. Старше всех деревьев. Это был очень даже красивый пень: с одной стороны — ровный-ровный, с извилистыми годовыми кольцами, а с другой стороны — зубчатый, будто на нём надета резная корона. Вернее, полукорона. Летом пень наряжался в мантию из мягкого зелёного волокнистого мха. А зимой надевал роскошную пушистую снежную шубу.

Когда-то пень был деревом. Каким же деревом был старый пень? Могучим ли дубом? Мудрой ли елью? Очень захотелось узнать об этом одной любопытной синице.

— Дедушка пень! — прочирикала она, — Скажите, пожалуйста, кем вы были в молодости?

— В молодости… — заскрипел старый пень, — в молодости, говоришь…

И захотелось ему сказать что-нибудь такое необыкновенное, чтобы все заохали. Удивить всех захотелось. Бывает такое…

— …В молодости я был знаешь кем? Я был просто… пальмой.

— Ой, пальмой! Ой, неужели? — всполошилась синица.

— Да, а что такого? — заважничал старый пень, — Я был высокой, стройной пальмой. У меня был гладкий ствол, а на верхушке росли огромные листья и большущие орехи.

— Ой, что вы говорите?! Ой, как это необыкновенно! — заверещала синица, — Так необыкновенно… так необыкновенно, что…

— Что, — перебил пень, — не веришь?

— Как не верить, дедушка пень! Просто один знакомый скворец рассказывал мне, что пальмы живут только далеко на юге. Там, где зимуют птицы.

— Точно, точно, точно, — Это затараторила пробегавшая мимо белка. — Я тоже слышала, что пальма в нашем лесу — это всё равно что… всё равно что… всё равно что колокольчик на Северном полюсе. Да, да!

Белка прыгнула на соседнее дерево и убежала.

— Вот видите, дедушка пень, — подхватила синица, — пальмой вы всё-таки, наверное, быть не могли.

— Да, наверное, не мог, — смущённо заскрипел пень, — знаешь, синица, я не помню, каким был деревом.

— Забыли?!

— Забыл… — обманул пень синицу.

— Ой, как же так можно? Ну как же так? — не понимала синица. Пень только смущённо скрипел и кутался в свои роскошные одежды.

— Дедушка пень! Я вот что придумала, — затараторила синица, — я слетаю к старому дятлу. Он триста лет в нашем лесу живёт, всё знает, всех помнит. Он наверняка вспомнит, каким деревом вы были.

Вспорхнула птица-синица. А пень горевал, ведь знал он, помнил, что не был никакой пальмой, а был обыкновенным клёном. Высоким, развесистым, сильным, но всё-таки просто клёном, а не заморской пальмой.

Вернулась любопытная весёлая синица, затараторила:

— Дедушка пень! Дедушка пень! Потрясающая новость, вы, оказывается, были…

— Ах, как стыдно мне! — вздохнул пень.

— Стыдно? Не понимаю! Ведь вы были прекрасным клёном!

— В том-то и дело, — оправдывался старый пень, — клёном, а не пальмой необыкновенной.

— Вот в чём дело… — растерялась и рассердилась весёлая птица-синица, — вы не любите наш лес.

— Это почему же? — возмутился пень.

— Потому что почти половина деревьев в нашем лесу — клёны! А вы! А вы! Ух! Ух! — совсем раскипятилась синица и улетела.

А старый пень задумался. И долго о чем-то думал. О чём? О чём-то, что не сразу понял он, старик мудрый, и что было ясно весёлой и даже не очень серьёзной птице-синице. Так о чём же думал старый красивый пень?

Очень страшная история

Конечно же, все знают, что обыкновенные ласковые кошки и грозные полосатые тигры — родственники, хоть и дальние. Конечно же, всем известно, что тигры охотятся тёмной ночью. Поэтому их родственники кошки решили, что им тоже нужно по ночам охотиться. На кого? На вредных мышей. Правда, мышей осталось так мало, так мало! Ну совсем не осталось. Сбежали мыши из наших чистых домов.

Мышей нет, но есть у кошек древняя привычка: поступать так, как дальние грозные родственники тигры, — охотиться тёмными ночами.

Все об этом знали. Не знал только крохотный котёнок Тимошка. Очень уж маленький. Не знал, а потому ночью спал спокойно-преспокойно, и не снилась ему никакая добыча. Но однажды взрослый соседский кот объяснил Тимошке, что всякий уважающий себя кот ночью непременно должен охотиться.

— Ты не знал?! Не охотился?! Ах, малыш! — Кот укоризненно покачал головой.

— Ой, как стыдно! — смутился котёнок. — Интересно… Ведь охотиться, как тигр, наверное, очень интересно…

Тимошка еле дождался ночи. Когда все в доме уснули, он тихонько встал со своего коврика и отправился на охоту.

Страшновато… Комнаты тёмные… Вещи на себя не похожи. Не стулья будто, а деревья. Не кресла, а кусты неизвестные. Не стол, не шкаф, а горы высоченные. Котёнок-то ведь маленький, поэтому и казалось ему в темноте всё таким большим и страшным.

А вот в этой пустой комнате, кажется, светлее. Только свет странный какой-то. То есть, он будто тускнеет. И качается свет.

Тимошка вытянул шею и заглянул в комнату, где жил страшный свет.

Оказывается, свет жил совсем не в комнате, а на улице за окном. Просто-напросто за окном горел фонарь и, качаясь на ветру, освещал пустую комнату.

— И вовсе не страшно, — успокаивал себя Тимошка. — Обыкновенный фонарь и ничего особенного.

Он решил, что будет охотиться в этой комнате: всё-таки светлее, виднее, что поймается. Котёнок собрался в пружинку и задумался: куда бы прыгнуть? Кто-то спрятался за ножкой стула. Может быть, это и мячик, а может быть, какой-нибудь неизвестный зверь. Пока котёнок раздумывал, на кого бы напасть, он краешком глаза такое увидел, такое!.. На стене, той, что напротив окна, покачивалась огромная ветка.

— Ой! — Тимошка удивлённо присел, — Это что же такое? Днём не было, а сейчас есть.

Тимошка оглянулся и увидел за окном точно такую же ветку, а за веткой — фонарь. Покачивается фонарь, и точно так же качается ветка на стене.

«Вот так чудеса, — подумал котёнок, — днём — одна ветка, а ночью — две почему-то». Тимошка так заинтересовался этой странностью, что и думать об охоте забыл. Та ветка, что на стене, странная какая-то: будто ненастоящая.

Котёнок медленно подошёл к ветке на стене, посмотрел на неё снизу вверх, поморгал зелёными глазами и спросил:

— А ты, то есть вы, вы кто?

— Тень, — раздался тихий ответ.

— Тень? Её? — Тимошка кивнул на ветку за окном. — А днём? Днём вы где были?

— Днём меня не было, — отозвалась тень.

— Почему? — удивился котёнок.

— Днём не светит фонарь. Без фонаря меня быть не может, — тихо-тихо ответила тень.

— Вот странно! Я без фонаря есть. И днём. И ночью. И всегда. А вы… вернее, вас — нет. Почему?

— Закон природы, — еле слышно отозвалась тень.

— А-а-а, — протянул Тимошка, — А почему вы такая… тихая?

— Потому что я тень.

Раскачивался фонарь, качался свет в комнате, покачивалась тень на стене. А котёнку Тимошке стало как-то странно рядом с этой тихой, вежливой, такой спокойной тенью. Как-то холодно, грустно, одиноко стало Тимошке. Почему? Ведь тень его ничем не обидела. Но котёнок быстро попятился и захлопал зелёными глазами.

— Извините! Всего доброго! До свидания! Простите за беспокойство! — выпалил Тимошка и выскочил из комнаты, где на стене всё также спокойно, ни на что не обращая внимания, качалась тень.

Котёнок решил, что, во-первых, он ещё, наверное, слишком маленький для того, чтобы охотиться ночью, как тигр; во-вторых, попробуй найди на кого охотиться; а главное, если уж всё-таки придётся, он лучше будет охотиться в самой тёмной комнате, чем в этой, где на стене живёт тихая тень.

Почему? Котёнок Тимошка не мог объяснить. Он только чувствовал, что рядом с тенью ему было холодно и грустно.

Утром взрослый соседский кот спросил Тимошку:

— Ну, как поохотился, малыш?

— Ой… — зажмурился котёнок.

— Что такое? Тебя кто-то напугал?

— Да, — смущённо кивнул Тимошка.

— Как же так?! Ведь мы, коты, родственники, пусть даже дальние, грозных тигров! Не стыдно ли тебе бояться кого-то?

— Не стыдно, — твёрдо ответил котёнок, — я такое видел, такое!.. Даже самый сильный тигр испугался бы.

— Что же ты видел?

— Тень.

— Что?

— Тень.

— Разве тень может испугать?

— Ещё как может! — Грустными были зелёные глаза котёнка.

— Она похожа на собаку? — озадаченно спросил взрослый кот.

— Нет.

— На дворника?

— Нет.

— На злющую ворону?

— Да нет же! Совсем не важно, на кого она похожа. — Тимошка смутился ещё больше.

— Так почему же ты испугался её? Какая она?

— Понимаете… Дело в том, что она… она… она очень… никакая. Вы — такой. Я — другой. А она — никакая. То есть она, то нет её. Разве не страшно?

Взрослый кот серьёзно посмотрел на маленького котёнка.

— Может быть, ты и прав, — сказал он задумчиво.

Сказка о двух снах

Жил-был сон. Добрый, весёлый, разноцветный. Когда наплывала ночь, приходило время спать, сон забирался под подушки к маленьким и взрослым. И не только к ним. Сон проскальзывал под подстилки к ласковым кошкам и самым сердитым собакам. Заберётся сон под подушку или подстилку и начинает рассказывать разные интересные приятные истории. Добрые сон знал множество забавных сказок и историй. Например, мамам сон рассказывал о том, что их дочки получали пятёрки по рисованию, или о том, что пирожки в последнее воскресенье очень удались. Девочкам сон дарил сказку о том, что все на свете воробьи и вороны превратились в прекрасных жар-птиц. Это было слишком ярко, но очень красиво. Весёлым котятам добрый сон напоминал о том, как весело играть с бумажным бантиком, а щенятам — о вкусной косточке.

Просто невозможно вспомнить всё, что знал добрый сон. Добрый сон рассказывал о заснеженных сказочных зимних деревьях, о зелёной-презелёной траве, о ледяных сосульках, о красной землянике, а ещё — о весёлых играх и красивых куклах. Добрый сон, наверное, потому и был добрым и весёлым, что постоянно рассказывал о приятных вещах.

Ночью все спят, а потому забот у доброго сна хватало: одному успел присниться, другому; здесь успей, там не опоздай.

А если опоздает добрый сон? Тогда — беда: его опередит сон злой. Злой, грустный сон не рассказывал весёлых, добрых сказок. Все его истории были печальными или даже страшноватыми. Например, про Бабу-ягу, или про ангину, или про то, как поссорились лучшие друзья. После такого сна обязательно болит голова, плакать хочется. Потому добрый сон всегда старался прошмыгнуть под подушку раньше злого. Добрый сон всегда старался защитить нас от сна злого.

Но как ни торопился добрый сон, не каждый раз удавалось ему уберечь всех от сна злого. И тогда вот что придумал добрый сон.

— Я поговорю со злым сном. Я попрошу его не рассказывать никому своих страшных, печальных сказок, — решил добрый сон.

И вот в Стране сказок, у волшебного озера, возле ёлки смешинок и грустинок, встретились два сна — добрый и злой. Поговорить встретились.

— Послушай, злой сон! Зачем ты злой? Ты что молчишь? Ответь, злой сон.

А он молчит.

— Ты злишься и потому рассказываешь грустные и страшные сказки?

А он молчит. И вздыхает.

— Ты что молчишь? — удивляется добрый сон, — И что вздыхаешь?

А он вздыхает грустно-грустно.

— Послушай! — спохватился добрый сон, — Может, ты вовсе не злой? Может, ты просто грустный оттого, что не знаешь ни одной доброй сказки?

Снова вздохнул сон, тот, что то ли злой, то ли грустный. Вздохнул, но на этот раз будто с облегчением.

— Добрый сон! — сказал он. — Ах, добрый сон! Мне так грустно-прегрустно… Я очень не хочу быть злым. Но дело в том… Я думаю, ты не поверишь, но я правда не знаю ни одной доброй сказки. Потому и рассказываю злые. Ведь я же сон, мне положено что-нибудь рассказывать.

— Неужели?! Неужели ты не знаешь ни одной доброй сказки?! Ведь их так много!

— Не знаю… Ни одной…

— Как же это вышло так, бедный грустный сон?

— Не помню…

— Что же мне с тобой делать? — совсем растерялся добрый сон.

— Не знаю…

В это время волшебная ёлка, под которой разговаривали сны, ёлка смешинок и грустинок, зашуршала своими иголками-хвоинками. Сны прислушались. Тогда ёлка уронила одну иголочку, потом ещё одну, потом ещё, и ещё, и ещё… Падали зелёные иголки и превращались в яркие разноцветные листы с весёлыми картинками. Листочки легли один на другой, а две последние упавшие ёлкины иголки превратились в замечательную зелёную обложку, и получилась книжка. «Добрые сказки» — вот что было написано на обложке.

— Ёлка! — обрадовался добрый сон. — Милая ёлка, ты замечательно придумала. Пусть грустный сон читает добрые сказки, тогда он перестанет быть злым. Перестанешь?

— Перестану, — согласился второй сон. С тех пор, перед тем как присниться кому-нибудь, он читает одну из добрых сказок. Прочитал уже почти всю книжку.

Некоторые сказки знает наизусть и рассказывает по многу раз. Но иногда, по старой, злой привычке, он забывается и рассказывает печальные сказки. Реже, всё реже и реже так получается. Ведь он уже не злой, а наполовину добрый. Не грустный, а наполовину весёлый.

Скоро сон дочитает подаренную волшебной ёлкой книжку добрых сказок и станет обыкновенным добрым, весёлым сном.

Подождём.

Что такое зима

В домике на краю деревни жили дедушка и котёнок. Но это не всё. Под печкой в доме жила мышка. Дедушка и котёнок делали вид, что не знают об этом. Иначе пришлось бы её прогнать — кто же терпит мышей в доме! А мышка была хорошая: нигде не шныряла, ничего не роняла, только подбирала крошки, что падали с печки.

А ещё вместе с дедушкой, котёнком и «тайной» мышкой жила красивая птица-удод. Правда, оранжево-бело-чёрный удод жил не в самом доме, а в дупле старого дуба, который рос в поле, совсем рядом. Иногда удод устраивался на ветке дуба, поднимал свой яркий хохолок, расправлял похожий на маленький веер хвост и приветствовал дедушку своей песней: «уду-уду-уду!»

Ещё у дедушки была яблоня. Она росла под окном, и звали её Агриппина. Так уж дедушка назвал. Почему — не знаю. Назвал — и всё. Агриппина приносила вкусные яблоки и вообще была яблоней доброй и умной.

Вот, теперь ты знаешь всех, и я могу сказать, как полагается в сказке: жили-были дедушка с котёнком, мышка под печкой, красивая птица-удод и яблоня Агриппина. Жили хорошо: солнце светило ярко, трава и листва зеленели, а разноцветных бабочек, с которыми играл котёнок, было видимо-невидимо.

Но прошёл месяц, другой, третий, четвёртый… Котёнок подрос, зато дни стали совсем короткими. Солнышко почти не показывалось, а дожди почти не переставали. Грустно стало.

Однажды дедушка погладил котёнка и сказал:

— Не грусти, маленький. Скоро зима придёт. Ты повеселеешь. Обязательно.

«Зима какая-то… — подумал котёнок, — Придёт… Она что, у нас жить будет? А поместимся ли мы все? — размышлял он, — Хотя, если она хорошая, можно потесниться. Интересно, какая она — зима эта?»

Дело в том, что котёнок родился в тёплом месяце мае. Зима ушла давно. Котёнок её не видел. Потому и не знал, что это за зима такая.

Пока котёнок раздумывал, у кого бы спросить о зиме, послышалось знакомое «уду-уду». На ветке дуба сидел удод. Котёнок подбежал к дереву, забрался на крепкую нижнюю ветку и позвал птицу.

— Пожалуйста, — попросил он, — объясни мне одну вещь.

— С удовольствием! — ответил удод, — Спрашивай, пока я не улетел.

— Скажи мне, если знаешь, кто такая зима?

— О-о-о! — Удод гордо поднял яркий хохолок и важно заговорил: — Сейчас я тебе всё объясню. Во-первых, зима не «кто», а «что». Во-вторых, Зима — это тёплая страна, куда мы улетаем, когда в наших родных краях становится прохладно. В-третьих, я улетаю в зиму как раз сегодня.

— Вот как? — Котёнок удивился, — Неужели Зима — это страна?

— Я знаю, что говорю, — почти обиделся удод, — Первый раз я был в зиме несколько лет назад. Тогда похолодало так же, как сейчас. Пошли дожди. Я растерялся, я был маленький, но старшие птицы сказали, что пора собираться в путь, потому что впереди зима, что нас ждёт зима. И мы полетели. И прилетели в страну с зелёными пальмами и синим морем. Я понял, что эта жаркая страна называется Зимой. Я понятно объясняю? — спросил удод.

— Спасибо, — ответил котёнок, — объясняешь ты понятно, только я совсем запутался. Ты говоришь, что улетаешь в Зиму, а дедушка обещает, что Зима сама к нам придёт. Что-то здесь не так. Попробую спросить у Агриппины.

— Воля твоя, — Удод гордо вскинул яркий хохолок.

Котёнок вприпрыжку примчался к Агриппине. Яблоня была занята: она протягивала дедушке свои ветки, чтобы ему было удобнее снимать тяжёлые, ароматные, ярко-жёлтые яблоки. Наконец дедушка собрал полную корзину и ушёл. Котёнок подкрался к Агриппине, потянулся передними лапками вверх по её кряжистому стволу и промурлыкал:

— Ой, Агриппина, я, оказывается, совсем не так уж много знаю. Может быть, ты согласишься объяснить мне кое-что?

— Конечно, малыш, — прошелестела яблоня.

— Скажи, пожалуйста, кто такая, вернее… — запнулся котёнок, — что такое зима?

— Зима, — мягко поправила яблоня Агриппина, — как раз не «что», а «кто». Потому что Зима — это прекрасная волшебница. Она скоро придёт. Она всегда приходит после этих долгих дождей. Волшебница Зима набрасывает на деревья и кусты чудесные белые шали. В первое мгновение белые шали кажутся очень холодными, но потом согреваешься… И постепенно засыпаешь. Спишь долго и видишь добрые сны. А когда просыпаешься, белого наряда уже нет.

Зато чувствуешь себя отдохнувшей, сильной, знаешь, что цветы твои будут красивы, листва свежа, а плоды вкусны. Но Зима в это время где-то далеко… Ты понял, малыш?

— Понял-то я понял. — Котёнок помолчал. — Но то, о чём ты рассказываешь, совсем не похоже на то, что говорил удод.

— А ты спроси кого-нибудь третьего, — посоветовала яблоня Агриппина, — пусть он нас рассудит.

— Точно, — обрадовался котёнок, — Спрошу кого-нибудь ещё! Спрошу… — он задумался, — мышку: она живёт тихо, всё слышит, всё знает. Наверное, о зиме тоже знает. И котёнок помчался к печке, под которой тайно проживала мышка. Он легонько поцарапал коготками о печку и позвал:

— Мышка!

А мышка не отвечает.

Котёнок снова позвал:

— Мышка, мышка!

Тогда мышка ответила:

— Да меня здесь вовсе нет. Напрасно зовёшь.

— Да, я знаю, — котёнок успокаивал мышку, — знаю, что тебя здесь нет, и дедушка знает, и все знают. Ну, выгляни, не бойся! Мне очень нужно что-то у тебя спросить. И всё.

— И всё? — недоверчиво переспросила мышка.

— И всё, — честно подтвердил котёнок.

— Ну, ладно. — Мышка высунула остренькую мордочку с глазами-бусинками, — Спрашивай.

— Что ты знаешь о зиме?

— Ах зима! — Мышка выбежала из-под печки, — Зима — это прекрасно! Зима — это… это… это… — Восторженная мышка, забыв о страхе, закрутилась возле самых лап котёнка. — Как бы тебе попроще объяснить? Зима — это когда тепло, потому что в печке трещат дрова. А ещё зима — это когда соседские девочки и мальчики собираются возле нашей печки и дедушка рассказывает им разные сказки и истории. А я тоже слушаю.

Мышка на секунду замерла, чего-то снова испугалась и, юркнув под печку, пропищала:

— Всё! Больше я ничего не знаю.

Котёнок зажмурился и тряхнул головой: мышка не только не рассудила удода и Агриппину, а наоборот, всё запутала.

…Летели по ветру жёлтые листья, сидел на крыльце котёнок, думал о прекрасной и непонятной зиме. А вот интересно: если бы знал он язык людей и спросил бы у дедушки, какая она — зима? Что бы дедушка ответил? Кто знает…

Стёклышко

Красное стёклышко поблёскивало в пыльной траве. В траве возле асфальтированной дорожки через газон большого дома. Это было чудесное красное стёклышко, яркое, весёлое, живое. Острые изломы, о которые разбивались солнечные лучи; гладкие стороны — в них, становясь лиловым, отражалось синее небо. Красное стёклышко ловило луч солнца, подбрасывало его, переворачивало, кидало с грани на грань (как с ладони на ладонь) и потом стреляло им изо всех сил в самую неожиданную сторону.

Маленький обыкновенный котёнок как зачарованный смотрел на стёклышко. Котёнок прижался к пыльной траве, чтобы стёклышко его не видело, и старался угадать, куда бросит солнышко этот луч или тот. Угадывал он или ошибался — всё равно ему страшно хотелось схватить зайчика, появлявшегося в траве. Сначала котёнок стеснялся, а потом подошёл к красному стёклышку. Вежливо поздоровался и сказал:

— Я — Котя. Из этого дома. Можно, я буду ловить ваших зайчиков?

— Конечно, Котя, конечно! Разве ты не знаешь, что вдвоём играть веселее? — ответило стёклышко.

Они долго играли. Конечно, чудесное красное стёклышко немного подыгрывало Коте: ведь оно было взрослым.

Мимо шли люди, люди, люди — ноги для котёнка и стёклышка: туфли, босоножки, сапоги. Котя и красное стёклышко играли и не заметили, как какие-то красивые, глубоко задумавшиеся туфли задели красное стёклышко, подбросили его. Оно подскочило, подпрыгнуло несколько раз, ударилось об асфальт и рассыпалось, рассыпалось… И вот уже пять, шесть, семь осколков сверкнули на асфальте.

Котя очень удивился такому странному превращению. Котя растерялся, огорчился. Котя чуть не плакал: он не мог найти среди осколков стёклышка, своего приятеля.

— Стёклышко! Стёклышко! — звал Котя, — Вы которое из них?

— Я осколок — я не стёклышко!.. Я осколок — я не стёклышко! Я осколок… я осколок, — звенело со всех сторон.

Осколки… Осколки… Осколки… Ну разве так можно?! Разве можно не понимать, что каждый осколок — это стёклышко. Крохотные искры солнца разлетаются от крохотных граней, в крохотной красной серединке лиловеет небо. Осколок — крохотное стёклышко. Пройдёт много времени, и ещё много времени, и ещё много, прежде чем осколок поймёт это.

Лужица

Стояла отвратительная погода. Небо было низким, тяжёлым, снежным. На асфальте кое-где темнели последние осенние лужи. Возле одной лужицы стоял задумчивый воробей. Взъерошенный и растрёпанный. Не от холода. Просто он размышлял так напряженно, что его лёгкие серые перышки зашевелились. Воробей никак не мог понять, почему те снежинки, что падают на асфальт, ложатся тонким, ровным слоем, а те, что падают в лужу, исчезают.

«Почему? Ну почему? Непонятно. Вот упала снежинка на асфальт — блестит, сверкает, а тонкий белый коврик увеличился на одну звёздочку. Вот упала снежинка в лужу — мутное пятнышко, а потом и совсем ничего. Непонятно». Погруженный в свои размышления воробей совершенно не обращал внимания на то, что происходит вокруг. А вокруг были люди, ездили машины, дрались другие воробьи. Но не это главное. Задумавшийся воробей не видел страшного кота. Это был тощий, облезлый бродячий кот. Кот следил за воробьём из-за колеса ближайшей машины. «Сейчас, — думал кот, — прыжок — и полетят серые пёрышки». Он собрался в комок, тугой, как пружина, и прыгнул.

А воробей всё следил за снежинками и совсем не ждал нападения. Он был так занят, что даже не испугался. Слишком занимали его снежинки. Воробей махнул крылышком, попал коту в глаз и сердито сказал:

— Да не мешайте вы!

Кот опешил. У него даже аппетит пропал. Потирая поцарапанный глаз, он прошипел:

— Ты соображаешь, с кем разговариваешь?

Воробей наконец понял что к чему и, конечно, сразу испугался. Но виду не подал.

— Соображаю, — сказал он, снизу вверх глядя на кота. А потом снова стал следить за снежинками.

Облезлый кот распушился остатками шерсти. «Ну и ну, — рассерженно подумал он, — что же я не съел его ещё?» Подумал так кот и сел рядом. Что-то мешало ему кинуться на воробья. Вероятно, отчаянная смелость птички. Ведь кот не знал, что воробей не улетает только от страха: забыл, что умеет летать.

— Съем ведь, — как-то нерешительно сказал кот.

Воробей обречённо вздохнул. А кот вдруг заинтересовался: что это рассматривает воробей.

— Ты что в лужу уставился? — спросил облезлый кот.

— Рассматриваю, — совсем испуганно чирикнул воробей.

— Лужу, что ли, рассматриваешь?

— Да нет, — и, робко пятясь, воробей сказал: — Чудо какое-то получается. Лужа снежинки глотает, — И, испугавшись ещё больше, воробей взлетел.

А коту было уже не до воробья. Его заинтересовала история со снежинками. Он сидел возле лужицы и думал: «Почему так получается: упала снежинка на асфальт — лежит, сверкает. Упала в лужу — и исчезла. Почему же так? Ну почему? Непонятно».

Content

Наталия Абрамцева
Сказки для добрых сердец

Здравствуй!

Рыжая сказка

А звёздочки падают?

Сказка про старый дом

Правдивая история о садовнике

Кто лучше прыгает?

Заветное желание

А зайцы паавают?

Про сову

Радуга

Ночная сказка

Чудо-хозяюшка

Окошко

Маки и мяч

Про колючки

Волшебная сказка

Цветы и зеркало

Пёстрая сказка

Голубая сказка

Гном Скрипалёнок

Сказка о тумане

Кто собирал грибы

Жила-была песенка

Осенняя игра

Тропинка

Сказка о вечере

Самая хорошая вазочка

Шёлковая сказка

Каблучки

Почти весенняя сказка

Хорошо, что хорошо кончается

Ласточка

О чем думал котёнок

Отчего бывает весело

Ну что ты, кошка!

Как кошка на дачу собиралась

Серая кошка

Разноцветные разговоры

Зеленая сказка

Тише, пожалуйста

Мало ли что…

Янтарная сказка

Осенняя сказка

Солнечная сказка

Свой цвет

Сказка про щенка и старую тапочку

Два окошка

Розовые цветы

Летние подарки

Сказка старого парка

День рождения старой ели

Сказка о старой вазе

Сказка об осеннем ветре

Очень простая сказка

А я кто?

Поговорили

Как у зайчонка зуб болел

Дождик

Эх ты, котёнок!

Сказка о весёлой пчеле

Сказка про старый пень

Очень страшная история

Сказка о двух снах

Что такое зима

Стёклышко

Лужица