Орлов Андрей Юрьевич

Битва за Берлин последнего штрафного батальона

Андрей Орлов

Битва за Берлин последнего штрафного батальона

Не считайте дни, не считайте мили,

считайте только немцев,

которых вы убили.

И. Эренбург

* * *

До вражеской траншеи, казавшейся голой и заброшенной, оставалось метров двадцать, когда лейтенанта Коренича посетило предчувствие. Неуютно как-то стало; он прижался к земле, вытянул руку назад, сигнализируя ползущим за ним – и бойцы застыли, сливаясь с кочками и вывороченными пластами глины. Максим внимательно слушал. По данным аэрофотосъемки, любезно предоставленным летчиками эскадрильи У-2, немцы покинули передний край – не смогли его дальше удерживать. Перенесли оборону вглубь – на вершины покатых холмов, заросших лесами. Оттуда и швыряли осветительные ракеты в пасмурное небо. В данном же квадрате, ограниченном ручьем на востоке, рядами колючей проволоки на западе – на обширном минном поле, где саперы 27-й гвардейской дивизии давно проделали «просеки», – оставались лишь наблюдательные посты и «бродячие» дозоры. Они и могли доставить разведчикам серьезные неприятности.

Шестое чувство не обмануло. В траншее отчетливо лязгнуло, потом кто-то кашлянул, бросил несколько немецких слов. «Не видят нас пока, – сообразил Максим, – а то не стали бы там лязгать и кашлять».

Ну что ж, разведка боем – дело, в сущности, нетихое, но так не хотелось рисковать ребятами в последний месяц войны! А что дело близилось к финалу, никто не сомневался. Да что там месяц – неделя! До Берлина рукой подать. Поднатужиться в последний раз, додавить заразу в ее логове…

Лейтенант Коренич лихорадочно осматривался – можно ли обойти, атаковать с фланга, чтобы не бегать эти двадцать метров под пулями. Он уже собрался проделать серию соответствующих знаков, как у соседей на севере разгорелась стрельба. Для лейтенанта Желябина, командира третьего взвода, в понятии «разведка боем» ключевым словом было последнее. «Пользуйся моментом!» – ахнуло в мозгу.

– Ходу, парни… – выдохнул Максим.

И заметил краем глаза, как бесшумно встают бойцы его взвода, бросаются вперед, опережая «батьку»…

Задача перед ротой капитана Гордеева стояла ответственная и трудоемкая: боем уточнить расположение огневых средств противника, концентрацию войск на участке фронта и уязвимые места в обороне. В ночь на 14 апреля подобная задача ставилась всем подразделениям 1-го Белорусского фронта, готовым атаковать группу армий «Висла», прикрывающую Берлин с востока.

На южной окраине поля пробудился крупнокалиберный немецкий пулемет, но подчиненных Коренича это уже не касалось: шустрый бросок, пока противник отвлекся; пара мгновений – и бойцы в маскировочных комбинезонах уже падают в траншеи. Очень к месту объявилась луна, подсветив местность.

Немцев в траншее оказалось немного – душ пять вместе с офицером. Наблюдательный пост, не отличающийся должным радением. За халатность фашисты ответили сполна: их вырезали в несколько секунд. Корович спикировал на ахнувшего фельдфебеля, сдавил горло предплечьем, повалил, терпеливо дождался, пока тот уймется. Справа сержант Шабалин, ни разу не гуманист, всадил нож в живот своему противнику, провернул, разрывая куцую шинельку вермахта, отшвырнул покойника. Слева ефрейтор Сорокин убивал низкорослого «шютце» саперной лопаткой. Офицер предпочел ретироваться, оттолкнул зазевавшегося Чубакина, помчался по траншее, отпрыгивая от стен, как мячик. Шабалин уже закончил разминку, схватил с земли ППШ, хлестнул по спине офицера сердитой очередью; полюбовался, как тот картинно кружит на месте, прежде чем упасть; харкнул на дно траншеи.

– Товарищ лейтенант, нам ведь «язык» не требуется?

– А ты зачем это спросил, сержант? – поинтересовался Максим. – Оживлять пойдешь, если прикажу?

Солдаты нервно захихикали. Привести живого, говорящего офицера в расположение дивизии было бы неплохо, да что уж теперь… Максим включил фонарь – глупо было скрывать от врага свое присутствие, не за тем пришли. Потерь во взводе, кажется, не было. Бойцы рассредоточивались по траншее, в выносных пулеметных ячейках. Молодой Смолянский споткнулся об окровавленный труп, а когда поднялся и обнаружил на себе чужие мозги, сблевал фонтаном.

– Идиот! – воскликнул Сорокин, на которого тоже попало. – И чем тебя мать родила, снайпер ты наш?

– Шикарно смотритесь, парни… – сдавленно хихикал рядовой Чумак. – Я, кстати, говорил, что Смолянскому за ужином вторую порцию можно не накладывать.

Солдаты заржали в кулаки. Редкая удача – все живы. Шабалин рассудительно заверил, что труп врага смотрится аппетитно, и не хрен отдельным товарищам кривиться так, будто им сонную артерию пережимают. Чумак похлопывал по плечу необстрелянного Зинченко.

– Открывай глаза, боец, уже не страшно. Эй! Ты не сильно занят, нет?

Немцы перед появлением разведчиков собирались перекусить. На мятой, явно залежавшейся газетке, изобилующей победными реляциями с фронтов и фото удрученных янки с поднятыми руками, плененными под Арденнами, лежал желтоватый хлеб в целлофановой обертке, несколько яблок, луковица и копченая колбаса, порезанная микроскопическими дольками.

– Бедненькие, – театрально вздыхал ефрейтор Глазчук. – Проблемы у фрицев с провиантом – скоро друг дружку жрать начнут… Малышкин, не трожь яблоко, мыть его надо!

– Зачем? – не понял солдат.

– Его фашисты грязными руками трогали, – под смех однополчан объяснил ефрейтор.

– Так, оставить веселье, – распорядился Коренич. – Соседи уже воюют, а мы тут шутки шутим. Все на месте? Никого не потеряли?

– Хомякина нет, – быстро пересчитал бойцов Шабалин. – И где вечно бродит этот хрен с гармошкой?

За виртуозную игру на баяне рядовому Хомякину прощалось все. А уж если начинал петь, то вся передовая пускала слезу умиления, и даже немцы на какое-то время прекращали стрелять. «В фашистов бы так попадал, как в ноты», – беззлобно ворчал командир стрелковой роты капитан Гордеев.

– Да спит опять где-то, – проворчал Сорокин. – Он или на гармошке, или спит…

– Моргнул неудачно? – тут же среагировал Чумак. – А что, мужики, у меня однажды был такой случай – я как раз не выспался перед атакой…

– Уже и по нужде отлучиться нельзя, – проворчал «музыкальный» Хомякин, выбираясь из блиндажа и подтягивая штаны. – Все в порядке, товарищ лейтенант, вражеский блиндаж заминирован. Если фрицы сюда вернутся, да еще наступят…

– Всё, заткнулись! – рявкнул Коренич, перекрывая ржач. – Идем параллельно по отделениям – по ходам сообщений. Шабалин, Максимов, командуйте людьми. Я буду с третьим отделением. Рубеж – полтораста метров. Работаем, парни, работаем.

Опасность начиналась за указанным рубежом. Небо за холмом озаряли осветительные ракеты. По обширному полю, по подножиям лесистых холмов распространялся мерцающий свет. Соседние подразделения щупали свинцом позиции неприятеля, выявляли огневые точки. Пространство чертили серебристые трассиры. Было видно, как между кочками перебегают люди. Приказ есть приказ, но в эффективность подобных мероприятий Максим не очень верил. Противник понимает, что это не наступление, и вряд ли пойдет с козырей раньше времени. Подготовка к наступательной операции проводилась в условиях повышенной секретности. Командование знало, что немцы ожидают удара по Берлину. Но где? Махина 1-го Белорусского фронта форсировала Одер и зависла над Берлином – у Зееловских высот, напротив отвоеванного Кюстринского плацдарма. Южнее действовал 1-й Украинский фронт маршала Конева – предполагалось, что он не будет участвовать в штурме столицы, а пойдет южнее, на Шпремберг, рассекая и сковывая боями войска группы армий «Центр». Бить по Берлину хотели внезапно и туда, где немцы не ждали удара. Командование велело «пустить пыль в глаза противнику».

На северо-востоке – в районе Штеттина и Губена – наши войска имитировали подготовку к наступлению 1-го и 2-го Белорусских фронтов. У Зееловских же высот, где в действительности намечался главный удар, велись энергичные оборонительные работы: люди и техника демонстративно зарывались в землю, возводились ДОТы, блиндажи, тянулись траншеи. Политруки и командный состав подробно объясняли красноармейцам, что основной задачей на текущий момент является упорная оборона. Активизировались разведка и контрразведка – в расположение противника подбрасывались дезинформирующие документы. Доставка пополнений и техники тщательно скрывалась. Военные эшелоны маскировались под составы, везущие лес и продовольствие. Офицеров, проводящих рекогносцировку местности, переодевали в пехотную форму.

Круг посвященных был предельно узким. Помимо командармов, о готовящейся операции знали начальники штабов армий, начальники оперативных отделов и командующие артиллерией. Командиры полков получили задачи за три дня до наступления. Младшему комсоставу и красноармейцам задачу объявят за два часа до сигнала…

Коренич подгонял своих солдат – негоже было оставаться вдали от противника. Бойцы бежали по ходам сообщений – пригнувшись, не высовываясь раньше времени. А на севере уже вовсю стреляли. Пулеметчики Желябина дразнили передний край обороны 9-й армии генерала Буссе. Взорвалось несколько снарядов – в бой вступала полевая артиллерия. Трещали автоматы. Немцам надоело, что под боком у них хулиганят, и они двинулись в контратаку, используя складки местности и разветвленную сеть траншей.

Снаряд взорвался пугающе близко – и траншею засыпало. Рядовой Гришин как раз в этот момент неосмотрительно высунулся наружу; Максим схватил его за шиворот, повалил на землю. Красноармеец кашлял, отплевывался.

– Дурачина он, товарищ лейтенант, – прокомментировал вездесущий Чумак. – Не понял еще, что смерть – это надолго. Любопытный, как кошка. Что, Семен, невкусная чужая землица?

– Наша повкуснее будет, – отплевавшись, хрипел Гришин. – Хотя один, конечно, хрен, земля – она и есть земля… Виноват, товарищ лейтенант, исправлюсь.

– Тихо, – застыл идущий в авангарде младший сержант Антипов. – Немцы, товарищ лейтенант.

Солдаты распались, прижались к стенам траншеи. Немецкая речь звучала отчетливо – так, что ее не заглушала перестрелка в отдалении. Отрывистые команды звучали по фронту, за изгибами ходов сообщений. Максим плохо знал язык, хотя и учил его в школе; сейчас его знаний хватило, чтобы понять: господин оберфельдфебель приказывал отделению рассредоточиться и занять оборону, «поскольку русские свиньи где-то близко». Солдаты вермахта (хотя, возможно, и Ваффен СС) бряцали оружием; осыпалась земля с бруствера.

– Всё, капец… – пробормотал фаталист Малышкин и судорожно перекрестился.

– Капец, – согласился Антипов. – Хотя еще не всё. Делать-то чего будем, товарищ лейтенант?

– Поздороваемся? – задумчиво предложил Чумак.

– Наладим дипломатический контакт, – поддержал Сорокин.

– Приготовить гранаты, – глухо приказал Коренич. – Бросаем по одному, с интервалом в секунду. Каждый – по два броска. Поехали, мужики.

Лимонки Ф-1, гранаты оборонительного действия, обладали приличным радиусом поражения и убойной силой. Их можно было бросать лишь из надежных укрытий.

Бойцы швыряли с удовольствием, предвкушая потеху – и тут же падали, зажав уши. Земля вздрагивала, оглушительный грохот бил по ушам.

Густая пыль еще висела в воздухе, а Максим, оттолкнув Антипова, уже бежал по проходу. На тесном пятачке, где располагался блиндаж – сюда сходились лучами три траншеи, – валялись изувеченные тела. Коренич увидел контуженного немца – тот пятился к дальней траншее, заливая форму кровью из ушей. Фриц пристраивал автомат к бедру, но его руки тряслись, он просто не понимал, что делает. Застыл, углядев свою смерть на «кончике темноты», издал что-то похожее на вздох облегчения и повалился, прошитый очередью.

Один немец еще подрагивал, обводил мутным взором склонившихся над ним разведчиков. Малышкин задумчиво приставил ППШ ему к груди, подумал и надавил на спуск. Немец вздрогнул и затих. Малышкин подумал еще, затем стащил каску и потер макушку.

– Враг убит, но совесть немного мучает? – хлопнул его по плечу Сорокин. – Нормально все, не бери в голову.

– Здо-о-орово мы их, – недоверчиво протянул Гришин.

– Ну да, – согласился Антипов. – Не дурью единой богаты мозги.

Малышкин очнулся от раздумий и озвучил мысль, терзающую весь личный состав победоносной Красной армии – от генералиссимуса до вшивой обозной собаки:

– Странно, мужики, почему они до сих пор не поняли, что нас не победить?

Взвод Желябина немного повоевал, но долго этим делом не увлекался, отступил в лабиринты траншей. Соседи слева, ведомые лейтенантом Шеботней, выпустили в противника весь боезапас и как-то притихли. Максим гадал – чем они там занимаются? Отделения его взвода соединились метрах в ста от переднего края и вели огонь, не поднимая голов. Похоже, в эту ночь весь передний край содрогнулся от разрывов мин, снарядов, от града свинца. Без потерь не обошлось – двоих бойцов ранило осколками снаряда, бухнувшегося в их траншею. Четверо потащили раненых в тыл. Двум отделениям Коренич дал приказ отходить – в их присутствии он больше не нуждался. Он все уже понял, запомнил, закрепил каракулями в блокноте при свете карманного фонаря. Оборонительные сооружения этого участка были устроены вполне привычно. Максим отметил пулеметные гнезда, батарею шестиствольных минометов, скорострельных полевых пушек, которые нужно было взрывать с воздуха.

Вскоре бестолковая стрельба начала затихать; и Коренича понемногу отпускало напряжение, сдавившее грудь. Раздражала лишь бестолковая трескотня пулемета MG-42: шальные пули летели вразнос и часто вспахивали землю на бруствере.

– Уважаю, едрить их! – скрипел зубами сержант Антохин. – У фрица патроны в пулемете не кончаются, все шпарит да шпарит. А у нашего Алексеева, чуть что – «патроны кончились, я не виноват»… Так и хочется по башке дать… Товарищ лейтенант, нам долго еще тут куковать? Встретим дивный рассвет? А то у меня от этого тарарама скоро нервный тик по всей роже будет…

Взвод Коренича вернулся в полк за час до рассвета – с минимальными потерями и в неплохом настроении. Капитан Гордеев выслушал отчет, сделал пометки на карте, поблагодарил за службу и умчался докладывать начальнику оперативного отдела штаба дивизии. По информации, собранной разведчиками, на участке фронта перед 27-й дивизией не было ничего устрашающего.

О наличии глубоко эшелонированной обороны знали все. Немцам не хватало солдат. В пятый армейский корпус генерала артиллерии Вегера прибыло несколько батальонов 11-го корпуса СС и 56-й танковой армии генерала Вейдлинга, но это не сделало немцев неуязвимыми. Там сражался батальон фольксштурма – народное ополчение Третьего рейха, несколько подразделений мальчишек из гитлерюгенда, едва умеющих стрелять из фаустпатронов. Четвертый и шестой воздушные флоты рейха были фактически уничтожены – и уж точно не могли сопротивляться армадам советских бомбардировщиков и штурмовиков.

Немцы застыли в тревожном ожидании. Полуторамиллионная громада двух фронтов зависла над стасорокатысячной немецкой группировкой. К утру 15 апреля можно было сбросить маскировку. Гитлеровское командование физически не смогло бы за сутки подтянуть к Зееловским высотам достойное подкрепление. На рубежи выходили ударные соединения: 47-я армия генерал-лейтенанта Перхоровича, 3-я ударная – Кузнецова, 5-я ударная – генерал-полковника Берзарина, 8-я гвардейская – генерал-полковника Чуйкова. Изготовились к бою танковые армии Катукова и Богданова – их предполагалось пустить в сражение после того, как пехота прорвет высоту. Маршал Жуков, вознамерившийся взять Берлин в сжатые сроки без каких-либо «нахлебников» вроде маршала Конева, бодро рапортовал в Ставку о том, что армии готовы захватить столицу рейха за шесть-семь дней.

Максим Коренич волновался, как любой боец перед наступлением. Приказа еще не было, но он явственно витал в воздухе. Советский тыл гудел и громыхал. Через переправы на Одере нескончаемым потоком тянулись грузовики и бронетехника. На узловых станциях разгружались поезда. Подходили подкрепления, тянулись обозы тыловых служб. Солдаты изумленно таращились на диковинных среднеазиатских верблюдов, тянущих груженные доверху повозки. С недоумением смотрели на подразделение, марширующее по прифронтовой дороге – солдаты были в немецкой форме, со знаками отличия, вооружены и экипированы. Командовал подразделением щеголь-офицер в фуражке с высокой тульей. Отличались от врага эти люди лишь тем, что носили на рукавах трехцветные красно-черно-желтые повязки – цвета Веймарской республики [1] . Это шли бывшие военнопленные, жаждущие воевать против нацистов, так называемые «солдаты Зейдлица» – генерала вермахта, который достойно бился с большевиками под Сталинградом, а потом сдался в плен, когда фюрер предал свои окруженные армии; Зейдлиц объявил, что будет сражаться на чьей угодно стороне, лишь бы против Гитлера.

Максима Коренича поставили командиром взвода только месяц назад. Он помнил день, когда явился под светлые очи грузного капитана Гордеева. Тот стыдливо прикрывал рот, чтобы окружающие не почувствовали запах перегара. Гордеев всматривался в страницы личного дела офицера, переведенного со 2-го Белорусского фронта, поднимал голову, вздыхал, разглядывая застывшего навытяжку статного парня, в умных глазах которого плясал ироничный блеск. Доходило туго, ротному командиру приходилось читать вслух, чтобы отложилось в голове:

– Коренич Максим Евгеньевич, 18-го года рождения, уроженец города Могилев, москвич… – Последние два слова плохо соотносились в похмельном сознании капитана, он с усилием свел в кучку брови и строго спросил: – Еврей, что ли?

– Разве похож, товарищ капитан? – удивился Максим. – Отец белорус, мать русская. Но если изволите, буду евреем. В нашей стране ведь все национальности хороши, нет? Отец работал начальником узловой станции, в тридцать третьем его перевели в столицу – в управление железных дорог; мне пришлось доучиваться в Москве. Поступил в металлургический институт, в сороковом окончил. В действующей армии с сорок второго года. Прошел ускоренные офицерские курсы…

– Да я вижу, не слепой, читать умею, – перебил ротный, всматриваясь в прыгающие буквы личного дела. – Награждены медалью «За отвагу» и орденом Боевого Красного Знамени. Участвовали в сражениях на Курском выступе в качестве командира взвода; при освобождении Украины командовали диверсионно-парашютным взводом… и, судя по наградам, командовали неплохо… В чем дело, товарищ Коренич? – ротный вскинул голову, проявляя неуместную бдительность. – Из элиты, можно сказать – из разведывательно-диверсионного подразделения – вас переводят в обычную пехоту?

– А вы дальше читайте, товарищ капитан, – вздохнул Максим. – Там все написано. Неудачный прыжок, растяжение связок, два месяца в госпитале…

– А зачем мне калека? – насторожился Гордеев.

– Во-первых, что дают, то и берите, товарищ капитан, – начал терять терпение Максим. – Во-вторых, никакой я не калека. Бегаю и прыгаю лучше, чем вы и вся ваша рота. Но… по каким-то там критериям больше, увы, не гожусь для десанта.

Он умолчал про дядюшку по материнской линии, арестованного в тридцать седьмом году за участие в контрреволюционном заговоре с целью свержения Советской власти (Максим искренне не мог понять, как у человека, практически живущего на работе в одном из подразделений наркомата авиационной промышленности, нашлось время участвовать в каком-то заговоре). Избавиться от некрасивой строки в личном деле помог другой дядюшка – уже по отцовской линии, – «живущий» на работе в другом наркомате – юстиции. Максим умолчал, что был женат и развелся. Умолчал, что в сорок четвертом десять суток просидел на «губе» – избил подлеца при должности, по вине которого погибли люди. Умолчал, что временами, особенно в ненастье, недолеченную ногу выкручивает такая адская боль, что хочется лезть на стенку и покромсать в капусту некомпетентного хирурга, перепутавшего разрыв связок с растяжением и едва не оставившего бравого лейтенанта без ноги…

Командир второго взвода был убит неделей ранее. Ротный старшина, присматривающий за взводом, с таким восторгом передавал Кореничу дела, как будто после этого собрался ехать в Анапу. Личный состав Максиму попался терпимый – за исключением третьего отделения, где собралась строптивая и независимая публика. «Отделение буйных», – по секрету поведал старшина. Но трудностей Коренич не боялся. И о смерти старался не думать…

Ко всему он был готов… кроме того сюрприза, что преподнесла судьба под занавес войны. Взвод Желябина проглядел на переднем крае батарею дальнобойных 120-миллиметровых орудий!

В полдень 15 апреля позиции 27-й гвардейской дивизии 8-й гвардейской армии подверглись массированному обстрелу. Львиная доля огня обрушилась на замаскированный командный пункт в километре от передовой, откуда командование фронта собиралось наблюдать за ходом предстоящего наступления! Через полчаса туда должен был прибыть командующий фронтом – и ему повезло, что немцы поспешили с обстрелом. Что-то не срослось у наводчиков, засевших на советской территории. Мощные снаряды накрыли ЗКП, превратив его в груду битого бетона и цементной пыли. Под завалами погибло отделение военных строителей, завершавших работы, генерал-майор из штаба 8-й армии и несколько штабных офицеров.

«Оружие возмездия» запрягали долго. Залпы установок реактивного огня накрыли квадрат, откуда велась стрельба, но немцы уже увели и замаскировали батарею. Возможно, Желябин и не был виноват – немцы могли подтянуть орудия позднее, – но это уже никого не волновало. Прославленный командующий 1-м Белорусским фронтом метал громы и молнии, орал на подчиненных громовым голосом и требовал, чтобы виновные в этой вопиющей преступной халатности были наказаны немедленно – без суда и следствия, по всей строгости военного времени. «Всех расстрелять!»

Командование 27-й дивизии не могло ослушаться маршала. Фронтовая Фемида не церемонилась. Немедленно взяли под стражу капитана Гордеева, чьи люди так цинично манкировали своими обязанностями (он даже не успел допить свою последнюю фляжку); арестовали лейтенанта Желябина, чьи люди проводили разведку там, откуда садили крупнокалиберные орудия. Разжаловать, лишить должностей, наград, исключить из партии, как запятнавших свою честь несмываемым позором…

Потрясенных, ничего не понимающих офицеров вывели на задворки штаба дивизии и зачитали наскоро состряпанный приговор. Желябин расплакался. «Вы что, ку-ку?» – покрутил пальцем у виска Гордеев.

Ответом был залп из карабинов.

Во вторую очередь хотели расстрелять всех выживших солдат из взвода Желябина, но кто-то, не рассорившийся с головой, успел пресечь этот идиотизм. Приказом командира части всю компанию отправили в штрафную роту на долгие три месяца. Но штабные подхалимы в погонах, страшащиеся гнева маршала, не собирались останавливаться на достигнутом. Рота Гордеева запятнала себя вся – значит, и ответить должны были все. Во всяком случае, весь командный состав.

Тремя офицерами роты НКВД был арестован лейтенант Шеботня, командовавший первым взводом и не имевший никакого отношения к случившемуся.

За Кореничем пришли, когда бойцы его взвода занимались общественно полезной работой. Водитель груженой полуторки с прицепом посчитал, что проехать по луже – это забавно. Под лужей оказалась яма, машина села по самые рессоры. Водитель, пытаясь выбраться из западни, пережал газ, чем и добил изношенный движок. Из капота повалил густой дым. «Отличная попытка», – похвалил ответственный за перевозку офицер и схватился за голову. За прицепом образовалась пробка, машины возмущенно гудели, обескураженный водитель мялся у машины, надеясь, что, может быть, все само заработает. Люди Коренича, ставшие свидетелями инцидента, дружно выталкивали полуторку из ямы, чтобы освободить дорогу другим машинам. В этот момент и подъехали трое на открытом джипе.

– Лейтенант Коренич? – скучным голосом осведомился капитан в фуражке с красным околышем. – Капитан Кижуч, уполномоченный особого подразделения по охране тыла действующей армии. У нас имеется постановление о вашем задержании. Извольте сдать личное оружие и следовать за нами в штаб дивизии.

Сердце Максима рухнуло куда-то под ребра, по спине побежал холодный пот. Отважный офицер, не боящийся врага, привыкший презрительно смотреть в лицо смерти – паниковал, и всех его сил едва хватало, чтобы выглядеть спокойным. Максим криво ухмыльнулся.

– Вы уверены, что ничего не перепутали, товарищ капитан?

– Коренич, не заставляйте применять к вам силу, – в скучном голосе капитана Кижуча заскрипела ржавчина.

– Да в чем дело, черт возьми? – вспылил Коренич. – Я боевой офицер, какое вы имеете право… – и осекся.

– Товарищ лейтенант, вы только прикажите… – шепнул в затылок сержант Шабалин. – Мы не дадим вас в обиду этим легавым.
– Отставить, сержант, – вздохнул Коренич. – Я скоро вернусь. Это глупая ошибка.
Энкавэдэшники отвезли Максима в штаб. По дороге его бросало из жара в холод. «Бред слабоумного!»

В штабе дивизии их с Юркой Шеботней, впечатлительным парнишкой из Томска, выставили перед взволнованным полковником. При этом ненавязчиво присутствовал некий майор, с интересом наблюдавший за действиями последнего. А тот срывал с офицеров погоны, обвинял в смертных грехах, смысл коих плохо доходил до Максима. В мозгу лишь отложилось, что едва не погиб командующий фронтом, и присутствующие к этому причастны. Так и подмывало спросить – причастны к тому, что не погиб? Еще Максим услышал, что лейтенанты Коренич и Шеботня лишаются должностей, воинских званий, правительственных наград и обязаны смыть вину перед Родиной службой в 1-м отдельном штрафном батальоне 8-й гвардейской армии, куда они направляются сроком на месяц. Приказ командира дивизии уже подписан, копия отправлена в политотдел, другая – в Военный совет армии. Штрафной батальон под командованием майора Трофимова готовится к наступлению в двух километрах южнее, у деревни Авельхорст, и рядовые Шеботня и Коренич со всеми сопроводительными бумагами должны отправиться туда немедленно!

– Машина уже ждет! Пошли вон! – завопил полковник.

Потрясенных бывших лейтенантов прогнали по коридору во внутренний двор и загрузили в кузов битой осколками полуторки, где уже сидели какие-то бледные личности – в форме, но без погон.

Максим знал, что в Красной армии существуют штрафные подразделения, из которых живыми в регулярные части возвращаются единицы. Об этом невозможно было не знать. Приказ Народного комиссара обороны под номером 227, изданный 28 июля 1942 года, именовался громко: «Ни шагу назад!». Подоплекой было поражение под Харьковом, сдача врагу Ростова-на-Дону. Согласно приказу, ужесточалась дисциплина в войсках, запрещалось отступать без распоряжения вышестоящего начальства. Тем же приказом вводились заградительные отряды, которые должны были пресекать отступление и ловить дезертиров. Тем же приказом вводились штрафные батальоны в составе фронтов и штрафные роты в составе армий.

В штрафные роты отправляли рядовых и сержантов, совершивших воинские или уголовные преступления. В штрафбаты – разжалованных офицеров, от младших лейтенантов до полковников. Отправить человека туда мог или приказ командования, или приговор военного трибунала. Командовали штрафными подразделениями кадровые офицеры.

Штрафников бросали в самое пекло – практически никому не удавалось отбыть «от звонка до звонка». Освобождала смерть; освобождало ранение, требующее госпитализации; теоретически могло освободить решение Военного совета – для этого командир штрафного подразделения должен был просить о поощрении своего солдата за мужество и героизм…

Максим прекрасно помнил, как в боях за освобождение Киева на штурм ответственной высоты бросили две штрафные роты. Пятьсот душ, гонимые ужасом, бежали по раскисшему от дождей полю, когда на них обрушился шквал огня. Раненых практически не было. На открытом пространстве, где простреливался каждый сантиметр, обе роты погибли в считаные минуты; пали и командир, и замполит, до последнего момента оравшие: «Вперед!». Ни один не добрался до немецких позиций. Пятьсот парней – было, и не стало. Полегли без пользы. Ночью подтянули пару батарей-«сорокапяток», хорошенько вспахали немецкие позиции, потом советские танки их тщательно проутюжили, и высота досталась без потерь. За что погибли штрафники? Почему было сразу не подтянуть артиллерию? Техника наперечет, а пушечного мяса навалом? Максим как наяву видел это поле, заваленное мертвыми телами: объятые ужасом мертвые глаза, распахнутые рты, сведенные посмертной судорогой…

Максим Коренич и в страшном сне не мог себе представить, что окажется частью мира смертников. Он не совершал преступления! Он воевал, как мог, и, по мнению «специалистов», неплохо… Трагедия заставила Коренича замкнуться в себе, смотреть на события со стороны, так, будто они к нему не относятся – иначе пришлось бы поверить в собственную скорую и неминуемую смерть.

А события неслись с бешеной скоростью. О том, что фронт перейдет в наступление, командиры частей уже знали. Личному составу объявили: наступление начнется за два часа до рассвета. И пусть хоть одна сволочь помешает советским войскам взять Берлин!

Максим Коренич стоял в строю рядом с такими же, как он – в солдатской форме, в заношенной телогрейке, в своих «родных» офицерских сапогах (с обувью у интендантов были проблемы). За спиной ППШ, на поясе двойной комплект гранат, запасные дисковые магазины для автомата, фляжка с водой, котелок с вмятиной от осколка. Полностью укомплектованный разжалованными офицерами батальон выстроился буквой «П» на окраине пустой деревни. Восемь сотен рядовых, полтора десятка офицеров – взводные, ротные, оперуполномоченный контрразведки СМЕРШ (куда ж без него?) молчун капитан Хайруллин, «бледнолицый» и лощеный замполит капитан Кузин, кругловатый, с виду добродушный майор Трофимов – командир штрафного подразделения, местный царь и бог. Он прохаживался перед строем, критически оглядывая свое войско. Скользнул взглядом по Кореничу, не запоминая. Если верить шептуну за спиной, штрафбатом майор командовал уже четыре месяца, и дважды его подразделение пополнялось с нуля – и переменный состав, «военные преступники», и постоянный – офицеры, связисты, повары и медицинские работники. В Померании батальон полег почти целиком – в строю остались несколько солдат, три офицера и круглая ротная печать, удар которой о бумагу вновь превратил формальную войсковую единицу в реальную…
– Ну что, элита из элит, – добродушно прогудел Трофимов, когда ему надоело любоваться серыми солдатскими лицами. – С дисциплиной вы знакомы не понаслышке, это очень хорошо. Нет нужды объяснять, что означают приказы «в атаку», «ни шагу назад» и что будет с теми, кто ослушается. Я не зверь, товарищи красноармейцы, – самоуверенно объявил майор. – Те, кто воевал со мной, знают, что я солдат не обижаю и где-то даже понимаю. Я вообще не кровожаден. Обижать солдат, – ухмыльнулся в усы комбат, – это по его части, – он кивнул в сторону замполита.

Капитан Кузин натянуто усмехнулся, солдаты тихо зароптали.

– Шучу, шучу, – быстро поправился Трофимов, но осадок остался. – Если мы сказали «в атаку», товарищи бойцы, значит, вы идете атаку, и ничего тут не попишешь. И мне плевать, кем вы были раньше – хоть батальоном командовали, хоть полком, за что «сидите» и считаете ли себя виновным – мне глубоко и искренне плевать. Вопросы есть? Может, пожелания – с формой что-то не так, с обувью, оружием, амуницией? Скоро в бой, и если кому-то из вас, например, жмут подмышки… Впрочем, время навестить интендантскую часть у вас еще останется. А сейчас передаю слово моему заместителю по политической части капитану Кузину. Просьба, как говорится, любить и жаловать…

Майор Трофимов, невзирая на видимое простодушие, был сложным и неоднозначным человеком – Максим понял, что не может с ходу его раскусить. С замполитом было проще: хитрый, надменный, умный, любит поболтать на политические темы – в полном соответствии с генеральной линией партии и правительства. Замполита Коренич практически не слушал. Тот вещал пространно и напыщенно, смотрел вперед холодно и отстраненно, улыбался неискренне, и для завершения образа замполиту не хватало рожек и вил. Он говорил о срочной необходимости добить врага в его логове – пока за нас это не сделали наши уважаемые, но идеологически «неправильные» союзники. О том, что сделать это надо не позднее 22 апреля – ко дню рождения Владимира Ильича Ленина (но можно и к 20 апреля – ко дню рождения Адольфа Гитлера, что будет неплохим подарком). О социалистической сознательности, которую солдаты должны излучать каждой клеточкой своего тела. О верности курса партии большевиков и неустанной заботе товарища Сталина о каждом советском человеке. О том, что советский солдат на чужой земле должен быть образцом отваги, мужества, чести, высоко нести звание советского человека и снисходительно относиться к мирным жителям и сдавшимся солдатам вермахта (к войскам СС сие не относится). Ведь гитлеры, как мудро заметил товарищ Сталин, приходят и уходят, а многострадальный немецкий народ остается. Впрочем, следует признать, что страдания немецкого народа не идут ни в какое сравнение со страданиями граждан Союза Советских Социалистических Республик…

– А теперь печальная новость, – объявил майор Трофимов, когда замполит выдохся и отступил назад. – Соседи съели наш ужин.

Майор дождался, пока печальный ропот стихнет, и описал подробности:

– Полевые кухни, направляющиеся в расположение батальона, по невыясненным обстоятельствам оказались в распоряжении 234-го стрелкового полка, бойцы которого посчитали, что это добавка, очень обрадовались, ну и… – майор притворно скорбно развел руками. – Виновные в головотяпстве будут наказаны, но съеденного, как говорится, не воротишь.

– Такая печаль, такая печаль, – иронически пробормотал стоящий слева от Максима бывший старший лейтенант артиллерии Борис Соломатин. – Этот мир устроен так жестоко… Кстати, насчет возврата съеденного, товарищ, – покосился он на Коренича. – Я бы с удовольствием сейчас выдал то, что мы съели на обед, и если нас через пять минут не распустят…

– Ваша информация устарела, Иван Петрович, в смысле, товарищ майор, – сухо улыбнулся замполит. – Не ввергайте в ужас вверенное вам подразделение. Работа уже проведена. Прибытие полевых кухонь ожидается через полтора часа – так что в этом плане полный порядок.

Снова сдержанный гул по рядам; подавляющее большинство штрафников были боевыми офицерами, элитой Вооруженных сил, и реагировать на все суетное и тщетное они должны были именно сдержанно.

– Отлично, – улыбнулся майор. – Командиры рот, разводите людей! Штаны никому не снимать!

Максим постепенно приходил в себя. Главным было – отрешиться от прошлого. Не было прошлого – боевых наград, офицерского звания, послужного списка и практически незапятнанной репутации. Всё ушло в туман. Какая разница, где воевать? Везде убивают. А израненное честолюбие и щемящее чувство справедливости можно и нужно засунуть в задницу.

Порядки в штрафном батальоне меньше всего напоминали тюремные. Обычная воинская часть со своей спецификой: умирать раньше прочих. Начальство не зверствовало. В указанное время прибыли запряженные понурыми клячами полевые кухни. Солдат кормили мясом, гречневой кашей, было достаточно чая и хлеба. После ужина солдатам выдали по две порции сухого пайка – с наказом не уничтожать раньше времени, а растолкать по вещевым мешкам и забыть. Полевые кухни и повара не всегда успевают за наступающими частями.

– Налетай, голодная братва! Пейте-ешьте тут, на том свете не дадут, – приговаривал разбитной кашевар, плюхая кашу в протянутые котелки.

Солдаты угрюмо помалкивали: в прошлой жизни за такие слова кашевару набили бы морду.
Коренич осваивался, вступал в разговоры, с удивлением отмечая, что люди вокруг него – такие же, как он, и у каждого своя нелепая история. В прежней жизни он с Юркой Шеботней не был особенно близок, но тут они держались вместе – хоть какая-то связь с нормальной жизнью. Пермяк Борька Соломатин утопил в пруду одно из орудий своей батареи: засмотрелся на лебедей, красиво рассекающих водную гладь, а подчиненные в это время нагадили. Артиллерийская поддержка атакующей роты оказалась слабой, подразделение не сумело закрепиться на высоте, и виновный нашелся – Соломатин без разговоров загудел в штрафбат. Здесь было много «желторотых» – необстрелянные лейтенанты, только окончившие офицерские курсы, ошибались, не зная, как вести себя в реальном бою. Кто-то мешкал с наступлением, кто-то приказывал стрелять не туда, кто-то не выполнял приказы – не по трусости, а по растерянности, неспособности сориентироваться в меняющейся обстановке. Досадная оплошка при объявлении координат стрельбы перед командой «Пли!» – минометная батарея накрыла железнодорожное полотно, необходимое советским войскам, и лейтенант Кибальчик получил заслуженную «путевку» в штрафную часть (хорошо хоть, к стенке не поставили). Лейтенанта Блинова пронзил понос перед атакой – то ли съел что-то несвежее, то ли правилами гигиены пренебрег. Командовать взводом в таком состоянии он, разумеется, не мог, судорожно метался, юркнул в блиндаж, который мгновением ранее покинул командир роты… Говорят, что на суде хохотали даже члены трибунала. Но закон суров, а физиология вторична. У лейтенанта Ахмадянова при транспортировке по железной дороге пропало вверенное имущество – четыре станковых пулемета. Инцидент, как выяснило дознание, случился на одной из станций в Западной Украине, где в лесах бандеровцев больше, чем малины, а всплыло это лишь после прибытия на конечную станцию в окрестностях Одера. Комроты капитан Бугаенко проявил неуместное в боевой обстановке милосердие к врагу: при штурме деревни в Восточной Померании пленил два десятка солдат вермахта и, впечатленный их мужеством и самоотверженностью, сделал благородный жест: отпустил офицера – якобы повел расстреливать, а сам пальнул в воздух, козырнул и объяснил на ломаном немецком, чтобы проваливал. О благородстве капитана стало известно солдатам, и кто-то настучал в Особый отдел. Добродушный и безвредный майор Писарчук командовал медсанбатом и лично проводил операцию «походно-полевой жене» командира полка, которой при налете вражеских истребителей повредило ноги. Спасти конечности было невозможно, началась гангрена, пришлось ампутировать, невзирая на протесты и гневные реляции опечаленного любовника. Подполковник бушевал, хватался за пистолет, грозился лично расстрелять всех хирургов, у которых «руки из задницы растут». Апофеозом гнева стал отчет военно-полевого медика (бывшего ветеринара), в котором черным по белому было написано про «ампутацию задних конечностей». Писарчук этот ляп проглядел. Майор Орехов отбывал двухмесячный срок за «попустительство к мародерству» своих подчиненных – солдат повязали, когда они в массовых количествах отправляли домой посылки, набитые одеждой и «изделиями немецкого ювелирного промысла», а их начальник был не в курсе. Капитан Рывкун изнасиловал молоденькую полячку – внучку функционера из просоветского Комитета национального спасения (с возмущением уверял, что девица сама кокетничала и строила глазки, от чего, собственно, и пошатнулись моральные устои сурового офицера). Лейтенант Дережко, к удовольствию немцев, завел солдат на минное поле. Капитан Ситников напился в боевой обстановке и орал, что не будет исполнять вредные приказы, чреватые уничтожением его подразделения. Майор Богомолов с вверенной ему комендантской ротой едва не прошляпил знамя гвардейского полка: немцы прорвались на фланге, потрепали штаб, и, кабы не находчивость одного быстроногого сержанта, часть пришлось бы расформировывать, а память о ней – предать позору.
Перед рассветом 16 апреля вся мощь артиллерии 1-го Белорусского фронта обрушилась на позиции 9-й немецкой армии. Одерско-нейссенский рубеж состоял из трех оборонительных полос общей шириной около сорока километров. Немцы использовали все детали рельефа: реки, озера, каналы, овраги, обширные леса на холмах. Каждый дом, каждая деревня превращались в опорный пункт и были приспособлены к круговой обороне. Четырнадцать вражеских дивизий скопились на направлении главного удара. Немцы спешно подтягивали последние резервы – вспомогательные воинские части, батальоны фольксштурма, мальчишек из гитлерюгенда…

За два часа до рассвета в полосе 1-го Белорусского фронта началась артиллерийская подготовка. Девять тысяч орудий и минометов, полторы тысячи реактивных установок в течение получаса перемалывали первую полосу обороны. Артиллерийский огонь пронесся по траншеям, словно смерч. Все пространство до горизонта озарилось ярким светом. Германские позиции заволокло густым дымом. Земля взрывалась, вскидываясь в небо фонтанами грязи и бревен. Кружились испуганные птицы…

Штрафники стояли плотно – в извилистой траншее, дожидаясь сигнала к атаке. Каждый солдат – комок нервов, сжатая пружина. Задача была ясной: не озираясь на соседей, прорвать первую полосу оборону и закрепиться на высоте близ деревни Гайссенау. Грохот артиллерии звучал в ушах бойцов самой нежной музыкой. Им так не хотелось, чтобы она умолкала…

Но вскоре «боги войны» перенесли огонь в глубину обороны, что недвусмысленно намекало: вот-вот последует сигнал. Уже не так закладывало уши. Люди общались вполголоса, кто-то пошучивал – начинаем, дескать, утренний концерт по заявкам.

– Держишься? – пихнул Максим прильнувшего к брустверу Шеботню.

– Держусь, Максим, – усмехнулся разжалованный лейтенант. – Страшно только… Справимся, ничего. Тебе ведь тоже страшно?

– А мне всегда перед боем страшно, – признался Максим.

Горькая правда – страх погибнуть врос в подкорку. Коренич научился им управлять, уверял себя, что это не страх, а инстинкт самосохранения, который, как и боль, есть у любого человека, и что это совсем не трусость.

– Хорошо, что заградительные отряды упразднили, – пробормотал побледневший Кибальчик – статный парень, потеющий так, что все его лицо казалось намазанным толстым слоем гусиного жира.

– А что тебе заградительные отряды? – покосился на него бывший капитан Рывкун. – Отступать собрался?

– Да нет, – смутился Кибальчик. – Просто неприятно, когда тебе в спину свои же пулеметы таращатся…

– Слушайте, мужики, а куда мы наступаем? – подал голос молодой и нескладный Дережко. – Что там за высотой – поле, лес, страна чудес?

– Кладбище, – ухмыльнулся немногословный и циничный Ситников. – Ты еще добеги до этой высоты, с фрицами отношения выясни, а потом спрашивай.

– Говорят, здесь повсюду болота, – бормотал чернявый Ахмадянов. – Мол, до самого Берлина – болота, леса и овраги…

– Жалко, что Войско Польское на другом фронте воюет, – протянул бывший майор Орехов. – Поляки еще со времен Сусанина обожают по болотам шастать.

Кто-то усмехнулся, кто-то сдержанно рассмеялся.

– Батюшку надо было пригласить, – как-то непонятно изрек бывший майор Богомолов; пояснил, заметив недоумение окружающих. – Уж не знаю, как полит-отдел проглядел… хотя, возможно, это их инициатива и была – в 312-й полк перед наступлением на Варшаву прибыл самый настоящий православный поп, с бородой и в рясе. Всех желающих построили, он ходил по рядам, что-то пел, камлал и бойцов освящал, а еще раздавал крестики – мол, Господь вас теперь хранит, можете не бояться и смело идти в бой.

– Да ну, – засомневался Рывкун. – Если каждый повесит на себя крест и помолится… и что, в бою никого не убьют? Не, мужики, нереально.

– А у нас почти каждый на хирургическом столе молится, – вздохнул бывший начсанбата Писарчук. –

А если не умеет, то все равно Бога поминает, что-то просит у него, умоляет – думает, что Боженька сейчас все бросит и кинется исполнять его пожелания…

«Дань русской традиции, – подумал Максим. – Это еще не значит, что Бог существует и всех бережет. Судя по этой войне, нами правит не Бог, а дьявол, причем он-то все видит…»

Оборвалась артиллерийская подготовка. Взвились в воздух тысячи разноцветных ракет, и в полосе наступления 1-го Белорусского фронта вспыхнули полторы сотни мощных зенитных прожекторов. Осветились высоты, распаханные снарядами. Это было так внезапно и торжественно, что все застыли в нелепом благоговении.

– Ни хрена себе иллюминация, – восхищенно протянул Кибальчик. – Послушайте, товарищи, это что же получается? Мы пойдем в атаку и будем у противника как на ладони?

– Дурында ты, Кибальчик, – огрызнулся Ситников. – Просто наконец-то наше командование сделало что-то толковое. Это противник будет у нас на ладони, а не мы у него. Прожектора слепят немцев, понимаешь? Враг будет дезориентирован, разбит и покатится, теряя штаны, к Берлину…

– И победа будет за нами, – поддержал Богомолов.

– Бойцы, приготовиться к атаке! – проревел из темноты замполит Кузин. – Родина смотрит на нас с надеждой, не подведем ее!

– Ну, вот, – прокомментировал Ситников. – Родина-мать позвала. Странно, только у меня сложилось мнение, что если государству от нас чего-то надо, оно называет себя Родиной?

В его ремарке звучало что-то антисоветское. Но никто не вдумался в его слова. Не до этого было. Солдаты готовились к броску, тяжело дышали, утирали пот со лба.

– Ну, с Богом… – как-то обреченно вымолвил Орехов.

– С кем, с кем? – ухмыльнулся Бугаенко.

– Блинов, а ты на горшок не забыл сходить? – спохватился Борька Соломатин. – Не накопилась еще критическая масса?

И все, кто это слышал, покатились со смеха: история с поносом Блинова стала притчей во языцех.

– Да пошел ты, – обиделся Блинов. – Сколько можно уже?
– Батальон, в атаку!!! – взревел прокуренным голосом майор Трофимов.
Все это странное формирование, называемое отдельным штрафбатом 8-й гвардейской армии, напоминало Максиму Добровольческую армию генерала Деникина, состоящую сплошь из офицеров. Те тоже храбро дрались, берегли офицерскую честь, от поручика до полковника – хотя и были низведены до рядовых, опозорены, унижены; одни сломались, другие погибли, но остальные шли с поднятой головой, отстаивая свой путь и свои, пусть и ошибочные, убеждения – цвет и краса Белого войска, последняя надежда погибающего эксплуататорского строя. Каждый боец – индивидуальность, независим в суждениях, хочет выделиться, ревниво смотрит на соседа…

Можно было не сомневаться, что батальон Трофимова бросили на самую укрепленную высоту. Людская лавина – все восемьсот человек – катилась по полю в пелене речного тумана, в пороховом дыме. Люди орали что-то непотребное, непереводимое, ужасное, но так помогающее идти вперед под проливным огнем в адской мясорубке! Кто-то вываливался из толпы, падал; и чем ближе бойцы подбегали к переднему краю, тем меньше их оставалось. После ужасного артобстрела немцы не могли прийти в себя, иначе сопротивлялись бы жестче. А им еще и светили в глаза… Разрозненно трещали автоматы, свистели мины, работали уцелевшие пулеметные расчеты. Но всё было ясно: на данном участке, под неведомой деревней Гайссенау, немцы не устоят.

А ведь наступал весь фронт!

Людские ручейки просачивались сквозь разрывы в колючей проволоке, распадались. Высота приближалась, огонь усиливался; солдаты передвигались перебежками. Одни бросали гранаты – хоть и не долетят до окопов, но прикроют перед противником. Другие подтаскивали пулеметы, открывали встречный огонь по немцам. Подготовленный офицер, прошедший сквозь горнила сражений, пусть даже и штрафник, никогда не будет бездумно рисковать своей жизнью. Он постарается выжить, чтобы и дальше быть полезной боевой единицей.

На восьмой минуте атаки передовые цепи, самые незащищенные, достигли переднего края и ворвались в окопы.

– Ну, вот мы и дома! – проорал Соломатин, «солдатиком» прыгая в траншею.

Немцы панически бежали. Все происходящее: жестокий артобстрел, адская «раздевающая» иллюминация, страшные «иваны» в телогрейках – подкосило боевой дух истинных арийцев. Они срывались, переставали воспринимать реальность. Кончились дни, когда «война была войной, а шнапс был шнапсом». Сопротивлялись немногие – чисто по инерции, бездумно.

Схватка в траншее была короткой. Били как попало и чем попало. В объятиях Максима визжал и дергался нервный «панцергренадер» – заволнуешься тут, когда старуха-смерть хохочет в глаза. Солдатская масса затопила окопы, бойцы стреляли вслед убегающим.

– Нихт шиззен, нихт шиззен… – заикаясь, бормотал солдат, скорчившийся на дне траншеи.

Он закрывался руками, словно они могли остановить пулю, дрожал от страха, брызгал слюной. Блинов пристрелил его, пробегая мимо, потом вернулся, почесал затылок и побежал дальше. Солдаты разбегались по окопам, достреливали «отстающих».

– Черт, нога поломалась! – взревел кто-то, когда на него обрушилась часть наката.

– Хитрый, да? – тут же среагировал другой солдат, бросаясь на помощь товарищу. – В тыл захотелось?!

– Да не хочу я в тыл, вашу-то мать, – ныл пострадавший. – Я немцев добивать хочу… Анищенко, неси меня в бой! – стонал он под дружный хохот однополчан.

Вскоре выяснилось, что несколько немцев – из тех, кто не успел удрать и не решился погибнуть, – набились в просторный офицерский блиндаж и шлют оттуда экстренные позывные.

– Мужики, тут в блиндаже немцев хренова туча! Чего делать-то с ними? Вроде не стреляют! Может, гранатой их попробовать?

– Рус, не стреляйт! Рус, не стреляйт! – взывал из блиндажа на ржавой ноте «знаток великого и могучего». – Мы сдавайся! Мы не эсэс! Рус, не стреляйт, мы сдавайся!..

– А чего это мы сдавайся? – смеялись бойцы. – Сам сдавайся, фриц долбаный!

– Неподдающийся русский язык, – объяснил под хохот интеллигентный Бугаенко. – Слово «сдавайся» зазубрили еще в сорок первом, а вот слово «сдаемся» пока не получается. Но ничего, научим.

– А ну, немчура, выходи строиться! – проревел комроты Трофимов. – Оружие на землю, руки за голову – и все подобострастно улыбаемся! Так и быть, не будем стрелять!

Блиндаж, конечно, был вместительным, но чтобы в него набилось такое множество перепуганных людей…

Немцы выходили и выходили и выходили – оборванные, окровавленные, моргающие от страха. Бросали оружие у входа, вздымали руки – так высоко, как могли, – что-то лопотали на своем языке. Многие тянули солдатские книжки – чтобы показать, что они не эсэсовцы. Рядовые, фельдфебели с витыми ромбами на погонах, белобрысый гауптман, плешивый обер-лейтенант с трясущейся губой. Кто-то судорожно срывал с мундира нашивку в виде орла – символ Третьего рейха. Растерянные, подавленные, пережившие тяжелый психологический шок, это были уже не враги, не солдаты – жалкая толпа, сдающаяся на милость победителя.

– Вот он, леденящий душу капут, – растягивал рот в скабрезной ухмылке лейтенант Смуглянский, командир взвода Максима. – Страшно сукам… А нам как было страшно в сорок первом?

Немцы со страхом разглядывали победителей. Неужели это та самая армия, которую они пинками гнали в сорок первом? А теперь они сами бегут, и недалек тот час, когда придет последний, сокрушительный пинок…

Гауптман порывался что-то сказать, морщился, пыжился, как замерзший воробей.

– И тебе мира и процветания, уважаемый немец, – склонился в издевательском поклоне Борька Соломатин, чем вызвал новую порцию солдатского веселья. – Смотри-ка, мужики, улыбаются – чувствуют, басурмане, нашу доброту.

– И почему мы такие отходчивые? – вздохнул Бугаенко. – Сколько наших поубивали, а теперь стоят тут такие, зайцы дрожащие – и даже морды им быть неохота.

– Ладно, не будем философствовать о ширине русской души, – отрубил Трофимов. – Что, немчура, шпрехаете по-русски? Хоть одна соображалка на толпу имеется? Давай, замполит, переводи, ты у нас полиглот. С пленными мы не воюем. Пусть переваливают через окоп, строятся в колонну по два и с поднятыми руками… да чтоб повыше поднимали, а то не считается! – топают в наш тыл. Там найдется, кому их оприходовать. Конвойных выделить не можем, сами дойдут – чай, не баре. И чтобы никаких там инцидентов – вроде побега, качания несуществующих прав и тому подобного, а то живо всех положим. В общем, ауфвидерзейн, майне кляйне, ауфвидерзейн.

Немцы выбирались из траншеи, пугливо озираясь на диковатых штрафников, поднимали руки, строились. Гауптман срывающимся голосом отдавал приказания. Пленных набралось не меньше тридцати. Пошатываясь, спотыкаясь, они уходили вниз по холму. Лес рук покачивался над понурыми головами.

– Красотища, любо-дорого смотреть, – выразил общее мнение Борька. – Так и смотрел бы, так бы и смотрел…

– Ничего, насмотришься еще, – проворчал Рывкун.

Прозвучал глухой выстрел, люди задергались, вжали головы в плечи. Кто-то вскинул автомат. Но штрафников происходящее не касалось. Плешивый обер-лейтенант утаил личное стрелковое оружие, а обыскивать всю толпу штрафникам не хотелось. Он приставил пистолет к виску, нажал куда надо и вывалился из строя. Немцы шли как ни в чем не бывало, лишь некоторые косились на агонизирующее тело. Покрикивал гауптман, не желающий сводить счеты с жизнью.

– Надо же, белая кость и голубая кровь, – схаркнул на землю Ситников. – А впрочем, уважаю парня за этот выбор. Вот бы все они так.

– Батальон, строиться в боевой порядок! – прорычал Трофимов. – Поротно! Забыли, что мы вообще-то наступаем? По порядку рассчитаться! Командиры рот, доложить о количестве людей! Где командир второй роты, мать его?
«Отчислен за прогул», – подумал Максим.
При штурме высоты в штрафном батальоне майора Трофимова погибли семьдесят три человека, восемнадцать были тяжело ранены. Получившие легкие ранения остались в строю, их зашили и перевязали. Солдаты роты НКВД конвоировали пленных в тыл, похоронные команды сортировали и складировали трупы, санитарные «ГАЗ-55» рычали, собирая раненых. Батальон шел дальше, прочесывая перелески и сталкиваясь с разрозненными группами противника, потерявшими связь со своими.

Ночка выдалась ударной. Пехотным частям удалось взломать первую линию обороны и продвинуться – где-то на пять, а где-то и на десять километров. Директива штаба фронта гласила: стремительно двигаться вперед. Пункты сопротивления, не взятые с хода, обходить, наступать дальше. Развивать успех, покуда враг не опомнился. 47-я армия генерала Перхоровича зависла над Берлином с севера и с флангов отрезала столицу рейха от северных земель. 3-я и 5-я ударные Кузнецова и Берзарина, 8-я гвардейская Чуйкова кромсали немецкую оборону с востока, медленно, но верно сокращая расстояние до Берлина. Немцы бросали в бой последние резервы, сопротивлялись отчаянно, обреченно. На юге 1-й Украинский фронт наступал еще успешнее. Маршалу Коневу везло. Дымовая завеса привела в замешательство передовые посты противника. Ударные батальоны форсировали Нейсе, захватили плацдармы на левом берегу. Инженеры быстро наладили переправы. К середине дня 16 апреля наступающие вышли ко второй полосе обороны. Почувствовав угрозу прорыва, немецкое командование бросило в бой не только тактические, но и оперативные резервы – и безуспешно пыталось сбросить советские войска в реку.

Но наши все равно прорвались. К исходу дня войска пробили главную полосу обороны и продвинулись на тринадцать километров. По узкому проходу на запад пошли 3-я и 4-я танковые армии генералов Рыбалко и Лелюшенко, подошли к Шпрее, с ходу форсировали ее…

Майор Трофимов подгонял своих солдат – его подразделение не отставало от соседей, но так и не сумело вырваться вперед. Над головами проносились штурмовики, чуть выше – «вторым слоем» – шли полки тяжелых бомбардировщиков, бивших в глубь обороны.

До рассвета бойцы первой роты лихим броском заняли деревню Райхау.

– Ни хрена себе деревня, – бормотали солдаты, разглядывая добротные каменные строения, помпезное здание католической церкви, вымощенные брусчаткой улицы, ухоженные тротуары.

– Да это не деревня, это херня какая-то. Здесь даже ни одной коровы нет…

Бойцы врывались в дома, но встречали лишь испуганных гражданских – люди прятались в подвалах, пристройках, по-русски не понимали, молились, смотрели на солдат с ужасом. Их не трогали – офицеры Красной армии не воюют с гражданскими.

Лишь на окраине поселка оказались враги – врытый в землю бетонный короб бешено плевался пулями. Сложно сказать, на что рассчитывали гитлеровцы, но оборонялись они упорно. Солдаты первой роты по приказу ротного Шкверника попытались с ходу уничтожить огневую точку. Они понеслись, строча из автоматов, через пустырь, но попали под безнадежный огонь и откатились, потеряв четырнадцать человек. Не столь прямолинейный, как Шкверник, замполит роты Лавочкин приказал стрелять по амбразурам, и шквал огня обрушился на дот [2] . Одна из пуль достигла цели. Пользуясь заминкой, подползли бойцы с гранатами, забросали дот. Скрываясь за дымом, поднялась вся рота; бойцы подорвали стальную дверь, за которой забаррикадировались смертники, зашвырнули внутрь несколько трофейных «колотушек», трое ворвались внутрь – хотя и так все было понятно…

Местность у Зееловских высот была сильно изрезана. Речушки змеились меж лесистыми холмами, синели каналы. Попадались брошенные противником ходы сообщений, траншеи. Иногда приходилось из них кого-то выкуривать. Бойцы прошли мимо батареи полевых орудий, разбитой нашими артиллеристами; миновали перевернутые грузовые машины, на одной из которых недвусмысленно выделялся красный крест, а вокруг валялись трупы бывших раненых, разлетевшиеся после точного попадания снаряда в кузов. Тлели останки людей и техники. Воздух был наполнен удушливой гарью; воняло паленым мясом.

Приближался рассвет. Потихоньку светлели лесистые макушки пологих холмов, поляны, на которых пробивалась зеленая травка, черепичные крыши незнакомой деревушки. Грохотало на севере и на юге – 1-й Белорусский фронт упорно проламывал немецкую оборону. Штрафбат майора Трофимова шел, зачищая собой полосу шириной в километр. Сам майор со «свитой» шел в арьергарде, координируя действия подразделений через порученцев, постоянно связывался по рации со штабом дивизии и получал оттуда нагоняи. Командование не устраивала скорость движения батальона. Надо было быстрее!

Первая рота капитана Шкверника, идущая на южном фланге, осадила небольшой населенный пункт. Доносились взрывы – немцы взорвали мостик перед околицей. Конфуза, впрочем, не вышло – река была глубиной максимум в полметра. Под прикрытием пулемета солдаты вброд перебежали преграду и завязали бой на единственной деревенской улочке, вымощенной цветной плиткой. Вторая рота капитана Маевского пошла вперед – через овраги и редкий сосновый лес. Третья, в которой и служил Максим, прорывалась на северном фланге по дороге, петляющей между холмами. Солдаты радовались – если повезет, доведет и до Берлина! И нечего грязь месить.

Внезапно по штрафникам ударили из леса. Перед ними стлалось поле, изрытое канавами, за ним темнела чаща – вот оттуда и ударили танковые пушки. Вероятно, «соседи» слегка отклонились, и небольшая группировка противника, засевшая в лесу, решила пробиться на участке, где, как им казалось, советские войска не опасны. Нападение было внезапным, снаряд попал в группу солдат.

Мертвые упали, живые разбежались, залегли – кто в канавы, кто по обочинам.

– Бусыгин, командуйте! – заорал бывший майор Орехов.

Но комроты Бусыгин уже не мог командовать. Осколком снаряда ему оторвало руку, он умирал в мучениях от потери крови – метался по земле, откусив себе язык. Санитарка Тамара суетилась возле раненого, не знала, что с ним делать и что вообще можно сделать, чтобы отогнать смерть.

– Рота, рассредоточиться вдоль дороги! – опомнился ротный замполит Капитонов. – Приготовиться к бою!

– Взвод, всем лежать и не отсвечивать! – включился Смуглянский.

– Черт, как неудобно… – скорчился в канаве Писарчук. – Надо же, залез… Уй, ё… – он сдавленно вскрикнул, выпучил глаза.

– Эй, майор, ты живой? – похлопал его по спине лежащий рядом Борька Соломатин.

– Не трожь, шкет… – прохрипел Писарчук. – Спину прострелило, едрить ее… Радикулит проснулся… Вот так и приходит старость, будь она неладна… Несправедливо, мужики, – осерчал бывший начальник санитарного батальона. – Всю жизнь лечил других, а кто меня вылечит?

– Ладно, лежи, не шевелись, – щедро разрешил Борька. – После боя банки поставлю.

– Дубина ты, – застонал Писарчук. – Банки – от простуды, а никак не от радикулита.

Немцы прорывались решительно. Сминая молодые деревья, маневренные «пантеры» выезжали из леса, с ревом переползали кочки, разворачивались в сторону дороги и солдат третьей роты. За танками густо бежала пехота в шинелях мышиного цвета, строча из автоматов. Танки выплевывали снаряды – взрывы гремели справа, слева, вспахивали проезжую часть дороги. Засыпало пулеметный расчет; солдаты с матерками выкапывались, продували кожух. Танков было как минимум шесть, пехотинцев – не меньше сотни. Они уже преодолели половину расстояния, уже видны были лица немцев – бледные, мятые.

– Эх, хреново перед танком со связкой гранат, – тоскливо пробормотал Ситников, роясь в подсумке. – По себе знаю, как хреново…

– А ведь сомнут нас, – как-то не совсем оптимистично высказался молодой Блинов. – Как пить дать сомнут, до последнего будут идти.

– Мы обречены, – Борька Соломатин заразительно зевнул. – Вот и сказочке конец, как говорится… Черт, ну, какого хрена мы в такую рань поперлись в наступление? Три часа поспать дали, ироды рода человеческого.

– Ты можешь спать в бою? – удивился Кибальчик.

– Да запросто.

– По пехоте – огонь!!! – взревел замполит Капитонов.
Бой был страшным. Вся тяжесть флангового прорыва пала на солдат третьей роты. Первая по-прежнему вела бой у деревни, вторая упахала вперед, и вряд ли в ближайшие минуты ее командиры могли понять, что происходит сзади. После первых же залпов немцы стали прятаться за броней. Стальные машины катили, плюясь огнем. Разразилась адская свистопляска, все смешалось в кучу – железо, земля, живые, мертвые…

Отступать никто не собирался. Немцы дрались с фанатичной яростью – видно, их «замполиты» провели соответствующую работу, объяснив, что русские солдаты пленных не берут. Кто-то бросил противотанковую гранату; подбитый танк закрутился на месте, потерял гусеницу – она почему-то напомнила Кореничу снятый с женской ноги чулок. Но остановить другие «пантеры» было невозможно. К счастью, Капитонов уже сориентировался в обстановке, орал «не трогать танки!» Пусть себе едут – а как пройдут, можно будет шквальным огнем отсечь пехоту и уничтожить ее в контр-атаке.

На словах все выглядело гладко. На деле пришлось попотеть. Коренич скрючился в канаве, мимо проползла махина, изрыгающая копоть. Максим стрелял с колена, бил прицельными очередями по мелькающим в дыму фигурам, а когда закончились патроны, стал выхватывать из подсумка наступательные РГД [3] , бросать перед собой. А потом бойцы пошли на фрицев – вроде даже без команды. Сшиблись стенка на стенку, дрались жестко, запредельно матерясь. Зверея, лупили гитлеровцев чем попало. Коренич дрался саперной лопаткой – превосходное оружие для ближнего боя. Секущий удар – и вскрылась черепная коробка арийца, брызнула кровь из глаза, враг схватился за лицо, пал на колени. Максим уже не видел, кто его добил – он рвался вперед, размахивая страшным оружием…

«Пантеры» вышли на дорогу и завертели башнями – уставили стволы на поле брани. Но там все смешалось, а стрелять по своим немцы почему-то не захотели. Танкисты задумались. Рукопашная могла бы завершиться пирровой победой, но тут послышался дружный рев – на выручку бежали солдаты второй роты. Они посыпались из редколесья на другой стороне дороги, примчались толпой, вопя во все горло. Танкисты успели выстрелить несколько раз, погубив с десяток жизней, но толпа уже смешалась с дерущимися.

Вот тут-то немцы и дрогнули. Уцелевшие побежали обратно в лес. Их оставались единицы – и никто не добежал, отступающих расстреливали в спины. И уже гремели орудия на востоке – артиллеристы генерала Соколова установили батарею на господствующем холме, откуда все было прекрасно видно, и били прямой наводкой. Две «пантеры» вспыхнули одновременно – одной снарядом оторвало башню, весь экипаж погиб на месте, вторая горела, как тряпка, смоченная бензином. Из нее выпрыгивали пылающие танкисты. Уцелевшие предпочли не осложнять свою участь: три оставшихся танка рванули вперед по дороге и вскоре исчезли за небольшим плешивым холмом…

Солдаты очухивались долго и мучительно. Максим бродил, пошатываясь, по взрытому полю, натыкался на тела, вытряхивал какофонию из ушей. Бестелесными призраками сновали другие солдаты, поле отгремевшего боя было наполнено каким-то бессмысленным броуновским движением. Время остановилось. Куда-то подевалась война, отцы-командиры. С востока подходили санитарные фургоны, шла пехотная часть, гремя «доспехами». Раненный в грудь Шеботня тяжело дышал, на выдохе его сотрясал кашель, глаза блуждали.

– Все в порядке будет, Юрка, – бормотал Максим, гладя его по голове. – Выживешь, ты же сильный, здоровый. Месяц в госпитале понежишься, а там уже все забудут, что война была. Считай себя счастливчиком. А ну лежи спокойно, не дергайся, перевяжу сейчас – пока еще дождешься этих бездельников-санитаров…

Он молился, чтобы Юрка выжил – нельзя умирать, когда война кончается. Подбежал санитар, отстранил его, принялся сноровисто перевязывать рану. Шансы выжить у Шеботни оставались. Вдвоем с каким-то пареньком, хрипящим так, словно ему пробили легкое в нескольких местах, Максим перевалил раненого на носилки, отнес в фургон, отдышался.

– Коренич, – представился Максим. – А ты кто такой? Уж больно молодо выглядишь.

– Лейтенант Хорьков, – отрекомендовался хрипящий штрафник. – Ну, бывший, как бы… Игорь Николаевич Хорьков. Месяц назад офицерскую школу закончил.

– И уже совершил преступное деяние? – удивился Максим. – За что приговорили, Игорь Николаевич?

– За любовь его приговорили, – ухмыльнулся черный как сажа Борька.

– Как это? – не понял Максим.

Хорьков смутился, потупил детский взор.

– С полькой шуры-муры замутил, – объяснил за товарища Соломатин. – Такая панночка… Ну, и решил девчонку впечатлить букетом. А чтобы цветов было много и самому не работать, отправился взвод собирать подснежники. А тут, как назло, ответственное лицо из штаба армии проезжало мимо на «виллисе» и было не в духе…

– Ничего другого ты, конечно, выдумать не мог, – с укором покачал головой Максим.

– Так любовь же, – меланхолично вздохнув, пробормотал Хорьков. – Сейчас-то я, конечно, понимаю, а тогда – просто бес попутал.

– А лет-то тебе сколько, герой-любовник? – прихрамывая, подошел и устроился рядом крепко сбитый мужик в основательных годах, с широким лицом и глубоко запрятанными в череп глазами.

– Тридцать будет, – огрызнулся паренек.

– Ну, это еще когда! – хохотнул Борька. – А сейчас?

– А сейчас девятнадцать…

– А вы здесь какими судьбами, уважаемый? – обратился Максим к подошедшему. – Староваты для войны, нет?

– Два года до пенсии, – не обидевшись, объяснил мужчина. – До условной, разумеется, пенсии. – Он протянул широкую руку, и его рукопожатие оказалось твердым и уверенным. – Слепокуров. Подполковник Слепокуров. Начальник штаба 229-го стрелкового полка.

– Хренассе… – Максим опомнился – можно не вскакивать и не вытягиваться по стойке смирно. – Да уж, неожиданно… Боюсь даже спрашивать, товарищ подполковник, чего же вы натворили.

– Не волнуйтесь, лейтенант, Родину и товарищей не предавал, в трусости не замечен, – Слепокуров невесело усмехнулся, матово блеснули прокуренные зубы. – Глупость вселенского масштаба… Немецкая разведка прорвалась на нашу территорию, постреляли штабных и взяли «языка» – полковника Богданова. И растворились в лесу у прифронтовой полосы… Командующий армией разбушевался – еще бы, ведь полковник Богданов обладал ценными сведениями о расположении и планах наших войск. Приказал отрезать диверсантам путь и прочесать лес. Отрезали, – вздохнул подполковник. – Прочесали. К сожалению, именно я проводил безуспешную операцию.

– Не поймали?

– Да не было никого в этом лесу! – ругнулся Слепокуров. – Я лично прочесывал с солдатами эту чащу. Как в воздухе растворились диверсанты. И что мне их – нарисовать надо было? Назначить?

– Можете не продолжать, полковник, – понял Борька. – Глупости вселенского масштаба в действующей армии происходят каждый день. Зато теперь вы должны гордиться – несете службу в самом престижном из всех элитных подразделений, о которых лет через семьдесят будут еще книги писать.

Подходили и падали замертво солдаты первого взвода третьей роты. Бывший майор Богомолов, едва не прошляпивший знамя части, передвигался грузно, выглядел отрешенным. Ситников был бледен как смерть, а у него на лбу запеклась кровь. У бывшего капитана Рывкуна побелели виски, лицо почернело от усталости. Интеллигентный Бугаенко виновато улыбался – словно просил прощения за то, что уцелел. Блинов и Кибальчик с ног до головы были заляпаны грязью – словно попеременно вытаскивали друг дружку из дерьма.

В третьей роте после боя не досчитались сорока четырех человек. Тридцать шесть убитых, восемь раненых. Погиб Дережко, получил тяжелое ранение Ахмадянов, погиб Писарчук, не успевший выбраться из канавы со своим радикулитом; погиб в рукопашном бою бывший майор Орехов.

– И чего мы там нежимся, бойцы? – прорычал с дороги майор Трофимов. – Ничего не перепутали? Это еще не Берлин! Первая рота ушла вперед, а вы еще тут канителитесь… А ну, строиться в походно-боевую колонну!

К середине дня общие потери штрафбата составили больше ста семидесяти человек.

Люди устали. Но командование гнало их дальше. Стрелковые части прорывались через естественные и искусственные преграды, форсировали речушки и каналы, брали деревни и небольшие города, седлали тактически и стратегически важные дороги. Первую линию немецкой обороны прорвали практически везде. Войска неумолимо катились ко второй полосе. Танковые армии маршал Жуков в бой не бросал – ждал, пока пехота расчистит путь. Казалось, наступление не остановится, врагу не собрать силы, чтобы дать отпор. Мысль о том, что осталось совсем немного, придавала солдатам сил, разгоняла сон и усталость. Впрочем, на привалах люди засыпали мгновенно, и офицеры сбивались с ног, бегая по головам и возвращая подчиненных в мир бодрствующих.

Во второй половине дня похолодало, ветер нагнал тяжелые тучи, заморосил дождь, и все пространство на пути наступающих колонн раскисло, превратилось в липкую кашу. На западе, на севере, на юге гремела канонада, над облаками гудели бомбардировщики, идущие на Берлин.

Еще одну деревню взяли штыковым ударом. Добротные каменные дома презрительно молчали. Беседовать с местными не хотелось.

– Вот ведь живут, сволочи, – ворчали солдаты, исподлобья разглядывая резные помпезные ограды, двускатные черепичные крыши, окруженные зеленеющими деревьями. – Что за черт, мужики, объясните, если немцы такие богатые, на хрена они на нас напали?

Кто-то сгоряча пальнул по окну – посыпалось стекло, и в глубине дома испуганно заверещала женщина. В южной части городка разгорелась стрельба – не перевелись еще желающие сопротивляться. Застрочили пулеметы роты Маевского, заглушив жиденькую трескотню «шмайссеров».

За оградой дома что-то шевельнулось. Максим успел отпрянуть и оттолкнуть зазевавшегося Борьку – щелчок, и понеслось по дуговой траектории. «Безоткатный фаустпатрон!» – подумал Максим. Стрелок был неважным. Граната пролетела мимо оторопевших солдат, вонзилась в стену дома напротив и громко рванула. Посыпались кирпичи из кладки.

– Ложись? – неуверенно предположил кто-то.

Но Максим уже бежал вперед. Он перегнулся через чугунную ограду, схватил за шиворот щупленькое тельце, перетащил на свою сторону. Противник вырывался, мычал, отбивался ногами. Коренич швырнул его на землю, придавил подошвой.

Противник оказался тощим мальчишкой лет четырнадцати в подвернутых мешковатых штанах, тонкой кожаной жилетке, куцей курточке. Клепать детские каски немецкая промышленность пока не научилась, поэтому малолетние члены гитлерюгенда носили те же каски, что и взрослые. Она закрывала пацану все лицо, и парень туго скрепил ее ремешком на подбородке – чтобы не упала.

– Ни хрена себе, с детьми воюем, – удивился Хорьков.

– Пионер-герой, не иначе, – уважительно протянул Бугаенко, срывая с пацаненка каску.

Борька засмеялся:

– Пионеры юные, головы чугунные…

На солдат смотрели огромные детские глаза. Мальчонка умирал от страха, но при этом хотел выглядеть мужественно и бесстрашно, от чего смотреть на него без смеха было невозможно. Вид широкоплечих мужиков в замызганных телогрейках окончательно вверг его в панику, слезы выступили в глазах, мальчик съежился, подтянул под себя ноги.

– Может, выпороть? – задумчиво предложил Соломатин. – Ну, или, в крайнем случае, уши надрать…

– Можно и выпороть, – согласился Ситников, вытаскивая из штанов ремень, сложил его вдвое, схватил пацана за шиворот, перевернул и принялся вполсилы лупить по костлявой заднице.

Мальчонка извивался, ругался, пытался укусить бойца за руку.

– Да ладно, даже бить его неохота, – отбросил солдат ребенка. – Тоже мне, противник. А мог ведь и попасть. Ну так, по дури. Ну, что, защитник рейха недоделанный! – прорычал он, нависая над ошалевшим от страха шпендиком. – Осознал всю глубину и безысходность ситуации? А теперь вали отсюда, пока мы добрые!

Пацан не понимал, что ему говорят, втягивал голову в плечи. Максиму стало противно. Так наказывают котенка за мелкую пакость. И ведет себя котенок точно так же – корчится, прячется.

– Вставай, – сказал Коренич по-немецки, схватил мальчишку за рукав и поставил на ноги. – Не убьем мы тебя. Но если еще раз возьмешься за оружие, вернемся и оторвем голову. Понял?

Мальчишка кивнул, шмыгнув носом.

– Местный?

Он снова кивнул.

– Где ваши солдаты?

– Ушли…

– А ты остался, понятно. Герой… Как звать-то тебя, оболтус?

– Йозеф, – швыркнул носом мальчишка и робко поднял глаза на советского солдата. – Йозеф Ратцингер…

– А ну чеши отсюда! – прорычал Максим, и мальчишка понесся, как хорошая газель. Перемахнул через ограду, прокатился пару метров, юркнул за угол.

– Зря отпустили, – рассудительно изрек Ситников. – Ребенок, конечно, но кто его знает… Вооружится еще одним фаустпатроном, да как зашарашит нам в спину.

– Не зашарашит, – уверенно заявил Богомолов. – У меня у самого два таких маломерка растут. Перепугаешь хорошенько – и всё. А этот шмакодявка просто до смерти перепуган.

– Пусть живет, – отмахнулся Максим. – Задурили людям головы геббельсовской пропагандой, скоро кончится этот порядок. Глядишь, что-нибудь приличное из пацана вырастет.

Когда из скверика на восточной окраине городка по колонне штрафников ударил пулемет, многие подумали, что пацан был не вполне откровенен с солдатами. Люди бросились врассыпную, залегли вдоль оград. По приказу Капитонова два отделения третьего взвода отправились с гранатами в обход, а остальные стали демонстративно отползать, имитируя отступление. В парке загремели взрывы, бойцы встали в полный рост и бросились вперед.

Всё смешалось на земле немецкой, и уже окончательно стало неясно, с кем воюет Красная армия. За мешками с песком валялись несколько тел. Обычные гражданские – причем не первой молодости. Мужчинам было изрядно за сорок, двое были одеты в куцые драповые пальто поверх свитеров, остальные – в шинелях со споротыми знаками различия. Мятые кепки, нарукавные белые повязки с надписью «Deutscher Volkssturm Wehrmacht». Рядом с телами валялись устаревшие штурмовые карабины, парочка неиспользованных фаустпатронов. В лица покойников впечатался страх – похоже, достопочтенные бюргеры вступали в бой без особого к тому расположения.

– Солдаты фольксштурма, – пояснил Максим. – Что-то вроде народного ополчения.

– С детьми воюем, – пожал плечами Борька. – Так еще и с пенсионерами приходится.

– Так они же первыми начали, – обиделся Кибальчик. – Мы шли себе тихо, никого не трогали…

– Так, глядишь, и до женских батальонов дойдет, – ухмыльнулся Бугаенко. – Хреново как-то, так и ждешь подлого удара в спину.

К вечеру 16 апреля поредевший батальон майора Трофимова продвинулся еще на четыре километра, тесня противника, а к вечеру уперся в укрепленную высоту близ деревни Комменфельд – и встал. Встали и соседние части, принялись зарываться в землю. Опираясь на вторую линию обороны, гитлеровцы стали упорно сопротивляться. Напряженные бои разгорелись по всему фронту. Несколько раз советские войска поднимались в атаку и откатывались, неся потери. На отдельных участках удалось овладеть опорными пунктами, однако решающего успеха не было. Стрелки не смогли одолеть мощный узел сопротивления на Зееловских высотах. Для укрепления обороны немцы бросили все оперативные резервы группы армий «Висла» – 56-й танковый корпус генерала Вейдлинга, 18-ю, 20-ю механизированные дивизии, 9-ю парашютную, мотопехотный корпус «Мюнхеберг».

Весь остаток дня и первую половину 17 апреля армии, осадившие Берлин, бились о вторую линию обороны. Дважды батальон Трофимова поднимался в атаку и дважды отходил, теряя людей. Комбат хрипло орал в телефонную трубку, что не может двигаться без артиллерийской поддержки, что еще одна такая атака, и можно формировать новый батальон, поскольку в действующем даже писаря обозного не останется. Это было преувеличением, за сутки боев батальон потерял порядка двухсот пятидесяти человек из восьмисот, силы еще оставались, но стоило ли понапрасну губить солдат? Пусть и штрафники, пусть пушечное мясо, но – зачем?

К концу 17 апреля штаб дивизии приказал зарыться в землю и ждать указаний. Солдаты рыли окопы под огнем противника, забивались в щели. Больше всего бойцов потеряли первая и вторая роты. В третьей многие остались живы лишь из-за рельефа местности, позволяющего быстро спрятаться. Контузило лейтенанта Смуглянского, и теперь он ни черта не слышал – если кто-то хотел к нему обратиться, то должен был орать во все горло. Жуткая боль крутила недолеченную ногу Максима – он скрипел зубами, едва не теряя сознание, задыхался, проклинал тот день, когда позволил подойти тому недоношенному полевому хирургу…

Неспособность соединений взломать оборону противника и успехи 1-го Украинского фронта доводили маршала Жукова до белого каления. Георгий Константинович недолюбливал Конева, считал, что только он сам, прославленный маршал Великой Отечественной, имеет право взять Берлин и получить звание Маршала Победы. А всяким выскочкам, вроде Конева и Рокоссовского, нужно оставаться на втором плане. К тому же Чуйкову – командующему 8-й армией – уже вручили символический ключ от Берлина… Первоначальный план Жукова – прорвать две полосы обороны общевойсковыми армиями, а уж потом вводить в бой танки, – трещал по швам и рушился. Делать было нечего; нужно было усилить наступающие войска, пока Конев не подошел к Берлину с юга, а армия 2-го Белорусского под командованием Рокоссовского не повернула на Берлин с севера (на вероятность чего насмешливо намекал товарищ Сталин – тот еще подстрекатель).

Жизнь заставила Жукова ввести в бой 1-ю и 2-ю гвардейские танковые армии Катукова и Богданова. После новой порции артиллерийского огня танковые армады бросились в сражение. Приказ Жукова был жестким и однозначным: наступать без остановки, пробивать фронт любой ценой, днем и ночью, постоянно ускоряясь. Артиллерии должны были выдвигаться на открытые позиции и прямой наводкой уничтожать окопавшегося противника.

Однако быстрой победы не получилось. Немцы упорно защищались. Работали команды истребителей танков, вооруженные фаустпатронами, били прямой наводкой 88-миллиметровые зенитные орудия. Танки Катукова и Богданова горели словно картонные.

Однако медленно, упорно, истекая кровью, Красная армия прогрызала немецкую оборону. К вечеру 18 апреля танкисты 11-го корпуса генерала Ющука взяли в кольцо Зеелов и оседлали Райсхштрассе-1 – дорогу, связывающую Берлин со столицей Восточной Пруссии. Выдержке Ющука стоило позавидовать – его солдаты и техника попали под обвальный артиллерийский огонь. Оказалось, что орудия соседней 5-й гвардейской армии стреляют не по разведанным целям, а по «площадям»…

В ночь на 19 апреля в сражении наступил перелом. Командующий 9-й армии Буссе слал депеши в бункер Гитлера – просил разрешения отвести войска к пригородам Берлина и занять там оборону. Но Гитлер решительно отверг предложение, приказывал удерживать рубежи любой ценой. Как и опасался Буссе, войска 9-й армии очень скоро были разделены на три части и начали оставлять позиции.

И все же наступление развивалось не так успешно, как хотелось бы Жукову. 1-й Белорусский фронт продвигался медленно; и Ставка решила повернуть 3-ю и 4-ю гвардейские танковые армии 1-го Украинского фронта на Берлин. Пробиваться вперед, крупные поселения обходить стороной, оставляя их общевойсковым армиям, ни в коем случае не ввязываться в затяжные бои. Только вперед, на Берлин!

Для маршала Жукова эта новость стала тяжелым психологическим ударом. Он отдал срочный приказ генералам Катукову и Богданову: первыми ворваться в столицу Германии и водрузить над ней знамя Победы. Он не мог позволить Коневу опередить его. Еще один приказ – 8-й гвардейской армии генерала Чуйкова – продвигаться не только к восточным, но и к южным окраинам города; Жуков надеялся, что такой демарш закроет Коневу путь на Берлин.

Кольцо окружения замыкалось вокруг войск Буссе. 1-я гвардейская танковая армия и 8-я армия Чуйкова успешно наступали вдоль шоссе Райхсштрассе-1 в направлении Мюнхеберга. Перед их боевыми порядками отступали солдаты 9-й парашютной дивизии…

Озабоченный больной ногой, Максим смутно помнил, как к высоте подошли танки Т-34, обстреляли Комменфельд, а потом сравняли его с землей. После дружеской поддержки батальон весьма охотно поднялся, кинулся в прорыв. Немцы отступали, солдаты противника метались по полю, набивались в бронетранспортеры и уезжали. С этого дня войска противника охватила неконтролируемая паника. Истощенные солдаты отступали на запад, а защищались, только если им угрожала непосредственная опасность от прорвавшихся советских частей. Штаб 9-й армии еще сообщал генералу Хейнрици об узлах германской обороны. Но на деле никакой обороны уже не было – лишь слабая попытка сохранить видимость порядка посреди хаоса. Все дороги к востоку от Берлина были забиты отступающими войсками и беженцами – местные, прослышав о крушении фронта, надеялись укрыться в Берлине. Дороги бомбили самолеты 18-й воздушной армии – уже не разбираясь, где беженцы, а где войска противника.

Немцы отступали толпой. Полевая жандармерия и отряды СС отлавливали дезертиров, расстреливали, вешали вдоль дорог в массовых количествах, но все эти меры были безуспешными. Отступление вдоль Райхштрассе-1 превратилось в хаос. «Русские уже здесь!» – кричали люди, бросали свой скарб, бежали, давя других. Машины расталкивали людей. Военнослужащие различных частей перемешались в один клубок. Плечом к плечу бежали солдаты вермахта, эсэсовцы, фольксштурм, пацаны из гитлерюгенда. Ломались повозки, создавая на дорогах немыслимые пробки. Офицеры в автомобилях орали на несчастных гражданских, сбрасывали их с дороги, иногда стреляли в них…

И снова советские танковые колонны были вынуждены тормозить – все дороги перед ними были переполнены беженцами.

К 20-му числу пала третья линия обороны. Открылся путь на Берлин для 1-го Белорусского фронта. Батальон майора Трофимова, отдохнувший три часа перед рассветом (не бог весть что, но солдатам понравилось), наступал на левом фланге 27-й гвардейской дивизии. Личный состав сократился до полутысячи человек, но это была еще сила. В двух деревнях, встреченных на пути, никого не было. Люди в спешке покидали дома. На улицах валялись какие-то тряпки, выброшенные узлы, зонты, чемоданы… У обочины поперек дороги стоял заглохший «Фольксваген». Желающих сопротивляться не нашлось. На зачистку каждой деревни отводилось десять минут – ни в коем случае нельзя было снижать темп продвижения. Солдаты врывались в дома, давая «предупредительные» очереди, обшаривали комнаты – недоумевая по ходу, почему так хорошо живут немцы при самом бесчеловечном режиме, и почему так плохо – простые граждане самого справедливого на земле государства.

Максим тоже был озадачен. Пока советские войска не вторглись в Германию, он по наивности считал, что вся эта страна – одна большая казарма, где не может быть красивых зданий для простых людей, чистоты и опрятности на улицах, красивых парков, роскошной архитектуры…

В одном из домов он внимательно осмотрел просторную гостиную, отделанную лакированным дубом, с коврами, пышными шторами на окнах. Максим чувствовал неодолимое желание что-нибудь взять – бронзовый подсвечник из серванта, пару резных латунных бокалов на высоких ножках, красивые настенные часы, стащить со стола накрахмаленную скатерть с рюшечками и монограммами. Но сказал себе: «Ты офицер, а не грабитель!»

Внезапно за дверью зашуршали, что-то звякнуло, покатилось. Максим метнулся, распахнул дверь – и угодил в просторную кухню. Вскинул автомат – и устыдился, увидев жующего Борьку, поперхнувшегося от испуга.

– Прости, – ухмыльнулся Максим. – Ты какой-то карикатурный.

– Ну и что мне теперь, подавиться? – возмутился Соломатин, вновь схватил жестяную банку без опознавательных знаков, вскрытую штык-ножом, забрался в нее ложкой и, преодолевая сопротивление продукта, принялся извлекать на свет. Попробовал клейкую массу, чем-то похожую на законсервированные гусиные испражнения, страдальчески поморщился.

– Щучье варенье? – засмеялся Максим.

– Вроде того… – Борька приложил ладонь ко рту, собравшись вывалить на нее неудавшуюся еду, но передумал, принялся осторожно жевать. – Похоже, фасоль… М-да уж, с провиантом у немцев печально, всякую гадость едят… А чего ты так смотришь? Я свой паек, между прочим, уже полдня как слопал и крест на нем поставил. Не воевать же голодным.

– Ладно, пошли, – махнул Коренич. – Бери с собой, потом доешь.

– Когда? – не понял Борька. – В бою, что ли? Ты знаешь, есть в бою – не очень здорово по правилам хорошего тона, и диетологи не очень рекомендуют…

– А меня на ужин пригласите? – всунулся в окно Кибальчик, испуганно уставился на два автоматных ствола, стушевался. – Мне выйти из класса и зайти как надо?

– Ладно, будь как дома, – вздохнул Максим. – Только быстро, мужики – ищем что-нибудь съедобное и пулей сваливаем. Вот только сдается мне, что, кроме этой убитой горем фасоли, мы здесь ничего не найдем. Немцы – куркули, все с собой забрали, сейчас жируют где-то на дороге.

За стеной послышался испуганный вскрик, удар чем-то твердым обо что-то мягкое, упала мебель, потом еще что-то… Дослушивать солдаты не стали – вломились в соседнюю комнату, где стоял растерянный Блинов с автоматом наперевес и неудержимо икал.

– Привидение увидел? – не понял Максим.

– В комоде, – икнув, вымолвил солдат.

Штрафники сгрудились над массивным деревянным комодом, одна дверка которого была распахнута, а другая оторвана и валялась рядом. Как эти двое там поместились? Перепуганная пожилая немка в невзрачном шерстяном платье, с седыми волосами, скрепленными шпилькой на затылке, скорчилась в три погибели, обнимая девочку-подростка. Девочка, похоже, была инвалидом – лицо опухшее, глаза выпучены, пухлые губы беззвучно шевелятся. Смотрела она не на солдат, а мимо – совершенно пустыми глазами, без страха и любопытства. Зато старуха была напугана до полусмерти, она глядела на солдат с таким ужасом, словно ей явились демоны в человеческом обличье. Картинка действительно была так себе: небритые дикие мужики в засаленных телогрейках, таким самое место на лесоповале. С Борькиных губ свисала липкая фасоль, о существовании которой он забыл.

Максим устыдился – не было у этих людей возможности уехать. Транспорта не нашлось для больной, кому они нужны, эти старые и умственно неполноценные? Здесь не СССР, в котором «старикам везде у нас почет».

– Дай, думаю, комод проверю, – сбивчиво повествовал Блинов. – Мало ли чего… А они тут, блин… В общем, думали, что удачно спрятались.

– Посмотрите, как дрожит эта старая перделка, – ухмыльнулся Борька и помолчал, подыскивая выразительное сравнение. – Как чукча в условиях Крайнего Севера… – и, кажется, сам устыдился своих слов, смущенно кашлянул.

– А дверь зачем оторвал? – спросил Коренич.

– А оно само, – смутился Блинов.

– Пойдемте отсюда, – предложил Кибальчик. – А то мне отчего-то кажется, что мы этих людей смущаем.

– Да, я тоже не расположен сегодня убивать и насиловать стариков, женщин и детей, – тяжеловато пошутил Борька.

Максим осторожно прикрыл дверцу комода. Кибальчик поднял оторванную, пристроил на место – старуха чуть не умирала от ужаса, шептала: «Найн, найн…» На цыпочках, озираясь, штрафники удалились из комнаты и, хихикая, бросились к выходу.

– А ну, шире шаг! – поторапливал марширующие колонны майор Трофимов. – Отстаем, бойцы! Немцы убегают гораздо быстрее, чем вы изволите наступать!

– И что нам теперь, догонять их, теряя штаны? – ворчали бойцы. – Больно надо ноги сбивать…

– Разговорчики в строю! – рычал замполит Кузин и втихомолку ухмылялся.

На подступах к Берлину творилось что-то безобразное. Гражданские бросали тачки, повозки, багаж, бежали налегке. Войска оставляли автомобили, бронетехнику, в которых не оставалось горючего – добыть его было негде. Советская авиация безраздельно господствовала в воздухе. Германский воздушный флот к концу апреля фактически перестал существовать. Самолеты, базировавшиеся в других областях Германии, не могли пробиться к Берлину. Бомбардировщики с красными звездами на фюзеляжах проносились над головой, а через пару-тройку минут где-то впереди начинали грохотать взрывы.

– Смотрите, немецкие самолеты! – вдруг закричал кто-то, и солдаты, вместо того чтобы разбегаться, недоверчиво задрали головы.

Из-за западного леса навстречу неторопливым бомбардировщикам-«Лавочкиным» неслись два небольших немецких истребителя. Об их принадлежности сообщали белые кресты на фюзеляже.

Дальше произошло нечто невероятное. На уцелевшем аэродроме в Темпельхофе готовили летчиков-самоубийц – вроде японских камикадзе. Немецкое командование даже не подозревало, что такое количество пилотов люфтваффе будет готово пожертвовать собой во имя рейха. Самолеты врезались в мосты, возведенные советскими саперами, таранили танковые колонны, железнодорожные станции. Эффект от этих действий был небольшим, но достаточным, чтобы раздражать советское командование.

И теперь немецкие истребители неслись наперерез тройке бомбардировщиков. Их намерения были вполне ясны. Советский пилот, следующий в центре ряда, попытался увести неповоротливую машину в сторону, но не успел. В небе прогремел оглушительный взрыв, и обе машины, разваливаясь на части, кувыркаясь, полетели вниз, рухнули за северным лесом. От последующего взрыва подпрыгнула земля.

– Вот сука!!! – не сговариваясь, взревели штрафники.

Строй бомбардировщиков распался. Второй немецкий истребитель заходил по широкой дуге, подыскивая жертву. Из-под облаков с ревом вывалился перехватчик «Петляков», спикировал на немца. Искрящие трассиры прочертили небо, вспыхнул хвост фашистского смертника. Он начал падать, но как-то выровнялся, попытался набрать высоту, но тут самолет завибрировал, горящий хвост просел ниже носа, пламя охватило половину фюзеляжа, и машину потащило вниз, на деревья. А перехватчик гордо помахал крыльями, сделал круг почета над местом крушения и удалился к себе за облака.

– Ну, слава богу, – ворчали солдаты. – Молодец, парень.

Чем глубже войска вгрызались в немецкую территорию, тем драматичнее вырисовывалось положение, в котором оказался противник и ни в чем не повинные штатские. Раздавленные и обгоревшие тела людей и животных валялись на проезжей части, в водоотводных канавах, в стороне от дорог. Солдаты отворачивались – трупы стариков, женщин, особенно молодых и привлекательных, не способствовали поднятию боевого духа. Вокруг громоздились перевернутые повозки, брошенная и подбитая артиллерией техника.
Немцы бросали не только убитых, но и раненых. Группа перевязанных солдат копошилась у обочины. Подняться и что-то сделать без посторонней помощи они уже не могли. Кто-то сматывал с себя окровавленный бинт, чтобы наложить свежий. У другого, лежащего под деревом, была полностью забинтована голова, оставлены лишь дырки для глаз. Раненые смотрели без эмоций, как мимо, не обращая на них внимания, идут вражеские солдаты.

Офицер, раненный в живот, сидел, прислонясь к лафету разбитого орудия, зажимал рану рукой и с неприязнью рассматривал приближающуюся колонну. Жуткие боли не мешали ему выказывать презрение к «ордам монгольских захватчиков», безнаказанно марширующим по его цивилизованной стране. Свободная рука шарила по траве, фриц приподнял автомат, пытался навести дрожащей рукой. Из колонны прозвучал одиночный выстрел – офицер обмяк, из дырочки во лбу заструилась кровь…

18-я и 20-я воздушные армии били все сильнее. Командующий артиллерией генерал Казаков выдвигал вперед дивизии артиллерийского прорыва. Батареи тяжелых орудий, включающие 152-миллиметровые и 203-миллиметровые гаубицы, беспрерывно вели огонь. Пространство между Берлином и стыком противоборствующих сторон сжималось, превращаясь в мясорубку. Все полевые лазареты в ближайшем германском тылу были переполнены ранеными. Врачей не хватало, кончались обеззараживающие препараты, не было воды. Освещение в немецких лазаретах вырабатывали динамики, прикрепленные к колесам велосипедов. Солдат с тяжелыми повреждениями уже не оперировали, занимались лишь теми, чьи ранения не были смертельными и позволяли быстро встать в строй. По госпиталям и лазаретам бегали офицеры с предписанием – формировать команды из легко раненных военнослужащих и немедленно отправлять на боевые позиции. Лютовали команды СС и полицейских батальонов – дезертиров ловили и безжалостно вешали на деревьях вдоль дорог.

Во всем этом было что-то нереальное, апокалиптическое. Маршевые колонны штрафного батальона шли по редкому лесу, готовые рассыпаться в наступающие шеренги, а по обочинам дороги на деревьях висели люди. Их было много, отчаянно много. Большинство несчастных было в форме вермахта, но попадались и гражданские, и мальчишки из гитлерюгенда… Солдаты отвернулись, проходя мимо худенького светловолосого паренька лет шестнадцати; в его глазах застыл ужас, а тело было скручено, словно штопор – он умирал мучительно, неохотно, цепляясь за последнюю каплю кислорода. На груди у повешенного болталась табличка. Подобные знаки, отпечатанные явно типографским способом, висели и на многих других казненных.

– Что там написано? – тянули шеи солдаты.

– «Я был трусом», – перевел Максим.

– Станешь тут трусом… – беззлобно бурчал Богомолов. – Мы сами в сорок первом как только в штаны не делали… Делали, делали, не спорьте, все прекрасно это помнят.

Сгущались сумерки. До городка Хайзенхольц, который планировалось отобрать у немцев к восьми вечера, оставалось несколько километров. Дорога сузилась, по обеим сторонам теснился густой лес… И на каком-то участке батальон уперся в непроходимую баррикаду из искореженного металла. Колонна немецкой техники несколько часов назад попала под огонь «катюш». Вырванные с корнем деревья, изломанные стволы, перепаханная воронками земля. Страшное месиво из разбитой, раскуроченной техники – легковые машины, бронетранспортеры, грузовики, легкие танки, санитарные фургоны. Все переплелось в одном винегрете – переломанная обгоревшая сталь, фрагменты деревянных бортовых конструкций, разбросанные вещи, окровавленные трупы, части тел, клочки одежды, чемоданы. Опрокинутая техника валялась вдоль обочин – видимо, выжившие после первого удара пытались спастись, развернуть машины или убраться подальше в лес. Солдаты разбегались, но удар гвардейских минометов был страшен – повсюду бугрились мертвые тела.

Реактивные установки не оставляли немцам ни малейшего шанса. В тот же вечер залпы «катюш» накрыли деревню Вульков, к которой немецкое командование подтягивало подкрепления – танковый полк 56-го корпуса генерала Вейдлинга, разведывательный батальон дивизии СС «Нордланд». Практически все дома в Вулькове были переполнены ранеными и уставшими немецкими солдатами. Подошедшие части готовились к маневру, но еще не покинули деревню. Реактивные снаряды прилетели внезапно. Деревня вспыхнула как соломенный стог. Взлетали в воздух дома, танки, грузовые машины, вспомогательная техника. Между домами метались солдаты, обезумевшие от страха и боли. Практически вся готовая к контрудару боевая техника была перемолота снарядами.

Паники добавило грозное «Ура!» наступающего штрафного батальона. Штурмовые колонны пронеслись по полю и ворвались в деревню, озаренную пожарищем. Выжившие немцы падали на колени, умоляли не стрелять. Пленных сгоняли к полуразрушенной мельнице на берегу мелководной речушки. С военнослужащими вермахта обращались прилично, с эсэсовцами не церемонились: били их прикладами, кулаками, получая от этого мстительное удовольствие, а если кто-то возмущался, то получал заслуженную пулю. Сопротивление оказывала лишь горстка эсэсовцев, собравшаяся вокруг хромого гауптштурмфюрера с перевязанной рукой. Они организованно отходили по центральной улице, прятались за вздыбленной техникой, огрызались автоматными очередями. На призывы прекратить эту дурость и сдаться отвечали руганью и плотным огнем. Кончилось тем, что отделению солдат пришлось отправиться в ближайший переулок, оттуда – на параллельную улицу, и минут через пять они забросали немцев гранатами и полили огнем из станкового ДШК. Никто не сдался. Немцы падали один за другим, а когда их осталось только трое, то не придумали ничего более умного, как закрыть собой от пуль раненного в обе ноги офицера…

– Ну и чего мы тут пляшем, как новорожденные лошадки? – беззлобно ухмыльнулся майор Трофимов, подъехав на где-то добытом велосипеде. – Бой еще не окончен! Живо зачистить всю деревню!

– Товарищ майор, а можно и нам на велики? – завистливо выкрикнул Хорьков. – Мы будем на них носиться, как пчелки!

– Отставить! – гремел комбат. – Велосипеды – только нам с замполитом и порученцам! А вам, голодранцам, много чести, перебьетесь! Ну, давайте, мужики, напрягитесь! Ведь не просто так бандитствуем – историю делаем!

– Причем у каждого своя история, – проворчал Рывкун. – И не делаем, а вляпываемся…

Снаряды пощадили юго-западную окраину деревни. В приземистом строении располагался немецкий госпиталь. Несколько снарядов разорвались у входа; горел санитарный автобус, пламя облизывало ступени крыльца, но быстро огонь не распространялся. Солдаты врывались в здание через окна, задние двери. Максим вскинул автомат… и опустил: с треском выбитого стекла из окна выпали две женщины в одеянии, чем-то напоминающем балахоны монахинь, но с красными крестами на косынках и груди. Подвывая от страха, они бросились в ближайшие кусты. Коренич прыгнул внутрь, пробился в коридор через темную подсобку. Электричество не работало – в здании горели фонари и свечи. Солдаты вламывались в помещения, временами пространство рвали автоматные очереди – палили для острастки, по темным углам.

Максим ворвался в небольшую комнату – по-видимому, кабинет врача. Стрелять не пришлось. За столом с поникшими плечами, в состоянии какого-то кататонического ступора, сидел мужчина с землистым лицом в окровавленном больничном халате, наброшенном поверх мундира. Он тупо смотрел в пространство перед собой. Слева от него стояла банка с горящей свечой, справа – полупустая бутылка шнапса. Сидящий медленно повернул голову, мазнул по Кореничу бесцветным взглядом, никак не выразив своего отношения к вторжению. Максим выхватил из кобуры, валяющейся на кушетке, вальтер на предохранителе (похоже, у немецкого офицера не было желания сводить счеты с жизнью), сунул за пояс. Офицер пожал плечами. По комнате плавал сивушный запах не слишком качественного алкоголя.

– Врач? – спросил по-немецки Максим.

Тот помешкал и кивнул. Затем расклеил губы и сипло вымолвил:

– Бруно Финклер, оберст-лейтенант медицинской службы… полевой хирург.

– Не СС? – перебил Коренич.

Подполковник презрительно усмехнулся.

– Вы не поверите – нет. Но в госпитале вместе с нашими солдатами проходят лечение солдаты ваффен СС. Мы не делаем различий, если человеку требуется медицинская помощь.

– Я знаю, что вы известные гуманитарии, – усмехнулся Максим. – Что охотно подтвердят узники концлагерей и миллионы замученных в Европе и СССР.

– Я врач, – пожал плечами Финклер, – думайте что хотите, мне уже все равно.

– Позволите? – кивнул Максим на бутылку.

Немец сделал удивленный жест.

– Да, конечно, кто же вам запретит… – молча проследил, как русский делает глоток, задумчиво произнес: – Вы не похожи на озверевшего русского «ивана», которыми нас запугали. Вы ведете себя как офицер, вы неплохо говорите по-немецки, у вас интеллигентное лицо…

– Оставьте комплименты, уважаемый, – поморщился Максим. – Для тех женщин, которые у вас еще будут, если не наделаете глупостей. А что касается советских солдат, то подавляющее их большинство неплохо воспитаны, умеют себя вести в приличном обществе и быть благородными. Сами вы варвары. Некогда мне с вами возиться, герр Финклер, поднимите повыше руки и выходите в коридор. Говорите при этом «Гитлер капут», солдаты вас поймут. Думаю, года через три вы с чистой совестью вернетесь в обновленную Германию.

– Уже уходите? – изумился немец. – Вы меня не расстреляете?

– А вы настаиваете? – Максим сухо улыбнулся и покинул кабинет Финклера.

В госпитале царил бедлам. Солдаты третьей роты прочесывали помещения, в которых ничто не мешало спрятаться живым и здоровым солдатам противника. Не весь персонал заведения покинул свои места в страхе перед русскими. В длинном помещении, где непосредственно располагался госпиталь, удушливо пахло медикаментами, гниющей человеческой плотью. Раненые лежали тесно – замотанные окровавленными бинтами (видно, кончился перевязочный материал), обреченные, равнодушные, восковолицые. Кто-то постанывал от боли, кто-то смотрел на топающих по проходу русских с деланым спокойствием.

Внезапно солдатам преградила путь медсестра, прямая как палка. Бугаенко отодвинул ее, приложив палец к губам – мол, не надо лишних слов, фрау, шли бы вы к дьяволу.

Тряслись от страха немки в форме медсестер, молодые, почти девчонки. Им задорно подмигивали Хорьков с Кибальчиком, но от этих знаков внимания девочек трясло еще сильнее. Среди раненых не было людей с оружием.

Снова коридор, вскрик за дверью, Максим ворвался, отбросив дверь ударом ноги… и замешкался, оторопев, за что потом долго винил себя. Распахнутые шкафы – когда-то в них лежали медикаменты, драная кушетка, стол и табурет, на который залезала фигуристая медсестра – приятные формы не скрывала даже мешковатая одежда. С трубы, протянутой под потолком, свисала веревка. Женщина, рыдая, просовывала голову в наспех повязанную петлю. Мешала косынка, путались золотистые густые волосы. Она судорожно воевала с веревкой, переминалась с ноги на ногу; табуретка угрожающе покачивалась.

– Эй, фрау, чего это вы тут надумали? – ахнул Максим, бросаясь спасать висельницу.

Он споткнулся о какую-то коробку, потерял еще время – женщина взвыла, тоскливо, душераздирающе, выбила из-под себя шаткую опору…

Она тряслась, болтая конечностями, глаза вываливались, пена текла по подбородку. Максим схватил ее за ноги, попытался поднять, чтобы женщина не задохнулась – но получил локтем по скуле, отпрянул, впечатленный болью, потом догадался, выхватил остро отточенную саперную лопатку, перерубил веревку…

Медсестра успела умереть – привлекательное личико сковала судорога. Максим положил ее на пол, не в силах оторвать взгляда от новоявленной покойницы. В комнату ворвался Борька Соломатин, быстро понял, что случилось, присвистнул.

– Ну, ни хрена себе, вот же задурили пропагандой – словно тут Аттила какой-то с востока идет… Ладно, пошли, – потянул он сослуживца за рукав. – В госпитале чисто, пусть лечатся, если смогут, не расстреливать же их тут всех. Пошли, говорю, мыслитель окаменевший…

Пропаганда Геббельса о зверствах русских на захваченных Красной армией территориях зачастую была правдивой. Максим сам видел это. В Померании, где полегло множество людей (бойцы так и шутили: помираем мы тут, в Померании), солдаты не были ни деликатны, ни миролюбивы с местными. Их можно было понять – потери были чудовищные, и население помогало гитлеровцам. В одном из городков, отбитом ценой колоссальных жертв, озверевшая солдатня ворвалась на узел связи, где работали несколько десятков молодых девушек. Радисток насиловали всем батальоном – грубо, жестоко, извращенно, в течение всего дня, и офицеры тоже присоединились. Девушек не выпускали, заперли в подвале. Если радистки молили о пощаде или пытались сбежать, их жестоко избивали, пытали… Советские солдаты вели себя хуже гестаповцев. Прекратилась эта вакханалия только после того, как батальон получил приказ немедленно выступать. Максим впоследствии видел этих парней – ошарашенных, пристыженных, не верящих в то, что натворили, не способных понять, что за демон в них вселился…

К двадцатому апреля третья оборонительная полоса была прорвана по всему фронту, и войска могли дальше наступать на Берлин. Двадцатого числа дальнобойная артиллерия 79-го стрелкового корпуса преподнесла подарок Гитлеру на день рождения: нанесла артиллерийский удар по Берлину. Орудия стреляли с предельной дистанции, снаряды долетали лишь до северо-восточных окраин города, но Жукову, стремившемуся обстрелять столицу раньше Конева, это было приятно. Части 3-й, 47-й, 5-й ударных армий уже приближались к восточным окраинам столицы. На юге группировки 1-го Украинского фронта вклинились в расположение противника и полностью отсекли группу армий «Висла» от группы армий «Центр». Танкисты генерала Рыбалко на всех парах приближались к Берлину с юго-востока. Не дожидаясь саперных частей, они форсировали Шпрее и взяли города Шпреевальде и Барут. Танкисты Лелюшенко осадили Потсдам на юго-западе, а потом пошли на соединение с частями 47-й армии 1-го Белорусского фронта, обходящей Берлин с севера – Сталин опасался, что западные союзники могут неожиданно появиться на западных окраинах города, а это было нежелательным, столицу Германии должна была взять только Красная армия. Вокруг 9-й армии генерала Буссе восточнее и юго-восточнее Берлина замыкалось второе кольцо окружения. Отступала, сохраняя видимость порядка, дивизия СС «Нордланд». Полк «Норвегия» и «Дания», набранный из скандинавских нацистов, бежал от Притцхагена, собирая по пути подразделения гитлерюгенда и остатки 18-й моторизованной дивизии.

Контратака танковых частей генерала Вейдлинга завершилась неудачей. Советские танкисты уже свыкались с обстановкой, проявляли смекалку. К немецким позициям, оборудованным в лесу, они не приближались, опасаясь фаустпатронов, и стреляли по верхушкам деревьев. Это было отличной тактикой: летящие сверху осколки массово поражали солдат, а разлетающиеся щепки рассекали кожу и застревали в теле. Если же приходилось вступать в бой на городских улицах, танкисты прикрепляли к башням кроватные матрасы с пружинами – тогда граната от фаустпатрона, попадая в танк, взрывалась раньше, чем достигала брони.

Танковый корпус генерала Вейдлинга откатывался к Берлину – стрелковые части 8-й гвардейской армии уже теснили его за кольцевую автодорогу. А наступающие соединения 3-й танковой армии Рыбалко уже ворвались в Кёнигс-Вустерхаузен. Фронты почти сомкнулись. От передовых частей 8-й гвардейской армии Чуйкова танкистов Рыбалко отделяла лишь узкая полоса пространства – цепочка озер и каналов. Остатки 9-й армии Буссе оказались отрезаны от Берлина и теперь могли вырваться из окружения только по этой узкой полосе шириной в полтора километра. У Чуйкова не было свободных частей, чтобы заткнуть эту дыру. Он шел на Берлин. Рыбалко тоже отмахивался – его танковые соединения уже форсировали Шпрее и подходили к Берлину. «Да что у вас, штрафников нет? – гневно крикнул Жуков Чуйкову на совещании в штабе фронта. – Посадите их на берегу канала, снабдите парой артиллерийских батарей, противотанковыми ружьями, всем необходимым для обороны, и если хоть один дрогнет – расстреляем всю часть!»

Рано утром 21 апреля штрафников майора Трофимова, которым дали три часа на сон в школьном спортзале городка Абельверц, подняли по тревоге. Майор Трофимов был бледен, расхаживал по коридору, нервно потирал ладони, исподлобья косился на строящихся солдат. Люди ворчали: «Обещали три часа на сон, а не прошло и двух, мы же в атаке уснем…»

– Еще один незабываемый день, товарищи бойцы, – начал Трофимов и поскучнел. – Короче, объяснять ни хрена не буду, времени в обрез. Нужно прикрыть одно танкоопасное направление. На дороге двенадцать грузовых машин, выделенных по наши души. Сейчас получите дополнительный боекомплект – и всем на борт. Время в пути – примерно час.
– Ну, е-мое, кажется, наш завтрак сильно рискует… – процедил сквозь сжатые зубы Рывкун.
Ситуацию объясняли на месте, под грохот канонады. Вот это берег Ригитцканала, слева болото, справа озеро, непреодолимое для танков. Прорываться немцы будут только здесь, на узком участке – если они, конечно, все не водолазы. Задача – зарыться в землю и держаться до последнего, сделать все возможное, чтобы 9-я армия генерала пехоты Теодора Буссе не прорвалась к Берлину.

Потрепанный батальон против армии… это было сильно и как-то похоронно. Этим, видимо, и объяснялся торжественный и трагический вид майора Трофимова.

– Мы что тут, типа трехсот спартанцев под Фермопилами? – невесело пошучивали солдаты.

– Да нет, – возражали другие. – Нас вроде пятьсот или около того. А еще полста ребят в артиллерийских батареях, целое непуганое войско…

Штрафники встали на западном берегу канала шириной порядка пятидесяти метров, одетого в бетонную «рубашку». Лихорадочно вырыли окопы. Грунт был мягкий, не сопротивлялся. Полоса обороны – метров семьсот, западный берег был приподнят над восточным и выгодно господствовал над местностью. За спиной солдат высился дремучий черный лес, рассеченный дорогой; на западе, за каналом, стелилось ровное поле, сосновые и осиновые редколесья, природа, чертовски напоминающая Подмосковье… Бойцы зарывались в землю, тянули ходы сообщений, выкапывали углубления для стрелков и пулеметов, готовили позиции для противотанковых ружей. За их спинами на расстоянии от пятидесяти до семидесяти метров артиллеристы из 82-й гвардейской дивизии, «прикрепленные» к штрафникам, оборудовали позиции для восьми противотанковых пушек.

– Глубже зарывайтесь, парни, глубже, – спотыкаясь, бегал взволнованный взводный Смуглянский, все еще не излечившийся от своей контузии. – Камни тащите, камни – хрена толку от этой глины? Не защитит она нас…

– Блинов, твою дивизию! – рычал, багровея, Рывкун. – Какого хрена ты мне лопатой по ноге стучишь? Глаза разуй, идиот! Не лезь ко мне, отойди, изыди, ой, как больно… Знаешь, Блинов, не хотелось бы тебя расстраивать, но у твоей мамы в роддоме какая-то херня получилась.

– Да уж, известный специалист по созданию проблемных ситуаций, – хихикал работающий по соседству Бугаенко.

– Простите, товарищ капитан, – бормотал, бледнея, Блинов. – Задумался, не заметил, что это ваша нога… Какая разница, товарищ капитан, с ногой вы будете или без, все равно нас сегодня всех убьют…

– Договорились, – криво ухмыльнулся Рывкун. – Если тебя сегодня не убьют, Блинов, то я сам тебя добью, вот этими руками, согласен? Ладно, – смилостивился он. – Живи. Не назови ты меня «товарищем капитаном», точно бы в репу дал. А так – приятно, чего уж там, прошлое поворошить…

– А ну отставить это – убью, добью! – ругался взводный Смуглянский. – Вы чего сюда, помирать прибыли, товарищи рядовые? – он выделил голосом последние два слова. – Учтите, все помрете – тогда враг точно прорвется, и гнев командования вас даже на том свете достанет!

Слава богу, командование не пожадничало – с оружием и боеприпасами у штрафников был полный порядок. По десять магазинов для ППШ, гранаты – «лимонки» и противотанковые, – больше двух десятков пулеметов – советские станковые «Горюновы» с воздушной системой охлаждения, трофейные MG-42 с избытком пулеметных лент на 250 патронов. По данным разведки, переданным радистом из штаба дивизии, передовые отряды прорывающейся 9-й армии должны прийти в заданную точку пространства минут через сорок, максимум через час. Их долго и продуктивно бомбили, обрабатывали артиллерией, минометами (разве что дихлофосом не травили), но немцы были живучими и намеревались вырваться из котла. На острие этой «свиньи» шли остатки 25-й танковой дивизии 11-го армейского корпуса СС, потрепанные гренадерские полки «Курмарк» и «Беккер», входящие в 32-ю добровольческую дивизию СС «30 января», входящую в свою очередь в 5-й горный корпус СС. Настоящие звери – отчаявшиеся, загнанные, голодные… Продержаться нужно было «недолго», часа четыре – соседи из 1-го Украинского обещали помочь. Им самим оказывалось невыгодно получить в тыл своих наступающих на Берлин танковых колонн – каких-то «непримиримых» хулиганов из СС.

– Мы тоже голодные, – ворчал вечно раздраженный Рывкун. – Где это видано, игнорировать основополагающий военный закон: война войной, а обед по расписанию?

Незадолго до начала боя расхристанная полуторка, облепленная болотной грязью, привезла шестьсот наборов сухого пайка, и солдатские сердца оттаяли.

Утро выдалось хмурое: по небу плыли кудлатые тучи, ветер расчерчивал мутные воды канала тонкой рябью. Временами накрапывал дождь, но так и не вылился в полноценный ливень.

– Да, нас бросили на верную гибель, – нравоучительно изрекал склонный к философствованию Бугаенко. – Но мы и впрямь делаем историю, мужики. Прорвутся эсэсовцы к Берлину – станет труднее его штурмовать, не прорвутся – значит, дело плевое… Кто-нибудь знает, какая глубина в этом канале? Я это к тому, что немцы как полезут – вплавь? Или пешком перебегут?

Любопытствующие тут же стали спускаться вниз, к воде; кто-то сбросил одежду, принялся измерять глубину, выскочил с разочарованной физиономией, стал растираться жестким вафельным полотенцем. Оросительная артерия явно обмелела – глубина не превышала семидесяти сантиметров.

Обстрел начался внезапно – в далеком лесу загрохотали танковые орудия, несколько снарядов разорвались с недолетом, один плюхнулся в воду, взметнув тучу брызг. Солдаты побежали к окопам, кто-то на бегу дожевывал перловку, для видимости приправленную тушеным мясом. Прелюдия не затянулась. Почти невидимые за моросью, немецкие «пантеры» и «тигры» выползали из леса и, не прекращая стрелять ни на секунду, поперли к каналу.

– Все по местам! – звенящим от волнения голосом орал майор Трофимов, а командиры рот и взводов повторяли за ним. – Не вставать, ждать, без приказа огонь не открывать!

Кибальчик, коротающий время у воды, не успел добежать до траншеи – снаряд рванул за его спиной, парень рухнул плашмя на живот, и когда остальные уже набивались в укрытия, продолжал лежать, давил кулаками комья земли. Взорвался второй снаряд, взмыла земля, вода, и все это шквалом обрушилось на позиции.

Максим уперся в приступочку, собственноручно вырытую в глине, подался вверх. Картина была жуткой. Танки приближались – десяток, полтора десятка, разрисованные камуфляжными «мотивами», с крестами на башнях, – пламя рвалось из жерл. За танками густела пехота в серых и черных шинелях, в матовых касках. Солдаты не пригибались, бежали в полный рост, строча из автоматов, рассыпались в цепи, растягивались по флангам. «Ну, в натуре, сорок первый…» – подумал Коренич.

– Психи, откровенные психи… – зачарованно шептал Борька. – Согласись, Максим, ведь только психи ходят в психическую атаку!

В бетонном склоне зияла рваная дыра, рядом в безжизненных позах валялись двое штрафников, нашпигованные осколками. Кажется, Максим их знал – одному давал прикурить, у другого пару дней назад сам позаимствовал табачка, когда собственный кисет опустел. Еще поговорили пару минут – разжалованный за пьянку старший лейтенант учился в соседней школе и гонял мяч в том же дворе, что и Максим, но тремя годами позднее. Подивились тесноте мира…

Внезапно Максим поймал полный ужаса взгляд Кибальчика и понял: жив еще парнишка! Лежит метрах в четырех по склону, распластавшись на животе, заговаривает страх. Знакомая ситуация. Обстрелянных людей, умеющих грамотно и бесстрашно ходить в атаку, временами под бомбами и снарядами сшибает такой ужас, словно они боя никогда не видели. Сколько из-за этого было обвинений в трусости, дезертирстве – никому не интересна психология человеческая…

– Кибальчик, ползи сюда! – выплюнул Максим. – Живо! Голову не поднимай!

– Как?.. – прохрипел боец.

– Ползком вибрируй, как еще… – высунулся Борька.

Максим придавил ему макушку – нечего было мерцать двоим.

Кибальчик решился. Прогремел взрыв за спиной, обвалив часть бетонного покрытия и вызвав короткую, но яростную волну – он оттолкнулся вывернутой пяткой, подался вперед – и в следующий миг Борька с Максимом уже затаскивали его в траншею.

– Живой? – гаркнули хором.

Боец вертел чумазой головой, стучал себя по ушам. На нем не было ни царапины, и краска стыда уже разрисовала его физиономию пунцовыми пятнами.

А вокруг творилось какое-то непотребство. Артиллерия у фашистов, видимо, кончилась, и они шли в бой под прикрытием огня собственных танков. Снаряды крошили бетонные берега канала, вспахивали позиции батальона и, слава богу, пока не долетали до хорошо замаскированных орудий старшего лейтенанта Пчелкина. Хотелось верить, что снаряды уже в стволе, и наводчики держат танки на прицелах.

– Не стрелять! – прорывался сквозь долбежку взрывов вопль Трофимова. – Подпускаем ближе, стреляем только по команде! Эй, артиллерия, к вам это тоже относится!..

Над позициями зависла пыль, словно туман. Но видимость сохранялась. Немцы не останавливались, даже не притормаживали. Танки выстроились в цепь – до восточного берега им оставалось метров двести. Пехота колыхалась за стальными машинами. Самые нетерпеливые уже вырывались вперед, обгоняли танки…

– Бойцы, они не будут долго стрелять! – орал, срывая голос, замполит Кузин. – У немцев мало снарядов, скоро всё изведут, и тогда мы им покажем!

Словно по заказу, огонь прекратился: немцам не хватало снарядов. Все-таки шел не сорок первый.

– На позиции, касатики! – вещал Трофимов. – Приготовиться к бою!

Те, кто выжил в огненной свистопляске, припали к амбразурам, поискали взглядом мишени. От взрывов у солдат звенело в ушах, картинка перед глазами плясала. Максим старательно наводил резкость. Против них действительно воевали эсэсовцы. У офицеров на фуражках красовались черепа со скрещенными костями; у рядовых орел, символизирующий «тысячелетний Третий рейх», был нашит не на груди, а слева – на рукаве. Воротники – серые, в отличие от солдат вермахта, у которых они были зелеными. Руны «зиг» в петлицах – спаренная молния. «Эсэсовец, твоя честь называется верность!» – напыщенно орал Гитлер на одном из партийных собраний в тридцать первом году, когда горстка этих бойцов остановила подразделение берлинских штурмовиков, пытавшихся захватить окружное правление. С тех пор девиз штамповался у эсэсовцев на пряжках. Самая одиозная, мрачная и бесчеловечная структура Третьего рейха. И общественная организация, и государственные органы, и войска, и финансово-промышленные группировки, и даже религиозно-мистический орден вроде рыцарских – практически вся общественная жизнь Германии была пронизана этой чумой с коротким названием: СС.

– Батарея, огонь! – громовым голосом проорал за спиной у штрафников старший лейтенант Пчелкин.

Максим удивился: маленький, тощенький, а голосище – как у трех оперных баритонов вместе взятых.

Хорошо, что солдаты заткнули уши – прогремело так, что в дальнем лесу воробьи посыпались с веток. И в Берлине тревожно зазвенели стекла в окнах. Штрафники восторженно завопили. Как минимум четыре танка встали, охваченные пламенем. С одного свалилась гусеница, и он завертелся, давя бегущих солдат.

– Заряжай!!! – прогремел Пчелкин.

Распахивались люки, танкисты в черных комбинезонах сыпались с брони, как тараканы.

– Батальон, огонь!!! – чуть не хором возопили комроты с замполитом.

Шквал огня смел наступающие цепи. Солдаты расстреливали дисковые магазины, отбрасывали использованные, вставляли новые – слава богу, этого добра было с избытком. Безостановочно трещали пулеметы, ухали противотанковые ружья. Глотки воспалились от крика и попавшей в горло пыли. Еще один залп произвела батарея Пчелкина – развалив ряды атакующих. Эсэсовцы, не успевшие залечь или спрятаться за броней, валились пачками. Еще два танка встали, зачадили едким черным дымом.

– Вешайтесь, уроды, хрен пройдете! – истошно хохотал Рывкун, расстреливая магазин за магазином.

Немцы не могли продвинуться ни на шаг. Они отстреливались, залегали, пятились. Неохотно вставали, бежали дальше, подгоняемые офицерами. Но вновь ложились под губительным огнем, и многие из них больше не вставали. Танки уже не наступали – стояли на месте, расстреливая последние снаряды. Над полем зависли клубы дыма, в нем метались фигурки солдат меж горящих танков.

– Огонь, касатики, огонь! – надрывался осипший Трофимов, и офицеры с выпученными глазами носились по траншеям, требуя от солдат того, что они и так делали.

Максим израсходовал четыре магазина и очень жалел, что нельзя перебросить через канал гранату. Немцы топтались на том берегу, ни один танк не спустился к воде, ни одному солдату не удалось замочить ног. Коренич стрелял короткими прицельными очередями, выискивая в дыму «устойчивые» мишени. Немцы, залегшие в траве, тоже стреляли прицельно. То и дело из стрелковых ячеек вываливались бойцы, кто-то сразу успокаивался, кто-то катался по земле, выл от боли, брызгая слюнями и кровью. Кто-то вскрикнул, мягко сполз на дно окопа. Прогремел взрыв, осыпалась земля – танки снова начали стрелять.

– Батарея, огонь!!! – орал старший лейтенант Пчелкин.

Снова вспыхивали танки, гремели взрывы в гуще залегших эсэсовцев. Выдержать такое было невозможно – даже людям со стальными нервами и стойким иммунитетом к смерти.

– Заряжай!.. Батарея, огонь!!! – неистовствовал Пчелкин.
Уцелевшие танки, огрызаясь, отползали на безопасную дистанцию. Откатывалась поредевшая пехота. Все пространство, окружающее восточный берег канала, было завалено телами в серых и черных шинелях, усыпано догорающими машинами. Максим в изнеможении сполз по стенке окопа – глаза закрывались, он просто не мог больше не спать. Он не видел, что творится вокруг – кто остался жив, кто погиб, кто ранен; не слышал, как штрафники, сидя в окопах, расстреливают одиночными выстрелами раненых фашистов – эсэсовцев все дружно ненавидели, их было не жалко. Не видел, как выпучил мертвые глаза взводный Смуглянский, лежащий буквально под ногами. Не видел, что вся траншея – практически все семьсот метров – завалена телами мертвых и агонизирующих красноармейцев – бывших офицеров, – что санитары не справляются и что из восьми орудий Пчелкина уцелело пять, остальные безнадежно разбиты, а тела артиллеристов лежат, засыпанные землей…

Максим очнулся, когда шарахнуло совсем рядом, и ему за шиворот посыпалась земля. «Надо же, уснул», – вяло удивился он, завертелся, нащупывая автомат.

– Подъем, боец, подъем, – глухо урчал, тыча его прикладом, нечеткий расплывающийся Соломатин. – Проспишь все на свете. Ну, ты и горазд дрыхнуть, засоня…

Вторая атака была страшнее первой. Немцам нечего было терять. Вряд ли эсэсовское войско могло рассчитывать на милость со стороны победителей. Оно предпочитало умереть, но не попасть в плен. Рвались в бой танки, бежала пехота. Фашисты шли уже не в полный рост, а перебежками, пригнувшись; и старались не скапливаться в одном месте. Позиции орудий Пчелкина фашистские наводчики уже засекли и тщательно выверяли каждый выстрел. Взрывом накрыло расчет – подпрыгнуло переломанное орудие, попадали пораженные осколками солдаты. Второй взрыв – и накрыло замаскированную позицию второго орудийного расчета.

– Без команды не стрелять, покажем этим тварям, где раки зимуют! – привычно голосил майор Трофимов.

Но и командный пункт в центре расположения второй роты немецкие наводчики уже вычислили. Несколько взрывов прогремели в окрестностях наспех вырытой командной землянки, и позиции огласил вибрирующий, срывающийся в панику вопль:

– Мужики, комбату голову оторвало!

– Без паники! – взревел чуть левее замполит Кузин. – Батальон, приготовиться к бою! По противнику… за нашу Советскую Родину… за товарища Сталина, за синий платочек…

– За вашу мать! – истерично хохотал Борька.

Дожидаться, пока замполит дожует свои надоевшие агитки, солдаты не стали – открыли беглый огонь. Нестройно гавкнула батарея Пчелкина – точнее, то, что от нее осталось. Вспыхнули два танка, но остальные останавливаться не стали – огонь с позиций штрафников был уже не таким плотным, как час назад. Страшные «тигры» и «пантеры» объезжали подбитые машины, с рычанием переваливались через мертвых эсэсовцев, устремлялись к берегу канала. За ними бежали солдаты, не встречающие уже серьезного сопротивления. Замолчал пулемет, двое солдат, ведущих из него огонь, сползли с бруствера, сполна выполнив свой долг перед Родиной. Пулемет, ломая треногу, повалился в траншею вслед за мертвецами. Но уже бежал, прикрывая голову, потерявший каску Бугаенко. Поднял массивную штуковину, взгромоздив ее на бруствер, взревел грудным ревом:

– Хорьков, ко мне, держи ленту!

Шеренга эсэсовцев, бегущая по восточному склону, полегла почти полностью. Остальные попятились, пропуская танки. Громоздкая машина не успела перевалиться на бетон – подставила нутро противотанковому патрону. Взорвались внутренности, заскрежетала ходовая часть, и танк встал. Но его уже объезжала вторая «пантера». Гавкнуло жерло – железная махина уже съезжала к воде, уже катила по каналу. Под ее прикрытием пехота воспрянула, устремилась на прорыв. Для орудий этот танк был уже недосягаем. Солдаты стали метать гранаты. Но все они не долетали, взрывались у западного берега.

– Ну, сейчас я задам ему трепку, – пообещал Рывкун, вытаскивая популярную «консервную банку», – Эх, держите меня семеро…

Такому броску позавидовал бы и олимпийский метатель ядра – граната прочертила дугу и с ювелирной точностью плюхнулась в воду в полуметре от танка. Взрывом разворотило смотровое оконце «пантеры», истрепало гусеницы, повредило передние колеса. Машина застыла посреди канала; благодарные зрители взревели. Рывкун, с трясущейся небритой челюстью, судорожно сглатывающий, сполз обратно в траншею.

– Молодец, капитан! – отрываясь от автомата, прокричал Максим.

– Да, я суров, – как-то странно покосился на него Рывкун. – А еще я зол и раздражен.

Третья машина въехала на бетонную «рубашку»… и встала. Заглох мотор. Прошло несколько мгновений – ничего не происходило. Танк не двигался, орудие не стреляло.

– Бензин закончился! – захохотал кто-то прозревший. – Мужики, да у фрицев совсем хреновы дела! Бензина нет, боеприпасов нет, люди наперечет… Да неужели дадим им прорваться?!

Но пехотинцы упорно лезли вперед. Близость цели поднимала их боевой дух. Одни залегали на косогоре, подтаскивали пулеметы, прикрывая штурмующих. Остальные бежали к воде. Многие сбрасывали шинели, прыгали в холодную воду, брели вброд, стегая очередями из автоматов. Смерть товарищей их не впечатляла. Максим строчил из ППШ, уже почти не целясь, в упор. Мелькали бледные лица эсэсовцев, оскаленные рты, изрыгающие какую-то матерную немецкую чушь. Немцы падали в воду десятками и тут же всплывали – одни кверху брюхами, другие – наоборот. Но живые не кончались – похоже, немецкое командование бросило на прорыв всех оставшихся солдат. Воды канала были забиты мертвыми немцами – дикая картина. Максим вспомнил, как всплывает рыба, которую глушат взрывчаткой. Но особенную жуть навевало упорство, с которым шли и шли вперед живые солдаты.

– Не отходить! – взывал из последних сил замполит Кузин. – Ни шагу назад! Окопы не покидать! Никаких контратак! Огонь по врагу из всех стволов!

Творилось непредставимое. Стреляло все, что могло стрелять. Выжившие артиллеристы, не желающие сидеть без дела (в слепой зоне особо не постреляешь), подтаскивали уцелевшие орудия к берегу канала, устанавливали их под плотным огнем противника, били в упор. Никто из бойцов штрафного батальона не покинул траншею. Боеприпасов пока хватало, выдержки – тоже.

Но немцы шли под проливным огнем. Передовые шеренги уже переправились на западный берег, с воплями бросились вперед, падали, не добегая нескольких метров до окопов. Эти считаные метры превратились для них в каменную скалу. Валились убитые, вопили луженые глотки, безостановочно строчили пулеметы. Максим уже не различал лиц врагов – все они слились в одно – усредненное, обезличенное мировое зло, которое нужно убивать, рвать зубами, голыми руками…

На позиции третьей роты прорвались лишь несколько человек, остальных отсекли огнем и уничтожили. Этих нескольких немцев встретили с распростертыми объятиями – бойцы истосковались по хорошей рукопашной. Взмыли саперные лопатки, и за несколько секунд тела эсэсовцев превратились в требуху. С лопатки Максима стекала кровь, его шатало, донимала нестерпимая жажда, он плохо соображал, но почему-то с каждой минутой все крепче верил в то, что сегодня его не убьют…

– Держаться, товарищи офицеры, держаться! – разносился над полем брани дрожащий вопль замполита.

– Как только ситуация напоминает критическую, так сразу «товарищи офицеры»… – ухмылялся запыхавшийся в рукопашной Борька. – А как все в порядке, так «товарищи солдаты».

Держалась третья штрафная рота, вынуждая остатки пехоты отступать к воде и снова переходить канал – убежали, впрочем, немногие. Держалась вторая рота, усиленная дополнительными пулеметами. Лишь на левом фланге, где первая рота понесла большие потери, озверевшим эсэсовцам удалось достичь траншеи, и вспыхнула яростная потасовка. Фашисты наседали, штрафников становилось все меньше, но дрались они, как берсеркеры.

– Артиллерия, стреляйте по нам! – вопили солдаты. – Чего вы смотрите, стреляйте!

– Пчелкин, вашу мать, командуйте! – тряс кулаками окровавленный и оборванный замполит Кузин. – Вам особое приглашение требуется?! По трибуналу соскучились?! А ну, немедленно – пушки на прямую наводку!

Пчелкин, раненный в плечо, не мог открыть огонь по своим, кусал губы, решал мучительную дилемму, потом, хрипло выдохнув, махнул рукой: «Разворачивай орудия!»

Позиции первой роты распахало взрывами, а когда развеялась пыль, стало ясно, что даже отступать там некому…

Несколько часов израненный, истекающий кровью батальон вел неравный бой с наседающим противником. Шесть раз эсэсовцы переходили в атаку – и каждый раз откатывались, не выдерживая огня обороняющихся. Повсюду валялись убитые солдаты, дымились коробы подбитых танков. Удушливый дым, «душистые» дизельные ароматы, вонь жженой плоти – было трудно дышать.

После пятой атаки у штрафников начали заканчиваться боеприпасы. Люди спускались к берегу, забирали автоматы и патроны у мертвых эсэсовцев, перебирались на восточный берег, снимали пулеметы с брони подбитых танков…

В два часа пополудни с юго-западного направления подошли танки 8-й бригады 1-й танковой армии Рыбалко – двумя часами ранее они покинули отбитый у немцев район Шветтин и догоняли рвущуюся к Берлину армию. Танкисты полковника Колпакова с ходу вступили в бой и оттеснили измотанных эсэсовцев к болоту, где и задали им качественную трепку. Дивизия СС «30 января» практически прекратила существовать, развалившись на несколько немногочисленных групп. Прорваться на этом участке 9-я армия Буссе не смогла, откатилась в глубь «котла» и теперь предпринимала судорожные попытки вырваться из окружения в западном направлении, что к батальону штрафников уже не имело никакого отношения…

Танки полковника Колпакова выезжали к безымянной высоте у Ригитцканала, танкисты выбирались на броню, с каким-то священным ужасом разглядывали последствия мясорубки и снулые силуэты выживших, блуждающие по перерытым позициям. За пять часов тяжелого боя в батальоне майора Трофимова погибло двести двадцать человек, восемьдесят пять были тяжело ранены и вряд ли могли когда-нибудь вернуться в строй. Погиб комбат, погибли все до единого командиры рот, батальонный оперуполномоченный контрразведки СМЕРШ, замполиты второй и третьей рот, четверо командиров взводов, санитарка Тамарочка… Троих офицеров отправили в госпиталь в тяжелом состоянии. В строю осталось меньше двухсот солдат, замполит Кузин, лейтенанты Черемушкин и Лодырев. В усиленной батарее старшего лейтенанта Пчелкина уцелело единственное орудие и два снаряда, которые артиллеристы не успели выпустить по врагу. Выжили двенадцать артиллеристов и лично Пчелкин. Раненный во все конечности, он сопротивлялся, когда его укладывали на носилки. Теряющий связь с реальностью, он рвался в бой, был уверен, что и дальше сможет командовать своими солдатами…

Гренадерские полки 32-й добровольческой дивизии СС потеряли в этом бою не меньше полутора тысяч солдат, больше двадцати танков – то есть практически всех, кто мог воевать.

Отупение овладевало людьми, они замыкались в себе, отчуждались. Бродили неприкаянными призраками. Кричали раненые, которых перекладывали на носилки. Погиб Блинов – граната, брошенная длинноруким эсэсовцем, взорвалась у него под ногами, и на то, что осталось от молодого бойца, было больно смотреть. Погиб разжалованный майор Богомолов – пуля пробила ему голову. Дрожал в предсмертных конвульсиях Рывкун. Он не дожил минуты до конца боя; осколки разворотили ему живот, Рывкун пока еще был в сознании и мог говорить, но уже умирал. Максим сидел перед ним на коленях, придерживал голову и смотрел, как кровавая пена сочится меж выбитых зубов Рывкуна. Глаза мужчины блуждали, их затягивала пелена – предвестница смерти. Он уже не видел, кто склонился над ним.

– Мужики, мне так жаль, что я затащил в кровать ту польку, будь она неладна… Не удержался… Но Богом клянусь, сама пришла, не было изнасилования, просто сука страшная – пошла и наклеветала…

– Ты молчи, капитан, молчи… – бормотал Максим. – Сейчас санитары придут, сделают тебе что-нибудь.

– Обрезание, что ли? – засмеялся Рывкун. – Нет уж, спасибо… А если харакири, то немцы мне его уже сделали… Всё в порядке, мы не пропустили их?

– Не пропустили, не пропустили, – уверял Максим. – Наших танков на этой высоте уже больше, чем грязи. Ты лежи спокойно.

– Вот и славно… – Рывкун напрягся, кровь потекла из горла, глаза закатывались. – Ладно, пора мне, пойду… – слова становились едва различимыми, превращались в бульканье. – Всем пока, передавайте привет, не осрамитесь там, в Берлине… Господи, неужели искупил?..

Он застыл с разведенными руками, какой-то удивленный, ждущий ответа на свой вопрос. Максим вздохнул, прикрыл погибшего обрывками фуфайки, отполз подальше. Он не чувствовал конечностей, ему хотелось ни о чем не думать, просто забыться. Коренич знал, что в случае необходимости сможет встать, пойти, побежать, если будет приказ – отправиться в бой… но ему так не хотелось двигаться!

Из пыли и гари возник сутулый, сморщенный, постаревший до неузнаваемости бывший подполковник Слепокуров – подошел, подволакивая ноги, плюхнулся рядом.

– Надо же, вы живы, подполковник, – лениво подивился Максим. – Поздравляю. Не поделитесь, как вам удалось?

– Самому стыдно, – прокряхтел штрафник, извлек из вещмешка кисет и принялся сворачивать такую гигантскую самокрутку, что Максим уставился на него с невольным уважением. – Никотиновый голод замучил, – пояснил Слепокуров, покосившись на сослуживца. – Пять часов никакой возможности покурить – для убежденного курильщика вроде меня это просто ад дремучий…

– С фронтовым приветом, – буркнул живой и здоровый, но чумазый, как хрюшка, Борька Соломатин, падая напротив. – Странно, мужики, была у меня мысль, что сегодня повезет, но чтобы повезло настолько… Слышь, подполковник, оставишь покурить? Ты же помрешь, если выкуришь всю эту торпеду.

– А своего табачка нема, товарищ старший лейтенант? – неодобрительно покосился на него Слепокуров.

– Имеется, – тряхнул «окаменевшей» шевелюрой Борька. – Но тут как в сказке: табачок в кисете, кисет в мешочке, мешочек потерял, а чтобы его найти, нужна парочка бульдозеров. Да не жмоться, подполковник, чего жадный-то такой? Поделишься с товарищем, и все вернется сторицей… Мужики, смотрите, Кибальчик живой!

На парня было жалко смотреть. В ободранном обмундировании – кровь смешалась с грязью и облепила солдата с ног до головы, – он рылся в земляных завалах, тщась что-то найти. И, судя по блеску разума в глазах, еще не окончательно выжил из ума.

– Вторую портянку потерял? – вкрадчиво осведомился Соломатин. – Трагедия, конечно.

– Вещмешок свой ищу, – хрипло объяснил Кибальчик. – Он где-то здесь остался, я точно помню, а в нем фотка Ленкина – это девчонка моя в Омске, она же убьет меня, если я ее фотку потеряю…

– А-а, ну, ищи, – протянул Борька. – Если убьет, то это серьезно. Я вот тоже свой мешок потерял, только в нем нет никаких фоток, поэтому хрен с ним. Запасные портянки вот только жалко, их будет так не хватать…

– А у меня вот тоже есть фото моей супруги, – обрадованно вспомнил Слепокуров, зарылся в свой туго набитый мешок, извлек из него маленькую картонную коробочку, из коробочки хрустящий (явно трофейный) целлофановый мешочек, из мешочка – замызганное пожелтевшее фото с узорчатой бахромой, и хвастливо сунул Максиму под нос.

– Трактор какой-то, – пробормотал подошедший сзади Ситников – не поленился нагнуться и внимательно изучить предъявленный «документ эпохи».

– Сам ты трактор, – обиделся Слепокуров. – Это не трактор, это моя жена. Капитан, что вы вообще себе позволяете?

– Ты меня на дуэль еще вызови, – съязвил Ситников, грохаясь костлявой задницей о землю.

Солдата одолел кашель, он кашлял долго, с надрывом, отчего его физиономия окончательно побелела, а скулы выдались вперед и, казалось, вот-вот прорвут кожу.

– Ладно, подполковник, не обижайтесь, я шучу, – выдохнул наконец Ситников. – У вас достаточно миловидная супруга – и в горе, как говорится, и в радости… но только зря вы ей разрешали заниматься тяжелой атлетикой. Покурить, кстати, не оставите? Вы же помрете, подполковник, если выкурите эту вашу чудо-сигару…

Последними к компании присоединились молодой и стеснительный бывший лейтенант, а ныне – рядовой Хорьков, любитель поражать девушек охапками подснежников, и Бугаенко. Последний подволакивал ногу, уверяя, что попал в медвежий капкан – но сам при этом выглядел сносно и даже контролировал мимику лица. Хорьков за несколько часов совершенно поседел, что смотрелось дико вместе с его невинным детским личиком. Он двигался приторможенно, не сгибая спины, неуверенно прощупывал дорогу, прежде чем ступить.

– Байки травим? – улыбнулся Бугаенко, присаживаясь на корточки. – Картина «Отдых после боя».

– А такая есть? – засомневался Соломатин.

– Если нет, то будет, – пожал плечами Бугаенко. – Такая расхожая тема…

– Хорькову нужно сто грамм, – опасливо покосился на парня Ситников. – И ни в коем случае не давать ему зеркало.

– Я грязный? – забеспокоился Хорьков.

– Ты седой, – осторожно объяснил Максим.

– Вот черт… – Хорьков рухнул на колени и задумался, встряхнул головой. – А седину можно вывести?

– Конечно, – кивнул Борька. – Есть множество способов. Один из них – застрелиться. Остальные менее эффективны: можно наголо постричься, парик добыть или попросить свою девушку поделиться пергидролем… Но знаешь, седина тебе идет, Хорьков. Седина и шрамы украшают нашего брата. Ты просто роковой мужчина. Не знаю, как советские девушки, но все немки, когда мы войдем в Берлин, будут валяться у твоих ног.

– Да в гробу я видал этих немок, – поморщился Хорьков. – Они же все фашистки… Постойте, мужики, – сообразил он и принялся судорожно ощупывать лицо. – Так у меня, выходит, еще и шрамы выросли?

Двадцать второго апреля на совещании в ставке Гитлера решили снять 12-ю армию генерала Венка с Западного фронта и направить ее к Берлину. Внезапный маневр 12-й армии сильно удивил советское командование и заставил его понервничать. Но уже через несколько дней грамотный, владеющий ситуацией и полностью адекватный молодой генерал, любовно прозванный в войсках «папашей», потерпев неудачу под Потсдамом, повернул свои войска на восток и принялся пробиваться через бреши в советских позициях на соединение с окруженной армией Буссе. Гитлер рвал и метал в своем бункере, грозился расстрелять все командование вермахта, до последнего дня ждал прибытия Венка в Берлин, а в это время части 12-й армии вели бои на юге от столицы, пробиваясь к окруженным войскам 9-й армии. «Мне плевать на Берлин, на фюрера, на Третий рейх, доживающий последние дни, – заявил тогда Вальтер Венк. – Но я должен спасти наших людей от советского плена». 12-я армия дралась достойно, отдельные ее части пробились к Буссе. Согласно историческим материалам, благодаря усилиям 12-й армии из окружения вышли около 25 тысяч военнослужащих 9-й армии и почти четверть миллиона беженцев – подчиненные Венка не только защищали, но и кормили их. Остатки 9-й и 12-й армий в последних числах апреля сдадутся западным союзникам, и до конца своих дней генерал Венк будет считать, что с честью выполнил свой солдатский долг, что будет в общем-то похоже на правду.

Первыми в Берлин ворвались передовые части 5-й ударной армии, входящей в 1-й Белорусский фронт. Они вошли в город с востока, вечером двадцать первого апреля. С юга, не сбавляя темпа, наступал 1-й Украинский. Солдаты 9-го стрелкового корпуса генерал-майора Рослого, входящего в армию Чуйкова, выбили немцев из Карлсхорста, из части Копеника и, выйдя к Шпрее, с ходу форсировали ее. Подавляя упорное сопротивление, танкисты Рыбалко в ночь на 21 апреля достигли внешнего берлинского оборонительного обвода. Механизированный корпус генерала Сухова и танковый корпус Митрофанова форсировали канал Нотте и к концу дня вышли на южный берег Тельтовканала, протекающего в юго-восточной части Берлина. Там их остановило хорошо организованное сопротивление. К исходу двадцать второго апреля войска 1-го Белорусского и 1-го Украинского фронтов замкнули два кольца окружения. Первое – вокруг 9-й армии противника восточнее и юго-восточнее Берлина; второе – западнее Берлина, вокруг частей, оборонявшихся в городе. Танкисты Лелюшенко из 1-го Украинского фронта и части 47-й армии 1-го Белорусского встретились в западном районе Шпандау и поставили заслон на пути немцев, покидающих город, и западных союзников, желающих войти в Берлин. Генерал Казаков подтянул к восточным окраинам – на линию, ведущую к Силезскому вокзалу, – тяжелые осадные орудия и стрелял по центру Берлина снарядами весом в полтонны. К двадцать третьему апреля темп наступления снизился, но остановить его немцы уже не могли.

Самым странным было то, что остатки штрафного батальона оказались в расположении наступающих войск 1-го Украинского фронта, активно соперничающих с 1-м Белорусским, и вернуться в расположение своей дивизии уже не могли. 8-я армия Чуйкова входила в Берлин с юго-восточного направления, 27-я дивизия дралась неизвестно где. Раненых «трофимовцев» отправили в госпиталь механизированного корпуса генерала Сухова. Полковник Колпаков со скрипом выделил несколько грузовиков, чтобы вывезти способных к бою штрафников в район Темпау южнее Берлина, уже занятый войсками 1-го Украинского фронта.

– Товарищ полковник, я вас очень прошу, доложите в штаб 27-й гвардейской дивизии о том, что батальон с поставленной задачей справился, – донимал полковника Струкова, начштаба механизированной бригады, замполит батальона Кузин. – И примите, пожалуйста, срочные меры, чтобы доставить нас в расположение нашей части.

– Да как ты не понимаешь, капитан, – раздражался замороченный полковник. – Доложить я могу… скажу тебе больше – я уже доложил. Но переправить вас на 1-й Белорусский не могу, извини. Да и не хочу, если честно. Наступление идет, не видишь? Где я буду искать вашу дивизию? Есть у меня к тебе одно привлекательное предложение, капитан, – и нашим, как говорится, и вашим. Орлы Митрофанова вчера вышли к Тельтовканалу – это на юге Берлина. Форсировать, к сожалению, не смогли – фрицы там обороняются как проклятые. Подтягивается артиллерия, резервы – думаю, завтра там начнется заварушка, и мы уже по-настоящему ворвемся в Берлин, где нас ни одна тварь не остановит. Предложение такое: у Митрофанова практически нет пехоты. Ну, переправится он в город со своими танками… в общем, сам понимаешь, это город, повсюду баррикады, фрицы с фаустпатронами, завалы разбирать нужно. Пехота там край как нужна. Присовокупим твоих «уголовников» к танковому батальону, войдете с ним в Берлин, а дальше прорывайтесь на соединение со своим фронтом – армия Чуйкова как раз рядом будет. Договорились?

Замполит колебался. Он прекрасно понимал, что означает отсутствие части в нужное время в нужном месте и какие оргвыводы последуют за этим.

– Ты в чем-то сомневаешься, капитан? – наседал штабист. – Я же тебе не за немцев предлагаю повоевать, а на стороне нашей доблестной Красной армии. Какая разница, на каком ты фронте воюешь? Одно дело делаем, скоро все в Берлине встретимся!

– Я подчинюсь вашему распоряжению, капитан, – с достоинством произнес замполит. – Но только в одном случае: если вы сможете дозвониться до штаба моей дивизии, и полковник Вахрушев лично отдаст приказ воевать на вашем фронте. И моим людям нужно отдохнуть хотя бы несколько часов. Им нужно помыться, хорошенько поесть, переодеться – если есть во что – и пополнить боекомплект. В противном случае… вы же не хотите, чтобы я отправился в бой с толпой безоружных и умотанных голодранцев?

По-видимому, штаб 27-й дивизии одобрил план полковника Струкова – каких только казусов на войне не случается… Утром двадцать третьего апреля батальон выстроился на импровизированном плацу, подозрительно напоминающем разоренную детскую площадку. За восемь дней безостановочных боев батальон потерял три четверти личного состава, и рассчитывать на пополнение не приходилось. «Откуда у меня возьмутся для вас люди? – вполне доходчиво выразился Струков. – От сырости, что ли? Уж воюйте с тем, что есть». Бледный, осунувшийся, назойливо напоминающий протухшую селедку, замполит Кузин прохаживался перед строем и разглядывал людей с такой жалостью, что все понимали: жалеет он самого себя. На «отдохнувших» солдат было больно и страшно смотреть. Почерневшие, иссушенные, с трудом сохраняющие равновесие… Чтобы действительно восстановиться, им нужна была как минимум неделя – но такой роскоши командование не могло им позволить. Кому сейчас легко? Да и не люди они вроде, а так – штрафное мясо, им еще искупать да искупать…

– Внимание, батальон, – буркнул замполит, и в его тоне прозвучало что-то новенькое, отчего солдаты замерли. – С этого дня командовать батальоном буду я – представляться не стану, сами знаете… Не потому, что умею это делать, – капитан невесело усмехнулся, – а оттого, что больше некому. Ничего, справимся. Выражаться в превосходной степени отныне не буду, никаких патриотических бесед… отговорила роща золотая. Вы сами все прекрасно понимаете и будете сражаться с врагом до последнего. Выступаем немедленно, к вечеру мы должны быть в танковых войсках генерала Митрофанова, готового к взятию Тельтовканала – последней преграды перед городскими кварталами.

– Там порядок, товарищ капитан? – лениво поинтересовался кто-то.

– Где? – нахмурился замполит.

– Ну, так это, в танковых войсках.

Бойцы вяло захихикали.

– Гуськов, заткнись, – поморщился капитан. – Еще одно слово – и первым же плавсредством, на котором мы войдем в город, станешь ты. Понимаю, что эти каналы вас уже изрядно бесят, вызывая, хм, скажем так, неприятные видения, но делать нечего. Окрестности последнего оплота рейха – это реки и каналы, и ничего тут не изменишь. Желающие ознакомиться с картой Берлина могут сделать это в штабной палатке после построения. Из соображений логики и удобства командования подразделениями приказываю с этого дня упразднить третью роту и влить ее в остатки первой. Должности командира и замполита совмещаются…

– И поглощаются друг другом… – прошептал Бугаенко.

– Командиром первой роты назначается лейтенант Черемушкин. Командиром второй роты – лейтенант Лодырев. Всем ясно? Отныне они, и только они – ваши отцы-командиры. Командирам рот рекомендую под пули не лезть – где я вам еще офицеров возьму? Но этим только повышается их ответственность за судьбу вверенных людей и поставленной боевой задачи.

– Накладочка, товарищ капитан, – снова подал голос неугомонный Гуськов. – А взводами командовать кто будет? Ведь без взводных, сами понимаете – кто в лес, кто по дрова.

– Быть тебе плавсредством, Гуськов, – прошелестело по шеренге.

Но новоявленный ротный Кузин, как ни странно, не вышел из себя. Он исподлобья покосился на несдержанного солдата, нахмурился и задумался.
– Ну что ж, сложная обстановка и острая нехватка командного состава вынуждают меня пойти на это. Командиров взводов и отделений я назначу сам… – замполит помялся, – из присутствующих здесь военнослужащих. Надеюсь, вы еще не разучились командовать подразделениями в боевых условиях?
Форсировать с ходу Тельтовканал – южный периметр обороны Берлина – войска Конева не смогли. Прорыв к Берлину был стремительным, тылы отстали, пехота отвлекалась на разные мелочи – например, зачищала казармы в небольших городках. Выйдя вечером двадцать второго апреля к каналу, три корпуса танковой армии Рыбалко простояли на месте тридцать шесть часов, наращивая силы – подтягивая артиллерию, концентрируя пехоту. Тельтовканал был серьезным препятствием: широкий ров, заполненный водой, с высокими бетонированными берегами. Северный берег немцы качественно подготовили к обороне: заблаговременно вырыли траншеи, установили железобетонные доты, зарыли в землю танки и самоходные установки «Фердинанд». Над каналом возвышалась сплошная стена домов с толстыми стенами, каждый из которых был превращен в неприступную цитадель.

Весь день 3-я гвардейская танковая армия готовилась к штурму, подвозили орудия. К утру двадцать четвертого апреля на южном берегу Тельтовканала сосредоточилась мощная артиллерийская группировка плотностью 650 стволов на километр фронта. Немецкое командование лихорадочно укрепляло северный берег.

Советские танки свалились на немцев как снег на голову. Линии связи работали отвратительно, удары советской артиллерии и авиации прервали связь с командными пунктами многих соединений – и штаб группы «Висла» даже понятия не имел об этом прорыве. Немцы старались спасти хотя бы часть припасов, находящихся в складах на южном берегу…

Вечером 23 апреля бойцы штрафбата выскочили из грузовиков на обширной складской территории, граничащей с южным берегом канала. Солдаты выпрыгивали из машин, растекались по двору, врывались в помещения. Полностью вывезти имущество немцы не успели. Солдаты буквально потерялись в огромном здании продовольственного склада. Стальным стеллажам, вздымающимся до потолка, не было конца.

Бойцы перемещались осторожно, готовые открыть огонь. Им наперерез метнулся тщедушный человечек в полувоенном френче – его лысина блестела, а губы тряслись от страха, – что-то лихорадочно забормотал, делал протестующие знаки дрожащими руками.

– Оба-на, кладовщик! – засмеялся весельчак Гуськов. – Здорово, дядя! Как жизнь молодая? Мужики, чего он лопочет? Кто-нибудь понимает по-немецки? Может, тут заминировано?

Кто-то уже стаскивал со стеллажа картонные коробки. На бетонный пол сыпались консервные банки – рыба, тушеное мясо, какие-то странные брикеты, напоминающие одновременно и хлеб, и толовые шашки. Кладовщик возмущенно лопотал, путался у солдат под ногами, пытаясь остановить грабеж.

– Говорит, что нужна заявка, – разобрал Максим. – Мол, без заявки он не может удовлетворить наши потребности. Час назад приезжали люди из снабженческого подразделения фольксштурма – он даже им отказал, поскольку заявка не была заполнена по всей положенной форме. Мужики… – сообразил Максим и чуть не задохнулся от удовольствия. – Этот дядька не шутит!

Штрафники заржали так, что завибрировали коробки на верхних полках стеллажей.

– А что, – рассудительно изрек бывший майор Рыкалов, назначенный Кузиным на должность командира первого взвода первой роты и явно не обрадованный таким взлетом карьеры. – Пресловутый немецкий порядок. Пусть все рушится, взрывается к чертовой матери, а орднунг есть орднунг. Может, оформим заявку, парни? Кстати, где и у кого ее оформлять? – закончил он под дружный гогот.

Заведующему материальными ценностями популярно объяснили, что времена уже не те, на смену немецкому порядку приходит русский бардак, и если кладовщик не хочет застрелиться, то придется подстраиваться. А станет дальше путаться под ногами – получит в репу.

К счастью, экспроприация вражеских ценностей не затянулась. Ворвался майор с пушками в петлицах и принялся настойчиво интересоваться, кто возглавляет эту шайку мародеров.

– Отставить расхищение немецкой капиталистической собственности! Склады не убегут – и вообще, теперь все это наше, советское. Прибыла гаубичная батарея, и требуется срочно помочь «истощенным» артиллеристам выставить ее на позиции, – закончил майор.
Надрываясь, матерясь за бога и душу, штрафники закатывали тяжелые орудия на склад, устанавливали их возле окон, выходящих на воды канала, подтаскивали ящики со снарядами, проклиная бездельников-артиллеристов. Одну из пушек протащили по узкому пространству между строениями, замаскировали в кустах. Рыли окопы на берегу, опасливо косясь на вражеские позиции, которые подозрительно помалкивали. Часть бойцов обосновалась в траншеях, другие заняли позиции в бетонных сооружениях, нависающих над каналами.

Передохнуть им толком не давали. Только сели перекурить – примчался капитан Кузин.

– Итак, товарищи красноармейцы, как тут наше морально-политическое состоя… Мать честная, это что за овощная грядка? А ну, подъем, бойцы! Вопрос на засыпку – на чем вы собрались переправляться через канал под плотным огнем противника? Моторные лодки подвезут? Хрен! Глубина здесь большая, на брод не рассчитывайте. Несколько весельных лодок в наличии имеется, но это всё. Командирам взводов – проявить смекалку и до наступления темноты доложить о приобретенных плавательных средствах!

– Ну что, танцуем по району, мужики? – ухмыльнулся Гуськов. – Имею подозрение, что не всё гениальное просто, придется попотеть и поработать мозгами.

С наступлением темноты солдаты отделения, командовать которым почему-то поручили Максиму, сидели в траншее, исподлобья разглядывали северный берег. По водам канала струился белесый туман. Из сизой дымки на противоположном берегу выступали крыши домов. Максим рассматривал высокие строения какой-то незнакомой, причудливой архитектуры, острые шпили в глубине кварталов и чувствовал, как посасывает под ложечкой, а в желудке образуется пустота. «Свершилось, дошли. И как всё это преодолеть?»

– Ты смотришь на Берлин, как кот на веник, – подметил Борька Соломатин. – Расслабься, Максим, не так уж страшен черт.

– А у немцев, кажется, веселье, – обнаружил Кибальчик и повернул ухо по ветру. – Неужто день рождения Гитлера до сих пор празднуют?

Со стороны Берлина доносилась музыка, усиленная динамиками. Звуки неплохо разносились по воде. Что-то подобное Максим уже слышал: бравурный марш, суровый мужской хор… Ну, конечно, нельзя такое забыть! В сорок первом под звуки этого марша солдаты вермахта шли в атаку, теснили Красную армию, захватывали города и области…

* * *

Мы стремимся в поход на Восток,

За землей – на Восток, на Восток!

По полям, по лугам,

Через дали к лесам,

За землей – вперед на Восток!

Коренич почувствовал, как желчь подкатывает к горлу. «Опомнились, итить их… Ностальгия замучила? Подбадривают своих приунывших солдат? Самое время грезить о восточных землях, когда свою уже потеряли…»

– Совсем сбрендили, – пробормотал бывший капитан связи Драгунский, загремевший в штрафбат за то, что не успел оборудовать связью командный пункт к прибытию командующего армией (причина была уважительной, умысла на совершение преступления не имелось, но кого это волновало?). – Они хоть соображают, что включают? Самим не смешно?

– Фрицам в данный момент очень грустно, – заметил Бугаенко. – Здравые головы должны понимать, что сопротивление бессмысленно: кучу людей зазря положат, город разрушат… но сколько там этих здравых голов?

– А многие из них действительно верят, что у Берлина все только начинается, – задумчиво вымолвил подполковник Слепокуров. – Советские войска будут разбиты, германская армия, наращивая силу, снова двинется на восток – пусть и не дойдет до Советского Союза, но очистит от нас Германию, над которой вновь взметнется свастика тысячелетнего рейха, и содрогнется мир…

– Но ты-то так не считаешь, подполковник? – покосился на него Ситников.

– Куда уж им, – фыркнул Слепокуров. – День, два – и поминай как звали. Останутся окруженные группировки в Чехии, в Австрии, еще где-то на севере, но с ними не затянут. Ведь должны наши дражайшие союзники сделать хоть что-то.

– А еще японские империалисты на Дальнем Востоке не разгромлены, – очень вовремя вспомнил Хорьков, которому очень шла седина.

– А ты еще про американских империалистов вспомни, – ухмыльнулся Гуськов – черноволосый красавчик, прибывший в штрафную часть прямиком из кавалерии, где умудрился посредством некачественных кормов сократить поголовье боевого табуна на три десятка.

– А что американские империалисты? – не сообразил Кибальчик. – Вроде союзники.

– Так это сегодня союзники, – понизил голос Гуськов, и было непонятно, то ли он шутит, то ли и впрямь на голову слаб. – А завтра мы как шарахнем по ним ядреной бомбой, которую скоро соберем, и весь рабочий класс Соединенных Штатов восторженно возликует, открывая гавани своих портов для наших кораблей… Ну, не завтра это, понятно, произойдет, и даже не послезавтра.

– А если наша бомба и впрямь окажется ядреной, то даже и не через неделю, – закончил Максим под гогот сослуживцев.

Артиллерийская подготовка на Тельтовканале началась двадцать четвертого апреля в шесть двадцать утра – едва начало светать. Огонь на этом узком участке был немыслимо плотным. Тяжелые снаряды и авиабомбы сносили все постройки на северном берегу. Занимались пожарища, рушились дома, под ними сотнями гибли немецкие солдаты и мирные жители. Обломки зданий заваливали замаскированные танки, орудия, самоходки. Позиции немецких войск приняли такой шквал огня, что там не должно было остаться живых. Над южной оконечностью Берлина зависло плотное облако гари и кирпичной пыли, в нем нечем было дышать.

За четверть часа артиллерийской подготовки на северном берегу не уцелело ни одного здания – возвышались лишь дымящиеся руины со слепыми глазницами окон.

В шесть сорок в бой вступили стрелковые подразделения 1-го Украинского фронта – им было приказано к семи утра закрепиться на северном берегу. Люди бежали к воде, подтаскивали лодки, наспех сколоченные плоты, сбитые гвоздями ящики от снарядов – весьма сомнительное плавсредство. Но переправа не представлялась солдатам чем-то обременительным и тяжелым – чай, не Днепр, до середины которого даже птица не долетит.

На участке штрафбата капитана Кузина по фронту возвышалось величественное здание с колоннами – оно и стало ориентиром. После обстрела колонны превратились в «античные», а весь второй этаж здания охватило пламя, но сам дом уцелел.

Сопротивление было разрозненным, бестолковым – основные огневые средства артиллерия подавила. Но даже тем, кто выжил, не было покоя – пока войска не закрепились на северном берегу, артиллерия продолжала вести огонь.

– Подумаешь, пустяк! – задорно кричал Борька, распластавшись на дне лодки. – Несколько взмахов весла, и там! Мужики, вы чего гребете, как сонные мухи? – он поднял голову, привстал.

Прогремел взрыв. Брызги окатили солдат. Лодка закачалась, Борька не удержался, вывалился с воплем, через мгновение вынырнул, отфыркиваясь. К нему протянулись – вытащить.

– Упал в воду, но почему-то не утонул, – прокомментировал Бугаенко, и бойцы заржали – хотя им было не очень весело.

Гребцы налегали на весла, торопясь проскочить обстреливаемую зону. Полку сопротивляющихся прибыло – огонь из развалин уплотнялся, стреляло несколько пушек. Взрывы расцветали между плывущими. В плотик справа попал снаряд – вряд ли там остался кто-то живой. Перевернулась соседняя лодка – матерясь и отфыркиваясь, солдаты поплыли вперед. Кто-то завопил: «Я не умею пла…» – его накрыло фонтанирующими брызгами.

– Вперед, вперед, чего вы возитесь, как мертвые! – истерично вопил молодой лейтенант Черемушкин – еще вчера застенчивый и скромный, а сегодня – просто бес в погонах. – Поднажмите, бойцы, последние метры остались – ну, прошу же, мать вашу!

У кого-то не хватало терпения, люди прыгали в воду и бежали к берегу вброд. Подбегали к невысокому обрыву, залегали, радовались, оказавшись в «мертвой» зоне. За двадцать минут немного побитый батальон переправился на северный берег и залег, прижатый огнем. Из развалин здания с колоннами строчил пулемет, в окнах первого этажа метались автоматные вспышки.

Артиллеристы на южном берегу прицелились в северный. Гулкий взрыв прозвучал в глубине полуразрушенного здания, рухнули перекрытия, обвалилась часть этажа, взметнулся столб пыли – и похоронил пулеметчика вместе с пулеметом. Было слышно, как тревожно перекликаются в здании немцы. Артиллеристы замолчали, как бы намекая: мы свое нелегкое дело сделали; вам, пехоте, остался пустяк: воспользоваться нашими трудами.

– Подъем! – заорал раскрасневшийся Черемушкин. – В атаку!

Внезапно Коренич понял, что и сегодня его не убьют. «Ох, подведет меня когда-нибудь эта уверенность…» – подумал он вскользь – и встал.

Максим вскарабкался на косогор, побежал вперед, строча из ППШ. Батальон поднялся дружно: первая рота слева, вторая – справа. Бойцы кинулись на приступ, оглашая побережье голосистым «ура» – сегодня можно, в Берлин идут, не в какой-нибудь Мухосранск.

Штрафники бежали по изрытой снарядами земле, по ошметкам бетонной набережной, мимо разбитых вражеских орудий и трупов в немецкой форме, мимо безнадежно покалеченной самоходной установки «Фердинанд», тоскливо задравшей покореженный ствол в небо. Даже фанатикам было ясно, что набережную не удержать. А большинству немецких солдат все же нравилась жизнь.

В проеме двери ближайшего здания кто-то отчаянно замахал белым платком.

– Сдаемся! – завопили с гортанным акцентом.

«Научились, как надо правильно говорить», – злорадно подумал Максим. Показалась фигура с поднятыми руками, за ней еще одна, третья. Несколько гражданских с повязками фольксштурма в мешковатых болоньевых плащах…

Пленных разоружали, пинками отправляли в тыл. Солдаты рвались дальше, но их остановил грозный рык капитана Кузина:

– Всем назад, занимаем оборону! Увлеклись, бойцы? Думаете, теперь весь Берлин падет к вашим ногам, помахивая белыми батистовыми платочками?

Бойцы совсем забыли про танки, ожидающие переправы, про то, что город укреплен и что он вообще-то мощная цитадель врага.

К семи утра первые стрелковые батальоны закрепились на северном берегу. Немцы пытались сбросить их в канал – но ничего у них не получилось. Чувствовалось, что фашисты обескуражены таким развитием событий. В качестве защиты от контратак солдаты использовали все, что находили под рукой – обломки бетонных конструкций, кирпичи, станины разбитых орудий, тела врагов. Стучали пулеметы, не давая немцам расслабиться ни на секунду. Несколько часов, пока саперы наводили понтонные переправы, стрелковые батальоны держали оборону, клещами вцепившись во вражескую землю. К полудню переправы были готовы, и первыми в Берлин ворвались танкисты 6-й гвардейской танковой бригады генерал-майора Митрофанова.

– Аж не верится, мужики! – кричал окопавшимся штрафникам разбитной танкист в шлемофоне, проезжая мимо на танке. – Ущипните меня! Это правда Берлин или я еще не проснулся?

– Спи, моя радость, – хохотали штрафники. – Не забудь проснуться, когда Гитлера брать пойдете!

Рота строилась в походно-боевую колонну. Многие были убиты при форсировании реки, но батальон пока держался. В отделении Коренича потерь не было, и взводный Рыкалов и комроты Черемушкин как-то странно косились на Максима.
Неподалеку притормозил громоздкий ИС, с брони скатился офицер с погонами майора и принялся что-то выразительно втолковывать капитану Кузину, тыча пальцем в развернутую на коленке карту. Временами палец устремлялся в заваленный обломками проем между разрушенными строениями, через который с ревом и копотью переползали боевые машины. Порывы ветра доносили отдельные слова: «Людвигштрассе», «прямая магистраль до Кронплац», «скоро подтянется артиллерия», «достопримечательности не разглядывать»… Штрафному батальону в «настойчиво-деликатной» форме предлагалось наступать по неведомой Людвигштрассе в северном направлении – вместе с одним из танковых батальонов корпуса Митрофанова. Кузин подчинился и не особенно переживал по этому поводу – если Людвигштрассе тянется на север, то рано или поздно наступающие части должны воссоединиться с «родной» 8-й гвардейской армией 1-го Белорусского фронта.
Ад во чреве городских кварталов был уготован не только осажденному гарнизону, но и наступающей Красной армии. Огромный, просто нереально огромный город. И каждый квартал, каждый дом – опорный оборонительный пункт… Советская артиллерия продолжала утюжить Берлин, но снаряды уже рвались ближе к центру – в той стороне над городом зависло плотное облако дыма.

Танковый батальон майора Чаковского при поддержке штрафников медленно продвигался по широкой, прямой как стрела Людвигштрассе, вгрызаясь в городские кварталы. Улица простреливалась насквозь.

Наступающим пришлось надолго задержаться у первой же баррикады. Дорогу перегородил снятый с рельсов трамвай. Вокруг него громоздились мешки с песком, за ними мелькали немецкие каски. Ураганный огонь заставил наступающих попятиться. Пехотинцы разбегались по подъездам, прятались за фигурными выступами в фасаде домов, за деревьями, которых на Людвигштрассе было множество. Кто-то из «находчивых» сдвинул крышку канализационного люка и нырнул вниз.

– Вторая рота, в атаку! – проорал растерявшийся в городских условиях Кузин.

Толпа метнулась к баррикаде – и развалилась, рассыпалась, полегла под подавляющим огнем. «Глупость несусветная, – подумал Максим. – Это танки должны прокладывать путь пехоте, а не наоборот!»

Уцелевшие разбегались, прятались в укрытиях, матерясь во весь голос. С возмущенным рычанием подошла «тридцатьчетверка» – стрелок высаживал снаряд за снарядом, и все они улетали поверх немецких касок, – и застыла в нескольких метрах от баррикады, когда на «передке» рванула граната, выпущенная из фаустпатрона. Лежа за вычурным архитектурным «излишеством», Максим оценивал обстановку. Лобовой атакой пробиться через баррикаду невозможно – стреляли не только из-за баррикады, но и из окон зданий. Подбитая «тридцатьчетверка» загораживала обзор, мешала стрелять. Второе отделение взвода Коренича попыталось проникнуть в здание и расстрелять баррикаду сверху – но им это не удалось. В подъезд вбежало семеро солдат, а вывалилось обратно только двое, окровавленные, контуженные.

В окне напротив мелькнул силуэт, простучала пулеметная очередь, и боец, скорчившийся за спиной у Максима, охнув, вывалился на тротуар. Дрожа от злости, Коренич поймал в прицел окно, откуда велся огонь, зафиксировал каску, короткое рыло пулемета, снятого с треноги. Максим велел себе успокоиться, дышать равномерно, не нервничать… Он нажал на спуск и с упоением увидел, как подстреленный пулеметчик переваливается через подоконник и, цепляясь за карнизы и выступы, падает вниз. Удар о мостовую – и даже пальба не заглушила хруст костей. «Каким-то мелким оказался пулеметчик… – подавляя тошноту, Максим смотрел на искореженное праведным гневом лицо мальчишки, слипшиеся под каской светлые волосы. – Так и не успела подрасти достойная арийская смена…»

Подошел второй танк – тот самый, на котором ехал разбитной танкист, не верящий, что он уже в Берлине. Нацелился в баррикаду, выстрелил – снаряд разворотил мешки, пробил брешь в баррикаде. Обороняющиеся поступили умно: не стали пытаться остановить танк, а просто пропустили его. А когда стальная машина перевалила на другую сторону и стала разворачиваться, громыхнул фаустпатрон, и кабину чуть не сорвало с танка. Машина подпрыгнула, задымилась. Распахнулся люк, и первым выметнулся на броню тот самый удалец-танкист с черными как смоль бровями. Он выстрелил из пистолета в повернувшихся к нему фашистов, потом лицо его окрасилось кровью, приобрело недоуменное выражение… Цепляясь ногтями за броню, танкист сполз на гусеницу. Максим в отчаянии молча скрежетал зубами: «Сколько их еще таких будет – молодых, недоуменных…»

После Берлина командующие поймут, как воевать на улицах, застроенных многоэтажными домами. Нужно ставить орудия вдоль домов и палить туда, куда пойдет пехота. Слава богу, у комбата хватило ума не множить потери, поднимая людей во вторую бессмысленную атаку. Скорчившись в укрытиях, штрафники стреляли по окнам и подъездам, по мешкам с песком. Вскоре пристрелялись: не давали немцам вольничать; достали пулеметчика, расположившегося в глубине трамвайного салона. Опыт приходил постепенно, забирая жизни.

Но приказа продвигаться вперед никто не отменял. Прибежал порученец из штаба бригады, принялся разоряться: почему наступающие топчутся на месте, почему улица еще не отбита?

Нашим солдатам очень пригодилась одна из гаубиц, переправленных через реку. Артиллеристы с ходу поняли задачу. Прячась за щитком, 152-миллиметровую гаубицу выкатили на середину проезжей части, вогнали снаряд…

Взрывом снесло половину баррикады. Хлынул песок, окрашенный кровью. Изувеченные тела разбросало по дороге. Оставшиеся защитники открыли бешеный огонь, но почти никого не задели. Обороняли баррикаду фанатики – здравомыслящая публика давно бы сообразила, чем все это закончится. Они добились своего – прогремел второй выстрел, развалилось заграждение, поднялся на дыбы искореженный трамвай… и все уцелевшие штрафники бросились в штыковую атаку! Фигуры в распахнутых ватниках, в защитных гимнастерках, поливая улицу свинцом, перепрыгивали через разбросанные мешки, с дикими криками рвались вперед – и Максим бежал вместе со всеми, переполняемый эмоциями, песчинка в толпе…

…а отстраненный наблюдатель в его сознании смотрел на бой, как на кинофильм. Несколько мрачных готических кварталов – вне времени, вне пространства, за гранью реальности, где-то между «там» и «здесь»…

Танки шли по центральной аллее, давя скамейки и молодые деревца. Солдаты двигались по тротуарам, прижимаясь к стенам домов, заливали свинцом подозрительные окна. Недоглядели – огненная дуга из подвального окна прочертила воздух, поразила броню. Танк застыл посреди дороги, окутывая округу чадным дымом. Броню кабины буквально порвало. Разозленные солдаты бросились к оконцу, забросали его гранатами. И дальше превентивно забрасывали окна всех подвалов гранатами.

– Там кто-то есть! – прокричал Драгунский, прижимаясь к стене и показывая на утопленную дверь в подвальное помещение.

Он выдернул чеку из «лимонки», зажав рычаг, чтобы не долбануло раньше времени, спустился к двери, рванул ее на себя, метнулся в сторону, уходя от возможной пули, и швырнул гранату. Рухнул на корточки, зажав уши.

Взрывом дверь сорвало с петель. Драгунский ринулся внутрь… и через мгновение вывалился обратно, бледный, блюющий.

– Ты что? – ахнул Максим, прыгая в подвал.

И его чуть не стошнило. Кто же знал, что в подвале прячутся от бомбежки местные жители!

Максим стоял потрясенный, разучившийся дышать и тупо смотрел на мертвые тела. Берлинцев расшвыряло взрывной волной, нашпиговало осколками. Лежали густо – женщины в неброских шерстяных пальто и курточках, в платочках, в каких-то дурацких тряпочных шляпках. Несколько пожилых мужчин, явно не годных для прохождения службы даже в качестве пушечного мяса. Больше всего потрясла маленькая девочка, отброшенная взрывом к стене – с жидкими косичками, в каких-то несуразных стоптанных башмаках и рваных розовых гольфах. Рядом с ней сидела, прислонившись к стене, молодая немка в бархатном берете, часто сглатывала, зажимала разорванный живот и смотрела на Максима мутнеющими глазами – так смотрела, что у Коренича слипшиеся волосы зашевелились под каской. Он попятился, чувствуя, как мурашки побежали по коже.

– Не смотри, это не я… – он сам не понял, как вырвалось.

Убитый наповал этим взглядом, Максим развернулся, вывалился из подвала, больно ударившись плечом о зазубренный косяк.

– Да что с вами такое? – подскочил Борька Соломатин – возбужденный боем, уверенный, что ничто его не проймет. – Дьявола узрели? А ну, подвинься, Максим…

– Не заходи туда, – он оттолкнул Борьку. – Заняться больше нечем? Брысь, говорю, любопытный! Иди лучше делом займись!

– Ну, хорошо, не буду заходить… – Борька озадаченно потер расцарапанную переносицу и, кажется, начал что-то соображать.

Несколько раз за этот день немцы пытались остановить советских солдат, идущих по Людвигштрассе. Подрывали их гранатами из фаустпатронов, обстреливали с последних этажей и крыш зданий. Наши командиры отправляли мобильные группы – найти и уничтожить снайперов. Дважды дорогу перегораживали баррикады, но артиллеристы уже знали, как действовать: подтаскивали пушки и превращали узлы сопротивления в мокрое место.

Внезапно прямо среди бойцов начали взрываться снаряды. Двое солдат упали, остальные успели спрятаться кто где. Танки попятились, захлопывая люки: командиры экипажей предпочли убраться под защиту брони. Обстрел был массированным, но, к счастью, скоротечным. Ухнули два взрыва в глубине помпезного каменного здания, у фасада которого скорчились штрафники. Перегородки строения были тоньше внешних стен. Они затрещали и обрушились с оглушающим грохотом; сложились лестницы, вылетели стекла. Из выбитых окон вырвались клубы едкой цементно-кирпичной пыли.

– Мужики, это не немцы! – крикнул Ситников, прикрывающийся чугунной крышкой канализационного люка. – Это свои нас обрабатывают!

Солдаты возмущенно зароптали: мало того, что немцы пакостят – так теперь еще нужно прятаться от своих, зачищающих «квадраты». Командир танкового батальона надрывно заматерился в рацию. Быстро выяснилось, что артиллерия 1-го Украинского фронта ни при чем: тамошние артиллеристы прекрасно знают, где наступают войска, и давно уже обстреливают центр города.

– Это соседи стреляют – с 1-го Белорусского! – взревел танкист.

– Вот же суки!!! – дружно отозвались солдаты. – Они там совсем охренели?!

Делать было нечего: пришлось пережидать.

Артобстрел не затянулся. Теперь снаряды взрывались на западе, в соседних кварталах, «подбадривая» наступающих. Можно себе представить, какое удовольствие получили немцы, наблюдая, как русские стреляют по своим!

Разозленные солдаты двигались дальше, преодолевая растущее сопротивление. Чем дальше к центру города пробивались войска, тем ожесточеннее оборонялись немцы. Пылали подбитые танки. Командир бронетанкового батальона охрип, требуя подкреплений у командования. Штаб отвечал: «Свободных людей нет, выкручивайтесь». В минуты передышки танкисты крепили на броню люки от колодцев и панцирные матрасы с пружинами, принесенные пехотинцами из жилых зданий. Периодически прибегали посыльные с юга – и кричали, что штаб требует пробиваться энергичнее, яростнее!.. Их посылали в задницу и прилегающие территории. Одного из порученцев чуть не пристрелил сгоряча рассвирепевший майор Чаковский, командовавший танковым батальоном – у него минутой ранее погиб заместитель.

Но приказ оставался приказом. Затягивать с уличными «развлечениями» не стоило. Командование велело пехотинцам усесться на броню танков и поливать свинцом любое подозрительное окно. А танкам – двигаться как можно быстрее.

Это была плохая идея. Бойцы, облепившие броню, мешали башне поворачиваться. Когда из подворотни метнулась фигура гранатометчика, его не успели снять – эта медлительность стоила трех солдат и танка. В городе надо было воевать как-то иначе; но как – пока еще никто не знал. Солдаты учились на собственных ошибках, оплаченных кровью. Например, танкисты догадались вести машины не по центру улицы, где они были идеальными мишенями, а по тротуарам. И пока одни стреляли по домам на правой стороне улицы, другие уничтожали противника на левой ее части. Пехота шла за танками, прижимаясь к стенам. Выходя к узлу сопротивления, наступление замирало. И тяжелые гаубичные орудия, следующие за штурмовыми группами, пробивали дорогу пехоте.

К семи часам вечера штрафбат утратил человек сорок – они погибли. Человек пятнадцать ранило – их оставляли в укрытиях на улицах; позже пройдут санитары, помогут. Погиб лейтенант Лодырев – обезумевший солдат в мундире эсэсовца высадил в него весь рожок; в плен этого паршивца, разумеется, брать не стали. В строю осталось около сотни бойцов, и выжившие пошучивали, что батальон в ходе «естественной убыли населения» ненавязчиво превращается в роту, рота скоро станет взводом, взвод – отделением… и так до последнего.

Бойцов надолго остановил внушительный каменный дом на углу, изогнутый на две улицы одновременно. Он ощетинился огнем; фрицы оборонялись яростно и эффективно. Оставлять в тылу эту семиэтажную махину, возвышающуюся над местностью, было как-то неосмотрительно. С верхних этажей этого серого, бесконечно красивого творения архитектуры простреливалась половина района.

Здесь уже шел бой – солдаты 312-го мотострелкового полка, просочившиеся с соседней улицы, безуспешно пытались разбить пулеметчиков, засевших в здании. На перекрестке царил хаос. Валялись вывороченные с корнем деревья, перевернутые автомобили – военные и гражданские, – обломки скамеек, бордюрных блоков и фонарных столбов; вокруг вповалку лежали убитые солдаты и в немецкой, и в советской форме.

Подошедшие танки майора Чаковского начали стрелять по окнам. Это было здорово, но почти не помогло. Дом был качественно укреплен. Подтянулись две гаубицы, стали палить по зданию, разрушая его внутри. Сопротивляющиеся сориентировались и начали стрелять по орудийным расчетам – и основательно их проредили. И очень кстати выяснилось, что у артиллеристов кончаются снаряды. А поскольку свежий боекомплект было совершенно негде взять, то…

Майор Чаковский скатился с брони, побежал, пригнувшись, к капитану Кузину, который покрикивал на солдат из-за круглой афишной тумбы. На тумбе красовался плакат со здравицей фюреру в честь его очередного дня рождения. Чуть ниже трепалась на ветру листовка, отпечатанная типографским способом. «Берлинцы, держитесь! – взывало из последних сил министерство пропаганды Третьего рейха. – Армия генерала Венка спешит вам на помощь! Потерпите еще несколько дней, и Берлин снова будет свободным!» Капитан Кузин, знавший несколько слов по-немецки, косился на листовку, шевелил губами, видимо, вникал в написанное.

– Приказ из штаба корпуса, капитан! – прохрипел севшим голосом майор. – Эту домину нужно взять и закрепиться на данном рубеже! Скоро ночь, солдаты устали, многих убило, многих ранило. Тылы отстали – мы зря потеряем людей. Мы просто не в состоянии дальше наступать! У моих танкистов осталось по два снаряда! Координируйте огонь – если уж стрелять, то по проверенной мишени! Командуйте своими людьми, капитан! Соседи из 312-го полка подполковника Громова вам помогут! А я отведу свою технику дальше за перекресток, там и закрепимся.

Штурмовать домину в лоб было, мягко говоря, провальной затеей: ну полягут тут все оставшиеся – и что дальше?

Подступы к дому устилали трупы солдат из 312-го полка. Штрафники под беспорядочным огнем перебегали перпендикулярную дорогу, пробивались к задней части дома. Во дворе у него когда-то был парк; теперь же осталась только изрытая, искалеченная снарядами земля. В центре двора стоял чудом уцелевший куст сирени – красовался белыми душистыми цветами, такими неуместными на войне…

– Дарагой, ну, нэ на ногу же! – возмутился осетин Казбеков, когда Борька Соломатин, спасаясь от пулеметной очереди, рухнул за дерево.

– Пардон, генацвале, – бухнул Борька, откатившись от чужой ноги.

– Какой я тэбэ генацвале? – возмутился Казбеков. – Я же нэ грузын, я осетин, понял, да, бестолковый?

– А есть какая-то разница? – свалился на ту же ногу Бугаенко. Казбеков охнул, принялся мучительно взывать к своим горным богам и духам.

– Канэчно же есть! Осэтия – это Осэтия, а Грузия – это Грузия. Вот товарищ Сталин, будэт вам известно, самый настоящий осэтин!..

«Нашел чем гордиться», – подумал Максим и сам испугался своей мысли.

Задняя часть помпезного дома была оформлена проще парадной, но стены здесь были такими же прочными, окна – небольшими и глубокими; их прикрывали мешки с песком. На этой стороне было три подъезда: слева, справа и посредине. Солдаты залегали, искали мишени в окнах. Капитан Кузин остался где-то сзади – дистанционно управлять «войсками». Последний, кроме него, живой офицер из постоянного штатного состава – лейтенант Черемушкин, – лежал вместе со всеми, деловито хмурился, вникая в обстановку, но пока не разражался бессмысленными приказами. Из дома временами гавкали пулеметы – фашисты напоминали о себе.

– Эсэсовцы, – компетентно заметил Ситников. – Только они такие упертые. Нормальные люди давно бы белый флаг выкинули.

На словах «нормальные люди» лейтенант Черемушкин как-то подозрительно покосился на штрафника и стиснул зубы, чтобы не сказать лишнего.

– Имеются предложения, товарищ лейтенант? – поинтересовался Максим. – Только не требуйте с нас, ради бога, взять эту хрень лобовой атакой. Не возьмем. Мы согласны умереть за Родину, но чтобы вот так бездарно…

– Без фантазии, – поддержал его Бугаенко, высасывая кровь из расцарапанной руки.

Черемушкин вновь отмолчался, лишь зубы стиснул так, что побелело лицо.

– Может, забором огородим? – предложил Борька.

– Дьявол… – пробормотал, вздрогнув, Черемушкин, когда над головой простучала очередь. – Где Рыкалов, черт его побери?

– Отпросился, – вздохнул Гуськов.

– Убили Рыкалова, – отозвался маленький, кряжистый Шульжин.

Он был похож на лешего – грязный с ног до головы, и только глаза блестели на измазанном сажей лице. Часом ранее Шульжин вытаскивал из каминного дымохода отчаянно сопротивляющегося фольксштурмовца, и оба после этого стали вылитые черти.

– Ей-богу, убили, товарищ лейтенант, – повторил Шульжин. – Сам видел – не добежал он до угла, пулей в голову сбило… Черт! – боец приподнялся на локтях, проигнорировав свистнувшую над ухом пулю. – Снайпера вижу на третьем этаже – смотрите, пятое окно, если справа… Впрочем, хрен вы его увидите.

– Это почему мы не увидим? – удивился подполковник Слепокуров.

– Потому, потому что вы пехота… – пропел боец на мотив известной песенки, – Что с вас взять… – Он пренебрежительно усмехнулся, и это прозвучало очень забавно. – А я до приговора командовал снайперским взводом, если хотите, муху могу на лету сбить. Но не этой ужасной штукой, – покосился он на свой автомат. – Из этой штуки пули летят так, словно их руками разбрасывают. Сейчас бы карабин…

– Передайте этому хвастуну…

По рядам залегших запрыгал дальнобойный немецкий карабин «Маузер», подобранный кем-то из солдат.

– Отлично, – обрадовался и, кажется, немного смутился Шульжин.

Он убедился, что в коробчатой обойме остались два патрона, загнал один из них в ствол и начал целиться, прижавшись к земле.

Солдаты затаили дыхание. Даже немцы на время перестали стрелять – наверное, им тоже стало интересно, что получится у чумазого чертенка. Шульжин целился долго, нудно, и было похоже, что «снайпера» видит только он.

Выстрел прозвучал, когда никто на него уже не надеялся. В глубине дома раздался такой звук, словно упало висящее на гвоздике алюминиевое ведро.

– Муху, говоришь, на лету… – задумчиво пробормотал лейтенант Черемушкин, и солдаты дружно загоготали..

– Отличный выстрел, заяц ты косоглазый… – захлебывались смехом бойцы. – Ох, умора-то какая…
– Чего вы ржете как кони? – обиделся Шульжин. – Это же фрицевская винтовка – ее впопыхах клепали подневольные остарбайтеры, она не пристреляна ни хрена… А может, я в каску попал? А может, у фрица голова пустая? Ведь никого там больше нет в окне, всмотритесь… – и сам, видя, как заразительно ржут солдаты, принялся ухмыляться, прятать улыбку, потом загоготал.

Смех русских, окруживших здание, видимо, не понравился немцам. Одновременно заговорили все огневые точки, и пыль от взбитой пулями земли встала столбом, на несколько мгновений закрыв обзор.

Похоже, о дымовой завесе Максим подумал одновременно с лейтенантом Черемушкиным. Коренич увидел, как вдруг загорелись глаза у молодого офицера.

– Гранаты к бою! – ахнул Черемушкин и заозирался лихорадочно. – Отделение Лопатина, Коренича… и вы двое, ко мне! – ткнул он пальцем в скромно окопавшихся за деревом бойцов.

Те подползли размеренно, без лишних движений, и застыли, выжидающе глядя на офицера. Эти двое были из «осиротевшей» роты Лодырева.

– Кто такие? – спросил Черемушкин.

– Рядовой Антонов, – с достоинством представился первый – широкоскулый мужик с глубоко посаженными глазами, напомнившими Максиму окна в осажденном здании.

– Рядовой Овсеенко, – отрекомендовался второй – чем-то похожий на первого, но натянувший пилотку так сильно, что оттопырились и так сильно торчащие уши.

– Антонов-Овсеенко? – немного растерялся лейтенант.

Аналогия с известным пламенным революционером и видным политическим и государственным деятелем, расстрелянным в тридцать восьмом за принадлежность к троцкистским шпионским кругам, была так очевидна, что офицер слегка опешил, а солдаты вновь украдкой захихикали. О расстреле троцкиста и ренегата, двадцать лет успешно маскировавшегося под «своего», писали в газетах, а офицеры – народ образованный.

– В общем, отделение Лопатина, Коренича, а также Антонов-Овсеенко…

– В смысле, Антонов, товарищ лейтенант? – перебил Овсеенко.

– Или Овсеенко? – вставил Антонов.

– Оба! – под гогот благодарной публики прорычал Черемушкин, успешно входящий в образ отца-командира. – Забрасываем двор гранатами, и едва разлетаются осколки, всей толпой… но только не толпой, тьфу… бегом в центральный подъезд! Люди Пашкова – влево, вторая рота – вправо. Чего сопли жуем, солдаты?..

На этот раз обошлись без громового «ура». Работали молча, сжав зубы, через «не могу» и «не хочу». Забрасывали двор гранатами, стараясь уложить их как можно ближе к дому. А когда громадину заволокло пороховым дымом – сорвались, как спринтеры, побежали, петляя меж уцелевших деревьев. Оторопевшие немцы стреляли наобум, не видя врага. В кого-то попали, и бедолага корчился на земле, оглашая округу предсмертными стонами. Пригнувшись, отчаянно молясь, солдаты проскочили опасную зону и взбежали на крыльцо – все разом.

– Да не давитесь вы… – хрипел сдавленный Бугаенко. – Не водку же дают!

Максим пинком отбросил тяжелую дверь, швырнул в темноту припасенную «лимонку»: «Приятного аппетита, гады», – захлопнул. Глухо прогремело – дверь подпрыгнула, набухла – Кореничу показалось, она сейчас порвется на мелкие щепки, – но осталась на месте. Максим вновь толкнул ее – и дверь вывалилась из петель.

Врывались молча. Максим скакнул вперед, прижался к стене, хлестнул очередью из автомата. За ним пробежал Казбеков, прижался к стене напротив, повторяя действия Максима.

– За мэня выходы, за мэня… – отчаянно замахал он замешкавшемуся в проеме Хорькову. – Ты чего там, уснул, да?

– Да как-то задумался над твоими словами, – признался Хорьков, проделав прыжок. – Не хочу за тебя выходить, мне девушки больше нра…

Смешное и страшное неразрывно переплелось на этой войне.

Когда Максим бежал по лестнице, стреляя в темноту, за его спиной громыхнуло – кто-то из штрафников швырнул гранату в шахту лифта, и взрывная волна прогулялась по всему зданию до самой крыши. Гранат отчаянно не хватало: за день бойцы истратили практически все. Солдаты растекались по зданию, поливая закоулки автоматным огнем. Кто-то споткнулся о раскрытый деревянный ящик, и по полу рассыпались несколько десятков «колотушек» – популярных пехотных гранат «Stielhandgranate» с непропорционально длинными деревянными рукоятками.

– Вот это подарок! – ахнул кто-то. – Братва, разбирайте «колотушки»! Их тут до хрена!

Большинство квартир были пусты. В стенах зияли огромные дыры, перекрытия кое-где пообваливались, повсюду громоздились куски выбитой кладки, обломки мебели, брошенные вещи. В одной из квартир на первом этаже разгорелась жаркая стрельба – солдаты бросились туда. Немцы отступали через пролом – в квартиру, расположенную в соседнем подъезде. Закричала перепуганная женщина – не всем жильцам удалось уйти. Взрывом гранаты разворотило часть стены, обрушился высокий шкаф, и едва развеялась пыль, солдаты бросились в рукопашную, добивая эсэсовцев в ближнем бою.

Немцы дрались вяло, без огонька и умирали как-то обреченно, не удивляясь, не психуя. Штрафники спохватились и прекратили драку – когда сообразили, что мутузят уже бойцов 312-го мотострелкового полка, прорвавшихся в здание с обратной стороны. Потаращились друг на дружку, выпучив глаза, потом посмеялись, обменялись хлопками по плечам и бросились обратно – каждый на свой участок «фронта»…

Первый этаж очистили без хлопот – троих ранило, никого не убило.

Для рывка на второй этаж собрались у широкой каменной лестницы. Вечно потеющий Кибальчик вытер взопревший лоб мокрой от испарины пилоткой, потом отшвырнул ее, позабыв, видимо, что это атрибут форменной одежды.

– Будут швырять гранаты – разлетаемся, – бормотал Максим, инструктируя подчиненных. – У «колотушки» убойная сила небольшая, можно выжить. Если успеете – отбрасывайте от себя, не успеете – падайте, закрывайте голову. Ну, пошли, мужики, не хрен затягивать удовольствие.

Но восхождение пришлось отложить. Гранаты у немцев, запертых в доме, видимо, закончились. В ход пошла «тяжелая артиллерия». В звенящей, внезапно нахлынувшей тишине было слышно, как наверху, кряхтя, волочат по полу что-то большое и массивное. Затрещали перила, посыпалась штукатурка. И вдруг что-то огромное, угловатое, покатилось по ступеням, рассыпаясь по ходу. Вновь обрушило часть перил, выкатилось на второй пролет, помчалось дальше, гремя и как-то мелодично подвывая.

Солдаты бросились врассыпную.

– Ой, мамочка… – пискнул Кибальчик, успев нырнуть за простенок.

С каким-то благоговейным недоумением штрафники таращились на разбитое вдребезги благородное пианино, на лицевой стороне которого золотистой готической вязью было выведено: «Иоганн Зохер, Зантхофен». Вещь была старинной и, безусловно, ценной.

– Ни хрена себе, – выразил общее мнение Ситников.

– Ну и кто после этого варвары? – укоризненно пробормотал Бугаенко. – Лучше бы на растопку пустили…

– Пианист не виноват, как говорится, – натянуто пошутил Борька.

– Рояль, что ли? – туповато брякнул Кибальчик.

– Сам ты рояль, – фыркнул Хорьков. – Самое настоящее фортепиано…

– Оба вы дундуки, друзья мои, – поддел молодых Бугаенко. – Мне стыдно за беспросветную необразованность моих сослуживцев. Эта штука называется пианино – инструмент с вертикальным расположением струн. Если горизонтальное расположение – тогда рояль. А все это вместе носит обобщенное название: фортепиано…

– Рус, сдавайся! – с гортанным каркающим акцентом прокричали сверху, и штрафники недоуменно уставились друг на друга – не ослышались ли?

– Что-то я не понял, – на всякий случай покосился в коридор Драгунский. – Хрена ли мы сдаваться должны?

– А это он шутит, – объяснил Гуськов, и все присутствующие понятливо, но несколько нерешительно закивали – если шутит, тогда, конечно; что ему еще остается, фрицу?..

– Рус, капут! – прокричали сверху. – Сдавайся! – и к воплю присоединились ломаные нервные смешки защитников дома.

– Да они же пьяные в стельку, мужики! – прозрел Шульжин. – Ну, ничего себе, бухают во время боя…

– А кто им запретит, – проворчал Слепокуров. – Честно говоря, я бы тоже сейчас пропустил стопочку-другую – для улучшенного восприятия ситуации, так сказать.

– А мы в нашем доме в Орджоникидзе такое знатное сливовое вино делаем – просто пальчики оближешь… – ни к селу ни к городу вспомнил Казбеков, и глаза его заблестели. – Отвэтственно вам заявляю, товарищи, – грузинская чача рядом с нашей сливовицей и близко не лежала. Грузинская чача – это такое дерьмо, между нами говоря…

– Эй, немчура, что квасим? – прокричал Антонов.

На «верхотуре» воцарилось молчание – настолько глубокими познаниями в великом и могучем немцы не владели.

– Эй, фрицы, что пьете, спрашиваем! – несколько проще выразился Овсеенко. – Шнапс, коньяк, самогон…

– О, да, да! – завопил «собеседник». – Шнапс, коньяк, русская водка!

– Не понял, – расстроился Слепокуров. – Чего это они нашу водку там поминают? Эй, фрицы, откуда у вас русская водка?

– От верблюда! – прокричал без акцента другой голос и после оглушительной паузы добавил: – Вам, сукам, все равно не оставим, не беспокойся! – и разразился такой витиеватой непечатной загогулиной, что штрафники изумленно застыли.

Мало кто знал, что войска, защищающие Берлин, абсолютно интернациональны. Коммунисты и не мечтали о такой «дружбе народов». Здесь дрались датчане из дивизии СС «Дания», симпатизирующие нацистским идеям скандинавы из корпуса «Норвегия», голландцы из дивизии «Нордланд», французские легионеры из остатков дивизии «Шарлемань», финны, венгры, латыши, ошметки частей РОА генерала Власова и бригады РОНА Бронислава Каминского – из тех, что избежали отправки в Чехословакию и оказались запертыми в Берлине…

– Ох, и надеру сейчас кому-то задницу, – начал приподниматься Ситников, исполненный благородной яростью.

– Эй, не спешите, торопыги, – проговорил позади рядовой Асташонок.

Плотный, взъерошенный, со смешным носом-картошкой – бывший командир стрелковой роты, угодивший в штрафбат за то, что по ошибке, приняв на веру слухи и домыслы, погнал свою роту на подожженный танками лес, полагая, что там притаились окруженные фашисты. Окруженцы ушли другой дорогой, а Асташонка обвинили в трусости – повезло, что к стенке не поставили.

Сейчас Асташонок притащил два немецких фаустпатрона. Один он сунул Кореничу, другой взял на изготовку… И, ловко перемахнув через расплющенное пианино, взлетел на пару ступеней, прыжком развернулся, вскидывая «базуку», и выстрелил. Не успела граната долететь до цели, он уже отбрасывал ненужную трубу, искал глазами Коренича. Максим аккуратно перебросил ему оставшийся фаустпатрон – и вторая граната унеслась вверх.

Асташонку повезло: выжил. «Безумству храбрых поем мы песню… Полными кретинами надо быть, чтобы обвинить этого парня в трусости», – подумал Коренич.

Наверху все пылало, гремело, рушилось; визжали раненые фрицы. А штрафники, сотрясая стены многожильным «ура!», уже неслись наверх, прыгая через ступени…

Как выяснилось позднее, штрафники из второй роты, активно сотрудничая с бойцами 312-го полка, отбили у противника всю лестницу и верхние этажи в северном подъезде и выдавили деморализованных немцев вниз. Их всех блокировали на третьем этаже, забросали гранатами; а потом вполне учтиво, можно даже сказать, уважительно, предложили сдаться. В ответ на «непристойное» предложение разразилась стрельба, в которой гитлеровцы израсходовали весь боезапас, после чего просочились в одну из квартир на третьем этаже, надеясь, что там проломлена стена и кому-то удастся вырваться. Но стена была целой.

Настороженные, с автоматами наперевес, штрафники угрюмо рассматривали прильнувших к стене людей. Немцев осталась жалкая горстка, не больше дюжины. Они тоскливо жались друг к дружке – оборванные, окровавленные, растерявшие пыл и задор. По комнате плавал раздражающий запах перегара – напиток, потребляемый фашистами, явно не был продуктом от лучших мировых производителей. Особенно пьяными фрицы не выглядели. Сколько нужно выпить, чтобы заглушить предчувствие смерти? Двое рядовых с заплывшими, черными от недосыпа физиономиями переглянулись, помешкали и подняли руки. Плечистый обер-ефрейтор с лысым черепом испустил душераздирающий вздох, закрыл лицо ладонями и сполз по стеночке на пол. Отвернулся к стене, уверенный, что сейчас его расстреляют, молоденький унтерштурмфюрер – недавний выпускник юнкерского училища. Осанистый, бледнокожий оберштурмфюрер (старший лейтенант по общевойсковой классификации), чью гордую стать не смогли уничтожить ни поврежденная нога, ни простреленная рука, брезгливо поджав губы, отделился от компании и, прихрамывая, побрел к окну, в котором не осталось ни одного целого стекла.

– Эй, дружище, куда собрался? – бросил Ситников, вскидывая автомат – но стрелять не стал.

Оберштурмфюрер даже ухом не повел. Он неуклюже вскарабкался на подоконник – сил подняться на ноги у него уже не было, так и остался стоять на коленях.

– Не сбежит? – на всякий случай поинтересовался Хорьков.

– Куда ему? Там наши кругом, – пожал плечами Драгунский.

– Может, стащим его с окна? – засомневался Кибальчик.

– Да ну его на хрен, – фыркнул Гуськов. – Больно надо руки марать. Устал я чего-то… Смешно, мужики, – усмехнулся он, – у меня вот кот был когда-то – точно так же на подоконнике любил сидеть. Однажды вывалился – за птичкой потянулся, – так на всю жизнь заикой сделался…

Прежде чем перевалиться за карниз, эсэсовский офицер окинул презрительным взглядом штрафников – оборванных, грязных, но победивших. Потом вздохнул – кажется, немного разочарованно, мол, почему ему никто не препятствует? И пал вниз.

– Мои аплодисменты, – оценил Борька. – Вполне себе драма.

Коренич подошел ко второму разбитому окну, глянул вниз. Третий этаж – вроде не страшная цифра; но потолки в доме были высоченными. Да и не собирался офицер остаться живым. Он лежал на брусчатом тротуаре, лицом вниз, раскинув руки, под проломленной головой растекалось бурое пятно. Перекуривающие поблизости солдаты разглядывали его без особого удивления.

– Эй! – поднял голову пропыленный ефрейтор. –

У них что там, массовый падеж? То один вывалится, то другой…

Оторвался от стены молоденький унтерштурмфюрер, не дождавшийся пули в затылок. Он старался придать лицу то же выражение, что было у старшего товарища – но выходило не очень. Он сделал шаг к окну, смертельно побледнел. Ситников злорадно засмеялся.

– Милости просим, господин офицер. Воля ваша, как говорится.

Максим перехватил дрожащий взгляд офицера, сделал приглашающий жест по направлению к окну – мол, кто бы возражал. Детские глаза вчерашнего юнкера наполнились слезами, он отвернулся, чтобы никто не видел его позора, попятился обратно к стене.

– Кто тут русский? – вкрадчиво осведомился Гуськов.

Пленные угрюмо молчали. Человека, разговаривавшего матом, в этой горстке могло и не быть. При обороне фашисты потеряли не менее тридцати бойцов, наверняка пуля достала мерзавца. Но штрафники угрюмо ждали, надеясь, что это не так.

– Какая, право слово, кунсткамера! – возвестил капитан Кузин в лихо заломленной фуражке, войдя в зал чуть не строевым шагом. – Налюбовались на пленных? Понравилось? Этапируйте их вниз, раз не хватило духу пристрелить! Приказ по фронту, товарищи солдаты – удерживать занимаемые рубежи, утром продолжать наступление. Пляшите, голодранцы, всей роте шесть часов на отдых! Но чтобы утром были как огурцы!

В пылу охватившей солдат эйфории никто и не заметил, как ненавязчиво капитан Кузин поименовал их батальон – ротой.

Подтянувшийся резервный батальон 312-го стрелкового полка заблокировал от возможных контратак Людвигштрассе и две параллельных улицы, так что штрафники действительно могли отдохнуть. Уставшие до безобразия «трофимовцы» расползались по квартирам первого этажа первого за перекрестком дома на правой стороне. Он ничем не отличался от взятого штурмом – внутри только был поцелее. Солдаты ворчали: «Если бы каждый дом в этом городе превратился в укрепрайон, то вооруженных врагов набралось бы миллионов десять, а не те 140 тысяч, что подчинялись командованию берлинского гарнизона – включая гитлерюгенд, фольксштурм, полевую жандармерию с полицией и прочих больных и необученных…»

Максим помогал переносить раненых, поэтому припозднился, и когда пришел в дом, сгибаясь от усталости, все квартиры на первом этаже уже были заняты. Чертыхаясь, проклиная высокие немецкие потолки и длинные лестницы, он взбирался по гулким лестничным пролетам на второй этаж. За ним ковыляли и выражались в том же духе Хорьков и Борька Соломатин. В доме работало электричество – что было невероятно, хотя, возможно, не так уж фантастично: бомбежка практически не задела берлинскую электростанцию. В отдельные районы еще поступали блага цивилизации. Но свет был тусклым, лампочки мигали, многие уже не горели, лопнув от перепадов напряжения.

– Пять часов осталось спать, – ворчал Борька. – Может, еще где-нибудь погуляем?

На втором этаже было четыре квартиры. Незапертой оказалась лишь одна, с номером сорок четыре. Скинув автоматы, бойцы обследовали чистые, обставленные без роскоши помещения, покосились на высокие потолки, на опрятные шторы, на галерею фотоснимков, повествующих о бытие рядовой немецкой семьи, члены которой служили в армии. Провести остаток ночи в уютном уголке было бы приятно, но на свою беду солдаты заглянули в дальнюю комнату – и приуныли.

Это была спальня. Люстру с потолка аккуратно сняли и положили на кровать, не разбив при этом ни одной хрустальной капли. Смотанная втрое капроновая нить одним концом крепилась за крюк на потолке. На другом конце была петля и голова очередного висельника. Мужчина лет тридцати, одетый в майку, в форменные штаны с узкой линией лампасов, висел в петле, низко опустив голову. Босые ноги с постриженными ногтями болтались сантиметрах в тридцати от пола. Неподалеку валялась перевернутая трехногая табуретка и обрывок газеты, который висельник подстелил, чтобы ничего не испачкать. В ногах у повешенного сидела, поджав под себя ноги, пожилая морщинистая немка, обнимала его за лодыжки и что-то тихо напевала. Судя по ритму – колыбельную. Она не смотрела на вошедших – ее водянистые глаза были обращены внутрь себя.

– А чего это мы тут в неглиже?.. – начал было Борька. – Дышите, больной, как говорится, не дышите…

– Не юродствуй, – проворчал Хорьков. – Поимей хоть кроху уважения. Мать потеряла сына. На фотках в зале оба есть, он у нее, кажется, офицер люфтваффе… был.

Женщина уловила посторонние голоса. На пару мгновений ее взгляд вроде бы прояснился, стал осознанным, она оторвалась от сына, медленно повернула голову, уперлась глазами в Хорькова, и тот вдруг побледнел, напрягся. Скулы женщины побелели, она открыла рот и хрипло исторгла несколько слов, а потом снова прижалась щекой к ноге сына. Спутанные пряди заслонили лицо.

– Вроде как прокляла Хорькова, – не совсем уверенно подметил Борька.

– Бабайку наслала, – машинально согласился Максим.

– Только мы взрослые и в Бабайку не верим, – вздохнул Соломатин. – Но знаете, мужики, что-то мне расхотелось в этой квартире ночевать. Здесь, конечно, хорошо… но, может, в другом месте еще лучше?

Они на цыпочках попятились из комнаты и вывалились на лестничную площадку.

Остальные три двери были заперты. Конечно, можно было их вскрыть – то есть расстрелять, – но это разбудило бы солдат, отдыхавших на первом этаже. Бойцы схватились бы за автоматы и понеслись бы вверх, проклиная тех, кто посмел лишить их заслуженного отдыха… Да и сил уже не было ломать эти чертовы двери.

И вдруг в сорок седьмой квартире что-то упало, покатилось по полу. Штрафники застучали в дверь, отступив за косяки – во избежание «шальной» автоматной очереди.

– Откройте, милиция! – пошутил Соломатин.

За дверью испуганно помалкивали. Пришлось-таки взломать – парой ударов прикладами в область замка. Дверь распахнулась вместе с расщепленным косяком. Солдаты ворвались в квартиру с автоматами наперевес. В проеме на кухню, держась за косяки, стояла молодая женщина в серой кофточке, наброшенной на домашнее платьице. Она смотрела на солдат с неподдельным ужасом, а когда Максим приблизился и вежливо оттер ее плечом, зажмурилась от страха.

– Есть еще кто-нибудь в квартире, фройляйн? – осведомился Максим на вполне понятном немецком.

Женщина лихорадочно замотала головой. Ей было не больше тридцати, и она была отлично сложена – упитанная, с большим бюстом. Пепельные волосы, спадающие на плечи, были аккуратно зачесаны от лица. Жалобно моргали блестящие голубые глаза. «Что за мода у этих европеек выщипывать брови? – недовольно подумал Максим. – Неужели считают, что это здорово? Ведь лицо становится каким-то голым, неинтересным».

Но выщипанные брови «фройляйн» не смутили остальных мужчин. Молодая немка была чертовски хороша. Хорьков подбоченился, стал бравировать своей преждевременной сединой. Борька сделался задумчивым и меланхоличным, замурлыкал: «Ты, любимая, знаю, не спишь и у детской кроватки тайком стрептоцид принимаешь…» – упомянутым лекарством в суровые военные годы лечили венерические болезни.

Поверить на слово сексапильной немке было бы глупо. Солдаты обследовали двухкомнатную квартиру, вышли на балкон, обшарили кухню и уставленную коробками кладовку – при этом все время косились на оробевшую хозяйку. А что? – нормальные молодые парни, немного, правда, уставшие, немного чумазые, вонючие, но ведь война идет, уж об этом уважаемая фройляйн должна быть в курсе?

– Спроси, ее не Гретхен зовут? – ткнул Соломатин Максима.

– Никаких заигрываний, товарищи бойцы, – оборвал его Коренич. – Или еще чего похуже. Не забывайте, что завтра снова в бой, а отдыхать осталось мало.

– Ну, пожрать-то она нам может приготовить? – разочарованно протянул Хорьков.

Женщина испуганно таращилась на чужаков, прижимала тонкие руки к груди, нервно теребила застежки кофточки. Максим вежливо расспросил ее – и узнал, что зовут даму не Гретхен, а Эрика. Эрика Виланд. Никакая она не фройляйн, а фрау. Детей нет, муж погиб на Восточном фронте в сорок втором, с тех пор живет одна, работала кассиром в районном отделении Рейхсбанка, но вот уже неделю как на работе не появляется, потому что отделение закрылось, и ходят страшные слухи, что в Третьем рейхе закончились деньги… Она не имеет отношения к войне, если господа собрались ее изнасиловать, то пусть это делают быстрее, она не будет кричать и сопротивляться, только не надо ее убивать… Не собираются насиловать и расстреливать? Как это? Ведь советские солдаты только тем и занимаются – об этом говорят все подряд в очередях за хлебом… Нет, она не против приготовить русским солдатам горячую еду, но только в том случае, если у них есть продукты. Электричество пока не отключили, плита работает, вот только досада – два дня назад перекрыли подачу воды, теперь туалетом приходится пользоваться реже, а за водой выстаивать немыслимые очереди на колонке в соседнем квартале. Но она набрала канистры намедни утром, пока вода есть, если господа желают помыться… А с едой в Берлине действительно туго. Люди помешались на еде. Обменивают на продукты все, что находят ценного у себя в жилище. Ведь «кризисные рационы» такие скудные. Немного копченой колбасы, сушеный горох, рис, горстка бобов или чечевицы, четыре кусочка рафинада, какое-то количество калорийных жиров… Люди выкручиваются как могут, многие варят картофель на своем балконе – на костре, обложенном кирпичами. Но она не страдает, если господам солдатам нужна еда, то она с удовольствием отдаст свои последние продукты на нужды Красной армии. Ведь беженцам, уехавшим из Берлина в Силезию, сейчас еще хуже. Здесь хоть какая-то пища есть. А в тех краях люди питаются травой и корнями деревьев…

– Ох, нищета подзаборная, – разочарованно ворчали солдаты, вытаскивая из мешков банки с тушенкой, гречневой кашей, консервированными сардинами.

Эрика загремела сковородками, зажгла плиту, и по кухне поплыли восхитительные запахи.

Эрика разложила диван в гостиной. Там же обнаружилось раскладное кресло. Женщина дрожащими руками вынимала из шкафа стопки чистого постельного белья. Борька из кухни, подперев косяк, задумчиво ощупывал ее взглядом.

– Мужики, ей-богу, – устало бросил Максим, – не нужно к ней приставать, нормальная вроде баба, пусть живет. Она и без нас зашуганная – вон как косится. Пусть запирается у себя, не будем ее трогать.

– Но компанию-то она нам за ужином может составить? – ерепенился Борька, и возбужденный Хорьков энергично ему поддакивал.

Прозвенел телефон, и все вздрогнули. Эрика отпрыгнула от кровати, взялась за сердце, капельки пота заблестели на лбу. «Взволнованная она какая-то, – недоуменно отметил Максим. – Вроде неглупая баба, должна понимать, что к чему, видит, что перед ней тут не звери с клыками…»

Женщина сняла трубку телефона так опасливо, словно та была подключена к сети высокого напряжения.

– Ало, – пробормотала. – Здравствуйте… – и ее аппетитные щечки заалели.

Потом она несколько раз произнесла слово «да», чередуя его с «нет» и «не знаю, герр офицер». Максим покосился на параллельный аппарат, установленный на кухне («роскошно живут фрицы!»), подошел к нему на цыпочках, тихо снял трубку.

– Спасибо, фрау, ваша информация неоценима для германской армии, – доносился с другого конца эфира немного расстроенный, но волевой мужской голос. – Ваш дом, напомните… Людвигштрассе, 29?

– Да, герр офицер…

– Не могли бы вы, фрау, выйти на улицу и убедиться, где именно и в каком количестве располагаются русские войска? А потом перезвонить по телефону, который я вам продиктую? Поверьте, наша отчизна была бы перед вами в неоплатном долгу. Если вас, конечно, это не затруднит…

– Простите, герр офицер, – умирающим голосом отозвалась Эрика, – я очень устала, не могу никуда идти, у меня в последние дни сильно болят ноги…

Она, поколебавшись, положила трубку и правильно сделала. И тут Максима прорвало. Он орал в мембрану популярные и малоизвестные русские выражения, среди которых не было ни одного приличного. Он подробно расписал, где он видит немецкое командование и всю его родню, что он с ним сделает, когда встретит, и насколько скоро это радостное событие произойдет. И многое, многое другое – при этом Борька и Хорьков смотрели на него с растущим уважением, а у Эрики из рук упали простыни.

Когда Коренич выдохся, в трубке несколько секунд сохранялось удивленное молчание.

– Кто это говорит? – спросил собеседник.

– Неизвестный русский солдат, ублюдок! – гаркнул Максим и, широко улыбаясь, словно летчик, вышедший из затяжного пике, грохнул трубку на рычаг.

– Браво, – похлопал в ладоши Борька.

– Эрика, кто это был? – крикнул Коренич.

– Ну, итить твою… – всплеснул руками Хорьков. – Только русский может обматерить собеседника, не зная, с кем разговаривает.

– Звонили из штаба генерала Вейдлинга, командующего берлинским гарнизоном, – тихо сказала Эрика, появляясь на кухне. – Спрашивали, в каком районе я живу и заняли ли наш район русские. Я сказала, что заняли… надеюсь, я не сказала ничего запрещенного? – ее глаза тревожно заблестели.

– Да без проблем, – отмахнулся Максим. – Что есть, то есть, мы же не шпионы тут какие-нибудь, чтобы тихариться… – и в двух словах перевел вышесказанное товарищам.

– Генерал Вейдлинг? – удивленно покарябал небритую щеку Борька. – Не тот ли это бравый генерал, командующий танковым корпусом, что быстрее всех драпал с Зееловских высот? С какого это перепуга он стал командующим берлинским гарнизоном? Впрочем, хрен на него, какая нам разница? Ты, дамочка, молодец, что бросила трубку – не испугалась…

Эрика смущенно зарделась – взгляды советских солдат ее по-прежнему смущали.

А история с назначением генерала артиллерии Гельмута Вейдлинга – кавалера двух Железных крестов, одного Рыцарского и одного Немецкого креста в золоте – на столь ответственный пост действительно случилась презанятная. Соломатин был неправ, 56-й танковый корпус Вейдлинга был одним из немногочисленных соединений, что отходили с Зееловских высот организованно, не теряя боеспособности. Двадцать третьего апреля Вейдлинг дозвонился до бункера Гитлера и доложил о сложившейся ситуации. Верховный командующий сухопутных войск генерал Кребс разговаривал с ним подозрительно холодно. А в завершение сеанса сообщил Вейдлингу, что тот заочно приговорен к смертной казни за трусость. Новость не смутила командующего корпусом. Он отправился в Берлин и как ни в чем не бывало возник с докладом перед фюрером. Гитлер был поражен. Логика фюрера после этого события была неприхотлива: если уж человек не испугался расстрела, прибыл к нему в Берлин, значит, именно он должен руководить обороной города, именно он станет тем, кто остановит обнаглевшие большевистские орды у стен германской столицы!

Но даже Фридрих Великий не смог бы сделать того, что поручалось генералу. Второго мая именно Вейдлинг подпишет капитуляцию немецких войск, сдастся Жукову вместе со свитой и через десять лет умрет от сердечной недостаточности за решеткой знаменитого Владимирского централа. Его коллеге генералу Венку, командующему 12-й армией, сумевшей вытащить из болот окруженцев 9-й армии Буссе, повезет больше. Он сдастся западным союзникам, отсидит два года в лагере военнопленных, в 1960 году станет генеральным директором фирмы «Diehl», занимающейся изготовлением военной техники для Бундесвера, проживет счастливую жизнь и погибнет в 1982 году в автомобильной аварии – ему будет восемьдесят два.

Связи между обороняющимися частями практически не было. Немецкое командование не владело обстановкой и зачастую не знало, какие районы столицы уже заняты советскими войсками. Но телефонная связь работала. И офицеры из рейхсканцелярии звонили простым берлинцам, чтобы добыть хоть какую-то информацию.

– Ладно, Эрика, не будем вас мучить, – потер ладони Максим. – Ужинать и спать. Завтра рано вставать, дела, знаете ли. Не волнуйтесь, никто вас не тронет. Надеюсь, в вашем доме сохранился хоть один будильник?

Но разрядить атмосферу ему не удалось: в воздухе сгустилось напряжение. Эрика двигалась очень нервно, долго ковырялась в мусорном ведре, утрамбовывая пустые консервные банки. Улыбалась через силу. «Чужие мы для них», – думал Максим. Он похлопал дверцами шкафов в поисках посуды – перехватив испуганный взгляд Эрики. Смутился – хотел лишь помочь, а не ограбить.

– Сахар бы ссыпать, – пробормотал Хорьков, вытаскивая из вещмешка плотный мешочек с рафинадом. – Подарок, так сказать, от доблестной и щедрой Красной армии… – отыскал глазами подходящую керамическую ступку на верху высокого кухонного шкафа, потянулся к ней, а стаскивая, уронил на ногу увесистый пестик. Напрягся, чтобы не ругнуться, побагровел – и товарищи захихикали.

– Ну, скажи, скажи, – просил, подмигивая, Борька. – Что там просится на язык?

– А я матом еще не ругаюсь, – пробормотал Хорьков, жмурясь от резкой боли.
– А-а, молодой еще, понятно… – протянул Максим. – А я помню, как ты ругался, когда фельдфебеля башкой о подоконник громил – просто песня. И где ты так научился?

– Не помню, – смутился Хорьков, бросив быстрый взгляд на Эрику. – Не было такого.

– Ладно, доставай тарелки, – бросил Максим. – Они в шкафу, наверное. Вроде больше негде.

Хорьков перехватил добытую ступку под мышкой, неловко полез в шкаф. Заметил краем глаза Максим, как напряглась немецкая женщина, как дернулась помочь:

– Подождите, вам же неудобно, я сама достану… – но Борька остановил ее:

– Ладно вам, фрау, он справится.

Хорьков распахнул высокие створки… и вдруг опешил, посерел, выронил из-под мышки ступу.

Прогремела очередь, бойца отбросило к тумбе. Он схватился за нее обеими руками, сполз на пол. Хорьков искал глазами своих – чтобы помогли, ведь такая, прости боже, досада… Руки уже не держали, он свалился на пол, обливаясь кровью.

– Почему?! – орал Максим, поливая шкаф свинцом.

Выручила привычка не расставаться с оружием: увидев, как падает Хорьков, Максим скинул автомат с плеча и начал стрелять – сбоку, не видя того, кто сидит в шкафу. И Борька поливал с обратной стороны – подпрыгивая и крича как припадочный.

Метнулись оба, встали у распахнутого шкафа. На самом дне «пенала» скрючился немецкий унтер-офицер, вооруженный «шмайссером»! «И как он там поместился? А что еще ему оставалось делать, когда в дверь забарабанили русские, а жить хотелось так, что зубы судорогой сводило? Чего же он, кретин, в плен не сдался? – злился Максим. – Да еще и с оружием к Эрике приперся…»

Сейчас офицер был расстрелян в фарш. Оглушенные, раздавленные, бойцы смотрели то на него, то на Хорькова, погибшего, безусловно, героически (а как еще напишут в похоронке?), но так глупо…

– Как же бестолково устроен этот мир, – расстроенно пробормотал Борька. – В натуре, та старуха смерть на Хорькова снискала…

– Да, – вздохнул Максим. – И что-то нам подсказывает, что любезный супруг нашей Эрики не погиб на Восточном фронте в сорок втором, а благополучно дожил до сорок пятого и дезертировал домой с оружием в руках.

– Недавно, видать, приперся, – поддакнул Борька. – А то почуяли бы мы мужицкий дух.

– А-а-а-а! – заорали сзади.

Бойцы совсем забыли про Эрику – хорошо хоть обернуться успели. Обезумевшая от горя, с перекошенным лицом, в котором больше не было ничего милого, фрау вдова летела на солдат, размахивая длинным кухонным ножом. «Фурия, спятившая ведьма, как же меняются люди, когда убивают их близких…» – Максим в растерянности прижался к шкафу, женщина пролетела мимо.

А Борька замешкался. Эрика взмахнула ножом, он вскинул автомат обеими руками – за ствол и приклад, – чтобы блокировать удар. И все же фурия достала бойца, поранила запястье. Борька взвыл – он явно не знал, что делать с озверевшей гражданской бабой, смотрел, как хлещет кровь из рассеченной вены, и не защищался; а Эрика опять замахнулась.

Максим схватил ее за волосы – кто же знал, что «томный» вечер закончится так грустно! – оторвал от Борьки, с силой оттолкнул к окну. Толкнул от души: фрау полетела к окну, словно ею выстрелили из пушки, споткнулась и с размаху впечаталась лбом в чугунную батарею. Треснул череп, брызнула кровь…

Когда «трофимовцы», разбуженные стрельбой, ворвались на кухню, им предстала печальная картина. Труп советского солдата с перекошенным лицом, какое-то мясо в немецком мундире, затолканное в шкаф, мертвая немка – чертовски хорошенькая, если бы оставалась живой и с целой головой…

– Вот дьявол… – пробормотал оторопевший Ситников. – Ну, вы и напортачили, мужики. Хорькова жалко, эх…

– Даже страшно спрашивать, что тут было, – промямлил Драгунский.

Расталкивая солдат, ворвался лейтенант Черемушкин, злобно сверкнул глазами, схватился за голову и так же быстро ушел.

– Ну ладно, мужики, – как-то смущенно сказал взъерошенный Гуськов, пятясь к выходу. – Вы тут, это… сами разбирайтесь, если дел наворотили, ладно? Снесите Хорькова вниз, там грузовик из похоронной роты еще не уехал, из завалов наших вынимают.
Как-то пусто стало через минуту. Лишь Борька потрясенно таращился на потерянного товарища.
Ожесточение накатило – лютое. Максим не мог даже вспомнить, спал или нет – метался в бредовом беспамятстве. Он где-то слышал, что цветные сны – первый признак подступающей шизофрении. Тотальная усталость не мешала ему в бреду бежать в атаку и крошить неприятеля.

С рассветом советские войска, к которым за ночь подтянулись подкрепления, снова пошли к центру Берлина. Впрочем, штрафбат и остатки танкового батальона майора Чаковского не дождались обещанного подкрепления. Свежие стрелковые роты растворились в городских развалинах.

– Да что же это такое? – ругался капитан Кузин, напряженный и весь какой-то перекореженный. – Они вообще где? Их что, из Одессы везут? С кем наступать прикажете – с этой кучкой чумазых доходяг?

– Сами вы доходяга, товарищ капитан, – обиженно бурчал увешанный трофейными гранатами Асташонок. – А мы еще способны немцам кровь попортить!

Артиллерия двух фронтов беспрерывно обстреливала город. Даже ночью шум не стихал, и звуки далеких разрывов весьма «приятно» накладывались на видения Максима. С рассветом в воздух поднялась бомбардировочная авиация. И вновь над далеким Тиргартеном и правительственными кварталами зависли облака густого дыма. В городе стало нечем дышать. Воздух был напитан гарью. Солдаты кашляли, отплевывались мокротой. Людвигштрассе, по которой они пробивались, ближе к центру превращалась в сплошные руины, там почти не оставалось целых зданий. Советские солдаты бежали по листовкам, призывающим немецких солдат прекращать бессмысленное кровопролитие – желтая бумага плотно устилала улицы. «Пропагандистская» авиация сбрасывала груды листовок на Берлин; седьмые отделы политуправлений [4] работали не покладая рук, и было странно, что их самолеты еще не сталкивались в воздухе. В листовках говорилось, что сопротивление стало «полностью бесполезным». Немцы могут спастись, если безоговорочно капитулируют. Глупо умирать за то, чего нет. Многие листовки оформлялись в виде пропуска: их нужно было предъявить советским солдатам, сдаваясь в плен. Активно использовались «солдаты Зейдлица»: их отправляли в тыл, и они «подрывали боевой дух» бойцов вермахта. Немцы сдавались целыми подразделениями. Но, к сожалению, хватало фанатиков, дерущихся до последнего…

Максим был зол до одури, до отупения. Он бежал в атаку, не задумываясь о том, что может погибнуть, и жаждал только одного: убить побольше фашистов, вгрызться глубже в этот чертов Берлин…

Штрафники стремительным броском взяли баррикаду, проутюженную до этого гаубицами (единственная отрада – артиллеристам ночью подвезли снаряды). Никто еще не знал, что в это самое время западнее Берлина передовые части 4-й гвардейской танковой армии встретились с 47-й армией генерала Перхоровича, и кольцо вокруг Берлина окончательно замкнулось. Что на Эльбе гвардейский корпус генерала Бакланова встретился с американскими войсками, и они вовсю братаются. А Жуков рвет и мечет, узнав, что Конев уже в Берлине, и жестко приказывает 1-му Белорусскому фронту наращивать темпы наступления, отсекать соседей из 1-го Украинского, не давать им слишком рьяно двигаться к центру. И армия Чуйкова уже форсировала Шпрее, взяла Бритц и Нойкёльн и сама старается не отставать от 5-й ударной, уже подошедшей к Трептов-парку…

Никто не знал, что происходит вокруг и когда кончится эта чертова улица. Мир сузился до размеров одной дороги, заваленной сломанными деревьями, обломками бордюров и дорожного покрытия, сгоревшими трамваями, автомобилями, танками, покойниками… Теснились руины; чтобы забраться в дома, приходилось карабкаться по горам бетонных и деревянных конструкций, битым кирпичам… И штрафников продолжали убивать. Повалился увлекшийся атакой Овсеенко; санитар, придерживая бьющую по ногам сумку, бросился к нему, но помочь уже не смог.

– Такой тандем разрушился, – пробормотал наблюдавший эту картину Бугаенко.

Впрочем, и Антонов долго не прожил – высунулся из-за разбитой капители, чтобы бросить гранату в окно, и рухнул, продырявленный очередью. Асташонок метнулся, схватил выпавшую гранату за секунду до взрыва, метнул-таки в окно, где засел снайпер… Больше никто не пострадал, но Антонов погиб.

Очередная огневая точка; оборонялись трое или четверо. Фрицы прижали наступающих огнем, не давали подняться. Максим перекатился к крыльцу, юркнул в уцелевший подъезд. Левое крыло пятиэтажного кирпичного здания было разрушено в хлам, правое – еще хуже, а в центре сохранились несколько этажей, и даже стекла кое-где уцелели, и все это выглядело как-то сюрреалистично. Он махнул рукой, оказавшись в безопасной темноте: «Трое – ко мне!» Перекатился и ввалился в подъезд Борька – теперь он всегда был рядом, и Максим не возражал. Перебежав опасное пространство, примкнули еще двое из второй роты. Коренич подал знак капитану Кузину – мол, не губите пока людей, – и повел бойцов наверх. Они взлетели по уцелевшему фрагменту лестницы, перебрались в руины, проползли по обломкам, стараясь потише, опасливо обогнули зависшие над головой балки перекрытий, шаткие стены, способные упасть от легкого прикосновения…

Засевшие в засаде не ожидали, что на них навалятся сзади. Трое бойцов в мундирах дивизии СС «Нордланд» [5] дружно строчили из ручных пулеметов. Одному Богу известно, как долго они могли продержаться…

Под ногой скрипнул щебень. Обернулся эсэсовец с лоснящейся от пота физиономией, что-то гавкнул, проворно перебросил пулемет. Ударила очередь, зацепив неловкого бойца; он покатился за простенок с перебитой ногой. Остальные попадали, спасаясь. Борька чертыхнулся, оказавшись под «местным» завалом. Максим, уходя от пуль, потерял автомат, грохнулся на живот, вытянув руки, схватил пулеметчика за лодыжки и резко дернул на себя. Немец (или все-таки голландец?) повалился, охнув, и душевно впечатал Максиму подошвой в нос. От этого Коренич еще больше разозлился, злоба придала сил… Обернулись двое других, стали вытягивать пулеметы из амбразур. Максим схватил упавшего за грудки, поволок словно тряпочную куклу. Солдаты на улице, воспользовавшись затишьем, побежали дальше. Но в разрушенном здании царил кавардак. Пулеметчик строчил с колена. Эсэсовец, которого Коренич держал за грудки, успел перед смертью выплюнуть несколько нелестных слов. Максим швырнул его на пулеметчика – голландец на мгновение превратился в летучего, погреб его под собой. Живой выпутывался, Максим набросился на побледневшего второго. Отправил кулаком в нокаут – кожа на костяшках треснула, боль ошпарила. Избавившись от гнета мертвеца, пулеметчик сообразил, что лучше бы этого не делал: над ним завис страшный, как ночной демон, советский солдат с занесенным кирпичом. Эсэсовец трусливо закаркал, но успокоился на том свете. А Максим не мог остановиться, бил, распаляясь – расквасил лобную кость, крошил огнеупорным орудием содержимое черепной коробки, не догадываясь, что противник давно уже там…

– Ну все, довольно, увлекся ты, дружище, – Борька оттащил Максима от покойника, бросил, как куль с картошкой. – Отдохни, приди в себя, – поднял автомат и выстрелил в того, что отходил от нокаута.

Неловкий боец, подстреленный в ногу, поднялся и запрыгал к выходу, постанывая; его лицо выражало целую гамму чувств – от радости, что ранение не смертельное (госпиталь, снятие обвинения, восстановление в звании, мирная жизнь) до сожаления: ведь почти взяли окаянный Берлин!

– Смотрите, кого я нашел, этот гад не умеет прятаться! – из соседнего помещения, где повсюду громоздились обломки, боец второй роты тащил за шиворот упирающегося немца в рваном обмундировании.

Пинком отправленный в центр комнаты, фриц грохнулся на колени, взмолился на ломаном русском:

– Не убивать, пожалуйста… Я не СС, я не стрелять…

– Ах ты, гад! – ярость еще не выветрилась, Максим вскочил, подобрал свой автомат, вскинул, чтобы добить эту нежить.

Он старательно прицелился в умоляющие, плачущие глаза немца средних лет – худого, с дряблой куриной шейкой, какого-то недокормленного, плешивого, вовсе не опасного. И не выстрелил.

– Да ладно, оставь бедолагу, – отмахнулся Борька. – Он действительно не эсэсовец.

– Да, я есть не СС! – визгливо выкрикнул немец, вздохнул с облегчением, видя, как изможденный «рус» опускает автомат, и вновь залопотал, дабы у того не появилось шанса передумать. – Я есть даже не вермахт, рабочий батальон, мобилизовать, понимать, да?.. Я… о, майн гот, как это русский… Я есть полизэй… младший инспектор уголовная полиция, найн политика, найн… Мобилизовать… – повторял он как попугай. – Мобилизовать… Посадить с эти фанатики… – он тыкал трясущимся пальцем в трупы. – Я не хотеть стрелять… Нас быть три… два уже сбежать… Мартин Гюнтер и Пауль Безелер… Я тоже хотеть спрятаться, я не фанатик, я не СС… У меня двое дети и один жена… Я ненавидеть Гитлер, я ненавидеть СС, они убить моя сестра два года назад – она дружить с евреем в Краков… Она быть фольксдойче, но все равно не пощадить, расстрелять…

– Ладно, живи, – Максим забросил автомат за спину.

Злость прошла. Он понял, что не должен так себя вести, он должен контролировать эмоции. Физиономия немца расцвела человеческой улыбкой.

– Данке, господин офицер, большой данке…

– С чего ты взял, что я офицер? – нахмурился Максим.

– Я видеть, что вы офицер… – лопотал немец. – Я не есть… как это… лизать ваш зад… – выдал немец под громкий хохот присутствующих, и Максим смутился. – Я видеть, что вы офицер…

– Ладно, проницательный ты наш… Имя есть?

– Максимилиан Хольдер… Макс Хольдер… Если ты друг, то я Макс…

– Обзаводимся друзьями, надо же, – озадаченно почесал шевелюру Борька.

– Макс? – удивился Коренич. – Тезка, стало быть… Откуда русский знаешь?

– Как откуда? – удивился Хольдер. – Учить я русский… В школе учить, в полизэй штелле учить… Пушкин читать, Толстый читать…

– Толстой, – машинально поправил Максим. – Сам берлинец?

– О, йа, йа, – закивал Хольдер. – Мы жить район Зелендорф, жена, дети… Но они уехать, уехать в Потсдам – уехать еще в март… К родственник, там спокойно было, понимать?..
– В Потсдаме нынче тоже неспокойно, – пробормотал Максим. – В общем, так, тезка, некогда нам с тобой канителиться, выживай, как знаешь. Не свети тут своим мундиром, переоденься во что-нибудь уместное, и кыш оттуда, где идут бои!
Заключительный отрезок Людвигштрассе, обрывающейся недалеко от Ангальтского вокзала, штрафники преодолели почти «безнаказанно». Но метрах в пятидесяти от того места, где широкие дороги сходились и на кольце высились остатки имперского монумента, их поджидал завал высотой с одноэтажный дом. У танкистов вновь закончились снаряды. К завалу подъехала «тридцатьчетверка», развернула башню стволом назад и принялась бодать завал. На баррикаде появилась фигура с фаустпатроном; боевая машина вспыхнула, а убегающий экипаж настигла струя из огнемета. Горящие танкисты катались по земле, крича и умирая, а залегшие штрафники отворачивались, чтобы хотя бы этого не видеть. Майор Чаковский, которого не брали ни пули, ни снаряды, осипшим голосом орал в рацию, что не может двигаться дальше, у него остались всего два танка и ни хрена боеприпасов!

Внезапно Максим услышал сдавленный голос из развалин:

– Эй, господин офицер…

Коренич обернулся, вскинув автомат, и застыл, удивленный: из-под завалившейся на сорок градусов стены ему активно моргал всклокоченный «тезка» Макс, делал руками загадочные пассы.

– Чего тебе? – разозлился Коренич.

– Вот и друг! – захохотал Борька, спрятавшийся за перевернутой чугунной скамейкой.

– Не стрелять! – Хольдер скрестил руки над головой и вприсядку выбрался из укрытия.

Штрафники зашумели, защелкали затворами.

– Не стреляйте в этого немца! – успел крикнуть Коренич.

Хольдер уже полз к нему, выкатив глаза и отвесив нижнюю челюсть. Скорчился рядом, прижал ухо к земле.

– Вам не пройти… – гортанно бубнил «младший инспектор». – Там много СС, очень много СС… Приказ самого Геббельса – ни один русский зольдат не бывать в Тиргартен и Ангальт-станция… Там будут драться, пока всех не убить… А вас мало, это вас всех убить, а не их.

– И что ты предлагаешь? – насупился Максим. – Уйти обратно в Россию?

– Найн, найн, не надо Россия… Гитлер капут, СС капут… Геринг, Гиббельс, Гиммлер – все капут… Туда смотреть, туда, – Хольдер указал грязным пальцем за спину. – Лестница, видеть?

Максим всмотрелся. Этот участок они уже прошли. Монументальный дом, наполовину разрушенный. Чуть приподнятая над землей каменная опалубка. А за ней – та лестница, о которой бурчал Хольдер.

– Что это? Бомбоубежище?

– Йа, йа… – зачастил Хольдер. – Бомбенкеллер, бомбенкеллер… Там люди прятаться от война, не надо в них стрелять… Но это не это… Там есть… о, майн год… – он мучительно выдумывал аналогии в русском языке. – Технический помещений, да… Люк, маленький железный дверь… Канализаций, большой труба, ферштейн? Она вести туда, – он махнул рукой в сторону площади, где закрепились «непримиримые». – За них, дальше… Маленький подстанций, где качается вода… Можно пройти и убить их сзади, понимать?

– С нами пойдешь, – нахмурился Максим. – И если что, дружище Макс, то извини – первым тебя пристрелю.

– О, йа, йа, яволь… Я не врать, я идти с вами, СС капут…

«Что-то странное с этим парнем, – подумал Коренич. – Перетрусил в бою, начал нам помогать… С чего вообще такая тяга к русским? Только потому, что его не расстреляли?»

– Погоди, – опомнился Максим, – а ты откуда про этот ход знаешь?

– Полизэй, – постучал себя в грудь Макс. – Уголовный полизэй.

Из мешанины русских и немецких слов явствовало, что этим ходом в 1939 году воспользовались грабители, обчистившие квартиру на Людвигштрассе и ускользнувшие из-под носа у полиции. Тогда Хольдер изучил этот участок канализации и прекрасно помнил, как вылезал из решетки, надышавшись «классических» ароматов…

– Ладно, заткнись, – проворчал Максим. – Товарищ капитан! – крикнул он Кузину, сидящему за углом – раздосадованный комбат рвал заклинивший затвор «ТТ», хотя гораздо проще было выбросить его к чертовой матери и подобрать что-то новенькое. – Товарищ капитан, разрешите финт ушами? Здесь антифашистски настроенный элемент подсказывает нам путь к победе! Грех не воспользоваться, товарищ капитан!

– Спроси, его фамилия не Сусанин? – бросил капитан.

– Спрашивал, товарищ капитан! У него немецкая фамилия!

– Действуй, Коренич! Бери людей, сколько тебе нужно!

– Первая рота, за мной!
Максим начал энергично отползать, потом поднялся и гусиным шагом двинул к заваленной камнями лестнице…
– Не стрелять, господин офицер, там люди – в бомбенкеллер, не надо стрелять… – твердил, как заклинание, Хольдер, забегая вперед и путаясь под ногами. – Они не виноват, что Гитлер немец, они никак не виноват, там нет немецкий зольдатен…

Вообще-то Гитлер был австрийцем, но напоминать об этом Хольдеру Максим не стал. Что такое «нейтралитет» местного населения, Коренич уже почувствовал на собственной шкуре и считал, что чуток жесткости этим «невиноватым» не повредит.

Солдаты врывались в бомбоубежище. Здесь нечем было дышать. Духота и вонь заполняли помещение – люди томились здесь много часов, если не дней, а туалеты не работали. Выходить же на улицу для большинства присутствующих было равносильно смерти. «Как они тут сидят? – успел подумать Максим. – Эти чистюли, привыкшие к гигиене и порядку?» Кричали перепуганные женщины и дети – их тут набилось не менее сотни. Люди вскакивали с лавок, пятились, спотыкались о баулы и рюкзаки. Многие держали горящие восковые свечи – электрическое освещение в бомбоубежище отсутствовало. Тускло мерцал потолок, окрашенный люминесцентной краской. Люди плакали. Здесь было несколько мужчин в гражданской одежде – какой-то очкарик интеллигентной наружности, несколько пенсионеров. Солдаты бегло всех осмотрели, пробились через толпу, расталкивая перепуганных гражданских. Рослая, осанистая фрау умоляла чужестранцев никого не убивать, в этом убежище нет вооруженных людей в форме…

– Как это нет? А это кто? – возмутился Асташонок, вытаскивая за шиворот мужчину в форменном мундире ваффен СС.

Тот закрывался руками, не сопротивлялся. Впрочем, оружия при нем действительно не было – возможно, успел припрятать.

Женщины истошно загалдели. Рослая фрау голосила, что этого военного не хотели пускать в бомбоубежище – по крайней мере, до тех пор, пока не переоденется, – но он настаивал, совал пистолет под нос, уверял, что немного посидит и уйдет – лишь только русские пройдут мимо…

Резкий выстрел из «ТТ» заставил всех замолчать. Рухнуло тело – отчаявшийся нацист принял смерть безропотно, покорно. Толпа запаниковала – люди, полумертвые от страха, молили о пощаде, клялись в своей невиновности.

– Да оставьте вы их в покое! – гаркнул Максим. – Хорошего же мнения будут немецкие граждане о советских солдатах-освободителях! Макс, чего завис? Веди!

Попасть в эту часть подвала люди не могли – от бомбоубежища ее отделяла массивная железная дверь. Ключ не понадобился, хватило автоматной очереди. Хольдер шел первым, освещая пространство стянутой у кого-то свечой, Максим держал его за хлястик, чтоб не удрал. Бойцы возбужденно дышали в затылок друг другу – все тридцать человек, решившие поискать приключений на свои исхудавшие задницы…

Труба то расширялась, то сужалась и шла зигзагами. Со стен и потолка безостановочно капало, было одновременно холодно и душно – воняло нечистотами.

– Клоака, – вещал Бугаенко. – По имени древнеримской богини подземных вод Клоакины. А что? У древних римлян была канализация – они отводили нечистоты под землю. И назывался этот коллектор для дерьма весьма гордо: «Клоака Максимум»… Эй, Коренич, а ты уверен, что фриц нас не заплутает и не бросит? Мне вот как-то ни хрена не светит превращаться в подземного жителя. Ты бы привязал его к себе, что ли…

Хольдер упрямо двигался вперед. Он наклонился, когда труба сузилась – и Максиму пришлось нагнуться, а потом еще ниже, когда каска заскрежетала о шершавый потолок.

– Я застрял, товарищи, – жалобно застонал идущий сзади здоровяк Арбузов. – Ей-богу, застрял, задница не пролазит…

– Арбузов застрял, Арбузов застрял… – полетело по рядам.

– Ну, с его задницей это нормально, – рассудительно изрек Борька. – В какую сторону пихать будем, мужики – вперед или назад?

Решили пихать вперед. Идущий за Арбузовым лег на спину и толкал его пяткой – под сдавленный хохот однополчан.

– Не могу… – хрипел сдавленный боец. – Не получается…

– Можешь, Арбузов, можешь, – поучали его солдаты. – Главное, верить в себя и не сдаваться.

«Затор» в итоге был пробит. Арбузов пулей полетел вперед, а Борька произвел губами звук, с которым пробка вылетает из бутылки, и произнес:

– Разливай!

– Уже скоро, – предупредил Макс, выкручиваясь из трубы.

Солдаты выбирались друг за дружкой в узкий кирпичный колодец, устремляющийся вверх. По периметру днище колодца окружали глубокие ниши. Рядом слышались глухие взрывы.

– Черт, тут какие-то привидения, – испуганно зашептал Кибальчик, обладающий способностью видеть в темноте.

Одной свечи на всех определенно не хватало. Люди зачиркали спичками, счастливые обладатели фонариков тут же ими воспользовались. Несколько человек оттянули затворы.

– Ой, мама дорогая! – отскочил, словно ужаленный, Кибальчик.

– Не стрелять! – опомнился Максим.

Все ниши на дне колодца были забиты живыми людьми. Несколько десятков – перепуганных, дрожащих. Их уже не напрягала ни сырость, ни грязь, ни дерьмо. Женщины прижимали к себе детей, а у тех даже не было сил плакать. Бледные призрачные лица, серая одежда, согбенные спины. Люди беззвучно, не шевелясь, пожирали пришельцев глазами. Чумазая девочка смотрела на солдат так выразительно, что у Максима защемило сердце, и ему вспомнился детский трупик в розовых гольфах. Мальчишка трех годков, скорбно поджимая губы, обнимал за ноги пожилую женщину, а та лишь беззвучно молилась.

– Все в порядке, граждане немцы, – Коренич не узнал своего голоса. – Вам никто не навредит. Красная армия не воюет со стариками, женщинами и детьми. Скоро бой закончится, и вы сможете покинуть колодец. Возвращайтесь по своим домам, все будет в порядке. Красная армия подвезет вам еду, поможет решить насущные проблемы…

– Ты уверен? – пробормотал Борька.

– Я уверен, – резко отозвался Максим. – Будем морить бедолаг голодом, ждать, пока сами вымрут? И это, по-твоему, называется мировой пролетарской революцией?

– Ну, ты хватил, – смутился Борька. – Я всего лишь говорю о бардаке, который мы несем, как знамя…
Собравшиеся люди остерегались комментировать заявление страшноватого солдата, даже не шевелились. «Неужели мой немецкий настолько плох?» – озабоченно подумал Максим. Он решительно полез наверх.
Насосная станция не работала. Оттеснив Хольдера, Коренич выбрался на «свободу», без усилий отогнув стальную решетку, перебежал открытый участок и присел за трансформаторной будкой. За его спиной высился металлический забор и заваленные мусором контейнеры. С двух сторон возвышались кирпичные стены без окон – явно не фасады зданий. Максим прислушался – где стреляют? – махнул рукой, и солдаты стали бесшумно, с автоматами на изготовку, выбираться на улицу, рассредоточились вокруг. Хольдер возбужденно дрожал, хрустел суставами пальцев.

– Это здесь, за углом, господин офицер, совсем рядом…

В узком переулке, мощенном брусчаткой, сидели два солдата с нашивками ваффен СС на рукавах и со скоростью факиров разбирали пулемет, в котором что-то заело. У одного во рту торчала сигарета, он забавно попыхивал ею, надувал щеки. Оба обернулись на звук шагов, и Максим засомневался, правильно ли сделал, что пошел один. И вдруг ему так сильно захотелось курить!

Немая сцена была прекрасна. Оторопевшие эсэсовцы уставились на него, дернулись было, но как-то замешкались, засомневались. Недоумения добавлял тот факт, что незнакомец в телогрейке, характерной для не очень-то опрятной армии противника, не предпринимал агрессивных действий. А на Максима вдруг напал кураж. Случается же такое – в дикой и неподходящей ситуации дико хочется подурачиться. Он растянул рот в широченной улыбке и проговорил:

– Доброе утро! Как дела, парни?

Курильщик подавился, закашлялся надрывно. Второй привстал, не спуская с пришельца настороженных и ничего не понимающих глаз.

– Отлично, приятель, – спотыкаясь, произнес эсэсовец. – А, собственно, ты, приятель…

– Погодка, правда, подкачала, – Максим показал большим пальцем на затянутое серыми тучами небо (пользы от этих туч не было, так хотелось дождя в этой душной преисподней, но ни разу за последние дни не выпало ни капли). Он плавно, стараясь не делать резких движений, запустил руку внутрь бушлата, извлек мятую папиросную пачку.

– Огонька не найдется, парни?

Тот, что кашлял, машинально отправил руку за зажигалкой, щелкнул, откинув крышечку. Зазмеился огонек, потянуло бензином. «Неплохая вещица», – машинально отметил Максим, прикуривая папиросу. Доверительность, с которой он потянулся к зажигалке, окончательно сбила с толку пулеметчиков. Он с наслаждением затянулся, шумно выпустил дым.

– Из какой ты части, дружище? – поколебавшись, поинтересовался курильщик.

– Штрафной батальон, – отмахнулся Максим, делая вторую и третью затяжку. Непременное условие на войне – курить быстро, чтобы не пропустить чего-нибудь важного.

– А дивизия какая? – удивленно переглянулись немцы.

– 27-я гвардейская, – Коренич чуть не хохотал про себя, открывая противнику страшную военную тайну.

– Это армия генерала Венка? – насторожился некурящий.

«Обрадовался, дурачок», – подумал Максим.

– Нет, парни, это армия генерала Чуйкова, 1-й Белорусский фронт, – он сделал еще две беглые затяжки и выбросил чадящий окурок. – Но временно по уважительным причинам приходится сражаться в наступающих частях 1-го Украинского фронта маршала Конева, так что извините, парни, спешу.

Максим выхватил нож из ножен и всадил некурящему в живот. Острие ножа разорвало кишечник немца, погрузилось в желеобразную массу – Максим отпрыгнул, выдергивая оружие, отпихнул ногой багровеющего, пыжившегося что-то вымолвить немца. Второй эсэсовец сообразил, что их красиво обманули, подпрыгнул, пустился наутек. Но нож рассек воздух, воткнулся немцу под лопатку – и немец подавился хрипом.

Бойцы уже бежали, грузно топая, доставали гранаты.

– Ну, наконец-то, – проворчал, пыхтя мимо, Бугаенко. – Мы уж думали, ты брататься сейчас с ними начнешь, политинформацию прочтешь, бутылочку раздавите…

Штрафники набросились на защитников баррикады. Сначала забросали гранатами, потом начали добивать. Впечатывали ополоумевших от страха немцев в груды плит и битого кирпича, месили кулаками, прикладами, возили мордами о растерзанную брусчатку… Подметив, что в тылу у немцев происходит что-то интересное, поднялась в атаку вторая рота, полезла на баррикаду. Сопротивляться было некому.

– А вы неплохо справляетесь, Коренич, – отметил капитан Кузин, спрыгивая с громоздкого, залитого кровью холодильника. – Я давно за вами наблюдаю. Вам бы еще немного поучиться, и из вас бы вышел не самый худший в этой армии командир. Ценю, Коренич, ценю: взять такую хреновину, потеряв лишь двух бойцов ранеными…

Судя по всему, это была наивысшая похвала. Ожидать чего-то большего из уст бывшего замполита было наивно.

– Я стараюсь, товарищ капитан, – отозвался Максим, пряча усмешку. – Учусь, как вы мудро подметили, на практике, в боевых условиях… Стыдно признаться, но немец нам помог, – он отыскал глазами скромно мнущегося в сторонке Хольдера; тот чувствовал себя неуютно, но растворяться в пространстве, кажется, не спешил. – И не забудьте, кстати, сплюнуть троекратно через левое плечо, товарищ капитан. Мало ли что еще случится.

Максим не успел договорить: по солдатам, топчущимся на северной стороне баррикады, туго хлестнула пулеметная очередь. Стреляли с третьего этажа ближайшего здания. Несколько человек упало, остальные бросились врассыпную. Вторая очередь – и пулеметчика в матово отблескивающей каске увидели все. Огонь открыли дружно, с остервенением, крошили карниз, оконные рамы, выбивали штукатурку из стены. Пулеметчик и не думал спасаться. «Приковали его, что ли, к подоконнику?» – подумал Максим. Несколько пуль нашли «адресата», свалилась каска с головы, покатилась, отскакивая от карнизов, накренился пулемет, шмякнулась на подоконник плешивая голова…

Солдаты, грязно ругаясь, осматривали здание. Асташонок поливал свинцом чердачные окна. Поднял взъерошенную голову и отчаянно заморгал напуганный Макс.
– Суки, не остановят они нас, – распрямил сначала спину, а потом и сам поднялся подполковник Слепокуров. Грозно потряс автоматом, зыркнул по сторонам. – Ну что, падлы, угомонились? Нет уже желающих?

Максим ахнул – фигура на вершине баррикады была идеальной мишенью.

– Подполковник, вы бы слезли оттуда, что ли, – предложил Борька. – Вы словно приглашаете фрицев открыть по вам огонь.

– Пусть только попробуют, паршивцы, – Слепокуров сплюнул сквозь зубы.

«Все, довоевался – сорвался с катушек», – подумал Коренич.

– Слезьте, подполковник! – рявкнул Ситников.

Двое солдат, находившихся поблизости, бросились к Слепокурову, чтобы стащить его с баррикады. Тот небрежно отмахнулся, ссутулился, начал сползать. Хлопнул выстрел – подполковник икнул, уселся на острый «краеугольный» камень. Но стреляли не по нему. Вскричал и завертелся лейтенант Черемушкин – будто пчела ужалила его в спину. Он выгибался, выламывал шею, потом напрягся, блеванул – и свалился навзничь, уставясь блестящими глазами в пасмурное небо…

И только коротышка Шульжин не растерялся. Он схватился за бесхозный немецкий «панцерфауст», разглядел сизый дымок…

Граната влетела в окно четвертого этажа – мощный взрыв выбросил из здания шквал огня и дыма. «Отличный реквием по лейтенанту», – подумал Максим.

Люди отбегали от падающих на землю обломков.

– Батальон, строиться! – хрипло орал очнувшийся Кузин. – А то притормозили мы тут чего-то…

– Товарищ капитан! – проорал кто-то. – А баррикаду для танков разбирать не будем?

– Может, им еще и в тапки нагадить? – рассвирепел Кузин. – Не хрен, не маленькие, будем мы тут еще полдня терять… Пусть сами бодаются сколько влезет! Батальон, бегом!

Максим опомнился, бросился к тоскующему Максу, который сидел на корточках и с жалостью в глазах разглядывал мертвые тела. «Просто поразительно, что его никто не пристрелил под шумок!» Хольдер поднял на Максима затуманенный взор, дрогнул небритым подбородком.

– Слушай, тезка, – забормотал Максим, – жалко, конечно, что ты немец… В общем, спасибо тебе огромное, извини, если что не так, но дальше выкручивайся сам. Старайся не встречаться с нашими… не все такие добрые, как мы. Избавься от мундира и топай на запад. Если сдаваться, то лучше западным союзникам. Если к нашим попадешь, то долго еще Германию не увидишь. А если уж без вариантов… то выше поднимай руки, ничего другого посоветовать не могу. Усвоил, тезка? Ну, давай, удачи тебе…

– Я понимать, господин офицер… – вымолвил Хольдер потухшим голосом и опустил глаза. Потом внезапно вскинул голову. – А почему вы звать меня тезка? Что такое тезка?

– А это значит, что имена у нас с тобой одинаковые, – усмехнулся Максим.

– Правда? – серое от грязи лицо чужака озарила улыбка. – Вас тоже звать Максимилиан, господин офицер?..

В строю осталось семьдесят девять человек – включая легкораненых и единственного офицера. Усталость гнула солдат к земле, но они шли, прислушиваясь к вою мин, свисту снарядов. Столица рейха была чем-то однообразным, муторным, бесконечным. Временами окна зданий разражались огнем, стреляли чердаки и подвалы – но к этому уже привыкли, это не впечатляло; солдаты справлялись с проблемами по ходу дела.

В последнее сражение вливались новые силы – раздвинув баррикаду, в прорыв устремились тяжелые ИСы [6] . Проезжали мимо, «гремя огнем, сверкая блеском стали», обволакивали неповторимыми ароматами сгоревшей солярки. Тягачи буксировали тяжелые 203-миллиметровые гаубицы.

Части 1-го Украинского фронта вгрызались с юга в столицу Германии, делая это гораздо успешнее, чем соседи маршала Жукова. Маршал нервничал. Его 8-я гвардейская и 1-я танковая армия с трудом прорывались в двух направлениях – к площади Белле-Аллиансеплац и к Ангальтскому вокзалу. Генерал Чуйков, подгоняемый начальством, приказал левофланговым соединениям своей армии развернуть боевые порядки и наступать впереди танкистов маршала Конева. Генерал Рыбалко об этом не знал, поэтому можно только догадываться, сколько пехотинцев Чуйкова полегло под огнем артиллерии 1-го Украинского фронта…

Солдаты периодически отчаянно крыли матом военачальников, помышлявших лишь о своей славе. Узловой перекресток, на котором сходились несколько улиц, был блокирован подбитыми «тиграми» и советскими Т-34. Возле баррикады копошились какие-то люди. Танки, подходящие с юга к перекрестку, не стреляли, останавливались. Открывались люки, танкисты спрыгивали на землю. Когда подошли штрафники, у баррикады ругались обе стороны.

– У меня приказ! – в исступлении орал с северной стороны крутолобый майор в излохмаченной пулями фуражке – вокруг него теснились автоматчики с суровыми лицами. – Здесь наступает 1-й Белорусский фронт, остальным тут не место! Нечего путаться под ногами! Имеется приказ Ставки Верховного Главнокомандования – войска 1-го Украинского фронта должны быть выведены из Берлина в кратчайшие сроки и отправиться на Прагу! Их позиции займут части нашего фронта! Товарищ майор, прикажите своим людям остановиться на достигнутом рубеже, ей-богу, товарищ майор, у меня приказ, не доводите до греха!

Автоматчики с суровыми лицами держали автоматы на изготовку, исполненные решимости «не пущать».

– Майор, ты охренел?! – орал, потрясая планшетом, командир танкистов, сменивший вышедшего из строя Чаковского. – Ты хоть соображаешь, что несешь? Мы тебе что – немцы? Или западные союзники? Пойми своей дурьей башкой, мы одно дело делаем! А ну, убирай своих людей!

– Я не идиот, майор, – отвечал крутолобый офицер. – Я всё понимаю… Но и ты меня пойми – приказ есть приказ, а не веришь, держишь за фрицев переодетых, то давай – перебирайся сюда, да потопали в штаб дивизии, там тебе доходчиво и популярно всё объяснят! Пойми, майор, это не шутка, а директива по всем фронтам! А пойдете на прорыв – это трибунал, майор!

Представители фронтов ругались, как дети в песочнице. Похоже, в сложном искусстве плетения интриг маршал Конев был менее искушен, чем его ближайший коллега и партнер.

Угрюмые штрафники, ведомые Кузиным, направились к баррикаде, потеснив удивившихся автоматчиков.

– Эй, а вы, бродяги, куда лезете? – возмутился майор. – Вам все заново объяснять, тетери глухие?

– Свои, майор, не ори, – огрызнулся Кузин. – Отдельный штрафбат 27-й стрелковой дивизии 8-й гвардейской армии. В связи с неразберихой и путаницей оказались на 1-м Украинском – следуем в расположение своей дивизии… Вы из 27-й дивизии, товарищ майор?

– Нет, из 39-й стрелковой… – пробормотал офицер. – Это что же выходит, капитан… уклоняетесь от службы со своим подразделением?

– Десять дней уже уклоняемся, товарищ майор, – челюсть Кузина побелела, кулаки непроизвольно сжались – что майор немедленно отметил и оробел. – Как 16-го пошли на Зееловские высоты, так с тех пор и уклоняемся. Вы что, ослепли? – не сдержался бывший замполит, и окружающие его штрафники одобрительно загудели. – Мы похожи на уклонистов? В батальоне выжил каждый десятый, десять дней не вылезаем из боев, и вы нам собираетесь что-то предъявлять?
– Ладно, капитан, не бузи, – миролюбиво отозвался майор, давая знак своим людям пропустить подразделение. – Иди, ищи свою дивизию. Только хрен ты ее найдешь – где-то севернее она наступает, у Александерплац… И не жалоби меня, капитан, что у тебя остался каждый десятый. У нас сейчас все батальоны такие. Это нормально – планируемые потери…
Осажденный город плавал в пороховом дыму, стонал, трещал по швам, сопротивлялся из последних сил. Советские войска давили отовсюду. Немцы отходили к центру города, цепляясь за каждый дом. Городские электростанции уже не работали; не было ни газа, ни воды, ни телефонной связи; встало метро. Советские войска уже не действовали наобум – они подбирались к врагу под покровом темноты или за дымовой завесой. 47-я армия вторглась в северо-западные районы германской столицы, захватила Шпандау. 5-я ударная армия рвалась к центру города со стороны Трептов-парка, 8-я гвардейская и танки Катукова – от Нойкёльна, 3-я ударная штурмовала Ангальтский вокзал, Моабитскую тюрьму. Чем ближе к центру, тем жестче дрались. Солдат и техники было невероятно много. Любое место, откуда стреляли снайперы или фаустпатронщики, немедленно накрывалось огнем тяжелой артиллерии или залпом «катюш» – артиллеристы не могли, да и не хотели выяснять, не заденут ли они мирных жителей. К двадцать шестому апреля германские войска в Берлине защищали участок земли шириной менее пяти километров, а длиной – около пятнадцати. Эта полоса тянулась от Александерплац на востоке до Шарлоттенбурга и Олимпийского стадиона на западе. Во владении фашистов оставались последние водные преграды перед правительственными кварталами – реки Хафель и Шпрее, Ландвер-канал…

К вечеру двадцать пятого числа полумертвые от усталости бойцы штрафбата оказались в расположении 39-й стрелковой дивизии, оседлавшей Плантерштрассе и южную часть района Карлхорст.

– Не вояки твои бойцы, – выслушав доклад Кузина и осмотрев ломаный строй, задумчиво вымолвил майор Лещин, начальник штаба 344-го стрелкового полка. – Не имею оснований не верить твоим словам, капитан. У Ригицканала твои проштрафившиеся держались замечательно – командованию армии об этом доложили… да что там, вся армия об этом знала. Прорвись эсэсовцы тогда к Берлину – и нам пришлось бы тут потеть еще больше. И не ваша вина, что вы угодили в расположение 1-го Украинского фронта. Ладно, капитан, войск у нас хватает, пусть твои ребята отдохнут сутки или двое. На задворках школьный спортзал, там и располагайтесь. В штаб 27-й дивизии я о вас сообщу, так что не волнуйтесь – не придется вам играть в потеряшки. А добраться до своих все равно не сможете – видел канал на севере?

– Отдыхать двое суток? – озадачился Кузин. – Это щедро, товарищ майор, спасибо, конечно… но вам не кажется, что через двое суток война закончится?
– Не навоевались еще? – усмехнулся Лещин. – Успокойся, капитан, войны на ваш век хватит. Фрицы цепляются за каждый клочок земли, такими темпами мы через двое суток только к рейхстагу подойдем. Отдыхайте, найдется, кому вас заменить…
В четверг двадцать шестого апреля на пылающий Берлин обрушилась гроза. Проливные дожди затушили большую часть пожаров. Однако едкий дым, поднимающийся от руин, мешал смотреть и дышать. И снова, едва закончились дожди, рвались снаряды и мины, занимались жарким пламенем дома, удушливый дым вставал над Берлином, парализуя легкие защитников и «гостей» города…

Максим Коренич плохо запомнил эти дни – двадцать шестое и двадцать седьмое апреля. Вначале солдаты отсыпались. Потом ходили по пустынным разрушенным улицам. Среди руин сновали тени – местные жители рылись на пепелищах, отыскивая уцелевшие вещи. Максим смутно помнил, как сунул буханку ржаного хлеба какой-то худощавой немке, и та не смогла сдержать слез, хоть гордость и не позволяла ей лебезить перед русскими. Помнил, как несколько красноармейцев вели колонну пленных – солдаты вермахта были так истощены и измотаны, что и не пытались бежать. Из окон высовывались куски белой материи, привязанные к каким-то палкам. Кое-где уже расчищали завалы; к уцелевшим водяным колонкам выстраивались очереди…

Но далеко не весь Берлин лежал у ног советских солдат. В центральной части города шли бои – они не прекращались ни днем ни ночью. Дом за домом, квартал за кварталом… Отныне южный участок обороны ограничивался каналом Ландвер, северный – рекой Шпрее. Генерал Вейдлинг бросал в бой свои последние резервы – батальон истребителей танков на автомобилях «Фольксваген», вооруженных реактивными установками, последний батальон «тигров», часть охраны рейхсканцелярии, курсантов авиационных училищ. 8-я армия Чуйкова, усиленная танкистами генерала Катукова, весь день двадцать шестого апреля дралась за аэродром Темпельхов, отражая контратаки дивизии «Мюнхеберг»; потом увязла в боях за Ангальтский вокзал. И все же 27 апреля вышла к каналу Ландвер и навела через него переправу. Это была последняя преграда на пути к правительственному кварталу. До рейхс-канцелярии оставалось два километра…

Жуков считал, что главная цель – это рейхстаг. Остальное подождет. 3-я и 5-я ударные армии шли все быстрее, приближались к правительственным кварталам. 150-я и 171-я стрелковые дивизии выходили на передовые рубежи, готовясь к броску на символ германского рейха. Захват Моабитской тюрьмы, обошедшийся не в одну сотню жертв; наступление к мосту Мольтке – восемьсот метров горящего, взрывающегося пространства. От моста до рейхстага оставалось чуть более полукилометра…

Штабу 27-й дивизии уже было не до штрафников. «Идите на рейхстаг, на канцелярию Гитлера, куда хотите, хоть к чертовой матери! – получил капитан Кузин убийственное напутствие по телефону. – К нам вы все равно не прорветесь… И не смешите, капитан – семьдесят штыков, надо же, какое войско… Ах, простите, семьдесят девять. Да мы в минуту боя теряем больше… Серьезно, капитан, постарайтесь сохранить боевую единицу, позднее доложите. Штрафники ведь тоже люди, нет?»

И штрафники пошли на рейхстаг.

История умалчивает об участии нескольких десятков штрафников в штурме рейхстага, но пусть это останется на ее совести.

Полковник Зинченко – командир 756-го стрелкового полка – очень обрадовался небольшому пополнению:

– Принимаю твоих голодранцев на довольствие, капитан. В батальоне Неустроева людей осталось с гулькин хрен – будете работать с ними. А вот возьмем рейхстаг – там и ищите свою 8-ю гвардейскую.

Днем ранее 11-й танковый корпус армии Катукова пытался взять рейхстаг. Центральный сектор обороняли отборные эсэсовские части. Больше суток танкисты бились о неодолимую преграду, пытаясь прорваться к парламенту, но только окончательно сломали зубы. Немцы стояли стеной. Уцелевшие танкисты – а было их немного – откатились на исходные рубежи, и тревожная тишина зависла над кварталами, окружающими рейхстаг, здание министерства внутренних дел, швейцарское посольство и театр «Кроль-опера».

28 апреля 79-й корпус занял позиции на северном берегу Шпрее. Преграда впечатляла. Трехметровые железобетонные берега, укрепленные позиции на стороне противника. Единственный путь на южный берег пролегал через мост Мольтке, уже подорванный немецкими саперами. Но мост не упал, а лишь слегка деформировался – пресловутое немецкое качество сыграло злую шутку с фашистами.

Пехотинцы, увлекаемые отцами-командирами, бросились в атаку – и полегли под многослойным артиллерийским и пулеметным огнем. Подтягивались орудия – повторный штурм моста решили отложить до тщательной артподготовки. Полчаса артиллерия взрывала набережную, подавляя батареи, обстреливающие мост. Замолчали пушки – и передовые батальоны устремились к мосту…

И об этих днях перед штурмом Максим почти ничего не помнил. Спал украдкой на снарядных ящиках. Жадно ел лендлизовскую тушенку – прямо из банки, не разогревая. Карабкался вместе со всеми по полуразрушенным бетонным и стальным конструкциям. Успел поймать за шиворот Кибальчика, который едва не отправился в серые воды, забитые плавучим хламом и мертвецами, пинком отправил его дальше, проорав, что с парня причитается. Разговаривал, а как же без этого.

– О, бездушная машина… – стонал Борька, сплющившись под бетонной плитой и наблюдая, как уцелевший после обстрела «тигр» из-за угла прореживает колонны штурмующих.

Его забросали гранатами, оставили в тылу.

Немцы отходили, не выдерживая натиска. Колонны штурмующих растекались по кварталу. Одни стрелковые роты устремлялись к швейцарскому посольству, другие – к помпезному зданию министерства внутренних дел, прозванному «домом Гиммлера». Советская артиллерия разваливала все, расстреливая древние здания как живых врагов. Особенно щепетильно обработали снарядами министерство внутренних дел. Бойцам казалось, что в здании из красного камня не осталось ничего живого. Но когда пехота 756-го полка кинулась в проломы и подъезды, ее встретил плотный огонь. Пули цокали по асфальту, рикошетили с визгом. Вставали фонтаны земли и каменной пыли. Люди гибли десятками, кровь текла рекой; но через несколько минут бой уже шел внутри здания…

Батальон Кузина, прорывающийся к северным подъездам, при атаке потерял всего шестерых – солдаты воспользовались извилистой траншеей, прорытой защитниками квартала, и быстро ворвались в здание. Пулемет, в который бульдожьей хваткой вцепился мертвый «гренадер», пришлось забирать силой, ломая и отрывая скрюченные пальцы покойника.

Пули крупного калибра крошили стены, выбивали кирпичи – и под прикрытием огня штрафники овладели пафосным залом, вход в который охраняли два железных рыцаря. Один не устоял, раскрошился, стальные доспехи раскидало по полу. Второй стоял как ни в чем не бывало. Максим осторожно привстал на цыпочки, приподнял суровое забрало.

– И чего там? – тут же проявил интерес Соломатин.

– Пусто, – пожал плечами Максим.

– Сбежал, гад, – хмыкнул Борька и, ахнув, толкнул Максима в плечо, ударил длинной очередью по белокаменной лестнице, откуда внезапно наставил на него гранатомет «призрак» в обгоревшем кителе.

К тридцатому апреля советские войска отбили территории, прилегающие к рейхстагу с севера. Путь на парламент через площадь Кенигплац был открыт. Но немцы не успокаивались – их артиллерия вела беспорядочную пальбу от Бранденбургских ворот, из парка Тиргартен. Тяжелый гром волнами катился над районом, воздух содрогался от разрывов.

Немцы из кожи лезли, чтобы оттеснить советские батальоны за Шпрее.

Последний вопль отчаяния – и последняя операция люфтваффе в небе над Берлином: за день до событий у рейхстага на аэродроме Темпельхоф, еще не занятом советскими войсками, высадились 600 восемнадцатилетних мальчишек – курсантов военно-морского училища Ростока. Походным строем они прошли пять километров до рейхсканцелярии через горящий Берлин. Там их выстроили перед бункером, и трясущийся от страха Гитлер произнес свою последнюю пламенную речь: о том, что пацаны – герои и последняя надежда нации. Для Германии настал трудный час. Но это временные трудности. Нужно-то всего лишь сбросить в Шпрее небольшую горстку русских, прорвавшихся к Кенигплац. И продержаться – совсем недолго, поскольку вот-вот прибудет оружие возмездия мощной разрушительной силы, прилетят самолеты, и с триумфом войдет в Берлин армия Венка, которая погонит русских обратно до Москвы. Гитлер после этого ушел, приковылял Геббельс и произнес вторую пламенную речь – для закрепления усвоенного материала. Он распинался долго и витиевато: развивал идеи фюрера о спасительном оружии, о нереализованном потенциале немцев и слабости большевиков. «Весь мир еще узнает силу фюрера!» – пафосно восклицал невзрачный уродец. В заключение он обозвал мальчишек из Ростока «батальоном СС особого назначения» и приказал немедленно отправляться. Самое страшное, что мальчишки верили ораторам – в этой вере было что-то мистическое, сверхъестественное, религиозное, а не жизненное. Колонны курсантов в парадных черных бушлатах и расклешенных брюках промаршировали к рейхстагу, вырыли траншеи и стали ждать. К рассвету они бросились в атаку.

Едва ли они действительно могли прорваться. Что такое шестьсот мальчишек? Но выглядело это эффектно… и как-то щемяще. Под покровом темноты из кварталов на юго-востоке от швейцарского посольства повалила масса солдат. Атака была внезапной, и поначалу советские бойцы растерялись. Курсанты растекались между домами, неистово палили из автоматов и бесстрашно рвались в бой. Пули градом стучали по стенам и асфальту. Они считали, что за несколько минут прорвутся к мосту Мольтке, отрежут русских от основных сил и устроят невиданное побоище. Однако русские командиры уже насмотрелись всякого и были готовы к любым неожиданностям. Стрелковые роты, засевшие в посольстве Швейцарии, в здании МВД, бросились на улицу; солдаты открывали огонь, включались минометы, орудия прямой наводки, успевшие переправиться на южный берег Шпрее…

Бой продолжался несколько минут. Шквал огня накрыл наступающие колонны. Курсанты валились гроздьями – более сотни полегло в первую же минуту боя. Такому же количеству удалось откатиться в траншеи у рейхстага, остальных зажали в клещи и уничтожали методично, пока пацаны не бросили оружие. Три сотни курсантов попали в плен – это был лучший для них выход. Растерянные, перепуганные – пять минут назад они мнили себя спасителями рейха, а сейчас их пожирал страх, они жались друг к другу, с ужасом смотрели на солдат в чужой форме, расстреливавших каждого, кто не соглашался бросать оружие…

– Не могу по ним стрелять, – морщился Бугаенко, опуская автомат. – Задурили парням головы, вырастили из них каких-то монстров…
Пленные тянулись в тыл нескончаемыми колоннами. Временами не хватало солдат для конвоя, и тогда назначали старших среди военнопленных – те должны были следить за порядком, – и деморализованные вояки двигались в советский тыл «самоходом». По дороге многие переодевались в гражданскую одежду, сбегали, пытались затеряться среди мирных жителей…
Помпезный купол рейхстага возвышался в полукилометре от моста Мольтке. Лежащую перед ним Кенигсплац озаряли разрывы снарядов и трассирующие пули. Вся она была изранена воронками от снарядов, усеяна противотанковыми ежами, изрыта траншеями, завалена обрывками колючей проволоки и обугленными деревьями. В рейхстаге был укреплен каждый метр пространства. Окна и двери заложены кирпичом – чернели лишь амбразуры для стрельбы. С севера на юг всю площадь пересекал глубокий ров, заполненный водой, – во время бомбежки разрушился подземный тоннель, и его затопили воды Шпрее. Между рвом и рейхстагом петляли траншеи, ходы сообщений. Засевших в здании эсэсовцев поддерживали танки и штурмовые орудия, расположенные в парке Тиргартен и у Бранденбургских ворот. Район рейхстага защищал отборный пятитысячный гарнизон.

В первой атаке, предпринятой утром тридцатого апреля, остатки штрафного батальона не участвовали – регулярные части рвались в бой, честолюбие гнало офицеров, каждый хотел быть первым. Капитан Кузин не получил приказа, а путаться под ногами у штурмовых колонн было глупо. Бойцы, окопавшиеся у здания МВД, с тоской взирали на неуклюжие потуги и в полный голос ругались. Словно наблюдали за футбольным матчем, болели за нерадивую команду. Колонны штурмующих устремились через площадь. Их накрыл ураганный огонь, прижал к земле. Взвились огненные смерчи, вздыбились фонтаны земли. Дым и пыль поднялись до самой крыши рейхстага. Плотная мгла пропитала воздух. В атаку бросились еще два стрелковых батальона, но и их накрыло. Ураганный огонь велся не только от рейхстага, но и от здания «Кроль-опера», расположенного на западной стороне площади. Атакующие попали под перекрестный огонь, отползали, погибали. Дым от разрывов снарядов застилал все небо. Прибывшая 207-я стрелковая дивизия бросилась на штурм «Кроль-оперы» и ближайших зданий.

Чтобы поддержать пехоту, через Шпрее спешно переправлялись танки, самоходные установки… Артиллерия открыла беглый огонь по рейхстагу, по театру, по батареям у Бранденбургских ворот. Воодушевленная пехота вновь пошла в атаку, кому-то удалось добежать до рва с водой. Но огненный шквал снова смешал людей с землей. Теперь палили зенитные орудия, расположенные на башне у зоопарка, – стреляли с расстояния двух километров! Войска откатывались, не выдерживая огня, и вновь по рейхстагу долбила советская артиллерия. Тяжелые гаубицы, «катюши»…

Здание рейхстага было построено полвека назад – с особым тщанием, на века, из мощных каменных блоков. Оно выдерживало канонаду, но не могло стоять вечно. Оно уже превращалось в дымящийся призрак с выщербленными колоннами и прокопченным куполом…

В районе полудня в расположение штрафников прибыл шатающийся от усталости статный офицер. Пробежал, пригнувшись, по осыпающимся ходам сообщений, стащил с потной головы каску. Молодой, почти мальчишка – и уже капитан.
– Капитан Неустроев, – сунул руку Кузину. – Командир 1-го батальона 756-го стрелкового полка. Пойдете с нами, капитан. Батальон понес большие потери, каждый человек для нас – просто сокровище. Сколько у вас осталось? Устроит, – кивнул офицер, выслушав неутешительные цифры. – Пойдем через главный вход. Надеюсь, не повторится такого конфуза, – он выразительно кивнул на дымящуюся площадь, – и артиллеристы основательно поработают перед атакой. Поспешите, капитан, передислоцируйте своих людей поближе к нашему батальону…
Саперы укрепили пострадавший мост – теперь он мог держать тяжелую технику. Артиллерия устремилась на южный берег Шпрее. Орудия нацеливались на рейхстаг. Свободного и безопасного пространства для техники уже не оставалось, часть артиллерии, сняв со станин, затащили на второй этаж «дома Гиммлера». Девяносто орудий стояли, готовые к бою. Рассредоточивались стрелковые подразделения. Части 207-й стрелковой дивизии подавили огневые точки у «Кроль-опера» и блокировали гарнизон театра – чем облегчили штурм рейхстага. Разразилась артподготовка – все орудия начали стрелять одновременно. Палили пушки из кварталов севернее Шпрее, стреляла 23-я танковая бригада. Все пространство вокруг рейхстага окутал пороховой дым.

– Ну что, мужики, подсобим неумехам Неустроева? – выкрикнул капитан Кузин, передергивая затвор автомата. – Ведь ни хрена они без нас не возьмут рейхстаг!

– Странно, – почесал сантиметровую щетину Ситников. – Чем больше мы тут трюхаемся, чем меньше нас остается, тем сильнее хочется жить… К чему бы это, парни? Сентиментальным становлюсь?

И снова Максим бежал с остальными, орал что-то «личное» во всеобщем разнузданном хоре, перепрыгивал через препятствия, стрелял короткими очередями. Штрафники с ходу преодолели ров, заполненный водой – по трубам, по железным балкам, – и с ревом набросились на фашистов, засевших в окопах. Дрались и те и другие с какой-то первобытной жестокостью. Немцы не сдавались, предпочитали умереть.

Порядка семидесяти эсэсовцев, умудрившись сформировать ударную группу, кинулись в контратаку. Демарш был внезапным, дерзким, отчаянным – бойцы в авангарде дрогнули, повернули вспять. Фашисты наседали, лезли, швыряя гранаты, орали что-то грозное. Максим пятился в общей массе. Он перекатился за бруствер, нырнул в воронку от снаряда. Грохот взрывов доконал его: Коренич впервые почувствовал, что не выдерживает, еще мгновение – и у него лопнут барабанные перепонки. Максим уткнулся носом в землю, зажал уши… Ударили пулеметы на флангах – они скосили неприятеля, и через мгновение вся траншея была завалена телами.

– Струхнули, бойцы? Нехорошо, в такой-то момент!.. – хрипел офицер из второго стрелкового батальона. – А ну, пошли, не посрамим!

Штрафники уже перепутались со стрелками 756-го полка – вряд ли капитану Кузину удалось бы собрать своих. Рядом с капитаном держались только те, кто не упускал его из виду.

Дружный рев сотен глоток ознаменовал второй бросок. Бойцы карабкались по телам, вылезали из траншей, чтобы избегать препятствий. До рейхстага оставались десятки метров…

– Приболел, Максимка? – гаркнул над ухом Драгунский.

Коренич очнулся, вскочил, вытрясая «музыку» из ушей. Побежал за солдатами, которые уже врывались в парламент через парадное крыльцо. Вестибюль, большой овальный зал…

Другая колонна втекала в рейхстаг через депутатский вход на юго-западном углу, третья – через пролом в северо-западной стене, проделанный саперами 171-й дивизии. Кто-то уже приторачивал к колонне красный штурмовой флажок…

Лавина врывалась в здание, растекалась, стреляла по убегающим немцам, забрасывала гранатами тех, кто пятился в дальние помещения и прятался за помпезные аллегорические скульптуры.

– Отдельный батальон 27-й дивизии, ко мне! – Кузин безуспешно пытался перекричать грохот.

Собралось человек двадцать – остальные уже бились бог знает где.

– Стесняется товарищ капитан называть нас штрафниками, – плюнул в осколки разбитой вазы Асташонок. – Отдельный батальон, надо же, как выросли…

Примчался Драгунский, так перепачканный красной глиной, будто рылся в земле. Прихромал подполковник Слепокуров, потерявший автомат, зато обретший взамен два трофейных.

– Двух зайцев убил ненароком, – объяснил без вопроса. – Трещотка так себе, конечно, но в условиях большого дома – самое то.

– Эй, нас подождите, – спешили за уходящими бойцами Борька Соломатин и осетин Казбеков.

Кузин повел солдат на северную лестницу, спрятанную за простенками с лепными украшениями. Минутой ранее по ней убегало несколько эсэсовцев. Сначала штрафники швырнули гранаты, остерегаясь засады, потом Шульжин приволок откуда-то связку фаустпатронов («О, доктор Фауст, мое почтение», – не преминул поупражняться в остроумии Бугаенко), раздал желающим, и в одно мгновение красивую лестницу накрыла волна разрывов. Ступени выстояли. Штрафники побежали вверх, пригибаясь, стреляя в дымящуюся темноту – по трупам своих и чужих, по пыли, по кирпичам, по обломкам скульптур. А сзади уже давили бойцы Неустроева, тяжело дышали, отталкивали, перехватывали инициативу…

Немцы стреляли отовсюду – из многочисленных помещений, с галерей, бросались в контратаки – надеясь непонятно на что. Рвались гранаты, рассыпались автоматные очереди. Штурмующие распадались на мелкие группы, протекали через проломы в стенах, наваливались на неприятеля сзади. Повсюду валялись убитые – советские пехотинцы вперемешку с гитлеровцами; их укрывали обломки мебели. Пыль стояла столбом. Занималось пламя, многие помещения были затянуты прогорклым дымом. Он вился черными клубами, обволакивал пространство. От жара на людях тлела одежда, обгорали брови…

Борька метнулся к Максиму через пролом, держась за пораненное ухо – кирпич едва не грохнулся на макушку. Вдвоем бойцы перескочили простреливаемый коридор: Максим – одним прыжком, не имея аргументов против пулемета MG-42, лающего из темноты вдали. Скорчился в проеме, поджидая товарища. А Борька вдруг решил погеройствовать на пустом месте, прыжком развернулся к противнику, хлестнул короткой очередью, злобно хохотнув:

– Стреляйся, кто может!.. – и повалился навзничь, получив пулю в грудь.

Максим ужаснулся, кровь отхлынула от лица. Он выставил автомат в коридор, выплюнул очередь и ползком метнулся к товарищу. А Борька как-то подозрительно помалкивал. Максим втащил его за шиворот в разоренную комнату, где валялись обломки массивного дубового стола и треснувший глобус размером с половину Германии, и рухнул перед товарищем на колени.

– Борька, мать твою, что же ты учудил?.. – застонал Максим.

Борькины ресницы – длинные, как у женщины, – вдруг задергались, он разлепил глаза, облизал пересохшие губы, отыскал водянистым взором Максима, попытался что-то сказать.

– Молчи… – хрипел Коренич. – Не говори ни хрена – лежи, жди санитаров.
– Ты охренел… – слабым голосом пробормотал Борька. – Откуда здесь санитары… Расстегни телогрейку на мне…

– Что? – не понял Максим.

– Телогрейку, говорю, расстегни, глухня…

Руки Максима тряслись. Он рвал на Борьке пуговицы, как-то не сообразив, что дырка в товарище есть, а крови – нету. Наконец Коренич распахнул фуфайку – и изумленно уставился на выгнутую прямоугольную стальную хреновину, примотанную к Борькиной груди несколькими слоями бинта. В штуковине просматривалась вмятина от пули. «Только вмятина?» – Максима обдало жаром.

– Подожди, так ты не ранен?!

– Не ранен… знаешь, как больно… – застонал Соломатин, садясь на полу. – Ух, ё… Вся грудь болит… Ничего, сейчас пройдет, это называется ушибом грудной клетки, Максимка… Не, фигли, я эту штуку снимать не буду.

«Ушиб грудной клетки?!» – подумал Максим, а вслух сказал:

– Борька, что за хрень?

– Да помнишь того рыцаря в доме Гиммлера? Доспехи валялись – не пропадать же добру… Прикинул пластину – вроде по размеру, нормальная сталь, миллиметров шесть толщиной, тяжело, конечно, таскать на себе, но что поделать, и не то таскали… Чем, думаю, черт не шутит, уединился там в сортире, приделал… Ты знаешь, я в Бога не верю, но во что-то же надо верить. Так не хочется умирать!

– А чего же ты втихушку? – Максим уже не сдерживался, хохотал как припадочный. – Постеснялся рассказать о своем изобретении, бронированный ты наш?

– Так засмеют же, – стонал Борька. – Черт возьми, Максим, эта дура мне жизнь спасла… Если хочешь, возьми, дам поносить.

– Нет уж, спасибо, сам таскай. Передвигаться можешь?

– Повоюю еще чуток. – Соломатин поднялся, страдальчески кривясь, легонько стукнул себя по груди, кивнул гулкому звуку, взялся за автомат.

– Товарищ капитан, тут какие-то черти забаррикадировались, не выкурить их ни хрена! – проорал толстяк Арбузов – бывший капитан интендантской службы, попавшийся на списывании вполне еще «дееспособной» партии овсяной крупы, и загремевший по этому случаю на полный срок – за «шкурничество, воровство и вредительство».

Проход в просторный «зал совещаний», где еще сохранились роскошные люстры, ковры и изысканная мебель, был перегорожен толстой кирпичной кладкой. Из амбразур огрызались пулеметы – стрелкам в этом узком пространстве можно было не целиться, практически каждая пуля попадала в атакующих. Гранаты преграду не брали, и двое смельчаков, пытавшихся ее подорвать, уже лежали на полу, порванные свинцом. Оставлять в тылу эту «комнату страха» с неизвестным содержимым было неразумно. Двое умельцев Неустроева протопали по параллельному коридору, заложили взрывчатку под заднюю стену и подорвали ее метким выстрелом из-за угла. Не успела еще кладка разрушиться – а в пролом уже лезли штрафники, превращая роскошное убранство зала в обычный военный разгром. Смертникам, засевшим в зале, терять было нечего – они понимали, что их не пощадят, и огрызались отчаянно, опустошая автоматные магазины.

Солдаты рассыпались, кто-то удачно подкинул гранату. Победный рев отскакивал от лепных потолков.

Разгоряченный боем Казбеков кромсал кому-то горло, вкрадчивая приговаривая: «Ну, сдохни же, дорогой, чего ты не сдыхаешь?» Перед проломом корчился лишь капитан Кузин, раненный в грудь и живот. Он норовил подняться, весь землистый, дышащий со свистом, обламывал ногти, впиваясь ими в паркетный пол. Потом свалился на спину, глядя удивленными глазами в далекий закопченный потолок. Максим присел перед ним на коленях и тупо уставился на кровь, хлещущую из ран капитана. В отличие от Борьки Соломатина, Кузин не удосужился обзавестись «бронированными доспехами». Опыт военных лет подсказывал Кореничу, что с такими ранениями больше двух минут не живут. Но капитан был решительно против подобного положения дел. Он все еще не понимал…

– Коренич, помоги подняться, чего ты смотришь, как на икону, – выдавливал он с каким-то голубиным клекотом. – Дай руку, я обопрусь… идти надо…

Тело капитана Кузина сотрясали конвульсии. Он трясся, царапал пол, но все еще рвался в бой.

– Успокойтесь, товарищ капитан, это бывает, не расстраивайтесь, все хорошо, – уныло бормотал Максим. – Полежите спокойно.

– Да ты не понимаешь… почему я должен не расстраиваться, что бывает? – Кузин пристально посмотрел подчиненному в глаза и, кажется, догадался. – Подожди, ты же не хочешь сказать… – он судорожно вцепился Кореничу в запястье. – Нет, постой, это чушь, мы еще не закончили… Коренич, мать твою…
Размазывая слезы по лицу, Максим смотрел, как умирает последний офицер штрафного батальона. «Нет, меня сегодня снова не убьют», – решительно сказал он себе, подхватил автомат и полез на рожон…
Весь день в рейхстаге кипел бой. Враждующие партии разбивались на мелкие группы, бросались в контр-атаки, ожесточенно дрались за каждую лестницу, за каждый коридор, за каждое помещение. Горели комнаты – от пыли и дыма было нечем дышать. В краткие минуты передышек солдаты подбегали к окнам – глотнуть свежего воздуха, – но впустую: все окрестности рейхстага были затянуты плотным дымом. Люди надрывно кашляли, многих рвало.

Немцы отступали неохотно, пятились наверх. Многие укрылись в извилистых подвалах, стреляли и нападали оттуда. К вечеру оборонявшихся загнали на верхние этажи и предложили сдаться. В ответ фашисты устремились на прорыв, воспользовавшись лестницей, которую пехотинцы Неустроева не успели запереть.

Прорвалось несколько сотен! Выходы из рейхстага были блокированы, поэтому немцы растекались по подвалам, и вскоре их в подземных катакомбах скопилось не менее полутора тысяч. Штурмовые группы комбатов Неустроева и Самсонова значительно поредели, подкреплений не было – войска, окружившие рейхстаг, отбивали яростные контратаки извне.

Утром первого мая немцы предприняли согласованную контратаку снаружи и изнутри рейхстага – они хотели отрезать красноармейцев, находившихся в здании, от основных сил.

Атака началась от Бранденбургских ворот. Вперед пошел десяток «тигров», заправленных некачественной соляркой – они бешено палили из башенных орудий. Поднялись эсэсовцы в черных мундирах – повалили плотно, страшно, зная, что победят или погибнут. Немцы смяли жиденькие заслоны 674-го стрелкового полка, отбили батарею тяжелых гаубиц, развернув ее против советских позиций. А тяжелые «тигры» тем временем утюжили окопы, выдавливая из них растерявшихся солдат. Одновременно в атаку перешли «дети подземелья», которых в подвалах скопилось более чем достаточно. Немцы выбегали из многочисленных дверей и вентиляционных отверстий, швыряли гранаты, стреляли из фаустпатронов, набрасывались яростно, бесстрашно. Когда заканчивались патроны, сцеплялись с советскими бойцами в рукопашной, бились всем, что попадало под руку. От разрывов фаустпатронов, от искрящих термитных шаров (их тушили шинелями, но безуспешно) в нескольких местах вспыхнул пожар – и очень скоро он охватил практически весь первый этаж. Приходилось его тушить, одновременно сдерживая фашистов. Люди сбрасывали с себя горящую одежду, метались, задыхаясь в дыму. Горели раненые, размещенные в левом крыле здания, кричали жалобно – но до них уже нельзя было добраться.

Тогда советские войска едва не потеряли захваченные позиции. Лишь ценой неимоверных усилий, на пределе возможностей, сотнями жизней… Русских практически выбили из рейхстага. Люди цеплялись за последние метры, отчаянно стреляли в наседающие черные мундиры. А снаружи потрепанные подразделения 756-го полка, поддержанные батареей из «дома Гиммлера», бились с прорвавшимися эсэсовцами, вызывали огонь на себя, и уже проснулись артиллерийские батареи, расположенные в кварталах севернее Шпрее.

Максим не видел никого из своих. Жаркая сеча разбросала людей. Кто-то воевал, кого-то убили.

Положение спасла солдатская смекалка. Нескольким десяткам бойцов Неустроева удалось ударить в тыл прорвавшемуся гарнизону – с восточной стороны, через заднюю дверь, заделанную кирпичами. Саперы подорвали ее, и солдаты, разбежавшись по коридорам, навалились на немцев. Фрицы пришли в замешательство. Теряя людей, немцы снова нырнули в свои подвалы. Максим бежал вместе со всеми, потом в какой-то миг оторвался от толпы, отвлекся на пулеметчика, удобно устроившегося в коридоре. Коренич налетел на него из боковой двери, пнул по руке, давящей на гашетку. А когда немец, оскалившись и рыча, кинулся на Максима и стал душить его голыми руками, не растерялся: отстучал фрица по печени и почкам, когда его перекорежило от боли – отправил в челюсть серию прямых, а потом добил уже лежачего точным ударом пятки в горло.

Бой гремел в соседнем помещении. Максим влетел в окутанное дымом пространство через брешь в стене. Ухнул мощный взрыв – сдетонировал целый ящик боеприпасов. Взрывная волна валила стены, расшвыривала мебель, людей, трещали и рвались половые перекрытия. А Максим угодил в самое средоточие этого кошмара!

Взрывом пробило пол, и солдат даже не сразу сообразил, что куда-то падает. Было страшно, очень страшно. Пол провалился из-под ног, разверзлась пропасть, в которую, ломаясь, падали деревянные и бетонные перекрытия. Максим валился туда же. Он пытался уцепиться за что-нибудь – но ничего не мог увидеть. Затем, когда наконец перестал падать, Коренич попытался ползти, чувствуя, что сейчас его придавит – и полз, активно перебирая конечностями. А за спиной у него грохотало. Клубы цементной пыли накрывали Максима с головой, кирпичная крошка стучала по его ногам, как шрапнель, дышать было нечем.
А потом он ударился головой обо что-то твердое и потерял сознание.
Максим снова не умер. Он понятия не имел, сколько часов провалялся без сознания и сколько важных исторических событий произошло за время его «отсутствия по уважительной причине». Он не знал, что вечером тридцатого апреля старшие сержанты Минин, Загитов, Лисименко и Бобров пробрались незамеченными на крышу рейхстага и установили над западным фронтоном Красное знамя, воткнув флагшток в отверстие короны скульптуры «Германия». Что ранним утром первого мая лейтенант Берест, сержанты Егоров и Кантария при поддержке автоматчиков водрузили над рейхстагом штурмовой флаг 150-й стрелковой дивизии, который впоследствии назовут Знаменем Победы. Что на противоположной стороне Кенигплац весь день будут идти бои за здание театра «Кроль-опера». Наступающие дважды откатятся, и только под вечер солдаты 207-й стрелковой дивизии овладеют зданием театра и водрузят над ним красный флаг, полученный от Военного совета 3-й ударной армии. Около тысячи немецких солдат и офицеров, защищавших театр, сдадутся в плен. Что тридцатого апреля в бункере покончит жизнь самоубийством Адольф Гитлер – при этом зачем-то потащит с собой на тот свет жену, Еву Браун. Что через несколько часов министр пропаганды доктор Геббельс прикажет военному медику ввести смертельные инъекции своим собственным детям и будет присутствовать при этом, держа вырывающуюся старшую дочь. А потом они с женой – красавицей Мартой Геббельс – отправятся по дорожке, проторенной фюрером. Что, осознав бесперспективность сопротивления, командование гарнизона рейхстага предложит начать переговоры – но с непременным условием, что с советской стороны должен присутствовать офицер в звании не ниже полковника. Старше майора в здании никого не окажется, а связи с полком не будет. За полковника выдадут рослого и представительного лейтенанта Береста – его переоденут и отправят договариваться с немцами в компании комбата Неустроева – вроде как адъютанта. Что немцы согласятся сдаться и будут весь день тянуться из здания рейхстага, и сложат оружие у Бранденбургских ворот; но произойдет это радостное событие не сразу, фрицы еще вдоволь потреплют нервы красноармейцам…

Максим приходил в сознание со всеми остановками и рывками обратно – в бессознательную область бытия. Он был не в курсе, сколько времени прошло. Он не мог даже вспомнить, кто он такой и что предшествовало «забвению» – впоследствии, впрочем, вспомнил.

Наконец он очнулся, весь и здесь. В его спину упиралось что-то острое, способное продырявить человека до кишок. Ноги придавило к полу чем-то тяжелым. Голова болела так, что не удавалось думать. Максим осторожно пошевелил ногой – дрогнул и обломок плиты, прижавший его к полу. «Не зажало, слава удаче…» Коренич начал медленно выпутываться, пополз, разрывая фуфайку на спине. Уткнулся во что-то мягкое, нащупал мертвые руки и ноги, чуть не сблевал. Двинувшись дальше, Максим зацепил вставшую клином балку; обвал задрожал, над головой заскрежетало. Коренич откатился, застыл в ужасе – но ничего не обвалилось, хотя и могло. Максим тяжело дышал, приводил в порядок мысли и чувства. Откуда-то сверху доносились глухие разрывы, словно в соседнем мире строчил пулемет.

Максим потерял оружие и каску (впрочем, ее – уже давно), но за его плечами висел вещмешок, где был трофейный немецкий фонарик на батарейках. Максим ощупал голову, руки с ногами. Всё болело, жгло, саднило, но кости, кажется, были целы. Его чувство опасности помалкивало – и Коренич решил, что выбрался из зоны возможного поражения. Он стянул вещмешок, нащупал фонарик.

Свет получился мерклый, дрожащий – кончалась батарейка. Максим сидел в глухом бетонном боксе на земляном полу, а в паре метров от него громоздилось что-то страшное – вывернутое, вздыбленное, с торчащими во все стороны обломками полового перекрытия. «Хорош шалашик, нечего сказать…» Он подполз поближе, стараясь ничего не зацепить. Он глянул вверх – и понял, что выбраться наружу через потолок невозможно: во-первых, до него было метра три, а во-вторых, висящие на честном слове балки не выдержали бы даже легкого нажатия. В переплетении обломков застряли несколько тел: два в немецкой форме, одно – в советской. Еще двое лежали внизу – мертвее некуда.

Максим прислушался – звуки боя отдалялись в западную часть здания, затихали. Он попытался отыскать в груде хлама какое-нибудь оружие, но понял, что теряет время.

Иссяк заряд аккумулятора в фонарике – свет мигнул и погас. Чертыхаясь, Максим потряс фонарь, но это ничему не помогло. Вспомнил, что в брюках были спички, полез за коробком. «Три штуки – надо экономить…» – Максим чиркнул серной головкой, вновь пополз к завалу, привстал, чтобы осветить дыру в потолке – мог ведь и пропустить какую-нибудь лесенку… Пламя дрогнуло и погасло. Коренич чиркнул второй спичкой, но та сломалась. И вдруг неподалеку что-то заворошилось, заворчало, закряхтело, застонало жалобно. Максим насторожился, отступил и присел на колено. Чиркнула последняя спичка, вспыхнул крошечный язычок пламени. Пространство выступало из мрака медленно, неохотно. Проявлялись фрагменты фигуры – некто, засыпанный крошкой, пытался выбраться из западни. Он оказался практически под завалом, лишь голова и часть туловища выступали наружу. На мужчине был мундир эсэсовца – запыленный, но с очевидными знаками различий: одна звезда, одна полоса. «Унтер-фельдфебель, по общеармейской классификации, шарфюрер – в войсках СС…» – подумал Максим.

Ноги немца застряли в нагромождениях обломков. Из рассеченной головы сочилась кровь. Но он был жив и, расположись звезды благосклонно, мог бы прожить еще долго. Молодой, но не юнец, с орлиным профилем, пронзительными глазами, аккуратной стрижкой – идеальный представитель «арийского» будущего, эталон германской расы. И – самое гадкое: под рукой у «эталона» оказался автомат МР-40 с оттянутым затвором.

– Кто здесь? – щурясь, пробормотал эсэсовец.

Он не видел, кто держал у него перед глазами горящую спичку.

Пальцы обожгло, огонек погас. Максим помалкивал – отделаться шуткой уже не получилось бы. Если заговорить, немец по акценту поймет, кто перед ним. А перед тем, как погас огонек, Максим видел, что эсэсовец поднимал автомат.

– Ты из какой роты, дружище? – по инерции пробормотал раненый.

И вдруг он замолчал. Немец соображал, и Максим уже знал, что сейчас произойдет. Начнет стрелять – веером, – и хоть одна из пуль, но найдет героя. Коренич нырнул вбок, пнув по пути подкосившуюся балку, а, приземлившись, не стал останавливаться, покатился дальше, пока не уперся в стену.

«Система», выведенная из шаткого равновесия, стала рушиться. Эсэсовец успел нажать на спусковой крючок, потом закричал от страха. Со скрежетом переломилась балка, висящая на гнутой арматуре, посыпалась крошка, раздался треск, и все еще целое начало падать с оглушительным грохотом. Какое-то время эсэсовец вопил, потом заткнулся. «Ладно, пусть хоть так…» – подумал Максим.

Наверху было тихо – бой временно стих. Максиму было страшно искать автомат, рыться в обломках – не хотелось приближаться к тому месту, где обрушился потолок. Свет в подвал не проникал, но Коренич чувствовал горячий воздух, идущий с первого этажа – сверху.

Видимо, разум Максима помутился: вместо того, чтобы устроиться у обвала и ждать, пока объявятся свои (ведь должны они когда-нибудь появиться!) – он пополз в другую сторону. Он помнил, как чернел в той стороне дверной проем…

Коренич полз по каменному полу, заговаривая давящую боль в голове. Он натыкался на холодные стены, проваливался в ямы. А когда боль отпустила, и Максим сообразил, что зря отправился в этот путь, возвращаться было поздно – он не помнил куда. «Ты должен выбраться, ты должен выбраться…» – стучали молоточки под черепной коробкой. Коренич уже догадывался, что провалился в подвал, где засели защитники рейхстага…

Возможно, он снова впал в беспамятство. А когда очнулся и задергался в панике, холод уже сковал его тело. Максим прислушался – вокруг было тихо, – сделал несколько разогревающих упражнений, начал размышлять. «Пока я тут валялся, немцы могли сдаться. Или попытаться прорваться – и их всех убили, и в подвалы никто не вернулся. Что-то подозрительно тихо, попрятались «генералы холодных подвалов»… Впрочем, подвалы обширные, «многоэтажные», здесь и стадо мамонтов можно упрятать, а сверху бункером Гитлера придавить… Вот здорово было бы спустить боевую группу в ту самую дыру и свалиться на фашистов как снег на голову! Но вряд ли такое возможно – в рейхстаге сотни помещений, далеко не все еще зачистили и проверили…» Максим поднялся, двинулся дальше – и внезапно услышал немецкую речь.

В этой части подземных катакомб действительно собрались остатки немецкого гарнизона. Стонали раненые, лязгало оружие, доносился многоголосый гул. Кто-то отчаянно спорил. Отблески света плясали по стенам – в подземелье стояли генераторы и было немного топлива…

Максим подкрался поближе к немцам, сунулся в стылый закуток и прижался к стене. Ему было нехорошо: наверху мучала жара, он задыхался от гари и дыма; а в подвалах гуляли сквозняки, и он замерзал; впрочем, здесь тоже пованивало. Коренич пытался сосредоточиться, понять, о чем спорят немцы, ловил нить беседы. Кто-то доказывал, что сколь веревочка ни вейся – а сдаваться придется. И нечего тут отстаивать лбом об стену свою гражданскую позицию. Разве кто-то верит в сказочку об «оружии возмездия»? Берлина больше нет, евреи с коммунистами оказались сильнее, и Германия скоропостижно скончалась. Кто-то посоветовал говорящему застрелиться – самый подходящий выход из положения. Кто-то сомневался, что русские их расстреляют – эти варвары такие отходчивые, когда перестают махать кулаками. Другой доказывал, что мертвый рейх – хуже конца света, нужно биться до последнего, показать пример стойкости и мужества грядущим поколениям. Оппонент возражал – он все понимает, он сам сражался честно, но война проиграна, и если каждый будет показывать пример стойкости и мужества, то грядущим поколениям неоткуда будет взяться. Он бы с удовольствием бросил все это дело к чертовой матери и рванул в Дрезден – искать свою Хельгу и детей. Другой разворчался – мол, нечего тут дискутировать, нужно отдохнуть, пока есть возможность. А чем заняться в ближайшее время, решит командование – кажется, оно уже начало договариваться с русскими…

Где-то далеко, за бетонными стенами, разразилась чехарда взрывов, и у подвальных обитателей вновь сдали нервы. Люди возились, гудели, кто-то нервно хохотал, требуя еды – мол, когда же наконец 18-я механизированная дивизия сюда прорвется и накормит героических защитников рейхстага? Хлопнул выстрел, немцы заволновались, но кто-то успокоил: все в порядке, гауптштурмфюрер Клаус Гюнше покончил с собой. Потом в отдалении прозвучал еще один выстрел, и никто уже не спрашивал, что это значит – людям становилось неинтересно, их охватывала апатия.

Послышались шаги – кто-то шел по коридору, подволакивая ноги. Максим затаил дыхание, прижался затылком к стене. Пасмурный свет разливался по узкому пространству. Мимо него, словно привидение, протащилась согбенная фигура защитника рейхстага – китель расстегнут до пупа, каска сдвинута на затылок. Немец тащил за собой, держа за ствол, пулемет MG-40. Рукоятка скребла по полу, издавая неприятный звук. С плеча эсэсовца свисала пулеметная лента, уложенная в несколько рядов.

Он уже прошел, когда Максим выбрался из закутка и тихо бросил:

– Эй… – Не хотелось бить в спину.

Немец неохотно обернулся… и даже не стал сопротивляться, когда нож русского пропорол эсэсовский мундир и погрузился в живот. Лишь когда стало больно, немец жалобно вскрикнул и схватил Максима за плечи. Уставился в глаза незнакомцу – с какой-то щемящей безысходностью. Не сказать, чтобы Максимом в эту секунду овладела испепеляющая любовь ко всему человечеству, но что-то похожее на укол совести он почувствовал. Пристроил покойника на полу, перехватил пулемет и шмыгнул обратно в закуток. Поступок с тактической точки зрения был не самым удачным, но его руки работали быстрее головы.

Коренич прислушался. За стенами услышали вскрик, прокомментировали, всех перебил офицер и отдал распоряжение: штурману Маковски и обер-гренадеру Цингеру выяснить причину и источник крика. А по исполнении, разумеется, доложить.

Услышав звуки их шагов, Максим прислонил пулемет к стене, вновь обнажил нож. Подошли двое, обнаружили на полу бездыханное тело, встревожились. Но не только у Максима были проблемы с головой. Немцы подбежали к павшему товарищу, опустились на колени. Коренич выскочил из закутка и набросился на них – он бил ножом куда придется, рычал, изрыгал проклятья. Немцы ошалели, один истошно закричал, зажав рукой проколотый глаз, другой, порезанный, пустился наутек, но каска упала с его головы, и он благополучно об нее запнулся. Хотел подняться, но очередь из «шмайссера» пропорола его спину.

Когда фашисты наконец сообразили, что за стеной творится неладное и решили разобраться, Максим их уже ждал – в глубине коридора, где не горела лампочка. За плечами у него висели два добытых в бою автомата, приклад пулемета он сжимал под мышкой – чтобы пули ложились кучно.

Прибыло пять немцев. Они протопали по коридору, узрели тела, но не стали нагибаться; собрались полить темноту свинцом, но невидимый пулеметчик их опередил. Он нажал на спусковой крючок и держал, пока не кончилась лента. Промахнуться в этом коридоре было невозможно. Пули кромсали уже мертвые тела, заставляя их дергаться, словно живых…

Когда фашисты стали швырять гранаты в заваленный трупами коридор, незримого «мстителя» там уже не было. Но в следующем проходе рассвирепевших эсэсовцев вновь поджидала засада. Двое скорчились в конвульсиях, остальные, злобно вопя, опустошали рожки в темноту, где уже снова никого не было…
Максим выбросил отслуживший пулемет и побрел, шатаясь, из освещенной зоны, погружаясь в черноту необитаемой части подземелья. Он на ощупь проходил повороты, останавливался, чтобы отдышаться и вылить из желудка остатки рвоты. А немцы, потеряв ориентир, перекликались в параллельных коридорах, палили в темноту. Вскоре их выстрелы стали тише, крики – глуше, потом и вовсе пропали. Максим схватился за стену, голова его закружилась. Он повалился, потеряв сознание, – просто чудо, что не раньше.
Максим не знал, сколько времени пролежал в беспамятстве – неделю, день, час?.. Очнувшись, он нашел в себе силы подняться, побрел, держась за стенку. Автоматная сталь приятно холодила руку. Он хотел и дальше партизанить, но силы почти иссякли. Максим брел, не осознавая куда, пока вдали не забрезжил электрический свет. Приободрился, когда набрел на коридор, заваленный телами эсэсовцев. «Моя работа», – с гордостью думал он, перебираясь на четвереньках через груду мертвецов. Сжал автомат, отдышался, мимоходом удивляясь тишине, и шагнул за поворот, готовый строчить, пока не уничтожит весь попрятавшийся гарнизон…

В подвалах не было никого, кто мог бы сопротивляться. Валялись пустые консервные банки, обрывки одежды, проводов, окровавленный перевязочный материал и даже несколько мертвецов – судя по бинтам, скончавшихся раненых. Пахло вонючим немецким табаком, нестиранными носками, потом. Немного озадаченный, Максим двинулся в соседний «мешок», но и там было пусто – лишь голые стены и явные приметы недавнего пребывания людей.

– Куда же вы попрятались, нелюди? – бормотал Максим, осматривая помещение за помещением. – Где вы все? Это нечестно…

Мозг работал вполсилы. Коренич не догадался, что немцы могли покинуть подвалы, сдаться в плен со всеми потрохами – все полторы тысячи эсэсовцев, курсантов, военнослужащих вермахта, вспомогательных подразделений…

В шесть часов вечера бойцы Неустроева, осматривающие подвалы, заметили подслеповато щурящегося бойца. Лохмотья, в которые он был одет, отдаленно напоминали форму советского солдата. На коленях у бойца лежал немецкий автомат. Еще один висел за спиной. Идти он не мог – сидел у стены, – и бойцов Неустроева заметил не сразу.

– Фриц, что ли? – озадаченно пробормотал один. – Вроде не похож. А если не фриц, то чего он тут забыл?

– Воевал я тут, ребята… – прошептал Максим. – В дырку провалился… в общем… долго рассказывать…

– Послушай, Леха, я его знаю, – сказал другой. – Он из тех штрафников, которыми наш батальон усилили. Помню этого парня – он меня оттолкнул, когда фашист гранату бросил, а потом ее обратно фашисту переправил.

– Жизнь твою никчемную спас, – удивленно почесал голову боец. – Ну, ладно, Мишка, раз такое дело – дружно взяли и понесли.

Ближе к выходу Максим уже сам переставлял ноги. Его выгрузили из пролома, заваленного кирпичами и засыпанного штукатуркой. Сознание медленно возвращалось к Кореничу. Вокруг него сновали солдаты, кто-то сдавленно смеялся. Над Берлином висело облако ядовитого дыма, но дышалось уже лучше – невзирая на запах гари. Кенигплац напоминала перепаханное поле. Вздыбленная земля, заваленные траншеи, противотанковые ежи, обломки орудий, сгоревшие танки. Все здания вокруг рейхстага лежали в руинах. Никто не кричал «ура», не подбрасывал в воздух шапки, не палил осатанело в воздух. Возможно, в будущем в фильмах о взятии Берлина будут показывать ликующие толпы на ступенях павшего рейхстага, все такое, а сейчас… Армия валилась с ног, от нее почти ничего не осталось, люди хотели элементарно отдохнуть, не думая о войне.

Работали похоронные команды – серые личности в длинных шинелях бродили среди павших, отыскивали раненых, сортировали трупы… Погибших было не счесть. Кричали о потерях немцев – 2500 убитых при штурме, 1650 сдавшихся в плен. О своих потерях заявляли скромно: по официальным данным, 150-я стрелковая дивизия при штурме потеряла 18 человек убитыми и 50 ранеными. 171-я стрелковая дивизия – 14 убитыми и 31 ранеными. В своих мемуарах полковник Зинченко – командир 756-го полка – впоследствии укажет, что в боях за рейхстаг дивизия потеряла 63 человека убитыми и 400 ранеными. Очевидно, тысячи тел в советской форме, устилающих подступы к рейхстагу и все этажи, были из тех подразделений, которых не существовало в природе…

Ноги не держали Максима. Он опустился на ступень, закружилась голова. К нему подходили фронтовики, участливо о чем-то справлялись, удивлялись, сочувственно качали головами.

– Минуточку, – через толпу пробился молодой офицер в лейтенантской форме – на удивление чистенький, в сверкающих сапогах, присыпанных лишь легким, каким-то стыдливым пушком пыли. – Это что же мы имеем, товарищ боец? В то время когда наши войска героически штурмовали рейхстаг, выковыривали врага из подвалов, проливая кровь, вы сидели внизу, вместе с немцами, неизвестно чем там занимались… – он завис над Максимом, смотрел на него пытливо, требовательно, с какой-то брезгливостью.

– Я их уничтожал – там, в подвалах, товарищ лейтенант, – машинально отозвался Максим, поднимая голову.

– Ну, это еще надо проверить, – лейтенант сдвинул в кучку брови. – Лично мне представляется, товарищ боец, что вы просто струсили и решили отсидеться. И это еще самое мягкое из моих подозрений – боюсь, что на деле все гораздо серьезнее. Не желаете признаваться? Ну что ж, мне придется сопроводить вас в штаб полка, где компетентные товарищи во всем разберутся.

Солдаты, окружившие Максима, недовольно заворчали. Лейтенант нахмурился.

– Бойцы! Вот вы двое… немедленно доставить подозрительного субъекта в штаб… Чего вы так смотрите, вместо того чтобы выполнять? – лейтенант облизал пересохшие губы. – Я что, по-вашему, должен сделать?

– Застрелиться, лейтенант, – пробормотал Максим. – Ей-богу, это лучшее из всего, что ты можешь сделать… Вот скажи, из чего делают таких, как ты? Из натуральной древесины?

Двое или трое хихикнули. Оскорбленный лейтенант побагровел. Выхватил «ТТ» из кобуры.

– А ну, встать! Как ты смеешь!..

– Это я-то как смею… – рассвирепел Максим – и откуда только силы взялись!

Он поднялся, схватил оторопевшего лейтенанта за грудки и резко встряхнул:

– Да чтоб ты сдох, падла! Из-за таких, как ты, крыса тыловая, и нет житья в нашей стране хорошим людям! Чего примчался сюда? Кончился бой, можно и отметиться среди фронтовиков, власть свою сраную показать – ведь бояться уже нечего, так? Чего зенками лупаешь, чистюля? – он вывернул руку, и пистолет, направленный ему в живот, упал на землю; лейтенант затрясся от страха. – Перед тобой боевой офицер, шмакодявка, да я таких, как ты…

Максим, уже не контролируя себя, замахнулся кулаком – лейтенант съежился, что-то запищал, закрылся руками, защищая свою лощеную шкурку.
Коренич отдубасил бы его, как отбивную – и плевать на субординацию и нарушение воинской дисциплины, – но тут из разрушенных кварталов, примыкающих к зданию швейцарского посольства, простучала автоматная очередь, хлопнуло несколько выстрелов. Солдаты бросились к руинам, открыли огонь. Пули чиркнули по фронтону рейхстага, обвалив кусок штукатурки. Бойцы присели, кто-то бросился в укрытие. Лейтенант задергался, вырвался и, запнувшись на крыльце, юркнул в проем. А Коренича уже кто-то схватил за рукав и оттащил за поврежденные взрывами колонны. И только там отпустил – в толпе, не желающей реагировать на далекие выстрелы. Дрожало перед глазами рябое изможденное лицо с глубоко продавленными носогубными складками.

– Уходи, парень, живо уходи отсюда и старайся лейтенанту на глаза не попадаться… Упечет он тебя, ты же видишь, он дурак, таких, как он, только пуля лечит… Уходи, приятель, ищи своих, – солдат похлопал его по плечу и прыснул. – Надо же, офицер он боевой, рассмешил… Ты, слушай, не обижайся, вижу, что боевой, но какой ты, на хрен, офицер.

Максим побрел, пошатываясь, в неизвестном направлении – оглушенный, умотанный до предела, не получивший ни царапины, но практически неживой. Лица солдат сливались в заупокойный серый фон. Он спотыкался о тела, цеплялся за живых – не понимая, куда направляется и кого ищет. Ревели крытые брезентом грузовики, пробиваясь к зданию рейхстага, бегали санитары с носилками, где-то уже расчищали завалы. Кто-то увлеченно рассказывал, как немцы, сдаваясь в плен, два часа тащились из рейхстага, и так хотелось их ускорить парой очередей…

– Коренич! Глазам не верю, это же Коренич! – возликовало размазанное пятно, срываясь к нему со ступеней.

А спустя мгновение Максима уже мяли в объятиях, месили, словно тесто. Он виновато улыбался, пытаясь отстраниться, разглядеть ликующего бойца с таким знакомым голосом. «Ситников!» Небритый, оборванный – он хищно скалился и ржал как конь.

– Мужики, шнелле сюда, смотрите, кого я нашел! Давай, Максим, работай ногами, все наши уже собрались!

И вскоре вокруг Коренича уже бесновалась толпа. Солдаты гоготали, хлопали по больным местам, доносили до мятущегося сознания последнюю информацию: рейхстаг пал, что, впрочем, и так заметно, все окрестности наши, немцы сдаются пачками, а тех, что не хотят, оттесняют в центр – туда, где бункер и имперская канцелярия. Войск там хватает, справятся без осужденных, война окончена!

Максим качался как неваляшка, глупо хихикал, бормотал какие-то детские глупости: «Разве могут советские войска справиться без штрафников?» Словно из тумана выплывали изможденные лица – свои, родные, почти кровные. Кривлялся Борька Соломатин – он совсем не изменился, все тот же шут гороховый – пилотка лихо заломлена, физиономия счастливая, стырил у кого-то плащ-палатку и теперь щеголял в ней, словно это не кусок прорезиненной ткани, а гусарский мундир. Не отставал от него и Гуськов, обзаведшийся новехоньким шрамом и фиолетовым бланшем под заплывшим глазом, делающим его внешность неповторимой и предельно хулиганской. Снисходительно усмехался Асташонок, шмыгал носом-картошкой; беззаботно хохотал коротышка Шульжин; осетин Казбеков на радостях чуть не плясал. Бугаенко с перевязанной головой, морщась от боли и одновременно растягивая рот в широчайшей улыбке, тряс руку Максима и доверительно сообщал, что все безмерно счастливы. Теперь у боевой единицы будет свой командир, поскольку офицеров повыбило, другим брать на себя ответственность ни хрена не хочется (накомандовались в прошлой жизни), а у Максима неплохо получалось на Людвигштрассе.

– Командуй нами, герой, – хихикал Гуськов. – Мы согласны тебе подчиняться. Только без тупости, договорились?

– Идите вы к дьяволу, – бормотал Максим, пытаясь уже усесться на что-нибудь подходящее. – Дайте в себя прийти, черти, какой из меня командир… я сейчас усну или умру… Сколько нас осталось?

– Мало нас осталось, Максим, – помрачнел Бугаенко. – Тридцать ребят в строю. С тобой – тридцать один. Арбузова убили. Подполковник Слепокуров не вышел из боя – погиб геройски, приняв на грудь огонь пулеметчика, мы потом этого паршивца на винтики разобрали. Драгунский получил ранение в голову – хрен его знает, выживет ли…

– Подождите, – сообразил Максим, завертел головой. – А где Кибальчик?.. Его что, тоже убили? – и успокоился, когда вокруг захихикали.

– Убьешь его, как же, – ухмыльнулся Борька. – Наш Мальчиш-Кибальчиш мужает не по дням, а по часам. Он теперь такой представительный, деловой. Уже договорился с капитаном Неустроевым, что мы ему не нужны и можем отправляться к чертовой матери на дальнейшие поиски своей дивизии. Пойдем на восток, где-то там она, в кварталах. А сейчас опять убежал: вопрос первостепенной важности – раз уж мы во время штурма числились за батальоном Неустроева, то почему бы нас не покормить? К этим орлам, по слухам, уже направляются полевые кухни, скоро будут – если по дороге, конечно, не растащат. Последними суками будут, если не накормят! Жрать охота, товарищи, мочи нет!

– Вот пусть Кибальчик нами и командует, раз такой активный, – бормотал Максим. – И флаг ему в зубы, как говорится…

– Да ну его в баню, – сплюнул Ситников. – Чтобы мальчишка нами командовал? Дулю ему промеж глаз! Лучше ты, Коренич, а этот шпендик пусть у тебя за начштаба будет. Вот и он, легок на помине!

– Нас накормят, я все узнал! – лучезарно улыбаясь, объявил Кибальчик – черный, будто в ящике с углем ночевал. – Только кухня не придет, сухой паек раздадут – ну и хрен с ней, с кухней… Максим!!! – и, визжа от радости, бросился к Кореничу, у которого от такого напора окончательно помутилось в голове.

«Все кончено…» – Максим понимал это, но принять пока не мог. Война вошла в привычку – и вдруг все разом оборвалось! Где-то еще гремели бои, ворочались фашисты в Чехословакии, Австрии, но что они могли сделать, если пал Берлин? Первого мая в руках у немцев остались лишь Тиргартен и правительственный квартал, где располагалась имперская канцелярия – но и те лежали в руинах. Прошлой ночью в штаб 8-й гвардейской армии Чуйкова прибыл начальник генерального штаба сухопутных войск генерал Кребс. Он сообщил о самоубийстве Гитлера и о том, что новое правительство Германии предлагает заключить перемирие. Чуйков посмеялся, но передал сообщение Жукову, а тот – Сталину. Генералиссимус тоже посмеялся и решительно изрек: «Только безоговорочная капитуляция».

В шесть часов вечера первого мая новое правительство Германии отклонило требование о капитуляции, и советская артиллерия вновь принялась крушить правительственные кварталы. Еще держалась оборона у штаб-квартиры гестапо на Принц-Альбрехтштрассе, остатки полка «Дания» обороняли окрестности метро «Кохштрассе», а эсэсовцы из полка «Норвегия» клещами вцепились в район между Шпительмаркте и Лейпцигштрассе и не хотели его отдавать. В западной части Тиргартена сосредоточились остатки танковой дивизии «Мюнхеберг» и 18-й моторизованной дивизии – им предстояло рвануть на запад, к Шпандау и Олимпийскому стадиону…

Никто еще не догадывался, что через несколько часов радиостанции 1-го Белорусского фронта примут сообщение: «Просим прекратить огонь. Высылаем парламентеров на Потсдамский мост». Прибывший в назначенное место офицер от имени генерала Вейдлинга сообщит о готовности берлинского гарнизона капитулировать. В шесть утра командующий обороной Берлина Вейдлинг и три его генерала перейдут линию фронта и сдадутся в плен. Опорные пункты прекратят сопротивление. Войска 8-й гвардейской армии очистят от противника центральную часть Берлина. Отдельные подразделения, пытающиеся вырваться на запад, будут безжалостно уничтожены.

Никто об этом еще не знал. Даже о том, что 27-я дивизия сражается совсем не там, где ее ищут штрафники. Батальон шел на северо-восток двумя рядами – по разрушенному Берлину, мимо обугленных и расщепленных деревьев, мимо руин. Временами смещались к обочине, ждали, пока проедет военная техника, и тащились дальше, сохраняя строй.

На западе слышались взрывы, ревела бомбардировочная авиация. Многие дома еще горели, их никто не тушил, к запаху гари добавлялись запахи паленого мяса, и солдаты зажимали носы, стараясь как можно быстрее проскочить «проклятые» участки. Они почти не говорили – берегли силы; их хватало только на то, чтобы кое-как переставлять ноги. Из развалин, из многочисленных бомбоубежищ возникали мирные берлинцы, копошились на пепелищах, сновали по тротуарам. Многие со страхом смотрели на солдат. Пятились и прятались женщины – особенно нестарые. В глубине квартала играла гармошка, отчаянно фальшивил пьяный голос. Проехали несколько конных упряжек – возницы, весело насвистывая, стегали лошадок.

– Эй, служивые, кто-нибудь видел 27-ю гвардейскую дивизию? – выкрикнул из строя Бугаенко.

– Да пробегала тут какая-то, – отшутился боец с полинявшими нашивками сержанта.

– Не в тех краях ищете, – проворчал усатый коренастый старшина. – Нет такой дивизии в 5-й ударной армии, а в этом районе, как ни крути, только 5-я ударная.

– А 8-я гвардейская где?

– А хрен ее знает, – старшина откровенно пожал плечами. – Вы ищите, ищите, когда-нибудь обрящете. Только не похожи вы, парни, на гвардейцев…

– Аксельбантов не хватает? – отшутился Борька.

Следующие «встречные-поперечные» объяснили, что армия Чуйкова воевала юго-восточнее парка Тиргартен, и по логике вещей, именно там и следует искать потерявшуюся дивизию (которая для штрафников превратилась уже во что-то мистически недосягаемое, вроде чаши Грааля). Колонна повернула на юг, на Лаузицштрассе и, проклиная бардак, который занесли даже в Берлин, потащилась дальше по разрушенному городу.

А здесь было весело. Мимо с песней прошествовала рота автоматчиков. На штрафников косились с ухмылкой – что за оборванцы-доходяги? – но вслух глумиться остереглись. Вояки, дислоцированные в этом районе, устроили праздник. Выпившая солдатня в расхристанном виде болталась по улицам, швырялась камнями в окна и развалины, заливисто ржала: «Смотри, побежала, побежала…» – «А вон та рыженькая вроде ничего, ох, неохота ловить, ладно, в другой раз…» Бойцы носились по тротуарам на немецких велосипедах и хохотали, когда кто-то из них оказывался на земле. На небольшой площади, где вместо клумбы в центре зияла воронка, «гладиаторы» устроили бои на трофейных грузовиках. Изрядно побитый «Фольксваген», сотрясаясь бортами, уходил от погони. Его преследовал относительно целый «Мерседес». Из обеих машин доносился веселый ржач. Орали и свистели болельщики. Водитель «Мерседеса» резко выжал газ, намереваясь впечататься в остатки кузова, но тот, кто сидел в «Фольксвагене», внезапно совершил маневр, свернув электрический столб. «Мерседес» пронесся мимо, ткнулся радиатором в развалины и заглох. Под вопли и улюлюканье публики его соперник развернулся и, наращивая скорость, пошел на противника, целясь в кабину. Из «Мерседеса», не переставая гоготать, вывалился лопоухий детина с нашивками ефрейтора, откатился в сторону. Из «Фольксвагена» – приземистый плотный сержант с узкими глазками. Они едва успели отбежать на безопасное расстояние – и машины вздыбило, порвало, разворотило оба двигателя, а восхищенная публика неистовствовала, свистела, материлась…

Из относительно целого строения солдаты вытаскивали плотно набитые мешки, ссорились, выясняли отношения. На углу делили награбленное.

– Да ты не понимаешь, парень. Эти часы надеваешь на левую руку, эти на правую, – поучал новичка бывалый мародер. – Эти показывают берлинское время, эти – московское.

– Какой же бардак, так их растак… – чертыхался Ситников. – И что за народ, и что за командиры у этой шелупони… Лишь бы хулиганить, лоботрясничать, грабить мирных немцев – не армия, а зона уголовная!

– А всё из-за отсутствия в подразделениях должного партийного контроля, – пошутил Бугаенко.

– Да ладно вам ворчать, – отмахивался Гуськов. – Пусть ребята порезвятся. Неужели права не имеют после всего, что пережили? У нас вон в корпусе генералы из Кракова целые эшелоны с награбленным добром до дому отправляли – и посуду, и картины, и шубы дорогие, ничего не боялись. А солдату лишь пятикилограммовую посылку можно, а что в нее затолкаешь? Да нет, мужики… – смутился Гуськов, соображая, что ляпнул что-то не то. – Я в принципе против грабежа и насилия над мирным населением, но психологию солдата-фронтовика тоже надо учитывать, и каждого не расстреляешь в назидание…

Немецкие раненые, накрытые солдатскими одеялами, лежали прямо на улице. За ними присматривали немецкие медсестры, не реагирующие на скабрезные шуточки красноармейцев.

В следующем квартале толпились солдаты-победители и что-то растерянно кричали. Дюжий ефрейтор в обгорелой шинели тряс за грудки растерянного рядового. Неподалеку прохлаждался фургон медицинской службы, санитары грузили носилки с телами, укрытыми шинелями, а в стороне курил угрюмый офицер в наброшенном на плечи условно белом халате. Определить его звание было невозможно. Штрафники тащились мимо, с интересом косясь на происходящее.

– Что случилось, товарищ? – поинтересовался Максим.

Курящий смерил его раздраженным взглядом, сплюнул.

– Жизнь продолжается, товарищи бойцы… Совсем уже свихнулись в этом Берлине… Выпить душа просила, а нечего было – все уже прикончили. Нашли в автомастерской растворитель в канистрах, приняли за алкоголь и весь выдули. Ведь спиртом же пахнет! Трое сразу копыта отбросили, пятеро из агонии не выходят, не выживут ни хрена. Сильнейшее токсическое отравление. Отметили победу, кретины…

Удрученные, штрафники потопали дальше.

Следующий квартал зачищали солдаты. Там постреливали – но к этому привыкли вообще все. Звенели разбитые окна, испуганно голосили обыватели. Кто-то не желал расставаться с нажитым добром, отстаивал свою собственность. На балкон второго этажа с воплем вылетела растрепанная женщина в длинной юбке и порванной жилетке, проорала по-немецки:

– Помогите! – но сильная мужская рука схватила ее за горло и под развязный мужицкий гогот втащила обратно.

В доме что-то упало, вдребезги разбилось. Штрафники промолчали.

– Батальон, стоять! – прорычал Максим. – Вот же суки, освободители хреновы… Асташонок, Гуськов, за мной!

Коренич бросился к подъезду, дрожа от злости. Пинком отшвырнул дверь, ворвался в подъезд, заваленный битой штукатуркой. Пулей взмыл на второй этаж – сослуживцы едва поспевали за ним, – быстро сориентировался.

Квартира была просторной, с высокими потолками, вместительными комнатами, и народ здесь проживал зажиточный. Из-под рухнувшего в прихожей шкафа торчали мужские ноги в заштопанных носках, растекалась кровь. Максим ругнулся, перепрыгнул, ворвался в квартиру. «Прочесывание местности с попутным выявлением враждебных элементов» шло полным ходом. В квартире царил хаос, вещи были разбросаны, посуда – вдребезги, вещи из шкафов вытряхнуты на пол. Кто-то нарвался на «заначку» – вперемешку с вещами валялись немецкие рейхсмарки, ставшие никчемной макулатурой. В разоренной спальне царило «веселье». Несчастную немку, судя по всему, уже изнасиловали. Женщина лет тридцати – не красавица, не уродка, с пышными спутанными волосами, в разорванной юбке – она лежала на полу, рыдала, извивалась, одной рукой закрывала лобок, другой защищалась от ефрейтора со спущенными штанами, который награждал ее зычными оплеухами, и останавливаться, судя по всему, не собирался. С запястья ефрейтора на женское лицо сочилась кровь.

– Будешь знать, сучка, как кусаться… будешь знать!

Второй ефрейтор – обладатель медали «За отвагу»! – блаженно щурился, застегивая обвислые портки, похохатывал и приговаривал бархатистым голосом:

– Нормально будет, фрау, нормально. Бьет – значит, любит…

Оглянулся, с улыбочкой глянул на вторгшихся штрафников, прогудел:

– Что, братва, вам тоже не терпится? Давайте поделимся. Судя по вашему виду, истосковались уже…

Максим молча пнул его кованой подошвой в морду, а когда тот схватился за нос и закричал дурным голосом, набросился на второго. Вывернул руку, толкнул на Гуськова. Тот коротко ударил насильника в челюсть.

– Мужики, вы что творите?! – заверещал обладатель медали и разбитого носа, но рассвирепевший Асташонок погнал его на балкон, где перегнул через перила и принялся дубасить по почкам.

Штрафники одобрительно загудели, а солдаты из подразделения насильников стали возмущенно кричать, требуя оставить однополчан в покое.

– Пусть порезвятся, да? – гаркнул Максим в лицо смущенному Гуськову.

– Да ладно, Максим, не до крайности же… Негодяев везде хватает, не все же такие…

– На улицу их! – распорядился Коренич.

Разгулявшихся бойцов согнали по лестнице и выбросили на тротуар. Они пытались сопротивляться, хватались за ноги, плевались. Максим стащил со спины автомат, вскинул. Когда вокруг столпились солдаты – и свои, и чужие, – насильники молча сидели на брусчатке и скрипели зубами.

– Кто командир?! – гаркнул Максим.

Через минуту прибежал растерянный и не очень опрятный старший лейтенант в пропыленном бушлате и потребовал объяснений.

– Старший лейтенант Чумаков, командир девятой роты 454-го стрелкового полка.

– Капитан Коренич, – приукрасил Максим. – Командир отдельного батальона 27-й гвардейской дивизии. Что за бардак у вас в подразделении, товарищ старший лейтенант? Немедленно наказать этих солдат!

Решительный тон и ярость, обрушившаяся на «невинную» голову офицера, деморализовали его. Он недавно что-то ел и, кажется, пил – судя по подозрительному запашку. Лейтенант не усомнился, что оборванный разъяренный парень без знаков различия – именно тот, за кого себя выдает.

– А что они сделали, товарищ капитан? – судорожно сглотнул офицер, покосившись на своих провинившихся.

– А я еще не сказал?! – разъярился Максим. – Убийство мирных жителей – это нормально? Воровство, групповое изнасилование с нанесением побоев – это норма вещей для советского солдата, принесшего свободу жителям Берлина?

– Да ладно, капитан, ну, погорячились мужики… – вступился за своих офицер, и Максим поразился – неужели он действительно не понимает, что творят его люди? Или сам он устарел со своими идеальными представлениями о чести и достоинстве военнослужащего?

И тут загудели собравшиеся солдаты 454-го стрелкового полка. Стали выгораживать своих – мол, расслабились, но это понятно: парни с честью воевали, дрались как львы, освобождая город от немецко-фашистских захватчиков. У них заслуги, они отличные солдаты, и у каждого свой счет к врагам – у одного под Донецком фашисты семью заживо в амбаре спалили, у другого жена в оккупации повесилась, когда ее в офицерский бордель хотели определить. Не имеют права выместить свои чувства, не натерпелись? Подумаешь, немку снасильничали, подумаешь, мужика какого-то угандошили… а чего он полез поперек советских солдат, когда они в квартиру ворвались с ответственной миссией, выполняя приказ командования? Какое же это преступление? А как фашисты в нашей стране хозяйничали – неужто не ответим той же монетой? Да накося, выкуси, пробил час мести! На соседней Альбертрее вон вчера под вечер выгнали народ из бомбоубежищ – вся улица в них натолкалась – приличных баб отсортировали и всю ночь в пустом ресторане по кругу пускали и шнапс глушили. Такой вой стоял на округу! Так ни один офицер даже не пикнул – понятливые люди, знают, что нужно солдату после боя…

Под шумок однополчане прикрыли собой проштрафившихся, и тех сдуло в ближайшую подворотню.

– Пойдем, Максим, – шепнул Борька Соломатин. – Мерзко все это, но что мы сделаем? Издержки войны, так ее в дивизию… Не будем же мы драться с этими уродами – их в несколько раз больше…

Разрушенный город окутывали легкие сумерки. В кварталах к востоку от парка Тиргартен все еще было неспокойно. Мирные жители здесь почти не попадались. Из развалин доносились выстрелы. Рванула мощная граната, и обрушилась часть этажа, висящая на честном слове. Облако пыли взметнулось над районом. В глубине квартала разразилась беспорядочная стрельба. По примыкающей улочке пробежали несколько десятков автоматчиков. Конная упряжка в том же направлении проволокла пушку.

– За мной! – скомандовал Максим. – Подсобим служивым.

Один из немногих уцелевших в районе опорных пунктов, до этого часа он почему-то помалкивал. Располагался он в приземистом двухэтажном здании, окруженном деревьями и кустарником. Оно стояло особняком и было крайне неудачным объектом для пункта обороны: над ним возвышались более высокие дома. Впоследствии выяснилось, что этот дом был выбран случайно. Группа немецких военнослужащих пробиралась на запад из оккупированного Копёника, и в этом районе ее заметили. Немцам пришлось укрыться в доме и спешно выстраивать оборону – у них были пулеметы, фаустпатроны и достаточное количество гранат. Бойцы из 74-й гвардейской дивизии, входящей в 29-й стрелковый корпус армии Чуйкова, в считаные минуты обложили здание и открыли по нему ураганный огонь. Немцы отстреливались, но красноармейцам не повредили – те держали дистанцию и штурмовать здание в лоб пока не собирались, поджидали артиллерию.

Конная упряжка уже протискивалась по узкой улочке, возница кнутом и молодецким посвистом подгонял лошадок, сзади пушку подталкивали красноармейцы. Позицию для обстрела уже подготовили за углом – туда не долетали пули и гранаты. Штрафники рассыпались вдоль фасада пятиэтажки, залегли. Максим пополз к энергичному офицеру, отдающему команды из-за разрушенной трансформаторной подстанции. Его бойцы перебегали, прятались за укрытиями, стреляли по окнам. Чахлый сквер от искрящего «светлячками» здания отделял внушительный пустырь.

– Здравия желаю, товарищ капитан, – плюхнулся рядом с офицером Максим.

Тот покосился на него без особого радушия.

– Ну и рожа у тебя… Кто такие?

– Штрафной батальон 27-й гвардейской дивизии. – Коренич в нескольких словах описал злоключения батальона. – Вы же из 8-й армии, товарищ капитан? Мы своих уже замаялись искать, где только не воюем – как какие-то приблудные, ей-богу.

– Ну, мать твою, ты у меня еще дорогу спроси, нашел время, – капитан грубовато хохотнул. – Ладно, все в порядке, нас всех тут немного закружило. Капитан Червонный, 3-й полк 74-й гвардейской дивизии. Представь себе, приятель, тоже третий день не могу добраться со своими ребятами до штаба дивизии. То тут отвлекут, то там – такими темпами мы точно под трибунал угодим за оставление позиций… Да, это армия Чуйкова, но хрен бы знал, где воюет твоя 27-я дивизия. Когда 5-я армия рейхстаг брала, она вроде с юга прикрывала, атаки фрицев от рейхсканцелярии отбивала, а вот где ее сейчас носит… Думаю, ты промахнулся со своими парнями, лишку на юг протопал. Двигайте в северо-западном направлении – и будет вам радостная встреча.

– Ясно, товарищ капитан, – вздохнул Коренич. – Вы просто здорово нам помогли. Помощь требуется?

– Издеваешься? – усмехнулся Червонный. – Да у меня тут людей как грязи. Ты еще со своими отбывающими наказание. Только не хочется людей зазря класть, Коренич, понимаешь? Даже твоих не хочется. Война ведь кончилась – ну, не поймут меня их родные, когда похоронки получат.

– Согласен, товарищ капитан. Обидно умирать в такое время. А вы их из пушки достаньте – вон, артиллерия уже готова, машут вам…

– А я что делаю? – усмехнулся Червонный.

После краткого затишья обложенное здание вновь полыхнуло огнем. Немцы не жалели боеприпасов. Гавкнула пушка. Советские артиллеристы уже наловчились стрелять прямой наводкой в берлинской мясорубке: единственное крыльцо дома разворотило в щепки, в центральной части здания прогремел взрыв. Посыпались стекла из окон, вывалились несколько рам. Второй снаряд отправился вдогонку за первым, и разрушения стали катастрофическими. В здании занимался пожар, было слышно, как рушатся внутренние стены, отрываются распорки, удерживающие балки перекрытий. Но внешние стены пока держались. Под радостные вопли «болельщиков» артиллеристы перенесли огонь, и теперь во всем здании рвались снаряды, вырывались клубы дыма и пламени, частично обрушилась крыша.

– Молодцы, артиллерия! – задорно кричали бойцы.

– Всегда ваши! – хохотал рябоватый заряжающий. – Обращайтесь, если что!

– Русские, не стреляйте, мы сдаваться! – в паузе между пушечными выстрелами донеслось из дома, и из разрушенного проема высунулась рука с белой простыней. – Просим не стрелять, мы сдаваться!

– Капитулирен, проще говоря, – усмехнулся Червонный. – А куда бы вы делись, голуби подрезанные. Не вы первые, не вы последние… Прекратить огонь, никому не подниматься! – проорал он громовым голосом, и в окрестностях горящего здания воцарилась тишина; слышно было лишь, как осыпается в здании кладка, падают на чердак элементы кровли. – Эй, немчура, просим на выход, заждались уже! Обещаем не стрелять!

Солдаты выбирались из укрытий, посмеиваясь, держа автоматы наперевес. Не впервые сталкивались с подобной ситуацией – немцы тоже люди, может, и верят в загробную жизнь, но ценят тутошнюю, да и кто их там пустит в рай?..

И внезапно из охваченного пламенем здания ударил пулемет. Два бойца упали, третий схватился за грудь, недоуменно уставился в небо, выронил автомат и очень неохотно, цепляясь за воздух скрюченными пальцами, осел на землю.

– Идиоты! – схватился за голову Червонный. – Я же сказал, никому не высовываться… Красноармейцы, огонь!

Стреляли дружно, свирепо, с сатанинской мстительностью опустошая магазин за магазином. Вновь заговорила полевая пушка. Снаряды пробивали кладку, рвали в клочья оконные переплеты. Закачалась, теряя опору, часть внешней стены, стала осыпаться, проседать…

– Русские, просим не стрелять, мы сдаваться!!! – орал, срывая голос, немец. – Мы, правда, сдаваться!!!

– Хрен уж вам, вышли из доверия, вторая попытка не засчитывается, – бормотал капитан Червонный, сжимая кулаки, и злорадно урчал после каждого попадания снаряда.
Несколько немцев попытались удрать под защитой дыма – им не дали и шага ступить, нашпиговали свинцом. Вскоре отстреливаться из здания стало некому. Дом заваливался, теряя последние опорные конструкции.
Всё меньше оставалось преданных делу рейха. В районах, отдаленных от гремящего центра, устанавливалось шаткое затишье. Пожилые женщины подметали тротуары у своих домов, не смотрели на солдат, прятали глаза. Мужчин не было видно. Уже практически стемнело. С захваченных зенитных башен – Зообункера, Гумбольдтхайна и Фридрихсхайна, бывших неприступных крепостей, – советские солдаты запускали мощные осветительные ракеты. Но большая часть Берлина погружалась в пугающую темноту, опасную для всех – и русских, и немцев…

Передвигаться в этом мраке было рискованно. Штрафников остановили на блокпосте на стыке районов Бритц и Мариендорф. Начальник смены от души порадовался за штрафников – его подчиненные не успели открыть по ним огонь. Он понятия не имел, где находится 27-я дивизия, его бойцы следили лишь за двумя короткими отрезками улицы, а что было за ними – он не знал. Попенял Кореничу, что тут ходить опасно, тем более такой небольшой компанией. Недобитые немцы все еще постреливают, прячась в темных углах. Временами целые группы прорываются на запад – в оккупационную зону союзников. Эдак недолго и нарваться – не на чужих, так на своих…

Нарвались минут через пять. Несколько человек, а с ними две женщины, закутанные в платки, были захвачены врасплох посреди улицы. Попятились. Коренич прокричал на немецком – мол, всем не двигаться, будем разбираться. Хрупкую тишину порвали выстрелы, люди бросились наутек. Потерь у штрафников не было – спасла темнота и быстрая реакция.

Шквал огня ударил в спины убегающим. Когда штрафники подошли, подсвечивая себе фонарями, на мостовой в живописных позах валялось пять тел. Две женщины – молодые привлекательные блондинки – и трое взрослых мужчин в штатском. Один был пожилым, двое – явно офицерами, избавившиеся от компрометирующих мундиров с молниями в петлицах (подобную публику Максим научился опознавать и без формы).

Везение не могло продолжаться вечно, и Коренич принял решение разместить людей в надежном месте и переждать до утра.

– Неужели мы ляжем и уснем? – молитвенно вопрошали солдаты – все уже забыли, что такое сон.

Безымянная и неосвещенная площадь лежала в руинах. Здесь недавно шел бой – вокруг валялось множество битой техники. Вход на станцию метро – здесь еще сохранилась табличка «Friedenaw» – был завален мешками с песком и попахивающими трупами вояк из фольксштурма (тела красноармейцев уже увезли).

Станция метро показалась Максиму неплохим убежищем. Зажимая носы, бойцы перебрались через битое железо, мешки с песком, разлагающиеся тела, настороженно спустились в облицованное кафелем нутро.

Они перебегали от стены к стене, прикрывая друг друга. В длинном переходе включили фонарики, двинулись дальше, стараясь держаться порознь. Здесь недавно тоже бились. Выщербленные стены, гранитный пол с выбоинами от гранатных осколков и разрывов фаустпатронов. Разоренный вестибюль, поваленные турникеты. На этой станции, похоже, пересекались две ветки – местная линия и кольцевая вокруг центра, – во всяком случае, указатели сообщали о чем-то подобном. На платформе верхней станции не было живого места, гуляли сквозняки, платформы были разрушены до основания – такое ощущение, что здесь вели дуэль на пушках. Пронзительный трупный запах закладывал ноздри.

– Не уснем, – высказал общее мнение Соломатин и брезгливо поморщил носом. – Давайте ниже, мужики.

На кольцевой линии их поджидал сюрприз. Тускло горели электрические лампочки – где-то неподалеку еще работал генератор. У подножия широкой лестницы ворочались люди…

– Не стрелять, – предупредил Максим и добавил, подумав. – Или стрелять, если по нам начнут.

Удивленные, немного оробевшие, они спускались по мраморной лестницы, держа людей на мушке.

На уцелевшей платформе собралось несколько сотен жителей Берлина! Им некуда было податься, все дома в округе превратились в развалины. Женщины, дети, старики спали на полу, на принесенных из дома покрывалах, обложившись чемоданами, сумками, баулами. Люди ворочались, просыпались, со страхом таращились на пришельцев – а видок у штрафников был поистине адский. Многие женщины были в платочках, прятали лица. Кто-то намеренно пачкал лицо, стараясь себя изуродовать. Заплакал маленький ребенок, растирая глаза кулачками; кудрявая мамаша прижала его к себе – она молилась, судя по тому, как шевелились губы. Коренич подмигнул малышу, и, видимо, напрасно – ребенок сморщился, засунул кулак в рот, зарыдал в полный голос…

Штрафники пробирались через копошащиеся тела, стараясь ни на кого не наступить.

Местами платформа была освещена. С правой стороны в черноту тоннеля убегали рельсы. Тоннель не освещался, и на контактный рельс давно не подавалось напряжение. Слева у платформы застыл поезд – двери были раскрыты, там тоже спали люди. Несколько штрафников повернули к вагонам, пошли по составам, и через пару минут вытолкнули на платформу мужчину в армейских штанах и куцем пиджачке поверх дырявого свитера. Он трясся от страха, челюсть ходила ходуном.

– Будь я проклят, если это не воин Третьего рейха, – задумчиво возвестил Ситников.
– Не убивайте, я уже не воюю… у меня семья, дети… – заикаясь, бормотал немец, не надеясь, что его поймут, и очень удивился, когда Максим заговорил по-немецки:

– Какая часть?

– Батальон связи 11-й механизированной дивизии, старший стрелок Герхард Манне… – немец невольно вытянулся и снова обмяк. – Ушел с позиций два дня назад, какой в этом смысл?.. Многие уходили – их ловили карательные команды, вешали, расстреливали перед строем, все равно уходили… Не стреляйте, пожалуйста… если можете…

«Мы постараемся», – подумал Максим.

– Оружие есть?

Немец лихорадочно замотал головой.

– Нет, выбросил…

– Вали отсюда, – бросил Максим. – И не дай бог, увижу с оружием…

– Спасибо, господин офицер… – краска стыда затопила лицо дезертира, он пятился, тараща глаза, боялся повернуться спиной – так и уходил, пока не скрылся в темноте.

Солдаты падали на краю платформы, засыпали на голом полу. Берлинцы отползали от них подальше, о чем-то тревожно шептались, молились…

– Дежурим по двое, – возвестил Максим. – Смена – двадцать минут. Потом опять двое. Кто там самый бодрый? Ситников, Манохин – на пост.

Максим заснул, едва успев донести голову до мраморного пола. Отключился моментально. Все осталось за бортом – отгремевшая война, кровоточащий гигантский город со всеми видами опасности, неуловимая 27-я дивизия, пропади она пропадом…

Ему приснилась мама, провожающая сына на войну – такая, какой он видел ее в последний раз в сорок первом году. Она сгорбилась, постарела, ее лицо избороздили морщины. Матери было только сорок семь, а казалась она глубокой старухой. Ее состарили беды: тяжелая болезнь отца – он умирал от рака желудка, передвигался с палочкой, бодрился, но уже не мог о себе заботиться; смерть брата – дядя Лёня погиб при бомбежке в поезде; проклятая война; а тут еще и сын шел на фронт… В сорок втором скончается отец – Максиму сообщат в часть, но приехать на похороны он, конечно, не сможет. Еще через полгода умрет мама… Максим будет рвать и метать, требуя у начальства краткосрочный отпуск, примчится в Москву с грузовой оказией, будет очищать от снега свежую могилку, превратившуюся за сутки в сугроб, тупо сидеть перед ней, глотать слезы, потом искать могилу отца…

Рядовой Гуськов тряс Коренича как грушу, катал его по полу – а Максим все никак не мог проснуться. Отнекивался, защищался, натягивал на голову фуфайку. Стонал: «Который час? Половина третьего ночи! Не может быть, какого дьявола? Недавно легли. Я еще немного посплю…»

– Коренич, просыпайся, растуды твою, чего ты разоспался, как хорек! Да что за командир у нас такой – всё давит храпака и давит… Вставай, демоны явились по нашу душу, командира требуют!

И вдруг до Максима дошло. Впервые он так вел себя на войне! Коренич подпрыгнул, сжимая автомат. Метро, полумрак, платформа, мирные жители еще здесь – а куда б им было деться. Колышутся тени штрафников – кто-то проснулся, остальные спали мертвецким сном. Из мутного электрического света проявлялись чужеродные фигуры. Несколько автоматчиков в плащ-палатках настороженно осматривали платформу. Приблизился офицер – довольно рослый, грузный, в фуражке, плотно надвинутой на уши. Плащ-палатка на плечах, погоны не видно…

– Вы командуете группой? – строго спросил он.

– Представьтесь, товарищ офицер, впервые вас вижу, – Максим откашлялся.

– Да чтоб вас… – офицер вполголоса ругнулся. – Майор Агапов, Управление контрразведки СМЕРШ 1-го Белорусского фронта, первый отдел. Посмотрите документы, если не верите.

«Ни хрена себе, – подумал Максим. – Первый отдел – агентурно-оперативная работа в центральном аппарате Наркомата обороны. Далеко же его занесло…»

У Максима тревожно сжалось сердце: «Эти демоны всегда некстати… ВЧК, НКВД, СМЕРШ, Министерство государственной безопасности… По наши души пришли!»

Внезапно он вспомнил один день в марте 37-го, когда от страха чуть не умер. Максиму было тогда девятнадцать, он учился на втором курсе, он возвращался со свидания с любительницей классической поэзии и поцелуев в парке, и жизнь казалась ему прекрасной и удивительной. И вдруг возле дома – «воронок» у подъезда, люди в строгой форме, ждут, курят… Максим знал, что за людьми приезжают, увозят туда, откуда практически никто не возвращается. Его ноги внезапно отяжелели, мозг парализовала мысль: «Это за отцом прибыли! Большой начальник на железной дороге, всегда найдутся завистники и злопыхатели, а народ нынче грамотный, строчить доносы и кляузы научился!» Максим встал за деревом, едва дыша от ужаса. Стиснул волю в кулак, шагнул к подъезду… сам не помнил, как прошел мимо курильщиков в шинелях, поднимался, с трудом переволакивая ноги через ступени. Двое в форме стояли на площадке его этажа и смотрели на Максима очень внимательно. «Так и есть, – окончательно скис парень. – Отец ведь ничего плохого не мог сделать, он душой и телом предан Советской власти, он работает на нее как проклятый всю сознательную жизнь!» Двое неохотно посторонились, продолжая прожигать его взглядами, Максим шагнул к своей квартире… И тут отворилась дверь соседней квартиры, и люди в форме вывели смертельно бледного Юрия Павловича – какого-то мелкого функционера в Наркомате тяжелой промышленности. Дверь захлопнулась, арестованный и конвой стали спускаться, на площадке у дверей остался лишь Максим, обливающийся ледяным потом. «Пронесло…»

Родители были дома, сидели тише воды, ниже травы: они прекрасно слышали, что творится за дверью.

Отцу несказанно повезло – не забрали в смутные годы. Но судьбу не проведешь – в тридцать девятом у него нашли рак, который не удавалось вылечить.

– Рядовой Коренич, – представился Максим.

– Рядовой? – опешил майор Агапов. – В вашей группе нет офицеров?

– Здесь все офицеры, товарищ майор.

– Да черт вас побери, – разозлился контрразведчик. – Почему вы выражаетесь загадками, рядовой? Что за подозрительной группой вы тут командуете? Нам некогда решать ваши ребусы, у нас срочный приказ…

«Это не по нашу душу, – успокоился Максим. – А по чью?»

– Отдельный штрафной батальон, товарищ майор… – несколькими сжатыми фразами Максим описал героическую летопись батальона майора Трофимова и злоключения, с которыми тот столкнулся в лабиринтах германской столицы.

– Ну и дела… – озадачился майор Агапов. – Ну что ж, проверять ваши слова нам некогда, будем надеяться, что вы не лжете, Коренич. Война кончается, немцы продолжают массово сдаваться. Но не все. Высокопоставленные гниды пытаются прорваться на запад – сдаться добреньким английским и американским союзникам. Наша задача – этого не допустить…

– Вы тоже выражаетесь загадками, товарищ майор, – перебил Максим.

– Ну, надо же, какими независимыми стали наши офицеры в сорок пятом, – усмехнулся майор. – Позволяют себе такое, что не позволили бы в сорок первом.

– Мы искупили свою вину, товарищ майор.

– Даже те, у кого ее не было, – подал голос подслушивающий Бугаенко.

– И долг перед Родиной перевыполнили, – проворчал Ситников.

– И пусть кто-нибудь скажет, что это не так, – ударно завершил Борька.

– Прекращайте нарываться, – разозлился майор. – Никто не умаляет ваши заслуги. Нам требуется помощь. Сколько у вас людей, Коренич?

– Со мной тридцать.

– Отлично. Со мной четверо. Было больше, но на Германштрассе мы попали в засаду, были вынуждены вступить в перестрелку… В трех пролетах отсюда, на запад по южной ветке кольцевой линии метро, есть вход в узловой бункер связи. Судя по данным разведки, промахнуться невозможно – есть там несколько характерных примет… Массивное сооружение с тремя ярусами ниже линии метро. Объект не укрепленный, но хорошо засекреченный. Имеется информация, что там скрывается одна фигура… м-м, в поимке которой крайне заинтересовано советское правительство… Ну, хорошо, – решился майор, видя, что Максим не отводит от него взгляда. – Вчера советские войска взяли цитадель в Шпандау – это запад Берлина. Не все знают, что это был исследовательский центр по изучению нервно-паралитических газов – в частности, зарина. Несколько информированных пленных независимо друг от друга подтвердили, что ведущий специалист института, известный в узких кругах доктор наук, состоящий, естественно, в СС, укрылся в бункере с ближайшими коллегами и ждет подходящего момента, чтобы улизнуть. Вы позволите не озвучивать его имя? Ведь существует же понятие государственной тайны. Не время тянуть резину, Коренич. Только внезапность… пока в бункере нас не ожидают. У меня приказ – и будь я проклят, если его не выполню…

– С четырьмя автоматчиками вам будет сложно, товарищ майор, – согласился Коренич. – Представляю вашу радость, когда вы на нас напоролись. Надеюсь, вы понимаете, что не являетесь моим непосредственным начальством? Формально я имею право не подчиняться вашим приказам.

– Формально – имеете, Коренич, – согласился майор. – Меньше всего хотелось бы вам угрожать… Послушай, лейтенант, – майор Агапов сменил тон и заговорил как нормальный человек. – Прошу тебя, помоги. Плевое дело, здесь час маршевой рыси по тоннелю. Фонари имеются. Свалимся внезапно – эти твари даже сопротивляться не будут. А теперь о твоей выгоде. Во-первых, благое дело для Родины – это же для тебя не пустой звук, верно? Во-вторых, вам все равно идти на запад, поскольку 27-я дивизия – я это точно знаю – дислоцирована в Шмаргендорфе, а это в двух шагах от нашего подземного городища. И в-третьих, Коренич, – Агапов сделал выразительную паузу. – Не стоит пренебрегать рукой помощи, которую может протянуть майор из 1-го отдела СМЕРШ. Соображаешь? Твои штрафники который день бродят неизвестно где… не возникай, я тебе верю, но поверит ли командование? Кто подтвердит, что вы героически штурмовали Берлин в составе чужого фронта, и все такое? Где те люди, что замолвят за вас словечко? Разбросала война, иных уж нет, а те далече. А в штабах и контрразведке достаточно дебилов, думаешь, будут особо вникать в условиях военного времени? Понимаешь мою мысль? Запомни, Коренич, майор Агапов помнит добро и обладает собственным кодексом чести – пусть он кому-то и не нравится…

– Максим, кончай выдрючиваться, давай подсобим майору, – подал голос Ситников. – Один хрен на запад идти, так лучше уж под землей.

«С чего он взял, что под землей лучше?» – недовольно подумал Максим. Не нравилась ему эта новая «подработка», он предчувствовал недоброе – но отказаться не мог.

– Хорошо, майор, ведите нас в свой тоннель. Надеюсь, знаете, что делаете.
– Отлично, Коренич, – обрадовался Агапов. – С твоим-то войском мы быстро зачистим эту протухшую «землянку».
Они уже спрыгивали с платформы, уже спотыкались о невидимые в полумраке рельсы, когда кто-то приглушенно окликнул:

– Макс?

Коренич завертел головой – мир, конечно, тесен, но чтобы вот так… Пригнувшись, словно пули свистели вокруг, к нему бочком семенил старый знакомый Хольдер, нервно улыбался, потирал ладошкой лысеющий затылок. Немец изменился за четыре дня: переодеться не удосужился, но сорвал погоны с униформы, «орлиный» символ рейха с груди, поверх пропитанной грязью униформы натянул какую-то блеклую жилетку. Он постарел, лицо и шея окончательно сморщились, движения были какими-то судорожными, неловкими.

– Ба, – изумился Коренич. – Дружище Макс… Какими судьбами?

Штрафники одобрительно загудели – многие помнили немца, выручившего их на баррикадах. Борька даже хлопнул Хольдера по плечу – впрочем, перестарался, от дружеского удара младший инспектор уголовной полиции чуть пополам не сложился.

– Не сразу узнать, Макс… – сипло бормотал немец. – Смотреть и не узнавать, ты очень измениться…

– Макс, ты тут откуда? – опомнился Коренич. – Кому было сказано бежать из Берлина?

– Я помнить, я все помнить… – немец заискивающе смотрел на него печальными глазами. – Много тут быть, Макс… Взрыв, меня контузить, день валяться… Куда-то идти, убегать от ваших солдат… они были такой пьяный и всех стрелять… Затем ходить по метро, оказаться здесь, на Фриденау… Я встретить друг, мой сосед в Потсдам… – водянистые глаза Хольдера наполнялись слезами. – Он бежать в Берлин, когда ваши танки подъехать близко… Он рассказать… Нет моя Моника больше, Макс… – немец жалобно сморщился, сухая кожа на скулах сделалась тонкой, побелела, и у Максима екнуло сердце. – Ваши танки еще не подойти, СС вешать и расстреливать дезертиров – тех, кто не хотеть воевать, искать их в подвалы, квартиры…

Немец надрывно закашлялся, Максим терпеливо ждал. В победные для немцев времена так называемые айнзатцкоманды, набранные из зверей из СС, СД, сжигали деревни на территории СССР, вешали мирных жителей, партизан, пленных красноармейцев. Теперь те же самые команды убивали своих – хватали по первому подозрению, не церемонясь – и правых, и виноватых, вешали и стреляли сотнями, тысячами, чтобы поднять боевой дух оставшихся, переломить хребет наступающей Красной армии. И что, удалось?

– Соседка прятать дезертир… – спотыкаясь, бормотал Макс. – Пришли СС, хватать всех… Моника хотеть заступиться за соседку – она хороший фрау… А те были злой, выстрелить… – Макса Хольдера буквально затрясло. – Дети взять другой соседка, они живы, а вот Моника… Макс, я ненавидеть СС… Я не знать, как мне попасть в Потсдам… Макс, я с вами, можно? Я знать Берлин, я убивать СС…

– Сочувствую тебе, Макс, – буркнул Коренич.

– А это что за хрен с горы? – недовольно бросил Агапов, видя, что штрафники остановились. – Немец? Водим дружбу с противником, Коренич?

– Стараемся, товарищ майор. Не поверите, но не все немцы – сволочи. Этот парень нам помог – провел по коммуникациям, благодаря чему при наступлении удалось избежать лишних потерь. Он мобилизованный, работал в уголовной полиции, отлично знает Берлин…
– Да и черт с ним, – отмахнулся Агапов. – Хочет с нами тащиться – путь тащится. Но это на вашей совести, Коренич, несете за него ответственность.
«С чего они решили, что под землей будет проще?» – думал Максим, проклиная подземелья.

Тоннель не освещался, а в карманных фонариках штрафников быстро сели батарейки. Спасало только то, что люди Агапова запаслись мощными фонарями. Их распределили по колонне, и штрафникам как-то удавалось не ломать ноги и не сворачивать носы. Хольдер дышал Кореничу в затылок, что-то бормотал, но Максим его почти не слушал. В тоннеле было холодно, люди стучали зубами, приглушенно матерились.

Шли двумя колоннами, прижимаясь к стенам. Рассеянный свет вырывал из темноты стальные рельсы и стены в ржавых потеках, увитые проводами, соединительными коробками, трансформаторными устройствами. Солдаты опасливо косились на стальные двери, на ответвления от тоннеля и проваливающиеся вниз лестницы. В закоулках пищали крысы, и Кибальчик, идущий рядом с Максимом, с придыханием шептал, что больше всего на свете ненавидит крыс:

– Уж лучше фашисты, чем крысы, они симпатичнее, фашистов можно убить, а крыс сколько ни убивай – их только больше становится…

По пути наткнулись на поезд, застрявший в тоннеле. Можно было представить себе, чего натерпелись люди, когда электричество исчезло и поезд встал на «полном скаку» – посреди перегона, под толщей земли и бетона… Красноармейцы вжимались в стены, протискивались сбоку. Несколько солдат залезли в поезд и пошли по пустому составу, а потом спрыгнули с торца последнего вагона. Пассажиры, судя по всему, вернулись на станцию пешком. Валялись какие-то вещи. У стены лежала мертвая немка – наверное, сердце прихватило, и никто не помог…

Платформу следующей станции преодолевали, пригнувшись: майор велел «не отсвечивать». На платформе никого не было, только валялись мертвецы. И снова черный тоннель…

Максиму было чертовски неуютно, и чем дальше он шел, тем сильнее сжималось сердце – тем особенным страхом, который не может возникнуть на поверхности.

– Мужики, не отставайте, – умолял идущий впереди майор. – Поднажмите, немного осталось… Коренич, прикажите своим людям не шуметь – они не на базаре!

В темноте шуршали крысы – попискивали противными голосками, высовывались и снова прятались. Одна из тварей перебежала дорогу Кибальчику – словно чувствовала, что с этим парнем можно порезвиться. Боец ахнул от страха, скинул автомат, чтобы набить грызуна свинцом – хорошо, что идущий сзади Манохин не дал ему это сделать:

– Стрелять нельзя, ты чё!

Движение встало – впереди появились какие-то люди. Автоматчики Агапова сдержались и не стали стрелять, бросились ловить местных «призраков», но те попрятались по щелям, растворились в темноте.

– Товарищ майор, это дети, ей-богу, дети… – возбужденно шептал боец. – Лет по десять-одиннадцать, рваные, грязные, гавроши какие-то… Нет чтобы мамок держаться – шакалят в тоннеле.

– Да нет у них, поди, уже никаких мамок, – отмахивался другой. – Поубивало мамок, вот и спустились в метро, обживаются. Хорошо еще, что фаустпатроны с собой не прихватили. Этого дерьма столько по Берлину валяется…

Чуть прошли вперед – засекли группу военных. Те не убегали, не отстреливались – у них уже не было ни оружия, ни желания. Изможденные, оборванные мужчины в обмундировании вермахта сидели на рельсах, щурились от яркого света и покорно ждали расстрела. На них было страшно смотреть. Худые, всклокоченные, обросшие щетиной, с ввалившимися глазами, они не были похожи на людей. Один из компании, с погонами фельдфебеля и оторванным нагрудным карманом, тяжело вздохнул, пригнул голову, скрестив руки на затылке. Даже у автоматчиков Агапова не хватило духу выстрелить. Бедняг оставили в покое, обогнули, побежали дальше. Но тут немцы заворочались, стали подниматься, что-то жалобно закричали вслед убегающим. Солдаты остановились. Фельдфебель заламывал руки, умолял о чем-то насущном, чрезвычайно важном.

– Ну что еще такое? – возмущенно выкрикнул Агапов. – Чего они там лопочут?

– Они голодные, товарищ майор, – смущенно объяснил Максим. – Говорят, что уже неделю не ели ни хрена. Пока воевали, их морили голодом – продовольствие практически не подвозили, а как разгромили батальон да разогнали по норам – и подавно. Всё, что можно было съесть, гражданские съели, голодуха тут у них в Берлине…

– Я тоже голодный, – насупился Хольдер. – Я тоже два дня не есть, но я же не унижаться!

– Пусть крыс едят, – огрызнулся кто-то из автоматчиков.

– Так они и едят… Только у них даже спичек нет, чтобы огонь развести…

– Ну, не знаю, мужики, – Агапов как-то смутился. – Мы сами в последний раз в семь вечера клевали, не до еды как-то, да и нет у нас с собой ничего… Черт с ними, бросьте им что-нибудь, если имеется провиант… ну… из этих самых, как их… морально-этических соображений.

Кто-то бросил задубевшую буханку черного хлеба, кто-то банку овсяной каши. Максим избавился от консервированных сардин. Немцы благодарно лопотали, прижимали руки к груди, лезли выразить признательность. Молодой паренек в обмундировании не по размеру опустился на колени, плакал, размазывая слезы. Солдаты смущенно отворачивались. Побежали дальше, стараясь не оглядываться…

Снова станция, полная гражданских. И так перепуганные, берлинцы завопили, когда из тоннеля внезапно вынеслось чумазое войско. Несколько десятков метров освещенного пространства – и опять громадная нора, прорытая под городом.

– Приготовиться, – передал по головам Агапов. – Шестьсот метров от станции «Бундесплац», сразу за развилкой на метродепо.

Подходы к бункеру не охранялись. Углубление в правой стене, провал, коридор, тусклое освещение – значит, генераторы работают…

– Коренич, оставьте здесь троих бойцов! На всякий случай. И, ради бога, давайте без шума, чтобы не вспугнуть этих уродов раньше времени.

Извилистый колодец, устремляющийся вниз, в преисподнюю; крутые ступени, гирлянда лампочек, сырые стены. Солдаты шли на цыпочках, трепеща от возбуждения, готовые броситься на врага.

Бункер не охраняли. «Тамбур», в котором по идее должен был стоять часовой, встретил солдат распахнутой дверью. Автоматчики Агапова, ведомые майором, уже исчезали в левом проходе. Отделение штрафников во главе с Ситниковым осваивало правый коридор. За ближайшей дверью сработал сливной бачок, распахнулась дверь, ударив по спине Макса Хольдера. Немец икнул, унесся носом в стену. А прямо перед Максимом объявился белобрысый офицер в чистом кителе. Он что-то насвистывал, застегивая штаны. Оружия при служивом не было. Мертвецки бледная от нехватки солнечного света физиономия вытянулась от удивления, обозревая затрапезные фуфайки и решительные славянские лица. И все же он закончил застегивать брюки и только после этого сказал:

– Вот черт!

– Ну, в общем-то, ты прав, старина, – согласился Максим по-немецки. – Представляться не будем, от обмена верительными грамотами воздержимся…

Получив прикладом по голове, немец потерял сознание и отлетел обратно к унитазу. Максим удивленно покосился на Асташонка, опускающего автомат.

– Ты чего?

– А ты чего? – проворчал Асташонок. – В немецком поупражняться сюда пришел?

– Я только спросить хотел, – пожал плечами Максим. – Не согласится ли господин временно побыть нашим проводником…

Солдаты растекались по подземным галереям, врывались в помещения, где стояли мощные генераторы, телефонные и телеграфные аппараты. Похоже, этот бункер с мощными железобетонными стенами был ранее частью сложного штабного комплекса с засекреченными линиями связи, простирающимися неведомо куда. Но сейчас тут царило запустение, многие приборы были зачехлены, другие обрастали пылью. На столах валялись оперативные карты, ворохи бумаг. Красноармейцы запинались о пустые бутылки из-под шнапса. Борька распахнул толстую книгу, валяющуюся на столе для аппаратуры, уставился в мелкий текст, потом закрыл и посмотрел на обложку.

– Что читают? – мимоходом бросил Кибальчик.

– Библию, – буркнул Борька.

– А это что? – наморщил лоб парень.

– А тебе это не надо, – отмахнулся Борька. – Лови, – бросил бойцу хрустящую упаковку. – Галет лучше покушай. Правда, у немцев они хреновые, не то что наши, песок какой-то прессованный…

В одном из помещений храпел, свернувшись в уголке, толстый связист в пилотке. Вонь в каморке стояла такая, словно он неделю питался одним шнапсом. Из другого помещения штрафники вытащили за шиворот двух осоловевших от спиртного офицеров – те лишь хлопали глазами и не могли сказать ничего вразумительного.

– В шнапсе грусть-тоску топят, – прокомментировал Гуськов. – Вот только не поможет. По моим многолетним наблюдениям, товарищи, алкоголь – прекрасная штука, если потреблять в разумных пределах, но пить, когда хреново на душе – это лишь усугублять свою драму. Хуже будет. Пить нужно с радости, с устатку или когда заняться больше нечем… Впрочем, ладно, чего я тут философствую.

– Обалдеть, – озадаченно почесал ухо Борька, созерцая подземный притон. – В этом бункере есть хоть кто-то трезвый? Мы куда попали, мужики? Ау?

Послышался пьяный женский хохот, бойцы насторожились, и через мгновение уже врывались в общую спальню.

В бункере оказался еще и бордель! Пух от вспоротых подушек и матрасов устилал пространство, точно снег – здесь неплохо проводили время. На ближайшей ко входу кровати заворочались, из-под одеяла высунулись две блаженные пьяные физиономии. Подскочивший Бугаенко сдернул одеяло… и, видимо, зря.

Солдаты заворчали.

– Не, ну нормально! Мы не жрем, не спим – а они тут пьют и трахаются! – выразил общее мнение Бугаенко.

Казбеков – тот еще блюститель нравственности, – оторвал немца от дамы, принялся лупить по чему ни попадя. Женщина захохотала, изогнулась в соблазнительной позе. Бойцы таращились на нее с открытыми ртами.

– Зашибись, – судорожно сглотнув, резюмировал Борька. – Но я, пожалуй, пойду. Вдруг она заразная? Мужики, не советовал бы прикасаться к этому существу – впрочем, дело ваше…

Оставив пьяниц в «общей спальне», солдаты пошли дальше. Вниз по коридору было еще хуже. Перешагнув через пьяного немца, спящего на лестнице, штрафники спустились в просторную столовую. Здесь было несколько высоких столиков неподалеку от барной стойки – выпивать и закусывать за ними можно было только стоя. Группа штабных офицеров расположилась в углу – рослые, представительные, без ремней и с расстегнутыми воротниками – они увлеченно пили коньяк, переговариваясь каркающими голосами. Они еще стояли на ногах, но уже ничего не воспринимали: не видя бойцов Коренича, продолжали выпивать и разговаривать. У немцев были бледные, неживые лица, красные воспаленные глаза, свидетельствующие о переживаниях и бессонных ночах. Русоволосый оберст-лейтенант медленно повернулся, схватившись за плечо коллеги, обволок мутным взглядом приближающуюся «судьбу», что-то бросил. Офицеры вразнобой засмеялись.

– Дела-а-а, – протянул Ситников. – Мне одному кажется, что эти люди о нас невысокого мнения?

– Может, расстреляем? – неуверенно предложил Шульжин, покосившись на уставленную бутылками стойку – в живописной галерее стеклотары зияли крупные дыры.

– Да пошли они, – буркнул Бугаенко. – Патронов жалко на эту публику.

– Хотелось бы сразу предупредить, товарищи офицеры – мы сегодня не пьем, – строго сказал Максим. – И с нашими немецкими коллегами не братаемся.

Оберст-лейтенант отвернулся, презрительно демонстрируя стриженый затылок, и офицеры снова погрузились в беседу.

– Ну, точно, мы чужие на этом празднике жизни, – прокомментировал Ситников, перегибаясь за стойку.

Распахнулась дверь в глубине помещения, и за ней обозначился щеголеватый майор. Он был одет по полной форме и трезв – в отличие от сослуживцев. Встретить посторонних в «помещении для принятия алкоголя» он, видимо, не ожидал. Хотел войти, но передумал. Посмотрел на солдат противника, сглотнул – словно ежом подавился. Холеные пальцы потянулись к кобуре. Майор побледнел… и захлопнул дверь.

Казбеков и Шульжин подлетели к ней, прижались к косякам.

– Давай, дорогой, – выразительно кивнул Казбеков на дверь. – Ты мелкий, ты быстрый…

– Сейчас… – Шульжин наморщил лоб. – До трех досчитаем, куда нам суетиться.

На счете «два» за дверью сухо прогремело. Шульжин удовлетворенно кивнул – словно ждал чего-то подобного. Осторожно приоткрыл дверь, глянул за косяк, кивнул, увидев ноги офицера-самоубийцы, удалился на минутку, вернулся, сделав знак – мол, все в порядке.

Пирующие офицеры словно не заметили, что их полку убыло. Веселье агонизировало. Пирующие сомкнули бокалы – «за великую Германию!», – заговорили вразнобой, брызгаясь слюнями. Потом один из них обнял бутылку, пошатываясь, добрел до озадаченного Борьки и принялся взахлеб что-то вещать, выразительно показывая на бутылку и цепляя солдата за рукав. Борька сделал суровую физиономию, но вышло не очень; тогда он отстранился, давая понять, что не готов обниматься, вопросительно уставился на Коренича.

– Что он мямлит, Максим?

– Выпить тебе предлагает, – пояснил Коренич. – Он глубоко уважает Красную армию, ведь она разбила в пух и прах непобедимую германскую армию, а почему это произошло – они сейчас с коллегами как раз и обсуждают. Один из его уважаемых собеседников склонен видеть причину неудач немецкой армии в суровом русском климате. Другой – в рассогласованности действий люфтваффе, вермахта и ваффен СС, имеющих привычку тянуть одеяло на себя и строить козни смежным ведомствам. Третий считает, что русским помогли неограниченные людские резервы – их можно, не задумываясь, бросать в бой, не считаясь с потерями – в то время, когда у немцев каждый солдат на счету. И только он – майор Фредерик фон Луцке, командир особого батальона связи, который прекратил свое существование в ходе известных событий, считает, что в деле замешано что-то еще, но он уже достаточно выпил и не может стройно сформулировать незаконченную мысль. Ты не хочешь ему помочь?

– По граммульке, Максим? – смущенно попросил Борька. – Все равно воевать здесь не с кем. И я ему на кулаках популярно объясню – и про непобедимый русский дух, и про любовь к родной земле вкупе с неприязнью к чужестранцам…

– А как же партия и товарищ Сталин? – удивился Бугаенко. – Разве не они вели нас в бой, вдохновляя на подвиги?

– Точно, – хлопнул себя по лбу Борька. – Про партию большевиков и товарища Сталина я, к стыду своему, забыл. Именно, товарищи, именно…

– Ну, разве что по граммульке… – задумался Максим, наблюдая, как, пошатываясь, подошел к стойке Макс Хольдер, постеснялся брать что-то дорогое и изысканное, хапнул бутылку шнапса и присосался к горлышку. – Но только без фанатизма, мужики, и быстрее, пока майор Агапов со своими бойцами канителится.

Помянули «черта», как водится, не вовремя. Где-то внизу, под толщей бетонных перекрытий, вспыхнула стрельба. Отрывистые выстрелы из вальтера и пару очередей из МР-40 перекрыла трескотня советских ППШ. Солдаты всполошились, Борька оттолкнул от себя навязчивого офицера германской армии, тот не устоял и повалился на ошеломленных коллег. Офицеры попадали, как костяшки домино, последним завалился столик.

– За мной, вниз! – проорал Максим. – Все здесь? Гуськов, собирай отстающих!

Солдаты по одному выскакивали в коридор, гремели сапогами по узкой лестнице.

На нижнем уровне они нашли длинную комнату с низким потолком, уставленную аппаратурой. Навстречу солдатам, вытаскивая парабеллум, бросилась миловидная связистка в форме, строгой пилотке и молниями в петлицах.

– Свиньи, русские свиньи! – плевалась она.

– Ну, ни хрена себе, женский батальон СС, – изумился Асташонок, перехватывая парабеллум и заламывая дамочке руку.

Отнял оружие, оттолкнул ее от себя. Собрался выстрелить, но почему-то передумал – было видно по мятущемуся лицу, как он решает сложную этическую дилемму.

– Хароший девушка, да? – грубо хохотнул Казбеков, проносясь мимо.

Женщина ударилась лбом о тумбу… и всю дурь из головы выбило. Она свернулась клубочком под столом, закрыла лицо, заплакала.

– Идиотка! – проорал ей в ухо Асташонок. – Иди детей лучше рожать! – легонько треснул ладонью по макушке и помчался дальше, засовывая за пояс обретенный парабеллум.

Стреляли не здесь. Штрафники гуськом преодолели замкнутое пространство, ныряли по одному в извилистый коридор. Снова лестница, озаренная мутными бликами. Стреляли внизу, топало стадо слонов. Пролетом ниже распахнулась дверь от сокрушительного удара, выпал наружу автоматчик в плащ-палатке, пристроил ППШ к перилам, выстрелил. Вскинул голову:

– Товарищ майор, здесь они! – и загремел вниз, прыгая через ступени и плюясь очередями.

Из проема высунулся майор Агапов – возбужденный, потерявший фуражку. Он размахивал табельным «ТТ» и отчаянно гримасничал:

– Коренич, где носит ваших людей? Вашу мать!

– Верхний уровень зачищали, товарищ майор… – растерялся Максим. – Вы же не поставили конкретной задачи.
– По обстановке надо ориентироваться! – загремел Агапов. – Эти «командировочные» на втором уровне обретались, в одном из жилых помещений – ждали, пока за ними придут, чтобы безопасно вывезти… Всем вниз! Они убили моих двоих людей…

На бегу он объяснял: шли по подземелью, наткнулись на компанию в одной из комнат для отдыха – те успели среагировать. «Объект» и сопровождающие одеты в штатское, при них было трое автоматчиков. Последних положили в перестрелке (но погибли и люди Агапова), а остальные успели выскочить под прикрытием, и теперь бегут вниз по запасной лестнице. Укрыться в бункере им негде, воспользоваться другим путем они не могут, теперь одна дорога – в тоннель метро. Их человек семь или восемь…

– Не волнуйтесь, товарищ майор, – выдыхал Коренич на бегу. – В тоннеле наши люди. Забыли – мы же оставили троих?

– Дай-то бог, Коренич… Учти, без нужды огонь не открывать, а то подстрелим не того…

«Перебьется, – думал Максим. – Эти твари будут стрелять по моим людям, а мы по ним – нет?»

Сбывалось дурное предчувствие.

За толщей стен прогремел взрыв – бросили гранату. Когда, набегавшись по коридорам, штрафники вывалились в тоннель, их поджидало жуткое зрелище. Тела троих штрафников, изувеченные осколками, валялись между рельсами. Можно представить, что тут происходило: услышав шум, ребята залегли, приготовились стрелять по выбегающим. Но первой вылетела граната…

– Черт, черт! – бился лбом о стену Ситников.

Беглецы удирали по тоннелю на запад (обычная история, в эти дни никто не удирал на восток) – именно оттуда гремели выстрелы. Люди залегли, стали стрелять им вдогонку.

– Пошли, пошли! – поторапливал Агапов. – Нужно их догнать.

Дважды повторять не пришлось: взбешенные гибелью товарищей, штрафники рвались вперед. Солдаты включили два уцелевших фонаря, и мощный свет прорезал тоннель. Кто-то из убегающих споткнулся и упал, еще одна фигура метнулась к стене, забились огоньки выстрелов.

Штрафники ударили густо, не дожидаясь приглашения.

– Не стреляйте… – стонал Агапов. – Черт вас побери! На хрена нам труп этого деятеля! Он живым нужен, иначе все потери бессмысленны!

– Они и так бессмысленны, в гробу мы видали этих деятелей, – скрежетал зубами Борька, сменяя магазин.

– Ну что, мужики, погнали наших городских, – приподнялся Шульжин. – Нешто не догоним этих доходяг?

Солдаты побежали. Они спотыкались, падали, матюкались десятками глоток, кто-то орал, что разбил коленку «об этот хренов рельс». Пострадавшему посоветовали бежать на другой коленке, и солдаты невпопад захихикали. Споткнулись о труп, валяющийся поперек рельса. Рядом с трупом валялся фонарь. Бугаенко тут же им завладел, осветил тело.

– Свеженький, жив еще. Ненадолго.

Мужчина спортивного сложения лет тридцати, одетый в пиджак с короткими рукавами, дрожал и корчился в агонии.

– Не доктор, слава богу, – успокоился Агапов, пробегая мимо.

– Но определенно эсэсовец, – сказал Максим, осмотрев левую руку умирающего.

– Как узнал? – оживился Борька.

– Смотри, – Максим ткнул в оголенное предплечье, где выделялись несколько латинских букв и цифры. – Каждый эсэсовец носит специальную татуировку на внутренней стороне левой руки. Она обозначает группу крови.

– Удобно, – хмыкнул Борька. – Скоро мы эту нечисть с гарантией отсортируем.

– Быстрее, мужики, быстрее… – торопил Агапов. – Скоро станция, не позволим этим упырям выбраться на платформу!

Беглецам, похоже, не везло. На прогоне не было боковых коридоров, проходов в технические помещения – им оставалось только бежать по тоннелю; и скоро их стали догонять. Беглецы уже не стреляли, экономили патроны; было видно, как несколько фигур, пригибаясь, несутся по шпалам. Расстояние сократилось метров до семидесяти…

Стало светлее, приближалась станция.

Не так-то просто оказалось вскарабкаться на платформу – она возвышалась над рельсами больше чем на метр. Длинноногий «марафонец», забросив за спину автомат, саженными скачками обогнал бегущих, ловко скакнул на платформу. Сел на корточки, вытянул руки, чтобы помочь забраться доктору. Застрочили автоматы, «марафонец» картинно схватился за грудь и повалился обратно на рельсы. Сообразив, что выбраться не удастся и нельзя терять ни секунды, доктор сотоварищи побежал дальше, оставив одного прикрывать. Смертник лежал между рельсами и, когда погоня приблизилась, опустошил рожок длинной очередью. Двое или трое штрафников не увернулись – справа и слева от Максима захрипели, упали на колени, обливаясь кровью. Коренич прошил лежащего свинцом, помчался дальше, топая сапогами. А кучка быстроногих негодяев снова исчезала во мраке тоннеля…

– Товарищ майор, где мы примерно находимся?

– Хрен уже разберет, Коренич… – хрипел Агапов, хватаясь за сердце. – Думаю, не за горами Олимпийский стадион, это запад Берлина… Поднажмите, парни, умоляю, я все для вас сделаю!..

Тоннель уходил вправо – очевидно, в этом месте поезда притормаживали перед поворотом. Убегающие скрылись из вида, штрафники ускорились, грузно затопали. И внезапно Максим понял: это прекрасное место для засады! И тут же, подтверждая его мысль, что-то шевельнулось за углом…

– Ложись!!! – взревел Максим и, сгруппировавшись, покатился, отбивая бока.

Бегущих смело осколками и взрывной волной. Остальные упали, прикрывая головы руками.

Завыли пули. Максим лежал, зарывшись в фуфайку, с яростью грыз пропитанный грязью и солью рукав. Он никак не мог защитить своих людей…

Как только отгремело, он вскинулся на колени и принялся стрелять в темноту. Все стреляли – истекая злобой, ненавистью. Но умельцев, делавших засаду, за углом уже не было – они догоняли своих.

Погиб последний автоматчик Агапова – лежал, разбросав руки. Молодой еще, не старше Максима. Чуть левее успокоился навеки Казбеков – месиво вместо правого глаза, оскаленный рот…

– Агапова убили, – каким-то странным голосом сообщил Бугаенко.

Коренич тупо смотрел на разом постаревшего, обрюзгшего майора. Осколок вонзился офицеру под сердце, не оставив шансов. Тьма недоумения в отягощенных мешками глазах – как же так, ведь надо бежать, срочное дело, приказ командования…

– Может, пойдем уже? – опомнился Борька, растирая отбитый бок.

– Макс, ты жив? – опомнился Коренич, завертел головой.

– Макс жить, пока еще жить… – послышался жалобный стон.

Потрясенный немец сидел на корточках у стены, зажимал голову, из которой текла кровь. «Жить будет, – мысленно оценил Максим, – башкой о стену долбанулся…»

Он отмечал боковым зрением: маловато их осталось, уже не тридцать душ, как час назад.

Конечно, они пошли вперед.

Бежали тяжело, с одышкой, и плевать хотели, что нужно взять кого-то живьем: стреляли в темноту, не разбираясь. Немцы отстреливались редко, не целясь. Их скорость падала – тормозил «объект». Вряд ли крупный специалист по нервно-паралитическим газам был молод и быстр.

В какой-то момент Максим почувствовал, что бежит по воде. Сначала решил, что почудилось – но нет, под ногами определенно хлюпало. «Может, местная протечка, натекло после взрыва из водоема, которых тут, как в Венеции?» Солдаты заматерились. Они уже не просто шлепали по воде – вода затопила ступни, поднималась к щиколоткам, уровень продолжал повышаться – причем достаточно быстро.

Бойцы не знали, что творится наверху. Берлин практически пал, генерал Вейдлинг приказал войскам сдаваться, но несколько кварталов вокруг имперской канцелярии продолжали упорно обороняться, отказываясь выбрасывать белый флаг. Немцы в какой-то момент испугались того, что русские могут проникнуть в тоннели метро, обойти рейхсканцелярию под землей и объявиться в тылу. Генерал Крукенберг в спешном порядке отправил группу саперов из дивизии «Нордланд» в тоннель, приказав добраться до Потсдамерплац. Судя по всему, он распорядился взорвать тоннель, проходящий под каналом Ландвер в районе Треббинерштрассе. Эсэсовцы прокопали шурф в потолке тоннеля, заложили туда заряд. Воды канала хлынули в тоннели метро…

Уровень воды стремительно рос. Солдаты по инерции бежали, но вскоре уровень поднялся выше сапог, люди хлюпали по холодной жиже, ничего не понимая. Преследуемые перестали стрелять – похоже, и у них начинались проблемы. Вода поднималась – уже до колен, уже выше.

– Боже ж ты мой… – чертыхался низкорослый Шульжин. – Мужики, возьмите меня на ручки, я такой маленький… Нет, поймите меня правильно, я, конечно, парень боевой, вот только плавать ни хрена не умею!

– Бред какой-то! – Соломатин чуть не утопил автомат, поднял руки, чтобы увереннее передвигаться. – Мужики, идеи есть? Что за хрень тут происходит?

– Метро затопили… – кашлял догадливый Бугаенко. – Над нами уйма рек и каналов… Вот только какой светлой голове эта мысль взбрела в голову – непонятно… Думаю, не нашим – нам-то это зачем?

– И как долго это будет продолжаться? – настойчиво интересовался Кибальчик. – Пока нас всех тут на хрен не смоет? Ну и жизнь у нас, товарищи – то немцы, то крысы, то вселенский потоп, и поспать как следует не дали…

– Все девять египетских казней! – хохотал Бугаенко, хотя едва ли кто-то понимал, что он имеет в виду.

– Это Ландвер-канал, это может быть только Ландвер-канал… – стучал зубами Хольдер. – Это есть очень плохо… скоро затопить все метро…

Вода уже была по пояс, когда забрезжил просвет – снова платформа, какая там по счету? Простучала очередь, солдаты бросились к стенам, кто-то нырнул. Пули бултыхнулись в воду.

– Смотрите! – завопил глазастый Кибальчик. – Они выбираются на платформу! Вот же суки! – поднял автомат и, не прицеливаясь, принялся палить.

Станция была оформлена иначе, чем предыдущие. В этом не было ничего удивительного – платформы не возводят под одну гребенку. Солдаты видели, как беглецы карабкаются по вмурованной в бетон лестнице, оказываются на узком полуметровом отмостке, тянущемся вдоль стены, передвигаются по нему, прижавшись спиной к бетонной стене. Двое первых уже перепрыгивали на платформу. Штрафники возмущенно загалдели, стали беспорядочно стрелять. Последний бегущий замахал руками, оторвавшись от стены, и бултыхнулся в воду, взметнув шквал брызг. Его моментально залили свинцом.

Прорвалось человек пять немцев. Они уже были на платформе, которую начинала заливать вода. В отдалении кричали – убегали гражданские, прятавшиеся на этой станции. На платформе валялись чемоданы, тряпки, перевернутая детская коляска. Проблемы у беглецов, похоже, не кончились. Рослый тип в длинном плаще то ли сломал, то ли подвернул ногу. Он отчаянно хромал, бежал с трудом. Видимо, это и был «доктор Смерть». Двое сопровождающих подхватили его под локти, поволокли по платформе. Еще двое остались – начали огрызаться из автоматов. Максим почувствовал невольное уважение к этим людям: казалось бы, все горит синим пламенем, приказы начальства теряют смысл, все кончено; но нет, они до конца выполняют свой долг, как будто и на том свете с них спросят по всей строгости за невыполнение приказа…

Мускулистый и ловкий Кувшинников – до штрафбата служивший в батальоне истребителей танков – уже карабкался по лестнице. Он пробежал по узкой ленточке отмостка, выпрыгнул на платформу, перекатился и ударил раскатистой очередью. Один из немцев, прикрывающих отход, свалился плашмя в воду, второй поскользнулся, но устоял, бросился догонять своих.

Платформу уже затопило. Бойцам крупно повезло, что подвернулась станция – останься они в тоннеле, уже тонули бы вовсю. Они выпрыгнули на платформу, побежали, расталкивая воду сапогами и грозно крича. Вещи, брошенные берлинцами, скрылись под водой, и солдаты постоянно о них спотыкались, набивали шишки, топили автоматы в воде.

А беглецы добрались до лестницы. Долговязого в плаще волокли по ступеням – уже по сухому.

– Стреляйте! – отчаянно вопил Максим. – Уйдут же!

Боеприпасов оставалось до безобразия мало. Каждый выстрел отдавался ноющей болью в ушах, прицеливаться становилось все труднее. Солдаты падали на колени, старательно вели мишени. Но усталость гнула их к воде. Руки наливались чугунной тяжестью, выстрелы получались смазанными и неэффективными. Бегущие тоже спотыкались и внезапно застряли посреди лестницы. Но вот до них добрался один из тех, что прикрывал отход, схватил «доктора Смерть» за грудки, потащил наверх.

Словно ихтиандры, «трофимовцы» вылезали из воды, карабкались по ступеням, бежали наверх. Максим задержался возле трупа – тот плавал спиной вверх, – обхлопал карманы. Фашист приберег пару гранат, да не успел ими воспользоваться. Широкими шагами, разгребая воду, Коренич выбрался на лестницу, отдышался, потащился вверх.

И опять штрафников ждала засада – на этот раз в вестибюле. Эсэсовцы были отличными диверсантами. Они засели в разных концах пустынного фойе, и штрафники, бегущие к турникету, попали под перекрестный огонь. Рухнули Манохин, Бояринов, корчился в муках Гуськов – он стоял на четвереньках, обливаясь кровью, тужился, скрипел зубами – понимал, что если позволит себе упасть, то умрет. Но силы покидали его, и даже пошутить перед смертью не выходило…

Выжившие откатились, стали беспорядочно стрелять, не видя мишеней, а Максим вдруг обнаружил слева дверь – вход в одно из многочисленных технических помещений. Вряд ли там есть проход в тыльную часть вестибюля – ну а вдруг?..

Коренич откатился к двери, перебрался за порог, поднялся и заметался по тускло освещенному пристанищу дежурной смены метрополитена. «Не побывал здесь еще наш человек… И почему, интересно, электричество работает?» – мельком думал Максим, осматривая голые лавки, какие-то шкафы, аккуратные стопки рабочих журналов, выложенные в ряд письменные принадлежности.

Помещение изгибалось буквой «Г». Коренич вывалился за угол, обрадовался двери в глубине бетонного бокса, кинулся к ней, распахнул, пробежал по темному коридору, в конце которого мерцал свет, вдавился в косяк…

«Нет, определенно существует в мире Бог. А может, и не Бог – но что-то там определенно существует…» – подумал Максим. Дверь выводила именно туда, куда и требовалась – на «задворки» вестибюля. Он видел, как двое тренированных мужчин – мокрые, измазанные грязью, – проволокли справа налево долговязое тело и исчезли в широком коридоре, выходящем в город. Тот, что их прикрывал, перебежал от турникета к колонне, пальнул для острастки, потом присел на корточки, перезарядил автомат, положил под руку снаряженный рожок – видимо, последний. До него было метров двадцать. Четкий арийский профиль, ясные, хотя и малоподвижные глаза, решительное лицо. Он понимал, что умрет. Он всё заранее спланировал…

Впрочем, умереть ему предстояло раньше, чем он собрался. Максим вдавил приклад в плечо, прицелился, высунув язык от усердия, взмолился про себя, чтобы штрафники не бросились раньше времени.

Он опустошил остатки магазина. И хотя в подсумке оставался еще один – последний, – не стал терять времени, широким шагом пересек вестибюль, перешагнув через мертвеца, зашагал, ускоряясь, к коридору.

Он успел в последний момент. Еще немного, и трое беглецов свернули бы на лестницу – а там ищи их в разрушенном городе. Двое эсэсовцев надрывались, у них открылось второе дыхание, они тащили свою нелегкую ношу, почти бежали…

– Минуточку! – крикнул Максим по-немецки. – Время вышло, господа, вы не успели!

С равным успехом он мог бы выстрелить из гаубицы. Его слова произвели неизгладимый эффект. Переодетые эсэсовцы бросили своего «протеже», схватились за автоматы с раскрасневшимися от негодования лицами. Светило «нервно-паралитической» науки ткнулось физиономией в пол.

Возможно, зря Максим не вставил последний магазин в автомат – стоило убить лишь этих двоих, а важной персоне сохранить жизнь. Но тогда он потерял бы несколько секунд – последствия, как говорится, вариативны. Граната уже катилась по полу, а Максим нырял к стене, зажал уши. Немцы закричали, бросились наутек, но убраться за пределы радиуса поражения уже не успевали.

Как только разлетелись осколки, Максим привстал, швырнул вторую гранату – чтобы не было никаких неясностей. Потом, шатаясь как былинка на ветру, добрел до тел, разбросанных по кафельному полу, попинал их ногами, чтобы убедиться в содеянном. Живых не осталось. Гранаты взорвались именно там, где надо. Переодетые эсэсовцы стали порванными куклами. «Доктор Смерть» обзавелся внушительной дыркой в спине и лежал ничком, уткнувшись в пол. Максим перевернул его ногой, равнодушно рассмотрел колоритное скуластое лицо, прямые волосы с налетом седины, гордый «греко-римский» нос с крылатыми ноздрями… Операция, проводимая контрразведкой СМЕРШ, завершилась провалом. И никто уже не расскажет контрразведчикам, как погиб майор Агапов и его люди, в чем причина неудачи, как потеряли специалиста по производству химической дряни, в котором так заинтересовано было правительство победившего государства. Еще один неопознанный труп, которых в этом городе пруд пруди. Вряд ли их всех когда-нибудь опознают и упорядочат. Проще распихать людей по «братским» могилам, объявить пропавшими без вести – война все спишет, а мертвых не оживить…

Шаркали истоптанные подошвы – собирались штрафники. Максим поднял голову – ребята никак не прокомментировали последние события. Столько всего произошло, кого тут волнует гибель немецкого специалиста? Важна лишь месть, око за око, зуб за зуб. Борька, расклеив губы, вяло пробормотал:

– Да и правильно. Собаке – собачья смерть… Молодец, Максим, просто умница. Да ладно, не смотри волчонком, мы же знаем, что в душе ты добрый.

Волоча оружие и ноги, подходили отстающие. Полуживые от усталости, раздавленные гнетом, никакие – никто из них не сломался, никто не жаловался, не струсил, не смалодушничал…

– Батальон, стройсь, – хрипло вымолвил Максим, проглатывая ком в горле.

Они стояли шеренгой у стены – как будто на расстреле, – исподлобья смотрели на «самозваного» командира – самого молодого в их компании, за исключением, разве что, Кибальчика. Пятнадцать человек в строю, и Максим – шестнадцатый. Всё, что осталось от восьмисот человек майора Трофимова и капитана Кузина… Самым последним подтянулся Макс Хольдер. Он смотрелся крайне нелепо – в советской каске, ошалевший, икающий. Кажется, немцу удалось отвлечься от тяжелых мыслей о супруге.

Максим подумал: «Надо бы вернуться в тоннель, отправиться обратно тем же путем – ведь не может быть, чтобы все наши погибли. Наверняка кто-то ранен, лежит в тоннеле, истекая кровью, ждет помощи» – но отказался от этой мысли: глупо, тоннель и станции затоплены водой, не пройти, там уже не осталось никаких раненых, только мертвые – под толщей вод, хлынувших из Ландвер-канала.

– Речугу хочешь толкнуть? – облизнув губы, пробормотал Бугаенко. – Ну, давай, командир, послушаем…

– По-хорошему, надо, – согласился Максим. – Но что-то слова не лезут, и в голове желчная хрень. Я же вам не замполит, чтобы распинаться тут. Давайте договоримся, мужики – больше никто из вас не умирает. Хватит. Война закончилась, чего же мы мрем, как мухи?

– Запрещаешь? – проворчал Асташонок.

– Хорошее предложение, – улыбнулся Борька. – Что-то мне тоже все осточертело, пускай другие добивают Гитлера – это предел, Максим. Веди нас, Сусанин, над нами Берлин, а Берлин с некоторых пор стал советским городом.

– Кстати, не весь, – напомнил Ситников. – Я не имею в виду только центр. Нашим армиям просто физически невозможно взять под контроль все до единого здания и объекты. Плюс эта чертова неразбериха… Следует помнить, Максим – если мы выйдем сейчас на поверхность, это не значит, что сразу попадем в объятия наших солдат.

– Умеешь же ты утешить, – чертыхнулся мрачноватый Воркун – бывший командир саперного взвода, подтянутый, жилистый, с кустистыми бровями под массивным лбом.

– Может, отдохнем уже? Войне капут, куда спешить, хлопцы? Будем только народ смешить – когда выйдем такими полутрупами в Берлин… – предложил чубатый Лещинский – казак из станицы под Ростовом, бывший начальник штаба танкового батальона, отбывающий наказание за неумение ориентироваться в боевой обстановке (временами Максиму казалось, что все командование Красной армии обязано отбыть срока в штрафных частях – за лето сорок первого, за Кавказ, за Ржев, за Харьков, за Ростов-на-Дону).

– Посмотрим, что наверху, – согласился Максим. – Если все спокойно, полчаса на отдых и попытку почиститься. Стыдно, товарищи офицеры, на кого мы похожи.

Время остановилось. Часы на стене вестибюля показывали начало пятого, развалины окутывала предутренняя серость, но казалось, что не было ночи, не будет дня, а все останется как есть – туман, промозглый ветер, низкие тучи, кубарем бегущие по небу. Время спать всему живому… если оно еще живо. Квартал вокруг станции метро, где бойцы штрафбата выбрались на поверхность, сровняли с землей. Соседний же стоял почти целым. Впрочем, между сохранившимися зданиями чернели груды развалин – авиация союзников еще до штурма сбрасывала на Берлин тяжелые бомбы, и одной такой штуковины вполне хватало, чтобы уничтожить целой дом.

Максим приказал рассредоточиться и не подставляться под пули. Солдаты двигались по тротуарам, обходя препятствия, настороженно оглядывая чернеющие оконные переплеты, подбирая оружие, в изобилии валяющееся на дороге. Шли вроде как на восток. Бойцам казалось, что они попали в обезлюдевшее вчера. Улица выдохлась и молчала. Очень далеко, в центральной части города, еще шли бои, но интенсивность канонады шла на спад. Советских войск на Форценштрассе не было. В противном случае, штрафников давно бы остановили. Солдаты обходили подванивающих покойников. Если и начиналась в Берлине мирная жизнь, если хоронили погибших, разбирали завалы и подметали улицы, то не здесь, а в других районах. До Форценштрассе, потерявшейся в дыму западной части Берлина, у советского командования руки пока не дошли.

– Какое богатство, оцени, Максим, – Шульжин приподнял над головой связку фаустпатронов, перемотанных капроновой бечевкой. Долговязый детина из гитлерюгенда не успел ими воспользоваться – он лежал под цоколем здания, раздавленный куском бетона – в двух шагах от подвальной двери.

– Выбрось эту каку, – проворчал Борька. – Не нужна уже. Я понял, где мы находимся. У меня отличная память на карты местности. Как гляну – так монолитом в памяти, остается лишь выковырять ее оттуда.

– Ты это к чему? – не понял Максим.

– Я вспомнил карту Берлина. Эта улица выходит на площадь… не помню названия, а далее – большая и солидная Больцманштрассе. Майор Агапов упоминал, что Больцманштрассе мы уже взяли. И что-то еще было связано с этой улицей… – Борька мучительно напряг дырявую память.

– Научные институты на Больцманштрассе… – севшим голосом пробормотал Макс Хольдер. – Большие и очень важные для рейх… Да, это так, Больцманштрассе есть недалеко… – он замялся.

– Что-то не так, Макс? – насторожился Коренич.

– Можно, я идти туда? – немец как-то стыдливо показал за спину. – Вы хороший люди… но ведь не все у вас такой, да? Мы отомстить СС, хватит, я сильно устать… Я не хотеть в плен в Советский Союз… я вам много помочь, да? Надо идти в Потсдам, я еще, может, найти… – челюсть у немца затряслась.

Штрафники угрюмо смотрели на него. Всё прошло, они не чувствовали ненависти к этому немецкому парню. У каждого на войне своя личная драма, до которой никому нет дела.

– Конечно, Макс, – кивнул Коренич. – Иди. Ты помог нам. Может, повезет – выберешься. Только каску сними – не красит она тебя…

То, что случилось дальше, было просто невозможно. Война же кончилась, события в метро – уже перебор, все, хватит! Советский солдат – вынослив, неприхотлив и беспечен, но всему есть пределы!

Внезапно послышалось отдаленное урчание моторов – штрафники насторожились, Хольдер икнул и остолбенел. А из-за угла, со стороны пресловутой Больцманштрассе, стали выезжать один за другим три немецких колесных бронетранспортера, выкрашенных камуфляжной краской.

В первый миг оторопели все. В сущности, это было даже логично: война не закончится, пока не пристрелят последнего фанатика; в центре Берлина идут бои; немцы по мере возможностей пытаются прорваться. Но броневиков никто не ждал. Машины быстро катили к солдатам, в них сидели солдаты и офицеры в немецкой форме, фары прорезали дорогу, впередсмотрящие уже заметили людей в телогрейках…

– Ложись!!! – ужасным голосом завопил Максим.

«Пусть проезжают, – малодушно подумал он. – Хватит уже воевать, всех не отловишь…»

Меньше всего сидящих в бронетранспортерах волновала ликвидация «бродячего» подразделения Красной армии. Им нужно было лишь одно: вырваться! Первый БТР прибавил скорость, пулеметчик открыл огонь – и снова начался ад.

Солдаты разбегались, падали, беспорядочно отстреливались. Кто-то нырял в развалины – и откуда только силы взялись? Пули пропороли стену рядом с головой Максима, он оступился и свалился пластом, когда огненный рой закружил над головой. Маленькая колонна, проносясь мимо штрафников, ощетинилась огнем, свинец кромсал развалины, взметнулась пыль. Их снова убивали…

Никто не видел, как в этой свистопляске Шульжин кувыркнулся, спасаясь от выстрелов, прыгнул к связке с фаустпатронами, порвал веревку, раздирая кожу на руках, схватил один из гранатометов…

Колонна уже промчалась, когда вдогонку ей по диагонали понеслась граната с затупленным набалдашником, пробила броню, поразила бензобак. Взметнулся столб пламени, прогремел взрыв, и оранжевый факел слетел с дороги, вонзился в развалины. Снова рвануло, и ошметки бронированной машины вместе с содержимым разметало по горке строительного мусора. Вторая машина вильнула в сторону, но не сбилась с пути, лишь сбавила скорость, понеслась «восьмерками», отчаянно виляя, подпрыгивая на выбоинах. Второй фаустпатрон – взрыв прогремел в паре метров от левого борта, БТР отбросило вправо, кто-то вывалился из него. Водитель тормозил плавно – иначе машина покатилась бы кубарем…

Водитель третьего БТРа, ослепленный яркими вспышками, ошибся: машинально вывернул руль, и бронированное транспортное средство вынеслось к горке развалин, наехало на груду кирпичей и встало, заглохнув. Сидящие в нем стали стрелять, выпрыгивать через борт.

– Огонь!!! – Максим не слышал своего голоса, но был уверен, что орет именно это.

Те, кто выжил в огненном хаосе, яростно опустошали магазины. Подбросило Асташонка – словно пружина попала под задницу; парень заорал, преждевременно бросаясь в атаку. Пуля попала ему в плечо – он дернул им как-то досадливо, мол, как всегда не вовремя, – вторая размозжила коленку, третья попала в голову и опрокинула Асташонка навзничь…

БТР перевозил порядка восьми солдат и офицеров. Они пытались защищаться, но перекрестный огонь не оставлял им шансов. Вывалился водитель с окровавленной головой. Двое или трое попытались перепрыгнуть в развалины – их всех достали на излете. Последним спрыгнул офицер. Он выглядел как-то странно – в солдатской каске, солдатском френче без регалий и с красными штабными лампасами на галифе. Он вскинул автомат – с такой библейской миной, что в другую минуту было бы очень смешно… и рухнул под колеса, продырявленный как дуршлаг.

Пассажиры второго броневика предпочли не вступать в бой. Водитель запустил заглохший мотор, БТР сдал задом и, набирая обороты, покатил на запад по Форценштрассе. Свинец, отправленный вдогонку, никого не достал. Солдаты орали, гневно потрясая кулаками.

– Максим, неужели дадим им уйти?! – разорялся Борька Соломатин, колотя кулаком по броне БТРа. – Сколько наших положили, суки!

– Коренич, там, кажется, генерал был – во втором броневике! – хрипел Ситников. – Фуражка генеральская, мундиры эсэсовские – не простая же солдатня из Берлина бежит.

– Все в БТР! – взревел Максим, тыча пальцем в стальную штуковину, застрявшую в груде хлама; двигатель продолжал работать, его мощности хватало, чтобы выбраться задним ходом. – Кто умеет управлять этой хренью?

– Я смогу, командир! – выплюнул рослый Кувшинников, бросаясь к распахнутой дверце кабины и оттаскивая застрявшего на подножке покойника. – Мы однажды отбили у фрицев целый дивизион таких штуковин, потом порылись в них – интересно же, у нас каждый третий был механиком… В управлении все элементарно, и обезьяна сможет вести, лишь бы бензин не кончался.

Это было отчаянной глупостью и геройством, но так уж устроен русский человек: если его доведут до нервного срыва, то он никак не угомонится, пока лоб не разобьет. Плевать на усталость и конец войны! Ведь столько парней угробило!

А осталось их совсем мало. Плюхнувшись на сиденье рядом с Кувшинниковым, который, манипулируя рычагом передач, выводил БТР из завала, Максим пересчитывал солдат, забирающихся в кузов. Кто-то воспользовался дверцей, другие лезли через борт. Борька Соломатин держался за щеку – кожа на его лице была содрана до мяса. Бугаенко держался за простреленную руку, втиснулся кое-как, бочком, плюхнулся на лавку. Шульжин, глотая сопли, первым делом схватился за поникший «бортовой» пулемет над кабиной, развернул по курсу. Влезли вечно угрюмый Воркун, Лещинский, растирающий глаза, засыпанные пылью. Запрыгнул Кибальчик с горящими глазами – его почему-то решительно не брали пули. Последним втиснулся Ситников, успевший свистнуть позолоченный портсигар у мертвого штабиста и судорожно извлекающий из него сигарету. «Девять человек!..»

Кувшинников уже развернулся, переключал передачу. Трясся стальной корпус, изрыгая из выхлопной трубы зловонный дым. БТР с «генеральскими фуражками» уже светил габаритными огнями далеко впереди, уходил в отрыв.

– Мужики, здесь баба! – ошарашенно вскричал Лещинский, пролезший в заднюю часть кузова.

Кувшинников, сматерившись, завертел баранкой, Максим вскинул автомат. Это был Хольдер! Что нашло на немца?

– Подождать, подождать! – вопил дезертир, подпрыгивая как китайский болванчик. Схватился за борт притормозившей машины, кулем свалился в кузов, завозился, отдавив кому-то ногу.

– Макс, ты решил, что нам по пути? – прохрипел Борька, прикладывая бинт к лицу. – Только хрен тебе, до Потсдама не подбросим, у тебя денег нет!

Макс и сам не понимал, что за муха его укусила. А если понимал, то глубоко в душе, на бессознательном уровне. Он дрожал, нервно щипал себя за лицо, словно удивляясь, почему оно еще живое.

– Подождать… – бормотал он, безудержно икая. – Подождать…

Подождали, а что ж.

Кувшинников уверенно вел машину, объезжая препятствия, и даже что-то мурлыкал себе под нос. Вынесся к станции метро, удачно вписавшись в поворот, устремился за броневиком. А тот не менее уверенно уходил от погони. «Пустынный город! Разве возможно такое? Заброшенные дома, руины, улица, начиненная препятствиями. Никто не стреляет…» – думал Максим. Но что-то было не так, исчезло из сознания все, что было раньше, он стал остервенело растирать виски, разогревая отупевший мозг…

– То есть меня никто не слышит? – обиженно выкрикнул Лещинский. – С нами попутчица, мужики!
«Ах да, вот оно». – Максим вывернулся из кабины, переполз в кузов, полез к заднему борту, расталкивая удивленных солдат. Молодая женщина в военной форме советского образца лежала за канистрами с бензином и запасным колесом, прижавшись спиной к заднему борту. Она извивалась, мычала, хлопала большими глазами. Ее руки были связаны ремнем за спиной, во рту торчал кляп из промасленной ветоши. Русые кудряшки, симпатичное личико, испачканная гимнастерка с погонами лейтенанта, порванная юбка цвета хаки… Солдаты явно тормозили, не веря своим глазам. Женщина напряглась, глаза наполнились кровью, ноги в сапогах уперлись в борт… и она сбросила ремень, стягивавший запястья. Обессилела, затихла. Максим свалился перед ней на колени, вытащил кляп.

– Какая приятная компания, – не совсем уверенно заметил Борька.

Броневик гремел по дороге. Разрушенный мост через канал, понтонная переправа, наведенная советскими саперами. Черная мгла закрыла небо, и все «достижения» рассвета оказались насмарку – темно стало, как ночью. Расстояние между бронетранспортерами не сокращалось, немцы стреляли из пулемета, а Шульжин благоразумно помалкивал – понимал, что на такой дистанции палить можно только в молоко. Женщина перегнулась через борт, ее стошнило. Лещинский и Кибальчик, решившие побыть джентльменами, поддержали ее. Она испустила протяжный стон, стекла на лавку, потеснив оробевшего Хольдера. Макс втянул голову в плечи, съежился – вероятно, впервые его коснулась русская женщина.

– Черт… – выдохнула дама в форме лейтенанта. – Ну и ну! Надо же. Вот так угораздило. – Она судорожно втянула воздух, содрогнулась, словно пришла в себя и принялась с опаской озирать любопытствующие лица. – Не немцы. Вот так угодила я в переплет… Спасибо, ребята… Вы кто такие? Вас не из ада сюда командировали? – Женщина задержала взгляд на Максиме, и он вдруг почувствовал, как заворочалось что-то в желудке, пересохло в горле.

Он пожирал женщину глазами. «Хорошенькая, носик курносый, зеленые глаза, волосы испачканы, но почему бы не отмыть их под струей горячей воды? Не худышка, но и не «ватрушка», под гимнастеркой, в первом приближении, все в порядке…»

– Чего уставились? – испугалась лейтенант, прижала исцарапанные кулачки к груди. Ее глаза перебегали с солдата на солдата, в них было столько жалобы и просьбы… И вдруг вспыхнула: – Вот же черт… Парни, я не с немцами, не подумайте, я у них была этой…

– Пленницей, сударыня, – вкрадчиво сказал Бугаенко, забывший про свою простреленную руку.

– Ну, конечно! – девушка покраснела. – Аня Морозова… О господи… старший лейтенант Морозова Анна Пантелеевна.

– И каких же вы войск, старший лейтенант? – улыбнулся во весь рот Борька. В сочетании с располосованной физиономией его улыбка выглядела просто дьявольской.

– Журналистских… – потупилась женщина. – Военкор газеты «Воин Родины» Анна Морозова, приписана к политотделу 8-й армии. С личного разрешения и благословения генерал-полковника Чуйкова собирала информацию о подвигах воинов 27-й гвардейской дивизии при штурме Берлина… Правда, ребята, я не вру, у меня есть… вернее, был – пропуск, подписанный лично генералом Чуйковым, позволяющий находиться в зоне боевых действий… – она вскинула голову, и рассеялись последние сомнения – она смотрела дерзко, с вызовом, готовая отстаивать свою правду всеми правдами и неправдами.

– Кстати, насчет подвигов 27-й гвардейской дивизии, которую мы уже отчаялись найти, – хихикнул Бугаенко. – Можете писать про нас – не ошибетесь.

– Успокойтесь, Анна, – усмехнулся Максим. – Никто вас не подозревает в сотрудничестве с нацистами, – он покосился на ее запястья, истертые до крови. – Вот только какого хрена, простите, женщина делала на передовой, угодила в плен на заключительном этапе боевых действий? Женщина – военный корреспондент – это в порядке вещей?

– Я знаю еще как минимум двоих, – Анна дерзко задрала нос. – Валентина Леснова из 28-й армии на 1-м Украинском и Раиса Курская на 2-м Белорусском. Это псевдоним, настоящая фамилия журналистки не больно-то красивая – Шуленберг.

И тут ее прорвало! Она боевая, ей 26 лет, она окончила факультет журналистики в Москве! Она умеет стрелять и даже драться (в качестве доказательства продемонстрировала ободранный кулачок). Она окончила ускоренные офицерские курсы, но только в сорок четвертом посчастливилось оказаться при штабе действующей армии – ей и еще троим военным корреспондентам, из которых к сорок пятому году выжил только один, может, слышали про Константина Симонова? Нет?

– Какие же вы, парни, невежды! Не буду тут перед вами растекаться… хотя, возможно, попробую однажды рассказать про героические военные будни солдат штрафного батальона. Но что-то говорит мне, что этот материал не пропустят…

– Послушайте, дамочка, – картинно наморщил лоб Ситников. – Мне вот что интересно. Если существуют героические военные будни, то должны ли существовать героические военные выходные? Вы чем намерены заняться завтра вечером? Если снова, конечно, не угодите к немцам.

Солдаты расхохотались, Анна вспыхнула и чуть не звезданула Ситникову кулачком в лоб. Ей и в страшном бреду не могло привидеться, что она так позорно попадет в плен к немцам! Дивизия стояла в районе Вилмерсдорф, Анна прибыла туда только накануне. Разговаривала с солдатами, с мирными немцами – поскольку способна на бытовом уровне, благодаря факультету журналистики, общаться на немецком. Замполит 436-го стрелкового полка косился на нее как-то странно, но в целом не препятствовал. Люди ей такого рассказали… К сожалению, не для печати. С подвигами у солдат все в порядке. Многие из этих подвигов… тоже не для печати. Мирные жители… ну, ничего, потерпят. Вечером она напросилась в «ночное» с саперами того самого 436-го полка. Солдаты работали в комплексе зданий на западной оконечности Больцманштрассе. Имелось подозрение, что часть строений немцы, отступая, заминировали. Действительно, обезвредили пару мин. Она куда-то лезла, снимала «лейкой», беседовала с охочим до болтовни командиром саперов. Что потом произошло – она до сих пор не понимает. Разомкнулись замаскированные ворота, ведущие в нижнюю часть обследуемого здания, вырвались несколько броневиков. Крики, стрельба. Взорвалась граната – ее оглушило, швырнуло на землю. На ее глазах погиб словоохотливый молодой лейтенант, командующий саперами. Немцы бегали по двору, добивали раненых, ее тоже хотели добить, но какой-то офицер сказал, что эта «красотка» им может пригодиться, приказал грузить ее в броневик и срочно отправляться в дорогу – поскольку, по данным разведки, на Форценштрассе русских пока или уже нет… Откуда она может знать, зачем немцам эта русская «красотка»! Не доложили как-то, а пока ехали, особо не разговаривали, да и ей не до того было, чтобы прислушиваться к разговорам. Пистолет из кобуры изъяли, документы реквизировали, еще и ржали, пока читали…

– Позор какой! – Анна схватилась за голову. – Ну ничего, я им покажу… Оружие есть, парни? – Она подпрыгнула, выудила из-под лавки потерянный кем-то из немцев парабеллум, стала усердно запихивать в кобуру, предназначенную для другого вида оружия. – Подвинься, ты… – неприязненно покосилась на съежившегося Макса. – Немец, что ли?

– Вроде того, – отозвался Максим. – Он свой, хороший. Слушай, ты бы не баловалась с оружием…

– Да кто ты такой? – вскричала девушка, покрываясь алыми пятнами. – Я, между прочим, офицер! А ты кто такой, мать твою?

Солдаты хохотали от души (надо же, обзавелись развлечением), и пока БТР прыгал по ухабам, стараясь не отставать от преследуемого, популярно объясняли, кто такие военнослужащие штрафного батальона, чем они знамениты и почему в гробу видали женщин-офицеров, какие бы шила из задниц у тех ни торчали.

– Ну хорошо, согласна! – замахала руками Анна. – Я ни хрена не знаю, кто такие штрафники – пробел в образовании, знаете ли… Слышала, что в штрафроты посылают людей, совершивших страшные воинские преступления – то есть жалких преступников, совершивших тяжкий грех перед Родиной. Глядя на вас, кстати, укрепляюсь во мнении, что официальная молва не лжет. Да ладно, шучу, – засмеялась она. – Спасли вы меня, парни, поклон вам до земли… Эй, водила! – замолотила она ножкой. – Гони быстрее, чего ты тащишься как бульдозер? Эти твари от нас не уйдут, они мне еще ответят за того лейтенанта!

Солдаты одобрительно гудели, а Максим таращился на молодую женщину с недоумением. Встречались ему барышни на войне, с парочкой даже посчастливилось уединиться, все они честно тянули лямку – кто радисткой, кто санитаркой. Но с подобной напористостью он сталкивался впервые. У женщины, еще недавно умирающей от страха, возбужденно блестели глаза, она подрагивала, как гоночная машина на старте.

Тяжелые тучи загромоздили небо. Временами прорывался дождь – и затихал. Окраины Берлина представали в мрачной красе. БТР катил по наклонной улице между трехэтажными приземистыми зданиями. Над городом стелился густой дым – он долго еще не уйдет. Зарева пожарищ, извилистая река Хафель, громада Олимпийского стадиона где-то справа, разрушенные заводы… В какой-то миг дистанция между броневиками сократилась, и Шульжин принялся поливать убегающих из пулемета. Ему ответили той же монетой – Кувшинников ругнулся, выводя машину из-под обстрела, и со священным трепетом уставился на выгнутую пулями металлическую раму между передними стеклами.

– Врешь, сволочь, – процедил он. – Не уйдешь!

БТРы прогрохотали по мосту через Хафель – одну из немногих переправ, сохранившихся в городе. Начались малоэтажные предместья. Похоже, немцы знали, как можно проехать по городу, не нарвавшись на русских. Но тут неожиданно для всех заговорили пушки – со стороны сумрачных башен, проплывающих справа. Взрыв прогремел между броневиками, и Кувшинникову вновь пришлось тренировать бицепсы, упражняясь с рулем. Еще два взрыва – поодаль. Четвертый – посреди дороги, в том месте, где они были мгновением назад…

– Артиллерия наша бьет! – кричал Лещинский зажимая уши. – Они совсем с ума сошли?!

– Так мы же на немецком броневике! – каркнул Борька. – Без красного флага, без Интернационала во всю глотку…

– Бред… – хохотал Шульжин, перезаряжая пулемет, – стреляют и по тем, и по нам, а мы хреначим друг по дружке!

– Ну, я и попала… – ошарашенно бормотала Анна. – Ну, ей-богу, настоящие военные приключения… Расскажешь людям – не поверят!

Какие-то личности выскакивали на дорогу, стреляли, забрасывали колею гранатами.

– Да что же они творят, уроды… – рычал Кувшинников, вертя баранку. – Немцев бы с таким азартом обстреливали!

– Ерунда, – шептал Ситников, зажимая голову. – Прорвемся…

Вскрикнул Воркун – осколок долбанул по каске, свалился на колени, начал судорожно ее ощупывать. Отыскал вмятину, сорвал каску, стал ощупывать голову.

Выстрелы и взрывы остались позади, машины неслись по широкой дороге, застроенной одноэтажными домами. Здесь было много деревьев, и дома почти все уцелели. Немцы выжимали из своего броневика последние капли, чтобы уйти в отрыв. И им это удалось! Расстояние между машинами внезапно резко возросло, чертыхался Кувшинников – он выжал все, что мог, ресурсов не оставалось.

– Кувшинников, жми! – вопил впадающий в азарт Кибальчик. – Да что же ты, Кувшинников…

– А как я выжму? – ругался Кувшинников. – Через пол эту хрень продавлю, что ли?! А крепких слов она не понимает…

– Потеряем фашистов… – напористо шептала Анна. – Потеряем их сейчас… Эх, не везет… Уже теряем, теряем мы их, ребята…

Заканчивались обитаемые когда-то районы. Обширная парковая зона – темнели деревья, громоздились кустарники. Пропадала во мраке дорога, по которой драпал немецкий броневик… И вдруг нездорово возбудился Макс, схватил Коренича за рукав, забормотал, путая немецкие и русские слова – нужно остановиться, не надо дальше ехать! Мотивация немца выглядела логично – он знает этот парк, здесь всего одна дорога, излюбленное место отдыха жителей западных районов, она петляет по лесному массиву и в итоге все равно выведет на северную сторону. Здесь просто нет другого проезда! Не все об этом знают, но он – пропахавший носом за годы работы практически весь Берлин… Следует поехать вправо – машина не сможет, но броневику вполне по колесам… Выбраться на дорогу, спрятаться за холмом и спокойно ждать, пока появятся немцы… Да, есть риск, что они не выедут из парка. Но риск оправданный – зачем им парк, здесь нет никаких объектов! Ну, почему эти русские так медленно соображают? Время идет, нужно торопиться, он никого не обманывает. И фары, непременно фары погасить!

Этот жалкий, испуганный человечек снова выручил солдат. Зачем – Максим не знал и задумываться не хотел. Пусть Анна Морозова пишет в своих фронтовых очерках о психологии простых немцев, уставших от гнета бесчеловечного нацистского режима. Броневик с погашенными фарами обосновался в кустах за холмом, штрафники лежали в траве, рассыпавшись цепью, ждали.

– Учти, Макс, – то ли в шутку, то ли всерьез предостерег Ситников, – ты, конечно, немец правильный, но если то, что ты сказал, не сбудется, уж я твою немецкую шею намылю и задницу надеру…

– А я добавлю, – проворчала Анна, прижимаясь плечом к Максиму.

Коренич ощутил, как бьется ее сердце, и снова почувствовал вакуум в желудке, легкость, не сравнимую ни с чем, озабоченность, удивление… «Тут неплохо, можно еще полежать. Кстати, женщина на корабле – плохая примета; а в танке?»

Желтые огоньки мерцали за деревьями, становились насыщеннее, жирнее. Броневик выехал на опушку и через мгновение погрузился в сонную лощину, пролегающую поблизости от окраины леса. Погасли фары. Воцарилась тишина. Текли минуты…

– Что за номер? – растерялся Кибальчик.

– Элементарно, – отозвался Бугаенко. – Ждут, пока мы проедем. Но что-то мне подсказывает, что они не дождутся.

– Сидим, – проворчал Максим. – Терпим до последнего. Скоро они должны решить, что мы отстали. Может, у нас бензин кончился или с дороги сбились?

– Что-то странное имеет место, – как-то вкрадчиво проурчал Борька. – Только мне так кажется, нет? Загадочные они, эти фрицы… Слушайте, мужики, – возбудился он. – А вдруг это Гитлер из Берлина норовит улизнуть? Почему бы нет? Невелик, конечно, шанс, но вдруг? А мы его сейчас перехватим…

– Не хотелось бы вас огорчать, ребята, – глухо прошептала Анна, – но вы действительно, как с необитаемого острова… Гитлер покончил с собой тридцатого апреля в бункере, вслед за ним это сделал Геббельс – в приказе по Красной армии об этом не объявляли, но кому нужно знать – те знают.

– Жалко, – вздохнул Борька. – То есть шансы, что мы сидим на хвосте у убегающего Гитлера, небольшие?

– Да, прямо сказать, невелики, – согласилась Анна. – Но есть и хорошая новость, о чем вы, должно быть, тоже не в курсе. Генерал Вейдлинг подписал капитуляцию и отдал приказ обороняющимся в Берлине войскам сложить оружие.

– Отличная новость, – оценил Кибальчик. – А чего же они тогда воюют?

– А если бы тебе начальство приказало сложить оружие, ты бы перестал воевать? – усмехнулся Бугаенко. – Вот видишь. Немцы тоже не согласны.

– Заткнитесь, – прошептал Максим.

Броневик с погашенными фарами начал выбираться из лощины. Выступил на полкорпуса, постоял, словно принюхивался, медленно тронулся к дороге. Красноармейцы стиснули оружие. Те, у кого были гранаты, стали их вытаскивать. Шульжин тут же начал проклинать свою недальновидность, не позволившую забрать с собой хоть один «фаустпатрончик». Но дальше произошло что-то действительно странное. Не доехав метров семидесяти до засады, броневик вдруг ушел с дороги, перевалился через косогор и стал съезжать по склону в стелющиеся по земле завихрения тумана.

– Обалдеть, – тут же среагировал ошеломленный Борька. – Из самого пищевода увели. Не, мужики, это несерьезно…

– Все в машину, – скомандовал Максим. – Не шуметь, фары не включать, держать дистанцию. Разберемся, в чем тут интрига.

Они прокрались незамеченными до разрушенного бомбами завода, посреди которого возвышалась чудом уцелевшая гигантская труба, и там пришлось остановиться, загнать броневик за остов разрушенной котельной. Авиация союзников неплохо потрудилась, уничтожая этот производственный гигант – цеха были разнесены до основания, подъездные рельсовые пути выворочены с корнем, заборы повалены. Громоздились обломки стен, элементы железобетонных конструкций, и только по самому проезду между цехами еще можно было протиснуться.

Ехать дальше было рискованно, да и не нужно. Солдаты залегли за поваленным забором, всмотрелись через пустырь. Метров сто насквозь простреливаемого пространства – ни холмика, ни впадины, а на краю – трехэтажное строение из красного кирпича. Возможно, его и бомбили, но не очень усердно. Здание пряталось за деревьями. Все, что находилось позади него, укутывал утренний туман. Здесь не было советских войск. Прокатились волной, двинулись дальше, на Берлин, не заинтересовавшись разрушенными заводами. За деревьями просматривались очертания грузовой машины. Рядом стояло что-то похожее на легковой автомобиль. Острый глаз подмечал фигуры часовых – за вереницей бочек, за штабелями деревянных коробок… Броневик заехал за деревья, заглушил мотор. Порывы ветра доносили приглушенную немецкую речь.

– С каждой минутой все интереснее, – резюмировал Максим. – В лоб, я так догадываюсь эту штуковину не взять. Ну что ж, попробуем зайти с тыла… – он минуту размышлял, – Макс, ты оказал нам любезную услугу, но дальше не пойдешь – остаешься здесь. Анна, тебя это тоже касается.

– Привяжешь? – вспыхнула девушка.

– Прибью, – пообещал Максим и показал кулак. – Сиди и сочиняй начало очерка о героических боевых буднях… в общем, сама знаешь. Со мной пойдет… – он снова задумался, – Ситников.

– Вот это правильно, – одобрил боец, – Остальные – геть под лавку и не бурчать.

– Безобразие, – приуныл Кибальчик.
– Это разведка, – пояснил Максим, – Разнюхаем, что да как. Придется долго обходить, в лоб не пойдем. Вступаете, если услышите стрельбу. Если нет – сидите и не дергаетесь. Это приказ. Вопросы?
Ползли по кочкам, маскируясь в зарослях бурьяна, усердно сопели, не говоря лишнего. Оттого Максим и выбрал Ситникова – не болтун, в отличие от того же Борьки, не ранен, чувствует себя лучше прочих и надежен, как гвардейский реактивный миномет «катюша».

Пустырь остался в стороне, оставалось забраться в тыл, а там, согнувшись, добежать до здания. Пять минут на все маневры… Внезапно бойцы застыли – каждый решил, что ему послышалось, но тут же они сообразили, что двоим одновременно послышаться не может. Кто-то полз за ними, возбужденно дыша и шмыгая носом. Откатились, не сговариваясь, в разные стороны, а когда «объект» оказался между ними, одновременно метнулись, взяли в клещи…

– Ой, задушите, – захрипела Анна, отбиваясь ногами.

– Чертова девка! – прошипел Ситников, отдергивая руки, как от крапивы.

– Анна, в чем дело? – рассвирепел Максим.

– Я с вами… – девушка сипела, кашляла, но надо отдать ей должное, большого шума не поднимала.

– Кто разрешил? Я сказал – остаться!

– Да пошел ты! – глаза заводной девчонки посверкивали в рассветных сумерках. – Думаешь, я буду вам мешать? Ну, пожалуйста, Максим, – взмолилась она. – Я буду тише воды, ниже травы, но помочь при необходимости смогу.

– И как они тебя отпустили, паршивая девчонка? – беззлобно ворчал Ситников, смиряясь с бесплатной нагрузкой.

– Да я и не спрашивала… Они и не заметили, что их стало меньше.

– Ладно, черт с тобой, только тихо и не высовывайся. Блокнот-то взяла, чтобы записывать?

Анна действительно не путалась под ногами – тихо ползла где-то сзади, ворчала об извечной дискриминации женщин – даже в обществе социалистической законности и самого справедливого государственного устройства. По мере приближения к объекту стала притихать. «Жалеет, наверное, что с нами навязалась», – злорадно думал Максим. Его волновала эта женщина – он наконец признался себе в этом. Она могла и не мешаться; но сама мысль о том, что она где-то рядом, не давала Максиму думать стройно и ясно.

По восточной стороне кирпичного здания прогуливались часовые в касках. Проявились фигуры еще двоих – они стояли за деревом, общались. Возле грузовика кто-то двигался. «К волку в пасть», – подумал Максим, перебегая к сараю, заросшему сорной травой. Сделал знак – две тени бесшумно одолели открытое пространство, присели на корточки. Еще рывок – воронка, взорванный дверной проем вместе с частью кладки (здание все-таки бомбили – впрочем, не попали).

Бойцы передвигались на цыпочках, прижимаясь к шершавой стене. Мрачный утренний свет озарял короткий коридор, поваленные межкомнатные перегородки, превратившие несколько маленьких помещений в одно большое. Виднелась лестница на второй этаж – на вид не поврежденная. Где-то слева, за простенком, вдруг послышались голоса. Раскрывать себя раньше времени не стоило. Максим попятился назад.

– На лестницу, – прошептала Анна одними губами. – Поднимемся наверх, там, кажется, никого нет…

Позднее Максим проклинал себя за то, что послушался. Что это было – сиюминутное внушение? Он побежал на цыпочках к лестнице, Ситников за ним – раз надо, значит, надо, командиру виднее… Ступени практически не скрипели, Максим пулей взмыл на второй этаж, сунул нос за дверной проем. Меблированная комната – столы, шкафы, простенькая кушетка. Возможно, в этом здании обреталось управление разрушенного завода. Снова голоса, шаги за стенкой – кто-то поднимался по параллельной лестнице. Коренич не знал про параллельную лестницу!

Он юркнул в проем, стал озираться. Не такой уж невредимой оказалась комната. Справа зиял пролом в стене. Ситников отдавил ему ногу, Максим мысленно ругнулся.

– Эй, ребята, – окликнула Анна.

Максиму жутко захотелось сунуть ей кулак под нос, чтобы не орала. Но ее сухой и холодный голос не сулил ничего хорошего. Макс обернулся, Ситников тоже. Черная дырочка парабеллума смотрела ему в голову.
«И что я нашел в ней привлекательного?» – ужаснулся Максим. Он, кажется, избавлялся от гипнотического внушения.
– Герр Озенберг, пожалуйста, входите, – на безупречном немецком сказала женщина. – Прикажите вашим людям не стрелять – это я, Анна. Прошу прощения за беспокойство, но наша проблема под контролем.

Худшего и выдумать было невозможно. Женщина стояла на безопасном расстоянии – с пистолетом в вытянутой руке. Спокойная, уравновешенная, твердо знающая, что делает. Смотрела, не моргая, хладнокровно – прямо в точку. Палец напрягся на спусковом крючке. Форма советского офицера ей, по-видимому, не мешала – она комфортно себя в ней чувствовала. «И как я позволил провести себя… – ужаснулся Максим. – Ты, хваленый диверсант, проницательный психолог, знаток человеческих душ…»

– Сука! – дернулся Ситников. Грохнул выстрел – и бывший капитан, даже не вскрикнув, опрокинулся навзничь с дырочкой во лбу.

Затаив дыхание, холодея от ужаса, Максим смотрел, как под затылком товарища расплывается красное пятно. «Ну что ж, мы, наверное, заслужили такой конец. Расслабились, утратили бдительность…»

– Вы удивляете меня, Анна, – ровным голосом произнес немецкий офицер, перебираясь через пролом в стене. За ним шагнули два автоматчика, застыли по краям пролома. – Ну что ж, я рад, что вы снова с нами. Как-нибудь расскажете, как вам это удалось. Вы привели с собой проблему?

– Она уже решается, герр Озенберг, – уверила женщина. – Еще семеро в развалинах у завода. Они ребята храбрые – услышав выстрел, наверняка побегут через пустырь в штыковую атаку. Полагаю, ваши автоматчики не зря там сидят?

– Не волнуйтесь, – уверил мужчина. – Автоматчиков прибыло. Подъехал капитан Шерманн, с ним десять парней из ваффен и несколько штабистов.

– Отлично, – улыбнулась женщина. – Где наши друзья?

Послышалось кряхтение – два офицера в черных плащах помогли перебраться через пролом грузному мужчине в коротком шерстяном пальто, подвели к стулу, усадили. Упомянутого господина не очень радовало происходящее. Он испуганно озирался. Пожилой, за пятьдесят, одутловатый, с широким, будто растекшимся, лицом, напоминающим грушу, с тяжелыми мешками под бесцветными глазами…

Из-за шкафа вышли еще двое. И этих не устраивало то, что они увидели. Мужчины – немного за сорок, одетые в партикулярное платье, но с военной выправкой. И лица у них… какие-то не немецкие.

– Да, это Ашерман, – с акцентом пробормотал один. – Готовы признаться, вы выполнили обещание, господа, и все, в свою очередь, обещанное нами, остается в силе. Вот только мне кажется, что у нас образовалась маленькая проблема… – один из упомянутых – с тонкими чертами выше носа и неожиданно массивной челюстью – выступил вперед и как-то боязливо ощупывал глазами Максима. «Союзнички, мать их…» – тоскливо подумал Коренич. И не ошибся.

– Это не ваша проблема, мистер Хармонд, – вкрадчиво сказал немецкий офицер. – Мы ее решим – и даже быстрее, чем вам кажется.

– Господи, неужели это русский солдат? – сказал коллега Хармонда и нервно облизнул губы.

– И даже не один, – улыбнулась женщина. – Повторяем, господа, данные проблемы вас ни в коей мере не касаются. Надеюсь, то, что вы сейчас получите, стоит смерти нескольких незнакомых вам русских солдат, к тому же осужденных судом военного трибунала.

– Только не впутывайте нас в это, – поморщился Хармонд, отвернулся и как-то вкрадчиво приблизился к сидящему на стуле господину.

– Объяснишься, Анна? – спросил Коренич, заставив свой голос звучать спокойно и иронично.

– Ничего личного, Максим, – иезуитски улыбнулась женщина. – Во всяком случае, уже ничего личного. Война закончилась, ты просто со своими бойцами оказался не там, где нужно.

– Ты не военный корреспондент.

– Ты потрясающе догадлив. Спасибо, Максим, вы меня довезли, не хотелось пропадать одной в оккупированном Берлине. Пришлось импровизировать по ходу. Сунуть кляп себе в рот несложно, стянуть ремнем руки за спиной – сложнее, но я их, собственно, и не стягивала – вы же не видели, что я там делала, у себя за спиной. Но запястья от души натерла… Гауптштурмфюрер СС Анна Хенке, – она шутливо стукнула каблуками. – Прошу любить и жаловать. Родом из Саратова, училась в русской школе, отсюда идеальное знание вашего языка. В Германию переехала в тридцать четвертом – тебя же не интересуют подробности? Советская форма – маскировка. Надеюсь, ты заметил, что нам пришлось ехать по территории, оккупированной советскими войсками – зачастую мне приходилось выходить вперед с жезлом в руке, маскируясь под вашего регулировщика. Ну, кто, скажи на милость, будет задумываться, почему регулировщик в офицерской форме? Женщина в погонах… о, Максим, это зрелище умиляет русских солдат, они теряют голову и бдительность – ну, ты по себе знаешь. Осведомленность – прости, работа такая. Фюрер действительно покончил жизнь самоубийством – не уверена, что здравомыслящие люди будут об этом жалеть. Перед тобой известный немецкий ученый, имеющий доступ к ядерным экспериментам. Людвиг Ашерман. Ведущий специалист института физических исследований кайзера Вильгельма, расположенного, как ты уже догадался, на Больцманштрассе. Наши американские коллеги очень хотят заполучить этого господина и готовы на очень многое закрыть глаза. Ну, ты понимаешь… – женщина игриво подмигнула, превратившись на мгновение в ту самую Анну, которая так волновала Максима. – Мы отдаем им Ашермана, а они тайно вывозят нас в зону оккупации союзников и предоставляют гарантии безопасности. Тропинки есть, Максим, надеюсь, ты не такой наивный полагать, что ваши войска перекрыли все дыры?

– Он еврей?

– А что тебя удивляет? – не поняла Анна.

– Вы же не выносите евреев. Евреи для вас – не люди. Низшая раса. Вы их вешаете, стреляете, травите Циклоном Б, гноите в концлагерях и гетто… И вдруг выдающийся ученый? Ведущий специалист?

– Глупости, – поморщилась Анна. – Мы прежде всего прагматики. Национальность доктора Ашермана, разумеется, его не красит, но от этого он не становится менее блестящим специалистом в своей области. Спросите сами у доктора Ашермана, – женщина холодно рассмеялась. – Он даже под арестом ни разу не был.

– Теряем время, фрау Хенке, – строго напомнил обладатель франтоватой фуражки.

– Да, господин оберфюрер, – сухо кивнула Анна. – Мы уже закончили.

Максим напрягся – эх, умнее будет в следующей жизни. Сухой щелчок – выстрела не последовало. Он распахнул глаза. Женщина недоуменно нажимала на спусковой крючок, но пистолет отказывался стрелять.
Выстрел прогремел со стороны окна – один из автоматчиков схватился за простреленное бедро, завертелся, автомат покатился по полу на середину комнаты…
Такой шанс бывает только раз в жизни. Максим прыгнул на женщину – она успела только злобно зашипеть, – схватил ее за волосы, развернул. Длинная очередь, предназначенная Кореничу, пропорола Анну, Максим отбросил ее, задыхающуюся, плюющуюся кровью, и отпрыгнул как заправский циркач. Схватил автомат и покатился дальше; а там, где он стоял секундой раньше, пули уже дырявили пол, выворачивали щепки.

Максим закатился за тумбу. От окна снова выстрелили, прикрывая Коренича, и он вскочил.

Немецкий автоматчик катался по полу, другой присел на полусогнутые, дергал заклинивший затвор. Оберфюрер взмок, пытаясь вырвать пистолет из кобуры; ученый понуро сидел где посадили; Анна корчилась в агонии, выхаркивая кровь. Американцы разбежались – один упал за стол, другой запутался в шторе.

Максим стрелял, дико крича – он снова был в своей стихии, мастер своего дела! Пули разлетались по комнате. Автоматчик, схлопотав одну в живот, согнулся пополам, завалился. Оберфюрера отбросило прямо в кресло. «Пусть отдыхает! В ученого не стрелять!» Максим отдышался и начал стрелять одиночными: добил раненого в ногу, избавил от мучений Анну, наставил автомат на «союзников», которые смертельно побледнели. Один попытался извлечь пистолет из глубин куртки, но стушевался под строгим взглядом Коренича. «Неужели смог бы выстрелить в союзника? – мельком подумал Максим. – Ради выдающегося ученого… почему нет? И я смогу», – палец потащил курок, и янки попятились, возмущенно загалдели: разве можно стрелять в союзников?!

Максим опомнился в последний миг – выстрелил в ногу одному, другому, с ехидцей наблюдал, как вертятся они по полу, хватаясь за простреленные конечности.

– Это я, Макс, – спрыгнул с подоконника Хольдер с вальтером в руке. – Не стрелять, Макс…

– Ты просто душка, тезка! – Максим в порыве чувств обнял щуплого немца, и тот зарделся, смутился. – Где остальные?

– Они там, сами…

Он уже и сам слышал. Вспыхнула стрельба – и мощное «ура!» шести или семи луженых глоток подавило противника. «Огородами зашли? Ясно, что не через пустырь бежали – услышали выстрел по Ситникову, всполошились… Они же не продержатся! – ужаснулся Максим. – Фрицев втрое больше, чем нас!»

Он подбежал к ученому, схватил его за шиворот – тот беспомощно вскинул руки, что-то залопотал, – и, надрывая спину, содрал его со стула.
– Макс, помоги кантовать эту тушу, не справлюсь я сам! Послушайте, герр Ашерман, – заговорил Максим по-немецки. – Не надо сопротивляться, вы пойдете с нами. Будете хорошо себя вести – ничего с вами не случится, – и добавил уже по-русски: – Не сомневаюсь, в Америке вам жилось бы лучше, но и в Советском Союзе не все так плохо, как кажется… Боюсь ошибиться, но нашей стране не повредила бы маленькая ядерная бомбочка.

И уже выволакивая ученого на лестницу, бросив прощальный взгляд на мертвого Ситникова, он спросил у Хольдера:

– Фокус с парабеллумом Анны – твоих рук дело?

– О, йа, йа… – задергал головой немец и зачастил: мол, вы, русские, такие странные, если говорит человек без акцента по-русски, стало быть, он русский. А он сразу почувствовал по ее произношению: что-то не то. Уж больно родным веет. Да еще что-то мистическое, необъяснимое: панический страх перекрывает горло, волосы на коже шевелятся, а кожа немеет, – так все нормальные люди реагируют на эсэсовцев. Но точно он уверен не был. Он сомневался, когда вытаскивал обойму из ее парабеллума – это сделать было несложно, он сидел к ней вплотную в переполненном броневике. Макс не догадался, что в стволе оставался патрон – он и достался несчастному Ситникову. Немец частил – он так переволновался, когда обнаружил, что Анна пропала. Пока решал, идти за ней или нет, время ушло. Ветер донес звук выстрела, штрафники подались в обход, а он – в обратную сторону, подобрал в развалинах пистолет, прополз на брюхе, вскарабкался по разбитой кладке туда, где слышались голоса…

Вдвоем они вытолкали ополоумевшего от страха ученого на улицу. А там полным ходом шел бой. Штрафники атаковали внезапно, положили часовых, встретили огнем бегущих от грузовой машины. И практически мгновенно израсходовали весь боезапас! Лещинский и Воркун залегли за углом, отстреливались короткими очередями. Кибальчик за кустами кого-то добивал кулаками, приговаривая: «Получай, сука, получай…» Из-за дерева одновременно стреляли Борька и Бугаенко. Пятился по коридору, прикрывая отход товарищей, рослый Кувшинников…

– Коренич, где Ситников? – проорал Бугаенко.

– Убит.

– Черт… А Анна где?

– Анна? – Максим злобно хохотнул. – Ты хочешь сказать, гауптштурмфюрер СС Анна Хенке?

– Черт… черт… – Бугаенко взвыл. – А это что за хрен с горы?

– Этого типа нужно беречь, мужики! – Максим что-то выкрикивал, объяснял, выволакивал во двор господина Людвига Ашермана, у которого от страха окончательно отказали нижние конечности…

Ситуация становилась критической. Лещинский и Воркун в панике орали, что прибыл еще один грузовик, немцы наседают, обходят, патронов нет и отступать можно только к пустырю, а это верное самоубийство. Патроны кончились совсем, последняя граната полетела в цель, и эта «мелкая» заминка дала солдатам несколько секунд. Они бежали по пустырю, рыча от злости и бессилия, пригибаясь, выбросив ненужные автоматы, ожидая неминуемой пули в спину. Сто метров – двенадцать секунд для быстрого бегуна, но когда ноги уже не ходят, а тем более не бегут, когда под боком увесистая ноша, которую жалко выбросить – да и не поможет… Бежали грузно, надсадно дыша, молясь матерно – пусть хоть кто-нибудь, да добежит… Сзади выл от страха Макс, подпрыгивал, пинал Ашермана, придавая ему ускорение. Максим волок ученого за локоть. А немцы выбегали на пустырь, залегали, неторопливо целились…

Солдаты пробежали полпути, когда им в спины прогремел залп. Споткнулся Кибальчик, упал, сплетя ноги, но поднялся, сделал отчаянный скачок… Взвыл Кувшинников, завертелся, прошитый наискосок очередью… Встал как вкопанный Бугаенко – с дырой во лбу, шатнулся, грянул всей массой о землю… Икнул и повалился вниз лицом Лещинский… Куда-то покатился колобком Хольдер…

А Максим опять не дождался смерти. И вдруг сообразил: не будут немцы стрелять в ученого, они еще надеются его отбить. А значит, и в Максима не будут стрелять!

– Мужики, ко мне! – он замахал руками, словно воду загребал. – Все сюда, в кучу!

Сообразили – метнулись наискосок, обгоняли Максима и его нечаянного протеже. И немцы занервничали. Эсэсовцы выбегали на пустырь, повалили толпой – а ведь могли бы догнать, сил у них хватало, ноги молодые.

До поваленного забора оставалось метров десять, когда в развалинах ожил пулемет, и атака немцев захлебнулась. Максим вволок хрипящего «деятеля науки» за обломки ограды, рухнул сам, рядом попадали бойцы.

Какое упоительное зрелище предстало перед его взором! По пустырю метались эсэсовцы, попавшие под кинжальный огонь! Падали, как кегли – один на другого. Несколько выживших бросились наутек, но не добежали – грохались в пыль – один, другой, третий – и уже не вставали… Пулеметчик перенес огонь. Пули трясли кусты у кирпичного здания, летели в окна, выбивая у тех, кто остался (если таковые были), последнее желание пытать удачу…

Максим не помнил, как они добрались до броневика. Видимо, ползком. Плакал Кибальчик, обнимая камень у дороги. Вздрагивал ученый, лежащий в пыли. Борьке Соломатину прострелили бок, пока он бежал, а он и не заметил – теперь дрожал, прислонясь спиной к огрызку бетонной плиты, судорожно сглатывал. Воркун, не получивший ни царапины, разрезал на нем одежду, исследовал рану, потом вздохнул облегченно, заявил, что пуля прошла навылет, и если у Борьки нет сегодня расположения умирать, то он и не умрет. Соломатин, выплевывая кровь, шутил слабым голосом…

Спустился с развалин Шульжин, бледный как призрак старого немецкого замка. И без того маленький, он казался совсем сгорбившимся. Шульжин тащил за ствол немецкий пулемет, вывернутый из броневика, а когда спустился, оперся на него, как на клюку, обволок горстку людей безжизненным старческим взглядом.

– Красавчик, – прошептал, закрывая глаза, Борька. – Ты прямо Юпитер, поражающий врагов огненными стрелами.

– Почему раньше не стрелял? – спросил Максим у Шульжина.

– Затвор заело, – виновато объяснил пулеметчик. – А его, суку, камнем… Ты уж прости, Максим, что я с этими гавриками в дом не поперся. Чувствовал, что здесь пригожусь, что придется вас, олухов, прикрывать.

Он мог не извиняться. Отправься он вместе со всеми – и вся компания лежала бы сейчас на пустыре, а души бы скандалили в очереди у чистилища – кто виноват и что нужно было делать.

– Все нормально, парни, – пробормотал Максим, чувствуя, что начинает потихоньку сходить с ума. – Хотя ничего, конечно, нормального нет.

Борьку перевязывали всем коллективом – после того, как нашли в вещмешке у Шульжина сырой скукожившийся бинт. Соломатин стонал, шутил, что ненавидит грубые мужские руки. Потом Воркун, Кибальчик и Шульжин загружали Ашермана в броневик – ученый, как ни странно, был жив и даже начинал интересоваться своей дальнейшей участью. Неясное чувство подсказывало ему, что люди вокруг – не американцы. Максим сходил на пустырь, постоял у тел, прикрыл их грязными матрасами из броневика. Он обязательно вернется сюда, чтобы проследить за переправкой тел на родину…

– Батальон, стройсь, – объявил Максим, возвращаясь.

– Самое время, – огрызнулся Борька. – Давай, толкни нам речь, подбодри, а то мы что-то заскучали… Слушай, Максим, а ты не станешь возражать, если я не буду строиться, а останусь лежать? Клянусь – если встану, умру на месте, и тебе будет вдвойне стыдно.

– Лежи уж, – разрешил Максим. – А вы вставайте рядом с этим подранком.

Солдаты стояли, словно монументы – бездвижные, черные, постаревшие. Откуда эта сила духа у русского солдата? Не гнется, только убить его и можно, и то не всегда…

Не выдержали, сломали строй. Кибальчик – высушенный как урюк, на вид сорокалетний, хотя ему и двадцати не было, – зарыдал не по-мужски, утирая глаза рукавом. Борька посмурнел, потупил ясный взор. Воркун – обычно мрачный, вдруг криво ощерился, заблестел глазами. Отвернулся Шульжин, подозрительно хлюпнув носом.

– Мне тоже стыдно, – пробормотал Максим. – Стыдно, что я живой, а восемьсот человек – нет. Ничего, мужики, мы с этим справимся. Вы уж постарайтесь больше не умирать, ладно? Немцам полный карачун, май на дворе, весна, все такое… – слезы теснились в его глазах, уже выливались наружу. – Ладно, – отмахнулся он, – нечего мне вам больше сказать. А еще плохая новость – часть пути мы, возможно, и проедем, а потом оставим бэтээр – свои могут подбить. Пешком пойдем. Будем надеяться, что недолго. В общем, рассаживайтесь, сам поведу, чего вы тут застыли… Эй, парни, помогите подняться этому калеке.

Помогли, погрузились, расселись.

Коренич только развернулся, выехал на дорогу, как встрепенулся Кибальчик:

– Стой, Максим… Смотрите, Макс!

Немец стоял в проходе между разрушенными цехами – согбенный, весь в морщинах, но живой и улыбающийся. Он вяло помахал ладошкой – солдаты помахали в ответ. Непредсказуемо поведение человека. Хольдер развернулся, потопал в руины.

Надсадно ревел мотор – досталось ему в это утро. Просыпался Берлин, окутанный дымом пожарищ.

В центре еще стреляли, и не только в центре, но это было уже несерьезно. «Интересно, – думал Максим. – Нам удастся, в конце-то концов, отыскать свою пропавшую дивизию – чтобы доложить, что батальон с поставленной задачей справился?..»

Примечания

1

Веймарская республика (нем. Weimarer Republik, Weimarer Republik (инф.)) – историографическое название немецкого государства в 1919—1934 годах в честь учредительного собрания, созванного в Веймаре для принятия новой конституции. Официально государство продолжало именоваться «Германский рейх» (нем. Deutsches Reich), как и во времена Германской империи (среди переводов слова «рейх» есть и «государство», и «империя»).

2

Долговременная огневая точка, тот самый бетонный короб, врытый в землю.

3

Наступательная ручная граната, относится к противопехотным осколочным ручным гранатам.

4

Седьмой отдел политуправления фронта был занят пропагандой («разложением») противника.

5

Это было видно по необычной скругленной свастике на шевронах.

6

Самый тяжелый советский танк времен Второй мировой войны.

Content

Орлов Андрей Юрьевич Битва за Берлин последнего штрафного батальона

Андрей Орлов Битва за Берлин последнего штрафного батальона