Соболев Михаил

Маята (сборник)

Михаил Соболев

Маята (сборник)

Возвращение Рассказ

Стриженный под машинку седой мужчина сидел на плоском, наполовину вросшем в берег валуне и задумчиво наблюдал за работой сплавщиков. С наветренной стороны чадил разведенный им дымокур. Густой и белый от брошенной на угли охапки гнилого камыша ядовитый дымок ел глаза, щекотал ноздри, но сатанеющий у воды гнус почти не отгонял. Одет мужчина был просто, по-дорожному: в дешевые потертые джинсы, легкую серую матерчатую куртку на "молнии" и стоптанные сине-белые кроссовки. В раскрытом вороте рубахи синел полосатый треугольник тельняшки. Сероватая нездоровая кожа лица, глубокие носогубные складки и седина могли бы принадлежать человеку, прожившему долгую жизнь. Но приглядевшись внимательно к тому, как он точными экономными движениями управляется с костром, как упруго перекатывались мышцы под тонкой материей куртки, становилось видно, что мужчина на самом деле молод. Что ему едва ли больше тридцати. Что старили его не годы, а, скорее, пережитое. И курносое лицо его с высоким лбом, твердыми скулами и плотно сжатыми волевыми губами располагало к себе внутренней силой и уверенностью. И было бы оно даже по-мужски красивым, если бы так явственно не проглядывала грусть в его глубоко запавших глазах, глядящих на мир исподлобья. Синих, пока мужчина любовался открывающимся с этого места видом на Ангару, и меняющих цвет на серый, с металлическим отливом, стоило ему отвести взгляд от реки и погрузиться в свои мысли. Человек с таким вызывающим доверие лицом часто располагает к себе случайного прохожего. Тот обращается к безобидному на вид незнакомцу с какой-нибудь пустяковой просьбой: как пройти на незнакомую улицу, где находится ближайший телефон-автомат или который час? Но, встретившись с собеседником взглядом, смущается и старается поскорее свернуть разговор. И долго еще у прохожего остается в душе неловкость, будто он ненароком прикоснулся к чужой тайне.

На левом низинном берегу, чуть отступив от камышовых зарослей, до самого горизонта стелилась сизым, мохнатым покровом прибрежная тайга. Коснувшись багровым краем линии горизонта, утомленное светило в нерешительности замерло, примеряясь, как улечься удобнее, укрыться с головой хвойным пахучим одеялом и забыться на пару часов, чтобы поутру, отдохнув, умыться студеной росой и по заведенному порядку продолжить свое нескончаемое из века в век движение по небосклону – дарить свет и тепло реке, сопкам, всему живому; освещать Путь барахтающимся в трясине своих страстишек людям, посмевшим возомнить себя подобными Богу.

На сплавучастке заканчивался долгий рабочий день. По деревянному "острову" ходили хмурые рослые мужики в тяжелых негнущихся брезентовых плащах и резиновых сапогах с отвернутыми голенищами. Переругиваясь хриплыми простуженными голосами, они то и дело поднимали до блеска отполированные ладонями багры, алые в закатных лучах. Шевелили, толкали, перемещали с места на место ободранные, в лоскутьях коры, бревна. Мутная, покрытая древесным сором волна билась о крутой глинистый берег. От забитой залежалым лесом протоки несло затхлостью и безнадегой. В предвечерней тишине диссонансом звучало монотонное лязганье подъемного крана, стук багров, надсадный кашель сплавщиков, далекий гудок плывущего по фарватеру судна. Вечернее небо перечеркивали тянущиеся от вкопанных в землю "болванов" к запани толстенные стальные тросы, гудящие от напряжения, как телеграфные провода. Сатанеющий в затишке протоки комар покрывал серой коростой мокрые руки сплавщиков.

Нет, здесь Семену не глянулось. В детстве Сеня Горин мог часами с открытым ртом слушать рассказы учителя географии Александра Платоновича о лихой и опасной работе сплавщиков. Тот в свое время стоптал не одну пару сапог, лазая в составе этнографических экспедиций по тайге. Сейчас же, после запрета молевого сплава по Ангаре, на смену романтической профессии "речных ковбоев", как в столичных газетах называли сплавщиков, пришел тяжелый монотонный труд. Буксир заталкивал в протоку сплоченный лес. Течением плоты прижимало к запани. А дальше – распутывание опухшими застуженными руками ржавой проволоки, хлюпанье скользких подгнивших мостков, тяжеленный багор, казалось, приросший к рукам, водка, ревматизм, инвалидность и скорая старость.

А потом Семену уже много лет мечталось побыть одному. Подышать тайгой, подумать о своем, отойти сердцем…

* * *

На Мотыгинской пристани в ожидании пассажирского теплохода толпились зеваки. "Баргузин" отправлялся вверх по Ангаре до Богучан.

"Какая разница, куда?" – подумал Горин.

– Один до Богучан, – он протянул сотню в низенькое забранное решеткой окошечко…

Народ на теплоходе подобрался разношерстный, с бору по сосенке. Рыбаки, лесорубы, золотоискатели – рабочий, как говорится, люд. Семейная пара, судя по южному загару и оживленным лицам, – из отпуска. Бабушки с обвязанными тряпицами корзинами; что за дорога без бабушек? Шумная полупьяная стайка геодезистов… Десятка два пассажиров, и у каждого – своя нужда-заботушка.

Туда, не зная куда, плыл один лишь Горин.Так и не пристав ни к одной компании, Семен, тем не менее, присматривался к людям, вслушивался в их разговоры. Неделя до Богучан промелькнет, не заметишь, а работу, как не крути, искать надо. Но тревожить людей, лезть к ним с расспросами Семен не хотел. Не то чтобы стеснялся. Скорее ждал чего-то, надеясь на удачу. Было любопытно, как карта ляжет? Несмотря ни на что, он продолжал верить в свою планиду.

И дождался. На одной из ангарских пристаней – в Кокуе, а может и в Бельске – поднялся на борт красивый чубатый мужик, лет тридцати пяти. Одет он был не в пример пассажирам по-городскому – в серый отглаженный костюм, бордовую с отложным воротом рубашку, модные светло-коричневые штиблеты и соломенную шляпу, небрежно сдвинутую на затылок. В одной руке нес бежевый, натуральной кожи чемодан, другую оттягивал аккордеон в коричневом же, в тон чемодану и туфлям футляре. Держался мужчина уверенно. Несмотря на всеобщее внимание к его особе, вел себя естественно, с достоинством и просто.

Новый пассажир подселился в четырехместную каюту, которую вместе с двумя приятелями-геодезистами, отколовшимися от компании, делил Горин. Он был не то чтобы рад попутчику – Семен так и думал держаться в сторонке, ото всех наобособицу, – но и раздражения от появления нового соседа не почувствовал. Техники-геодезисты пили с утра до ночи, а потом громко спорили о своем, только им одним понятном. Их пьяный треп был пересыпан непонятными для Семена словечками: кроки, урезы, репера, магистральное нивелирование, тахеометрическая съемка… Семен скучал. А новенький, назвавшийся по-простому Витьком, держался запросто. Он сразу же со всеми перезнакомился, тут же, за рюмкой, рассказал все о себе. Что родом он из Кемерово, что работал в шахтерском поселке завклубом, музыкант по призванию, и женат на самой красивой женщине в Западной Сибири. А едет сейчас на заработки, в связи с неблагоприятными для его семьи обстоятельствами… После этих слов Витек махнул с досадой рукой и отвернулся к окну.

На рассвете геодезисты шумно сошли на маленькой пристани, едва различимой с реки в подступившем к самой воде пихтаче.

Теплоход, подрагивая палубой, упорно карабкался вверх по течению. Дни стояли погожие, и ласковый встречный ветерок выдувал из головы мрачные думы. Казалось, что именно сейчас, за следующим изгибом реки откроются те самые туманные дали, о которых Семен мечтал в детстве. "…Там, за поворотом, там, за поворотом…", – звучали в ушах слова Рождественского. Но уже дня через три глаза пресытились таежными красотами. Одно и то же: растущие из сизого марева сопки, покрытая солнечными бликами река, плеск волны о борт, монотонный стук двигателя и нудные крики чаек, все световое время переругивающихся за кормой. К тому же, пользуясь хорошей погодой, на палубе постоянно толпились пассажиры: женщины, невзирая на окрики грозного только с виду капитана, принимались прямо здесь же стирать в тазиках, а затем развешивать на снастях бельишко, детишки носились как угорелые, бабушки выползали на волю погреть на солнышке старые косточки. Шум, гам, суета…

В каюту больше никого не вселяли, и Семен с Витьком все чаще усаживались у открытого иллюминатора и вели неторопливые разговоры под стопочку о жизни.

Выяснив, что Горин, как и он, гонится за "длинным рублем", Витек предложил Семену поработать сезон на "вздымке". Так сибиряки называют добычу сосновой смолы или живицы, по-местному. Виктор Куролесов потомственный сибиряк, чалдон, как он себя гордо величал, знал этот промысел с детства. В богатой кедровой тайге местные шишку бьют. А там, где лес поплоше, победнее, зимой – охота, а летом – "вздымка", подсочка.

Витек рассказал о баснословных заработках вздымщиков, возможности работать от зари до зари без "выходных и проходных", фантастических премиальных: "рубль за рубль шестнадцать", то есть, за каждый заработанный сверх плана рубль – сто шестнадцать процентов премии.

И Семен согласился. Для осуществления его плана нужны были деньги. Он готов был работать на результат изо всех сил, не считаясь со временем и здоровьем. Ему обязательно надо было вернуться в Питер "на белом коне". Его там "ждали", не могли не ждать. И хотя потом, после того, что он задумал, не будет уже ничего вообще… сам момент возвращения не должен быть смазан. Это было очень важно. Долгие восемь лет Семен Горин рисовал в воображении свое возвращение. Как он, одетый с иголочки, выберется из роскошной черной иномарки – пусть даже взятой на прокат – и, помахивая элегантным кейсом, направится к подъезду. А Игорь, чуть отодвинув угол тюлевой занавески, будет смотреть на него, без этой своей надетой на людях улыбочки. И губы его будут дрожать…

Все эти годы бессонными ночами Семен видел его трясущиеся губы. И это видение помогло ему выжить.

– Мне кореш адресок верный скинул, – Куролесов лихо опрокинул рюмку, Семен всегда завидовал людям, умеющим вести себя непринужденно с едва знакомым человеком, – химлесхоз поселка Таежный. Главная у них контора в Богучанах… Пей, Сеня, одного живем… Рабочие руки завсегда нужны… Хорошая колбаска, Сеня, что ты не закусываешь?.. Года через два-три там начнут ГЭС строить… Я, с твоего разрешения, еще рюмашку… Хороша, злодейка!.. О чем это я? Да… вся прибрежная тайга, что вырубить не успеют, под воду уйдет. А прежде чем лес валить, живицу нужно взять… – Витек, охлопывает карманы, хотя курево у него закончилось в тот же вечер, как он поднялся на борт теплохода… – Я возьму папироску, Сеня?.. Благодарю… Ага… денег не жалеют. Участок сами себе выберем. Какой на нас глянет, тот и возьмем. Что поспелее, поближе к дороге, – Витек сыто рыгнул. – Только знай работай, не ленись!

– Эх, денежки! Ваше нежное шуршание меня приводит в трепетание… – умело поставленным баритоном напел Витек. – Сеня, ну почему я в тебя такой влюбленный? Помнишь "Свадьбу в Малиновке"? Вот раньше кино снимали!

Смотрел, конечно, Горин эту кинокартину. Но так давно, будто в прошлой жизни. Не показывали ему последние годы свадьбы, все больше – похороны.

Витек в который уже раз рассказывал, что там, под Кемерово, у него осталась жена. Верная подруга, которая дождалась-таки его в свое время из заключения. Не бросила в трудную минуту. И никогда бы Витек не уехал от своей любушки, не случись беда. Всплыла при очередной ревизии у завмага Эльвиры крупная денежная недостача.

– Начальство воровало, а на мою Эллочку все повесили. Она сама – честная, людям доверяла…

Дело, мол, не завели, прикрыли пока. Но если до годового отчета всю сумму в кассу не внести, сядет Эльвира. И сядет надолго…

Семен особенно-то не верил в его треп. Повидал он разных рассказчиков, наслушался баек предостаточно. Но Витька от себя не гнал, помалкивал до поры, поил и кормил "пустого, как бубен", попутчика; все какое не есть развлечение. А там кто знает, может благодаря этому балаболу и за работу зацепиться удастся. Документики-то у Горина – врагу не пожелаешь. Только раз, когда Витек, рассказывая о своей судимости, сморозил:

– … и вот, когда меня опустили на зону… – Семен, не в силах больше терпеть, припечатал ладонью по хлипкому откидному столику так, что бутылка и стаканы подпрыгнули и полетели на пол.

– Подняли… Подняли на зону, Витек. Никогда так больше не говори, твою мать! Услышит кто серьезный, отвечать за базар придется… Узнаешь тогда, что значит опустили…

А Витьку, как с гуся вода. Он подхватил на лету бутылку, поднял с пола стаканы, посмотрел их на свет, дунул в один и опять заблажил:

– В уголовном кодексе знали все законы мы, корешок мой Сенечка и я…

Витек обещал рассчитаться с "кентом" – век воли не видать! – за хлеб-вино-табак сполна, как только "лавэ" получит. Был услужлив и, главное, бесподобно пел, аккомпанируя себе на аккордеоне. А играл он мастерски. Чередовал знакомые всем нехитрые мелодии вариациями на их тему, иногда, импровизируя, чуть хулиганил, но в меру и умело.

На вечерние концерты Витька собирались на верхней палубе пассажиры и свободная от вахты команда теплохода. Располагались кто где: мужики покуривали по бортам, принаряженные женщины рассаживались на туго свернутый у рубки брезент, шикали на расшалившихся ребятишек. Витек выходил на нос теплохода, под звезды, трогал клавиши шикарного концертного аккордеона и медленно, снизу, постепенно повышая голос, запевал:

– Лишь только подснежник распустится в сро-о-ок,

Лишь только приблизятся пе-е-ервые грозы,

На белых стволах появля-я-яется сок -

То плачут бере-е-езы, то плачут бере-е-езы…

Голос его то чуть слышно речитативом проговаривал слова, пропадая было совсем. То стонал, жаловался на судьбу, захлебывался воображаемыми слезами, замирал, давясь горловой спазмой. То вдруг взлетал ввысь, свободный от земных оков, звонкий, восторженный. Витек, грудь колесом, в красной с распахнутым воротом рубахе вышагивал по палубе в такт мелодии. Смуглое тонкое лицо его было задумчиво, чуткие пальцы порхали над клавишами. В момент проигрыша он наклонялся левой щекой к инструменту, как бы помогая ему, сливаясь с аккордеоном воедино. И вдруг, когда мелодия вместе с песней взлетала, рывком отбрасывая назад упавшие на глаза мягкие каштановые кудри, закидывал голову вверх и делал шажок к слушателям навстречу…

Мужчины одобрительно покашливали, женщины промокали уголками косынок глаза.

Семен курил в сторонке и думал о своем возвращении…

* * *

Не далее, как десять лет тому назад, Семен Горин всерьез считал, что ухватил Бога за бороду. И не удивительно. Детдомовский мальчишка, еще совсем недавно до слез радовавшийся публикациям своих очерков в городской ярославской газете, с первого же захода поступил в Ленинградский университет имени Жданова на факультет журналистики. Учился блестяще, тайком писал "лучшую в мире" книгу. В ней он рассказывал о настоящей мужской дружбе, справедливости, а главное, о милосердии, которое и есть высшая степень справедливости. С тех давних пор сохранилась фотография, одна единственная. По центру, – опираясь на гранитный парапет Университетской набережной, юный Горин запрокинул смеющееся лицо к небу. Волосы до плеч, глаза чуть щурятся против солнца… За его спиной – оттеняемый невской водой город-музей. С одного боку – верный друг Игорь, с другого склонила белокурую головку на плечо Семена Ариша. Самая-самая! Другой такой нет на свете…

Стриженный седой Горин трогал вконец измочаленную, пожелтевшую, с оборванным уголком фотографию и всерьез сомневался: жил ли он, Семен, в этом городе, трогал ли руками шершавый гранитный парапет, дружил ли с Игорем, любил ли красавицу Арину? Он, во что бы то ни стало, должен вернуться в этот призрачный город и убедиться в реальности того, что произошло.

Горин не был диссидентом. Государство его вырастило, выкормило и выучило. Что греха таить, попадались среди воспитателей детского дома и равнодушные, и недобрые люди. Но ведь были и хорошие!..

Его приняли в университет, дали койко-место в студенческом общежитии, платили стипендию, не бог весть какую, но неизбалованному юноше хватало. Все условия, только учись! И Семен учился изо всех сил. Просиживал над учебниками все свободное время. Грыз не только гранит науки, но и по мальчишеской привычке ногти, порой до мяса, до крови, если в чем-то не мог разобраться. Тогда он записывался на дополнительные консультации, сидел в Публичке до тех пор, пока библиотеку не закрывали, прочитывал кипу сопутствующей теме литературы… Но обязательно докапывался до сути вопроса. И был всегда первым. А по-другому и никак. Не имел Семен за спиной влиятельных покровителей. Не на кого было надеяться. Только на себя самого.

Однажды Семен рассказал полудетский политический анекдот в университетской курилке, среди своих сокурсников, без всякой задней мысли, просто так, смеха ради.

"Встретил Леонид Ильич на прогулке плачущего мальчика и стал успокаивать. Что, дескать, тебе подарить? Мальчик попросил телевизор с автомобильными дворниками и рассказал, что его любимый дедушка во время выступления Генерального секретаря всегда плюет на экран. А когда раздосадованный Леонид Ильич поинтересовался фамилией дедушки, бесхитростный ребенок назвал: Подгорный".

Дело было как раз в семьдесят седьмом, вскоре после снятия Н. В. Подгорного с должности Председателя Президиума Верховного Совета СССР. Пикантность ситуации заключалась в том, что незадолго до отправки Подгорного на пенсию, он лично вручил Брежневу золотое оружие и после того целовался с ним на глазах всей страны.

Над тихонько рассказанным под папироску анекдотом посмеялись и разбежались по аудиториям. Вскоре Горина пригласили на Литейный, в "Большой Дом". Приятный, образованный немолодой мужчина, назвавшийся Николаем Ивановичем, слегка попенял Семену за неосторожность и предложил информировать в его лице органы безопасности о настроениях студентов, будущей элиты страны, как он выразился. За что обещал закрыть глаза на "шалость".

– Я же вижу, что вы, Горин, наш человек, советский…

Семен отказался сотрудничать с госбезопасностью, помня детдомовские правила: не бойся, не проси, не "стучи"… Николай Иванович подписал пропуск на выход, посоветовал как следует обдумать его предложение на досуге и, вежливо пожав Семену руку, попрощался. Ладонь интеллигентного офицера была теплой, а улыбка отеческой.

На зимней сессии Горин "завалился" сразу на трех экзаменах, в пересдаче ему отказали и отчислили из ЛГУ за неуспеваемость. Из общежития, естественно, выселили. С университетом пришлось распрощаться и тем четверым студентам, которые слушали политический анекдот. Но все, кроме Семена, были коренными ленинградцами. И родители, похлопотав, как-то исхитрились устроить сыновей на работу. У ребят оставалась хоть и слабая, но надежда со временем восстановиться в университете или поступить в другой вуз.

Семен же оказался на улице. Куда не кинь – всюду клин. Без штампа о прописке на работу не возьмут. А прописка, по крайней мере в ближайшие год-два, ему не светит. Оставаться в городе было нельзя. В то время в уголовном кодексе имелась и активно применялась в судебной практике статья за бродяжничество. Семен был вынужден уехать, снять комнатушку и прописаться временно в деревянном, без удобств, домишке у одинокой старушки на окраине Тихвина. За двести километров от Ленинграда. Пришлось таскать шпалы на железной дороге, больше никуда было не устроиться.

Арина переживала, ездила по выходным к Семену тайком от родителей на электричке. Успокаивала, мол, все образуется. Уверяла, что любит, предлагала расписаться, "рвануть на красный", по ее выражению. Горин не верил в рай в шалаше. Он, в отличие от Арины, знал жизнь не по книжкам. Семен прекрасно понимал, что избалованная профессорская дочка, наплакавшись в детстве над романами Флобера и Стендаля, увлеклась, выдумала себе героя. Как же, бедный, брошенный родителями мальчик, красивый, умный! Все – сам… Он предчувствовал, что девушка рано или поздно "потребует", чтобы "принц" стал таким, каким она его вообразила. Мол, "…если я тебя придумала, стань таким, как я хочу!" Да и видел Горин, как она с брезгливым недоумением брала в руки грязно-серый растрескавшийся кусочек хозяйственного мыла. Как морщилась, вытирая свои ухоженные ручки хотя и чистым, но ветхим вафельным полотенцем, повешенным на гвоздик у рукомойника бабкой Матреной специально для гостьи. Бездетная старушка жалела вежливого юношу. Семен понимал, что принесет эта романтичная любовь Арине лишь горе, сломает ее жизнь, сделает несчастной. Нет, он не отталкивал Арину, Горин ждал, пока девушка сама разберется со своим чувством. Во время побегов из детского дома ему случалось иногда неделями жить в подвалах или, если зимой, колодцах теплотрассы. А голодный мальчуган сквозь грязное стекло подвального оконца видит гораздо дальше, чем выросшая в тепличных условиях профессорская дочь из окна отцовского персонального автомобиля.

Боже, а какие слова она говорила! Как заглядывала в глаза, уверяла, что никогда его не оставит, что будет рядом всегда "…в радости, в горе, в богатстве, в бедности, в болезни и здравии, пока смерть не разлучит их". Впрочем, это тоже из романов. Да и никто не запрещал Арине приехать и остаться, в конце концов…

А спустя полгода Горин случайно узнал, что друг Игорек, отчисленный вместе с Семеном из университета, устроился на работу. И не куда-нибудь, а в редакцию железнодорожной газеты "Гудок". Внештатным корреспондентом. А еще через два месяца Игоря перевели в штат, стали платить зарплату. К началу учебного года он восстановился в университете, на том же факультете, несмотря на жесткое отсеивание неблагонадежных. И тогда Семен вдруг понял, что к чему. Он словно прозрел. Все сразу встало на свои места… Горин написал Игорю письмо, попросил о встрече. А когда тот не ответил, поехал к нему домой сам, без предупреждения. Семен хотел просто посмотреть в глаза бывшему другу, сломавшему ему жизнь. Всего лишь взглянуть в глаза.

А Игорек – испугался, что ли? – схватился за молоток, и…

* * *

В Богучанах Куролесов быстро разыскал контору Кежемского Химлесхоза. Молодой управляющий, переговорив коротко с кем-то по телефону, сказал, что люди на "вздымку" нужны, и объяснил друзьям-приятелям, как добраться до места работы. Через час вверх по Ангаре отправлялось пассажирское судно на воздушной подушке. Выше Богучан теплоходы не ходили из-за мелководья и большого количества порогов, разбросанных по реке. Двое суток плавания, и Семен с чемоданом Витька в руке и тощим рюкзачком на плече – у Горина больше ничего не было – поднимался по высоченной деревянной лестнице, тянущейся от самой воды на взгорье. Там на фоне неба темнели поселковые крыши. Перекладывая из руки в руку тяжелый и неудобный футляр с аккордеоном, пыхтел сзади Витек.

В конторе мужиков "оформили", выдали по полсотни подъемных. Витька, имеющего запись в трудовой книжке о работе на подсочке, записали "вздымщиком", Семена – сборщиком живицы. Закавыка была в том, что "вздымщик", как более квалифицированный рабочий, за килограмм добытой живицы получал в два раза больше, чем сборщик.

– Работать будете в паре, – предупредил мастер. – Деньги сами поделите? – он внимательно посмотрел на вновь прибывших.

– Нет базара, начальник,– сверкнул фиксой Витек. – Ты как, Сеня?

– А куда ж ты в тайге от меня денешься? – сощурился Семен.

Так и договорились: работать вместе, деньги – пополам.

Аккордеон, одежду и документы оставили на хранение мастеру. Переоделись в брезентуху, натянули кирзовые сапоги, закупили продуктов на первое время и на катере мастера с ветерком покатили на делянку. На самом берегу, километров в пятнадцати выше поселка, располагался один из участков химлесхоза. На полянке, закрытой с воды стеной камыша, стояли буквой "П" три рубленных летних времянки. Между ними – навес с кострищем и ровной поленницей.

В одном из домиков проживал с поварихой Раей ветеран участка по прозвищу Филин, старый лысый уркаган. Беззубый, с серым от чифиря лицом, фактурой похожим на кирзовое голенище. Филину после освобождения не разрешалось селиться ближе сорока километров от районного центра. Впрочем, он к тайге привык и никуда не собирался отсюда уезжать.

Две другие времянки были свободны.

Семен и Витек вселились в один из пустующих домиков.

Времянки не запирались, в тайге не принято баловать. Да и не уйдешь далеко…

Работали от темна до темна, Раиса варила нехитрую похлебку, за что получала с каждого по четвертаку в месяц. Водку, считай, не пили. Магазин в поселке. Пятнадцать кэмэ протопать по тайге в один конец, туда и обратно – тридцать, кому охота! День потеряешь, устанешь как собака.

Правда, раз в неделю по очереди ходили в поселок. В баньке помыться, бельишко сменить, пивка попить, если завезли в ОРС.

В один из банных дней Семен познакомился с Леной. Ох и хороша была вдовушка – коса русая ниже пояса, шейка лебединая, глаза – лесные озера бездонные. Шла по улице и земли не касалась… И даже тяжелая работа на лесобирже не смогла такую красоту испортить. Но правду говорят: не родись красивой… Пила Лена – завивала горе веревочкой. Давно пила, с прошлой осени, после гибели мужа, инспектора рыбнадзора. То ли утонул мужик по темному времени, напоровшись на топляк, то ли помогли ему утонуть, кто знает? А если кто и знает, разве скажет. Тайга… Моторку казенную притащили на буксире, а тело так и не нашли…

И дом и работу забыла Лена в загулянушках, а узнала Семена – и оробела. Застыдилась прошлой жизни, вино пить бросила, посвежела, избу убрала, занавесочки, рушнички, салфеточки развесила-разложила по избе, откуда что взялось. Ждала Сенечку на крыльце, будто знала час, когда явится. Увидит издали, махнет косой, и – в избу. Зайдет следом Семен, а она плачет навзрыд. Так радовалась ему.

– Что ж ты плачешь, Елена? – он всегда ее так называл.

– Да как ж я Елена, Сенечка? Меня вон на поселке Ленкой-богодулкой прозвали. А плачу, так не всякой бабе доведется в жизни всласть поплакать на груди настоящего мужика, – сияла сквозь слезы колдовскими глазищами Лена.

– Для меня ты – Елена прекрасная, – обнимал ее Семен.

И через пять минут она уже смеялась. Женские слезы, как утренняя роса. Выглянет солнце – мигом сохнут.

А банька истоплена, вода согрета, веник можжевеловый в кадке томится, дух от него – по всей бане. Каменка жаром пышет, в предбаннике – квас ледяной из погреба в запотевшей крынке. Хорошо, черт побери!

Переспит Семен ноченьку с зазнобой, а сна-то и – ни в одном глазу.

– Оставайся, – горячо шепчет Лена. – Что тебе в городе? Книжки читать? Так у нас при конторе библиотека. Книжек много, про войну есть. Хорошие. На реке жизнь вольная, оставайся, желанный…

А наутро опять – в тайгу.

Уставали по первому времени оба напарника так, что по утрам крышку консервной банки было не вспороть. Рука финку не держала.

Вопреки посулам Куролесова, достались им уже выработанные участки. Приходилось резать сосну высоко, трехметровым "хаком" с укрепленной сверху литровой посудиной. А в той – кислота, чтобы сосна живицы больше давала. Вся облепленная застывшей смолой и лесным сором конструкция весила килограммов шесть. Руки прилипали к древку намертво. В накомарниках работать нельзя, нечем дышать на жаре. На комаров уже не обращали внимания, привыкли. От мошки дегтем мазались.

Хорошо хоть участки разбросаны по тайге друг от друга далеко. Думалось одному в тайге за работой как никогда.

* * *

В который уже раз Семен рисовал в воображении, как он выходит из машины, поднимается по широкой лестнице с врезанными в вытертые мраморные ступени латунными кольцами. Как не спеша шагает на второй этаж старинного купеческого дома на Чайковской. Как звонит, видит дрожащие губы Игорька, не спеша, по одному, отщелкивает замки "дипломата", раскрывает его на столике огромного, под потолок, трюмо темного дерева. А там, в кейсе, на черном сукне – молоток. Точно такой же, как был у Игоря в руках в тот злополучный день, десять лет назад.

Семен тогда и не обратил на него внимания, молоток и молоток. Зато потом изучил его до мельчайших подробностей. Грамм на сто пятьдесят, с покрытой лаком желтой овальной рукояткой и круглым, не сбитым еще обушком, к которому прилипла вместе со сгустком запекшийся крови прядь черных волос. Черных, как у Игоря.

Он мечтал о том, как откроет дипломат и медленно поднимает взгляд, минуя вздрагивающие губы, на уровень его заметавшихся, побелевших от страха глаз…

* * *

Куролесов за последние недели сдал. Его тонкие музыкальные пальцы опухли в фалангах. Спина не гнулась. Ноги покрылись язвами. Семену раз от разу все с большим трудом удавалось по утрам поднимать напарника с постели. Все чаще приходилось уходить в тайгу одному.

В середине сентября, когда по вечерам от реки потянуло холодом, а левобережные староверы занялись ночным лучением рыбы, мастер пробежался по участку, прикинул приблизительно объем выполненной работы и выписал процентовку-аванс. Выплатил, как и положено, двадцать одну копейку за килограмм живицы: четырнадцать за "вздымку" Витьку, семь – за сборку Семену. Витек расписался в ведомости, сгреб "свои" две трети общего заработка, стараясь не встречаться глазами с Гориным, невнятно промямлил о телеграмме жене и засобирался в поселок на катере мастера. Заспешил, засуетился… Короче, уехал.

К ночи Витек явился распьяно-пьяный и на выдавленное ему Семеном сквозь зубы: "Гони мою долю, сука…", – полез в драку. Мазнув тыльной стороной ладони по его пьяной роже, Горин вышвырнул пожитки напарника из времянки и широко расставил ноги на крылечке, пробуя пальцем лезвие топора. Грязно ругаясь, Витек поплелся под навес.

Семен лежал вверх лицом, в темноте, не зажигая лампу, и ничего ему не хотелось. Он слышал слова Филина:

– Шел бы ты, Витек, в поселок. Не ровен час, положит тебя Сеня под выворотень, на мерзлоту. Он, Сеня, может! И елку поставит на место, как и было. Закон – тайга… Где-нибудь в поселке устроишься. Чем не жизнь, ни комаров тебе, участковый рядом… – хрипло смеялся старый вор. – Знаешь, Витек, береженого Бог бережет, а не береженого – конвой стережет.

Ушел Витек на рассвете. Не стал дня дожидаться. Потом болтали "вздымщики", будто в гараже работает. Поправился, мол, с лица пополнел.

Встретила Семена Лена за околицей, в который раз сердце-вещунье подсказало, что выйдет нынче Сеня из тайги. Упала милому на грудь.

– Прости, родной, мы с Виктором сладили. Обещал жениться к зиме. Говорит, врал он, бахвалился, никого нет у него… Вижу же, что уедешь. Не удержать мне тебя. Ты – городской, не пара я тебе… Как я потом тут одна? Разве что на суку удавиться…

Чего ее винить? Нелегка она, бабья доля. Почесал Семен щетину – эх, помыться-побриться не довелось! – и повернул назад, в тайгу. Побоялся не сладить с собой в этот раз. А вдруг вина выпьет и Витька встретит?.. А Семену нужно было вернуться, во что бы то ни стало…

Три недели не выходил Горин из тайги. Дорезал участок, собрал живицу, стрелевал полные, будто свинцом налитые бочки, на лесную дорогу волокушей, запряженной лесхозовским мерином. Все жилы вытянул, чуть было пупок не надорвал. Пришел в контору лицом черен, в бороде живица, иголки, седые космы – во все стороны, на лешего похож.

– Давай расчет, – сказал директору. – Работа сделана, живица в бочках, семь с половиной тонн пиши, там – с запасом. Я не крохобор.

– Доработай, Горин, до мороза. Сам видишь: людей нет. Мужикам в поселке с погрузкой поможешь, дня через три баржа придет…

– Договаривались как? Утром – живица, вечером – деньги! Забыл что ли, начальник? Так я помню… Завтра с утра посылай мастера на участок, а к вечеру – расчет! – сверкнул из-под бровей ввалившимися глазами Семен и повернулся уходить.

– Будь моя воля, я бы вас всех за колючку загнал, под автомат, – прошипел директор.

Семен, дрогнув щекой, шагнул к крытому зеленым сукном столу. Руководитель, не выдержав взгляда, откинулся в кресле.

– Будь у меня рука подлиннее… – Горин поднял черный указательный палец. – Я бы тебе, козлу, глаз выколол… Гроши – завтра к вечеру, понял?.. И смотри, не серди меня, начальник. – Семен задержал взгляд на расширившихся зрачках директора, понимающе усмехнулся и, аккуратно прикрыв дверь кабинета, вышел в приемную. На вопросительный взгляд лысого, очкастого, худого, как жердь, служащегося, вежливо улыбнулся.

– Они заняты-с!

* * *

Не бил Горин Игоря молотком. Вырвал из руки и отбросил в сторону. Приложил, правда, иуду пару раз головой о дверной косяк, когда тот ручонками замахал. А как мамаша его закричала, плюнул на наборный паркет и ушел…

На рассвете Семена взяли…

Следователь показал молоток. Дал почитать заключение экспертизы о наличии на рукоятке отпечатков пальцев Семена Горина, об ушибе мозговых оболочек потерпевшего, о стойкой потере его трудоспособности. Зачитал заявление потерпевшего и свидетельские показания его матери, находящейся в квартире "в момент совершения преступления". И хотя Семен отрицал "факт нанесения побоев, используя специально для этой цели приобретенный слесарный молоток", суд признал Семена Максимовича Горина "в предумышленным покушении на убийство Игоря Афанасьевича Смирнова из личной неприязни, нанесении ему тяжких телесных повреждений…" и приговорил "к восьми годам лишения свободы с отбыванием наказания в колонии усиленного режима".

Арина на свидании плакала, обещала ждать, писала три с половиной года, а потом вдруг перестала.

* * *

Катер должен был причалить в полдень. К его прибытию в выходной день на пристани толпился народ. По лестнице на берег спускалась празднично разодетая веселая компания, человек двенадцать.

– С музыкой гуляют, – одобрительно загалдели бабы.

– Начальник ОРСа, Василий Никитич, шестидесятилетие они празднуют…

Раскрасневшиеся подвыпившие женщины, пританцовывая, распевали частушки. Лена делала вид, что Семена не видит. На ходу аккомпанируя певуньям, Витек вышел на пристань и прислонился спиной к перилам. Нажав на клапан сброса воздуха, сдвинул меха и замер, заставив тем самым всех смолкнуть и обратить внимание на себя.

Семен стоял в сторонке и представлял, как он сейчас с разбега, в прыжке, всем весом обрушится на подло обманувшего его напарника и полетит вместе с ним в воду. А там доберется до горла…

Дождавшись полной тишины, Витек медленно потянул мелодию, запев, как обычно, вполголоса:

– Лишь только подснежник распустится в сро-о-ок,

Лишь только приблизятся первые гро-о-озы…

Витек поднимал голос и музыкальное сопровождение все выше и выше:

– На белых стволах появляется со-о-ок…

И в тот момент, когда откинувшись назад, он бросил в толпу:

– То плачут бере-е… -

деревянные перила не выдержали, и аккордеонист, издав сложный и неприятный для слуха аккорд, как был – в шляпе, с инструментом в руках и небрежно накинутым пиджаком, полетел в воду.

Женщины завизжали, отшатнувшись от обрушившихся в воду перил. Выпустив шлепнувшийся на пристань рюкзак, Семен метнулся в свободное от людей пространство. Быстрое течение уносило беспорядочно барахтающегося, взывающего о помощи человека. Опережая его, покачивалась на волне шляпа. Три быстрых шага, и Горин ласточкой полетел с пристани. Только ноги мелькнули. Едва успев услышать за спиной повторный вздох толпы, Семен погрузился в воду, но сразу вынырнул и что было силы поплыл саженками. Впереди то погружалась, то всплывала голова Куролесова. Тот, уже нахлебавшись воды, пускал пузыри. С пристани только и успели увидеть, как две головы, темная и седая, сблизились, догоняющий мужчина угрожающе крикнул и поднятым высоко вверх кулаком ударил утопающего. И сразу же оба скрылись под водой…

– Ой! Боженьки, никак утопли? – пронесся над рекой женский не то вскрик, не то всхлип.

Но через мгновение, взломав сияющую на солнце поверхность бешено мчащейся воды, головы показались на поверхности. И еще два раза поднимался кулак прыгнувшего следом седого мужика для удара, прежде чем выдающийся в реку камышовый мысок скрыл обоих недавних напарников от любопытных глаз зевак…

Семен волоком вытащил бездыханное тело связчика на мелководье и, не дав себе даже секунды отдыха, запалено дыша, бросил его животом на свое колено. Витька выворачивало наизнанку. Он натужно кашлял, жадно хватал раскрытым ртом воздух и то и дело извергал из себя ангарскую водицу. Горин посадил его прямо в воду и без сил завалился спиной в мелкую, по щиколотку, взбаламученную грязь. Тяжело дыша, смотрел сквозь мокрые ресницы на проплывавшие в белесом мареве облака.

– Сеня… не забуду… по гроб… – хрипел Витек.

Семен все никак не мог надышаться. Становилось зябко.

– Сеня… что хочешь… век воли не видать! Деньги твои… отдам… бля буду!

– Оставь себе, – медленно поднялся Семен и стянул с плеч намокшую тяжелую куртку. – Купишь гармонь, – усмехнулся он сквозь зубы. – Ты что за руки хватался, мудило? Хотел обоих утопить? Еле вырубил. Все костяшки о твою бестолковку разбил, – Горин посмотрел на опухающую правую руку, пошевелил пальцами. Витек мелко вздрагивал. Губы его сочились сукровицей, нос опухал, под глазами разливалась синева.

Семен покачал головой и криво усмехнулся.

– Красавец, – и похлюпал на берег, таща по воде куртку.

Подбежавшие очевидцы происшествия бросились к Куролесову. Загалдели, склонились над ним, толкаясь и мешая друг другу. Лена голосила пронзительно, на весь берег. Думала, второй мужик утонул. Замерла на миг, обнимая Витька, а потом вдруг бросилась к Семену. Упала, запнувшись о камень, схватилась за лодыжку.

– Родимый… век буду молить… спаси тебя Господь…

– Что с ногой? – присел перед ней Семен.

– Поболит и перестанет, – сквозь слезы улыбнулась Лена.

Семен поднял ее на ноги, отряхнул ладонью мокрый, облепленный песком и сухими метелками камыша сарафан и легонько подтолкнул к сидящему на сухом Витьку.

– Иди-иди, Елена, – попросил негромко и пошел от людей по берегу, вниз по течению.

У скопления больших гладких валунов разделся, оставшись в одних синих "семейных" трусах. Зябко повел плечами, согреваясь на солнышке. Выжатые носки, рубашку, тельник и куртку развесил на кустах. Раскисшие кроссовки нанизал на обломанные ивовые сучки.

Поблескивая на солнце, бурлящий поток с легким журчанием омывал группу выдвинувшихся в реку валунов. На нагретом полуденным жаром камне, обдуваемый отгоняющем гнус ветерком, сидел седой тридцатилетний мужик, выглядевший на все пятьдесят. Он опирался темными раздавленными работой ладонями о колени и спал. Голова упала на грудь. Над его серебрящейся на солнце макушкой замерла стрекоза. Семен улыбался во сне, ему снилась мама. Мама, которую он не видел никогда в жизни, но сразу признал. Она была молодая, красивая и очень походила на Арину. Такая же светленькая и зеленоглазая. И Сеня Горин знал, что он наконец-то вернулся…

Чуть в стороне от воды, на большом плоском горячем камне подсыхали аккуратно разложенные, заработанные тяжким трудом купюры. Под легким ветерком шелестела страницами новая трудовая книжка. И выгибалась подсохшими краями справка об освобождении с расплывшейся фиолетовой печатью.

Грустная история Миниатюра

Отдыхал я как-то зимой в поселке Подозерский, что под Иваново. У меня много родни по материнской линии в тех краях. Есть такой дядя Юра. Охотиться и рыбачить любит – страсть!

Позвал он меня на охоту. А дело было в феврале, самое снежное время.

Собрались. Человек шесть местных, ну и я с ними, значит. Развлечься.

Недалеко от поселка в березовой рощице спугнули зайца-русака. Он от нас – мы за ним! Снегу – по колено, наст не держит.

"Не уйти ему!" – думаем.

След вывел на полянку и оборвался. Что такое? В сторону заяц прыгнуть не мог, место открытое – было бы видно.

Куда делся, не птица же?

Обошли мы поляну по периметру, вдруг он под снегом прополз и выскочил – нет следов. Стали кругами целину уминать – от края к центру. Собрались в кучу – нет косого. Все уже мокрые, устали, пар от нас валит.

А на поляне кострище старое снегом занесено. Смотрю, из-под сучьев уши торчат. Прокрался он, значит, под снегом и в хворосте запутался. Ни туда ему, ни сюда.

Вытащил я его за шкирку – дрожит от страха, бедняга! – и говорю мужикам:

– Ежели нам такой умница попался, надо отпускать.

Только сказал, он меня задними лапами в грудь – и деру!

Снег глубокий, косой проваливается; мужики в азарте ружья вскинули, засвистели, – я-то свою тулку и не поднимал – а заяц скакнул раз пять через силу, упал, лапами дрыгнул и не шевелится. Сердце не выдержало.

И не стреляли вроде, а убили!

Развлекся, называется.

Дачное крылечко Рассказ

После двадцати лет беспорочной службы в Госавтоинспекции Акатия Акатиевича Сапожкова отправили на пенсию "по достижении предельного возраста для службы в полиции". Капитан Сапожков до последнего надеялся на продление контракта еще на пять лет в персональном, так сказать, порядке. Но вопрос, по-видимому, был решен загодя, и кадровик лишь пожал плечами:

– Не горюй, капитан. Станешь майором запаса, подарим тебе "Командирские" часы с гравировкой, – полковник хохотнул. – Пенсия у тебя по полной выслуге… Спасибо за службу.

Приказ должен быть выйти со дня на день. Оставалось только ждать и думать о том, как теперь жить и с каких шишей расплачиваться с кредитом, взятым в банке на постройку дачного домика. Вся пенсия Сапожкова будет уходить на погашение займа: сумма долга, проценты на нее, проценты на проценты, то, се… Брал миллион, а возвращать придется без малого два. А не отдашь, дачу приберут к рукам. А как было не взять: столько лет мечталось, как сидит он, Акатий Сапожков, в любимом старом кресле на дачном крылечке, любуется закатом, рядом жена Наталия, и ничего им больше от жизни не надо. А то, что есть, никто не отберет, не конфискует.

Племянник Славка позвонил, когда Сапожков собирался на службу.

– Дядь Кать… – Славка никогда не здоровался по телефону, – сегодня твоя смена?

– А то ты не знаешь?..

– Дело на штуку баксов. Я подъеду?

Племянника Сапожков недолюбливал. Уж очень Славка был деловой, про таких говорят, мимо рта не пронесет – весь в покойного папашу. Славкин батька, Наташин брательник, бросил жену с новорожденным ребенком, уехал искать лучшей доли и теперь обосновался в Израиле, что-то там продает и, говорят, не бедствует.

Капитан Сапожков, хотя и служил в ГИБДД, взяток не брал. Молодежь над ним за это посмеивалась, за глаза называли Катей-мастодонтом, и были, наверное, правы – Сапожков оставался если не единственным, то одним из последних в отделе полицейских, служивших "не токмо корысти ради, а пользы для".

Ну что ж, никуда не денешься, придется звонить директору автошколы "Главная дорога", давнему приятелю Веригину. Сегодня его курсанты как раз сдают "вождение". Акатий набрал номер и после обязательных ничего не значащих фраз продиктовал по бумажке данные на протеже племянника.

С Веригином Сапожков знался давно, с тех пор, когда водителей готовил ДОСААФ. Инспектор ГАИ в то время был на дороге хозяином. Его уважали, к нему шли за помощью. А сейчас такое творится, глаза бы не смотрели. Пацан-летеха на папиной "Вольво" по Невскому рассекает. Налетели стервятники, растащили госсобственность по кусочкам, а теперь напоказ жируют. И никто им не указ.

Жена, как и всегда, вышла в прихожую проводить мужа на службу. Заспанная, с припухшими глазами, в халате, а все равно красавица. Акатий до сих пор удивлялся: ну что Наталия в нем нашла? Ростом он не вышел; сутулился; его и всегда-то реденькие, чуть рыжеватые волосы, стали вылезать, и последние годы приходилось прикрывать лысину зачесом; выглядел он даже в форме изможденным: грызла желудок язва, скакало давление.

– Кому это ты с утра, Катий? – Наталия показала на телефон.

– Веригину звонил, Славке опять надо… – буркнул Сапожков и пошел на кухню выключить телевизор.

На экране юркий адвокатишко разъяснял автолюбителям, как обходить закон и не платить штрафы за нарушение Правил дорожного движения.

– Скоро водители будут на инспектора в Европейский суд по правам человека подавать, – проворчал Сапожков. – Ну, я пошел, Наташа.

– Передай привет Веригину. Как его Зинаида, поправилась?

– Спрошу.

Вот к Веригину и пойду инструктором. А Наталия пускай дома сидит.

Да, давненько они с Веригиным знакомы. Попросит один что, другой в лепешку расшибется, а сделает. Но последнее время отношения с автошколой не ладятся.

Прошлой осенью их группа сдавала "площадку". Накануне целый день поливало как из ведра, а ночью разъяснило и загололедило. Курсанты сейчас балованные, на отцовы деньги учатся. Вот и тогда: один "забуксовал" на эстакаде, второй "заглох". Села девчушка, с виду недомерок – цыпленок за рубль пять – белобрысенькая, хвостик, джинсики. А, видать, с характером: дунула на челку, глазенками сверкнула – и по газам. Характер перед папой надо показывать, а не перед капитаном ГИБДД на государственном экзамене по вождению. Перелетела эстакаду. Хорошо, машина повисла на ограждении задним мостом. Сердце у Сапожкова захолонуло. До пенсии – кот наплакал, вот уж оно, крылечко дачное, рукой подать, а тут на тебе – "ЧП".

А вчера, уже, как говорится, под занавес, когда последний ученик оставался в машине, чуть было не вляпались по-крупному. И опять – "Главная дорога". Повернулся Сапожков в пол-оборота назад к Веригину, расслабился под конец экзамена. А ученик знай себе едет. Акатий болтать-то болтает, а краем глаза за дорогой поглядывает. Отвечать, случись что, ему придется. Видит: пешеход пьяненький наперерез через проезжую часть по диагонали шагает. Не торопясь идет, пошатывается, по сторонам не смотрит. Ему в винный отдел надо, видите ли. А ученик катит себе спокойно на третьей, думает, наверное, что раньше алкаша проехать успеет. Дурачок, дорога не доска классная в автошколе. Ты-то успеешь, а что если он не успеет? Вдруг испугается и побежит? Или, того хуже, метаться начнет? Ударил Акатий по тормозной педали – нет эффекта. Надавил что было мочи – едет машина. Рванул руль на себя, вправо, – и за ручник, сразу же обеими руками. Хрустнуло в пояснице, зато остановились, слава богу! Только по пути в отдел дошло до Сапожкова, что, обернувшись назад, давил он правой ногой не на тормоз, а на педаль сцепления. Нет, пора на пенсию.

Все прошло как по нотам. Веригин человечка Славкиного задним числом в автошколе по табелю посещаемости провел, медсправка у того была, что еще надо?!

Домой Сапожков поехал на метро, свою "десятку" оставил в служебном гараже, болела спина. В вагоне его разморило, протолкавшись к дверям на своей станции, прочитал на противоположной стене вагона в числе других рекламный постер: "Отмажу от армии. Телефон…" Прочитал и не придал значения. Но когда толпа у эскалатора прижала его к ограждению, машинально повторил про себя мерзкий слоган – сердце подпрыгнуло к горлу, и задышал, задышал Акатий в панике, судорожно захватывая грудью спертый, пахнущий резиной воздух. На улице потом долго стоял, прислонившись к газетному киоску. Левая щека Акатия дергалась, он держал ее рукой.

Наталия мужа всю неделю на огород нацеливала. Приспичило благоверной, видишь ли, картошку в этот год посадить. Она сама из Белоруссии, а для них, "бульбашей", картоха – главное блюдо. Магазинная ей не по вкусу, жесткая, говорит, водянистая. Пока дачу строили, терпела. Понимала, что посадки машинами заездят или строители затопчут. Весной же, после того как дом отделали и участок сеткой огородили, огород посадили. И теперь, в конце сентября, пока погода на бабье лето повернула, решили копать. А какой с Акатия сейчас, когда спину сорвал, землекоп?

Вот Славка пускай и займется. Помог дядя его человеку с экзаменом, и Славка должен уважить, для тетушки расстараться. Он у Наталии свет в окошке. Своих детей у Сапожковых не случилось, и жена на Славку молится. Только и слышишь: Славик без отца растет, Славик то, Славик это…

Племянник остался доволен. Понятно, считай, на халяву права его человечку дядя сделал.

– Я, дядь Кать, таджиков с работы привезу, – пообещал племяш.

У выхода из метро чернокожий в костюме Микки-Мауса и с мегафоном в руке предлагал всем желающим заем.

Сапожков подсчитал в уме цифру своего долга перед банком, остановился перед рекламным агентом и, не мигая, уставился на него. Микки-Маус, нимало не смутившись, обошел странного полицейского в форме:

– Любую сумму, на любой срок, без справки о зарплате и поручителях… – прохрипел мегафон.

Никто им не страшен. А чего бояться, наши же и крышуют. Скоро эта мышиная гвардия все приберет к рукам. Сапожков вспомнил банковских улыбчивых девушек в белоснежных блузках, на высоких каблуках. "Господин Сапожков, посидите, пожалуйста, минуточку, к вам сейчас подойдет наша сотрудница. Не желаете ли кофе?"

Желудок Акатия откликнулся на раздражение тупой болью, капитан вспомнил, что так и не пообедал сегодня.

Ночью Сапожкову не спалось: не давали покоя мысли о завтрашнем дне, не хватало воздуха, жалили расплодившиеся в затопленном три года назад подвале комары, за окном плескалась огнями реклама расположенного через дорогу ночного клуба.

Утром Славка просигналил в половине девятого.

Прямо на асфальте у подъезда какой-то урод за ночь изобразил крупно, в три цвета: "Отдамся за iPad! Телефон…

– Да они что, совсем офонарели? Детройт здесь, что ли? – без пяти минут отставной капитан (отставной козы барабанщик, иронизировал он дома) был уверен, что все напасти пришли из-за океана. Он с силой потер подошвой надпись, – куда там! – С самого утра начинается, пропал выходной, – проворчал Акатий и хотел было в сердцах поддать ногой стоящую посреди тротуара жестяную банку, но оглянулся на догоняющую его жену и… направился к машине.

– А где рабочие? – спросил Сапожков, когда Славка распахнул дверцу наглухо тонированного авто.

– Не срослось, дядь Кать, – племянник помассировал виски. – Босс забрал всю рабсилу на свою дачу.

– Да ты что?! Наталья нам с тобой головы сейчас оторвет, – зашипел Сапожков, – в кабак, небось, вчера завалились права обмывать?

– Дядь Кать, не парься ты, выкопаем твою картошку, стопудово! – Славка бросился к тетушке, выхватил у нее пакеты и расцеловал в обе щеки зардевшуюся от удовольствия Наталию Кузьминичну. Пока вел к машине, пока подсаживал на переднее сидение, успел обнадежить, что все будет в порядке.

Умеет, стервец, выругался про себя Сапожков, забираясь в просторный салон "Чероки" и тут же скривился от резанувшей поясницу боли.

Пока выруливали на Окружную, Славка рассказал родственникам свою диспозицию:

– Заедем на станцию. Туда один узбек, из гастайбартеров, по выходным осла приводит. Фотография рядом с ослом – червонец, верхом на осле – полтаха!.. – Славка показал большой палец. – Плуг у соседки, тети Даши, есть. Она рассказывала, как раньше, пока коней в колхозе не извели, вся деревня тем лемехом пахала. Ваши двенадцать соток под плужок пробежим часа за два, знай, клубни собирай. Мешков, ведер, теть Наташ, хватит?

Услышав о трех тысячах за работу, узбек, одетый по-деревенски, в телогрейку, солдатские, заправленные в кирзовые сапоги штаны и огромный кепарь, какие любили раньше носить рыночные торговцы-кавказцы, совсем по-русски потер ладони.

– Ты, – Славка уже перенял манеру новых бар обращаться к обслуге, – двигай по холодку со своим ослом к деревне, я тетушку с дядей отвезу и выйду тебе навстречу.

– Это ишак, – узбек потрепал животное по ушам. Тот недовольно фыркнул.

– А какая разница? – Наталия достала из сумки печенье и протянула животному. Ишак аккуратно взял лакомство, пощекотав ладошку замшевыми губами.

– Осел болшой, – узбек провел смуглой ладонью себе по груди. Помнишь кино "Шурик"? Он на ишак ездил, на маленький, как мой. – Лицо владельца тягловой силы прямо таки лучилось приветливостью.

– А пахать он может? – спросил Акатий, сопоставляя рост ишака и размер старинного плуга, когда все собрались во дворе дачи.

– Очень хорошо пахать может, хозяин. Три тыщи давай.

– Деньги получишь, когда картошку выкопаем, – отрезал Славик.

Узбек поддал снизу под козырек, сдвинул свой "аэродром" на затылок, и лицо его, в который уже раз, сморщившись в приветливую улыбку, стало похоже на лоснящийся от жира чебурек.

Славик меж тем принес из сарая невесть как сохранившуюся еще крепкую пеньковую веревку. Узбек задумчиво на нее уставился. Ишак не сводил глаз с плуга.

Веревку узбек завязал петлей, наступил на нее ногой, потянул – жилы на его загорелой шее надулись – и накинул на шею животного. Ишак мотнул головой, игра ему, похоже, не понравилась.

Узбек воткнул плуг справа от крайнего картофельного рядка с уже поникшей ботвой и указал ушастому рукой на противоположный конец огорода.

– Пошт-пошт!

Ишак задумался о чем-то своем.

Узбек пытался сдвинуть животное с места добрый час. Он то кричал на него по-своему, вздымая ладони к небу, то, мешая русские и узбекские слова, пытался донести до ишачьего разума, как будет хорошо, если они заработают три тысячи русских рублей, то нашептывал в оттопыренное мохнатое ухо ласковые слова. Последнее упрямцу пришлось по душе, но он продолжал стоять.

Узбек повернулся к хозяевам, на его лице читалась решимость.

– Я пахать буду, давай три тыщи, – крикнул гордо, метнул кепку к забору и накинул колючую петлю через плечо, будто бурлак на картине Репина.

– Паши-паши, давай, – ответил Сапожков, сидящий под навесом на березовом чурбаке.

Красный от натуги узбек раза три дернул слегка заглубленный в землю плуг, опрокинул его набок и ткнулся носом в землю. Потом вскочил и принялся пинать ни в чем не повинного ишака.

– У, шайтон! вай джаляб! Толко морковка жрать можешь! – кричал он, выпучив глаза.

Сапожков, держась за поясницу, встал с чурбака. В глазах роились мушки. Солнце напекло, подумал он. Постоял с минуту в тени и подошел к горе-работничкам.

– А это что? – Акатий смотрел на большую, с ладонь величиной, сочащуюся сукровицей и кое-как замазанную зеленкой рану на боку ишака. Над раной кружились мухи, и по коже животного то и дело пробегала волна.

– Брат аккумулятор со свалки возил, маленько обжег, – объяснил узбек. – Он было засиял, как и давеча, но взглянул в лицо Сапожкова и смахнул с мокрого от пота лица улыбку. – Работы мало, кушать надо. Совсем брюха нет.

Сапожков сунул ему тысячную купюру, посмотрел, как тот воровато прячет ее за пазуху и вдруг рявкнул на весь двор:

– Прекратите издеваться над животным. Вон отсюда!

Ишак рванул к калитке, обогнав хозяина. Славик метнулся к джипу.

Акатий дошел до крылечка, взялся за резные перила, обернулся:

– Страну… – горло перехватило, – державу… – Сапожков схватился за грудь и медленно стал оседать.

– Теть Наташа, теть Наташа, – закричал Славик, тыкая непослушными пальцами в телефон.

Наталья Кузьминична скатилась по ступеням, бросилась к мужу. Лицо его побагровело, глаза выпучились, он как завороженный, не мигая, смотрел на любимое, специально привезенное из дома кресло. Руки и ноги Акатия дернулись. Сапожков сейчас изо всех сил давил на тормозную педаль, рвал ручной тормоз, но машина мчалась задним ходом и не желала останавливаться. Заветное крылечко с каждым мгновением отдалялось.

Акатий шевельнул губами, он должен был успеть сказать очень важные слова – то главное, что только сейчас осознал…

Наталия упала на колени, склонилась к самому лицу мужа, но ничего не расслышала.

Зиждитель Миниатюра

Лучший друг нам в жизни сей Вера в провиденье;

Благ зиждителя закон:

Здесь несчастье – лживый сон, Счастье – пробужденье.

Василий Жуковский (Светлана)

Остывшее за ночь солнце чуть тронуло краешек неба, и на серой в предутреннем свете снежной пелене, будто на опущенной в проявитель черно-белой фотографии, проступили голубоватые контуры окружающего трассу ландшафта. Ложбинка кювета, придорожный кустик, зигзаг оврага, темная полоска рощи вдали. Автобус нырнул в лощину – и тут же небо и степь слились, все растворилось в неясном сумраке. Остались среди неоглядной степи лишь ровная, будто проведенная рейсфедером по листу ватмана трасса, вереница пьяных телеграфных столбов на обочине и одинокий междугородний "Икарус" на дороге без начала и конца.

Предрассветное время. Зыбкое и обманчивое…

– Хотите, угадаю, как вас зовут? – попытался завязать разговор с отвернувшейся к окну девушкой молодой пассажир с открытым лицом и грустинкой во взгляде.

Помедлив мгновение, девушка переборола нежелание разговаривать с незнакомцем и, стараясь быть вежливой, вполоборота развернулась к попутчику.

– Зовут Мариной. Студентка. Еду домой, к маме, на каникулы. Я все сказала, или еще вопросы будут?

"С характером, – про себя улыбнулся парень. – Вон как взглядом из-под капюшона хлестнула".

– Рад с вами познакомиться. Не люблю путешествовать автобусом. Поездом, на мой взгляд, комфортнее: можно побродить, людей понаблюдать… А здесь приковали к креслу, и смотри себе в затылок впередисидящего пассажира. А еще лучше – пешочком… Пешочком, – повторил он с наслаждением. – Не думая о том, куда и зачем, налегке с посошком… Наглотаться пыли проселков… Посидеть по-над речкой, сказать: "Здравствуй!" рассвету, поразмышлять о вечном… Жаль, что времени на свое затаенное никак не выкроить.

Марина посмотрела на него внимательно, убедилась, что попутчик над ней не потешается и, немного подумав, откликнулась:

– Вы молодой, а говорите, как мой дедушка…

– Я хорошо сохранился, – пожал плечами парень.

– И кто же вы по профессии, если даже на свое затаенное времени не можете выкроить: посидеть по-над речкою, побродить с посошком?..

– Я – верист… или сочинитель, чтобы вам было понятнее. Вот такая, знаете ли, служба, скорее даже служение. Но поверьте, даже нашему брату, сочинителю, а, может быть, сочинителю особенно, хочется иногда побыть одному…

– А как ваша фамилия? Я знаю многих современных писателей.

– Вряд ли вы когда-нибудь слышали мое настоящее имя. Скорее, один из моих псевдонимов.

"Не хочет называть себя и не надо! Любят эти писатели поиграть в загадочность", – обиделась Марина.

Парень разговор не продолжил: то ли задумался, то ли задремал. Марина отвернулась к окну. Тяжелый "Икарус" плавно катил свое набитое пассажирами многотонное чрево по шоссе. Двигатель урчал на одной ноте. За окном – все та же серая беспросветная картина.

Волгоград встретил пассажиров хмурым ненастным утром, мокрым снегом и пронзительным ветром. Молодые люди оказались на стоянке такси вместе.

– Вы здешний? – сдула с верхней губы снежинку Марина. Неловко как-то стоять бок о бок пусть даже со случайным знакомым и молчать.

– Нет, проездом, – односложно ответил парень, явно не желая откровенничать. А Марина и не настаивала: "Ну и пусть! Очень надо! Подумаешь, верист, блин! Хм, не поинтересовался даже, замужем я или нет. И телефончик не просит?.."

Таксомоторы подруливали к стоянке, очередь таяла. Вот разместилась в разрисованном шашечками "Форде" стоящая перед молодыми людьми пожилая старомодная пара. Тормознула старенькая "Волга".

Спутник Марины вдруг бесцеремонно взял девушку под ручку, да так крепко, что не вырвешься.

– Пожалуйста, – без улыбки предложил он стоящему за ними в очереди похмельному мужчине в старой потерявшей форму пыжиковой шапке и растянутым кожаным портфелем в руках, похожему на командировочного бухгалтера.

– Так давайте вместе, – засиял командировочный. – Вам куда, в центр?

– Нет-нет! Мы поедем за город, – не обращая внимания на пытавшуюся освободиться из железного захвата растерявшуюся девушку, ответил парень. Черты его лица заострились, брови сошлись к переносице, глаза сощурились.

Пассажир, довольно сопя, уселся в машину. Два раза хлопнула не желающая закрываться дверца отечественного авто. "Волга" отъехала, обдав молодых людей сизым удушливым выхлопом.

Молодой человек сразу же отпустил уже собравшуюся звать на помощь девушку. Виновато улыбнулся и сразу же стал прежним, симпатичным.

– Не люблю я "Волги", тормоза у них неважные…

Лихо подрулил новенький "Фольксваген". Таксисты встречали каждый прибывавший автобус.

– До свидания, Марина. У меня тут еще кое-какие дела… Приятно было с вами познакомиться, – молодой человек смотрел грустно.

Усаживаясь в машину, девушка не могла видеть столкновение давешней "Волги" с груженым щебнем "КамАЗом". Зато парень, махая рукой повернувшему за угол "Фольксвагену" с тоской наблюдал всю картину ДТП: и как выскочил "под красный" на перекрестке грузовик, и как неуклюжая "Волга", не слушаясь тормозов, таранила его заднее колесо, и как в мгновение ока огонь охватил изуродованное такси…

Парень резко поднял воротник пальто и, поморщившись от просыпавшегося на шею снега, быстро зашагал по заметаемому поземкой тротуару на выход из города.

"Верист… Сочинитель… Зиждитель… Казалось бы, сюжет продумываю до мельчайших подробностей, а набело никак не получается. Любовь, так обязательно несчастная; если деньги "свалились с неба", герой непременно теряет свои лучшие качества… Нарисовал чудо-девушку, едва под "Камаз" не попала. А начнешь редактировать – в остатке похмельный командировочный бухгалтер, красноносый, потный, мутноглазый. Ткнешь в сердцах "Delete", а потом страдаешь: жалко бухгалтера. Вспоминаешь, как ребенком тот мечтал обогнуть земной шарик на свернутом папой газетном кораблике. Какой же из псевдонимов подошел бы ко мне сегодня: Божий промысел, Рок, Фатум?.."

Широкоплечая ладная фигура по мере удаления от города уменьшалась и будто бы съеживалась. Плечи опустились, спина ссутулилась, походка стала усталой, шаркающей, стариковской. А вскоре его неясный силуэт совсем растворился в голубовато-серой беспредельности наступившего нового дня.

Косинус фи Рассказ

Я пророчить не берусь,

Но точно знаю, что вернусь,

Пусть даже через сто веков

В страну не дураков, а гениев…

Я вернусь.

Игорь Тальков

Двигатель кашлянул и заглох. Плотную, звенящую в ушах тишину разорвал нетрезвый голос:

– Топливо экономят летуны, ешкин корень…

В салоне чересчур весело рассмеялись и сразу смолкли. Ан-2 клюнул носом и неловко завалился на левый борт, завыл рассекаемый сорвавшимся в пике самолетом воздух, за иллюминатором полыхнуло, запахло гарью – и тут все закричали разом. Звягинцев уперся ногами в спинку переднего сиденья и притянул к себе жену. А она изо всех сил отталкивалась, выворачивала шею, стараясь заглянуть широко открытыми глазами в застывшее лицо мужа, и, перекрывая истошные вопли пассажиров и мат пилотов, по-бабьи выла на высокой ноте:

– Ки-рю-ю-ша! Ки-рю-ша!

Самолет загорелся над аэродромом города Певек – что на Таймыре – при заходе на посадку. Никто из пассажиров и экипажа не выжил. Старшая дочь Звягинцевых Галина в тот злополучный год перешла на пятый курс "Института легкой и текстильной промышленности" – "Тряпочки", как его прозывали в Ленинграде. Спустя две недели после гибели родителей, геологов по профессии, Кирюше исполнилось десять лет.

Инспектор ГОРОНО – астматического вида женщина с одутловатым усталым лицом – приехала уговаривать Галину Звягинцеву отдать брата в интернат. Галя напоила чиновницу чаем, угостила сваренным мамой вареньем из морошки, вежливо выслушала, но ответила без колебаний:

– Я брата не одам!

– Да поймите, девушка, мальчик растет, вы с ним не справитесь. Я же не приют какой-нибудь предлагаю. В интернате работают опытные воспитатели, отличные учителя – лучший педагогический коллектив района. Учебное заведение неоднократно награждалась грамотами горкома партии и ОБЛСОВПРОФа за спортивные успехи. Ну же, решайтесь!

Галина гладила по головке вертлявого как юла братишку. Второй месяц пошел, как не стало мамы с папой, а у нее до сих пор, стоит только прижать к себе худенькое тельце братика, уткнуться лицом в макушку и вдохнуть родной запах – на глаза слезы наворачиваются. Никого, кроме Кирюши, у нее не осталось. Одни они с ним – на белом свете. Ничего, убеждала себя Галина, мы справимся. Скоро пойду работать. Кирюша подрастет, и тогда…

В горле запершило, и Галина, отвернувшись от чиновницы, часто-часто заморгала, боясь расплакаться при чужом человеке. Одна слезинка все же скатилась по щеке. Звягинцева по-детски шмыгнула носом и сжала в кулачке платок. Хотела уже извиниться и бежать в ванную, но, совладав с собой, проглотила шершавый ком.

– Нет, нет и нет! Не уговаривайте. Сказала же: не отдам. Я справлюсь, я обязана справиться!

Мальчик тайком от сестры строил "нехорошей" тете рожицы.

– И чего она пристала, дура! – Кирюша ковырял царапину на коленке и сверкал глазенками в сторону захлопнувшейся за инспектором входной двери.

– Кирилл, что за выражения!.. – Галина попыталась сделать сердитое лицо. Нет, не может она быть строгой с братиком. Голос ее потеплел. – Зачем ты трогаешь? Давай, я пластырем залеплю.

Кирюша поскакал к сестре на одной ножке. Вторую, с засученной штаниной, придерживал рукой на весу. Худенькая, прозрачная с голубыми жилками ножка, остренькая коленка… Галина чуть не задохнулась от нежности.

– А подуешь? – Кирюша поднял синие как васильки глазенки.

– Конечно, подую… и поцелую, иди ко мне, маленький.

Все сделаю, чтобы Кирюша не чувствовал себя сироткой, клялась себе Галина, заклеивая бактерицидным пластырем царапину. Я обещала маме, когда она собиралась с отцом в то последние "поле", что буду заботиться о братишке. Мама тогда так и сказала:

"В последний раз! Хватит, полжизни провела в тайге, буду сидеть в отделе и описывать образцы, с девяти до шести, как все нормальные люди… – Галя не отходила от мамы весь день и сейчас помогала собирать рюкзак. Кирилл играл с ребятами во дворе. – Ты, дочка, считай, без матери выросла… умница моя, самостоятельная девочка… Ой, что же это я! Дочь давно невестой стала, а я все маленькой ее считаю, – мама рассмеялась и прижала к себе смущенную Галю. – А Кирюша не такой, балованный, за ним глаз да глаз нужен".

Вот и съездила в последний раз.

– Нельзя так говорить, Кирюша, – сестра справилась с царапиной и обняла насупившего бровки брата.

– А чего она?.. – все еще дулся Кирюша.

Следующий раз придет, насыплю в чай соли, подумал он и уткнулся головой в мягкий бок сестры. Стану большим, никому не дам Галю в обиду.

Кирилл знал и не такие словечки от дворовых мальчишек. С большими пацанами было легко и просто. Они дорожили своей независимостью, никого не боялись, презирали работяг, что тянут шесть дней в неделю заводскую лямку, завидовали роскошной жизни обеспеченных соседей и в то же время люто их ненавидели. Таких во дворе было двое: директор крупного автохозяйства, пузатый коротышка с портфелем, и сосед Звягинцевых по подъезду Матвей Семенович, заведующий продуктовым магазином. За ним приезжала белая "Волга", жена не работала, дочь, пигалица с оранжевым бантом на макушке, ходила в музыкальную школу и пиликала на скрипке. Отдыхали они каждый год на Черном море. Была у них и дача под Приозерском. Однажды пацаны, пока водитель бегал в ларек за папиросами, прокололи все четыре колеса… Вот была умора!

Киру, помня о его сиротстве, пацаны не шпыняли попусту, звали по свойски Кирюхой, дали даже как-то раз докурить чинарик, а потом ржали как жеребцы, когда он захлебнулся в кашле после особенно злой последней затяжки. Кирюшу потом тошнило, и он долго гулял по скверу, пока не выветрился табачный запах от волос и одежды, вдыхал глубоко сырой, настоянный на ароматах сирени воздух и перед приходом сестры почистил зубы.

Две недели после гибели родителей Кирюша проплакал и в школу эти дни не ходил. Потом вспоминал о папе с мамой все реже и реже. Так было и раньше: они уезжали, бродили где-то по горам, лесам и болотам большую часть года, Кирюша оставался с Галей, забывал глаза, руки и запах родителей и каждый раз, когда те возвращались, загорелые, чужие, пахнущие елкой и костром, долго к ним привыкал.

Теперь, когда родителей не стало, Галина рассчитывала только на себя. Накормив Кирюшу и проверив его ранец, мчалась в институт, а там: выпускные экзамены, дипломный проект, защита. Да еще – общественная работа. Звягинцева с третьего курса возглавляла комитет комсомола факультета.

Целый год прожили вдвоем на мизерную стипендию Галины и кое-какие сбережения, отложенные на черный день родителями. Окончив институт, молодой экономист Звягинцева добилась свободного распределения – кто же пошлет девушку с малолетним братом на руках в Тмутаракань! – и устроилась в плановый отдел "Прядильно-ниточного комбината имени С.М. Кирова". Не бог весть какая зарплата, но в доме наконец появились хоть какие-то деньги. Уже на законном основании Галина оформила опекунство над младшим братом.

На производстве девушка по привычке и по склонности натуры окунулась в общественную работу. Так и покатилось: уроки, комсомол, Кирюша. Какое-то время за Галиной ухаживал сослуживец, зам. Начальника Отдела Труда и Зарплаты, рыхлый блондин с высокими залысинами. Он был почему-то всегда простужен и носил на службе черные сатиновые нарукавники. Владимир Леонидович, мужчина не первой молодости, да и собой не Ален Делон, но человек приличный, а главное, холостой, выказывал серьезные намерения. Дело шло к предложению. Не такого женишка, конечно, рисовала себе в девичьих грезах хохотушка Звягинцева. Она, как и все, наверное, девушки, мечтала встретить принца. Веселого богатого красавца, да чтобы – "на шхуне с алыми парусами", или, на худой случай, – "на белом коне". Мечты мечтами, но Галя не была глупышкой, и по поводу своих внешних данных никогда не заблуждалась. Вряд ли принц позарится на ее раннюю полноту, тусклые волосы, близорукие глазки да братика в довесок. В общем, девушка была, как говорится, не против… Против был Кирюша, он сразу невзлюбил "нормировщика". Галина поплакала, пожалела себя немного и согласилась личную жизнь отложить на потом. Ничего, вот вырастет Кирюша, и тогда…

Вскоре Галину Звягинцеву приняли в партию. А еще через два года активную и исполнительную девушку избрали секретарем комитета комсомола комбината. Свободного времени не осталось совсем. Домой Галина приходила поздно, голодная и едва живая от усталости. О себе подчас забывала, а о братике заботилась. Кирюша был сыт, чисто, хотя и скромно одет, имел карманные деньги на кино и мороженое. Учился, правда, не ахти как, в основном на тройки. Какое-то время Кирюша старался: он искренне радовался, когда Галя, листая дневник, нахваливала брата. Брал ее за руку и водил по квартире, смотри: постель заправлена, учебники аккуратно сложены, на письменном столе ни пылинки, посуда намыта. Галя всплескивала руками, то и дело целовала братика, и глаза ее лучились. А перед сном сестра зажигала ночник, садилась на краешек Кирюшиной постели, и он подробно рассказывал: как хорошо отвечал на уроке, как его толкнул в школьной столовой второгодник Вовка из "А" класса, и он, Кирилл, хотел ему за это врезать, но не стал связываться. Как воображала Маринка отказалась пойти в субботу на каток, а ему и на фиг она не нужна, мымра, подумаешь!.. Детская утопала в полумраке, весь мир отдалялся, был где-то там, далеко, за темным оконным стеклом, а здесь, рядом с ним, в мягком свете ночника – лишь лицо сестры, родное, доброе и немного печальное. Но потом ему надоело быть все время одному, сидеть, как пай-мальчику над учебниками, ждать Галю с работы – и все чаще, придя со школы, Кирюша бросал ненавистный портфель в прихожей и бежал во двор. Там, в старой, скрытой кустами акации беседке всегда можно было встретить кого-то из пацанов.

После восьмого класса пришлось отдать Кирилла в ПТУ, оставаться в школе он категорически отказался.

Ничего страшного, уговаривала себя Галина. Не всем же, в самом деле, быть инженерами. Вот окончит Кирилл училище, начнет работать и тогда…

Звягинцева в те годы уже возглавляла планово-экономический отдел комбината.

Однажды, в самый разгар партхозактива Галину попросили к телефону. Разгоряченная выступлением она взяла трубку и в уже привычной деловой манере представилась: Звягинцева… – и сразу стушевалась. Звонили из милиции: Кирилла задержали. Ее маленький братик, ее Кирюша, оказывается, связался с плохой компанией. Вечерами болтался по Невскому, "терся" на "Галере" и в "Сайгоне", где часто бывали иностранцы. Ну и, конечно же, попался на фарцовке. Галина перепугалась и позвонила старым друзьям по комсомольской работе. Как уж там было, никто не знает, но дело закрыли. В случившемся Звягинцева винила только себя. У Кирюши – переходный возраст, мальчику сейчас как никогда нужен друг, советчик. А она и дома почти не бывает – работа, работа, работа. Ничего, скоро это у него пройдет, Кирюша возмужает, и тогда…

А вскоре случилась перестройка, и народ, забросив дела, уселся у телевизоров. Интересные вещи показывали по ящику: члены Политбюро ЦК КПСС поверили в Бога и часами простаивали церковные службы. Журналисты, еще вчера воспевавшие "развитой социализм", с усердием, достойным лучшего применения, стали клеймить этот самый социализм. Прокурорские, наплевав на тайну следствия, прямо в телестудии искренне, на голубом глазу, разоблачали "крестных отцов хлопковой мафии", вчерашних героев соцтруда и орденоносцев. Совестью нации и главным миротворцем империи объявили отца водородной бомбы. На заводах создавались Советы Трудовых Коллективов, любое распоряжение администрации теперь надо было согласовывать на СТК; дело дошло до того, что стали избирать директоров предприятий, и в конкурсные комиссии выстроились очереди токарей и такелажников. Заводы стояли, сельское хозяйство лежало. "Нашлась" наконец бумага – тиражи газет выросли в сотни раз, страну наводнила желтая пресса. Кинотеатры оккупировал Голливуд. Дети смотрели Диснеевские злые мультфильмы. В выросших как грибы после дождя видеосалонах крутили порно. Стало можно говорить, что угодно и где угодно. Ура! Свобода!

Все это почему-то назвали демократией.

Кириллу нравилось жить в это замечательное время. На работу он так и не устроился, – какая, блин, работа! – а стал завсегдатаем уличных митингов и демонстраций. Домой прибегал лишь перекусить, переодеться в чистое и выпросить у сестры наличные. Был взбудоражен, клеймил "коммуняк", тогда это было модно. Как же, старая песня: "разрушим до основания, а затем…"

А затем, после того как разрушили и стало нечего кушать, стены домов и заборы заброшенных строек украсились надписями:

"Еш багатых!"

А еще через пяток лет, тем же почерком и с той же орфографией – метровыми буквами:

"Путин атдай Хадарковского!"

Ничего, успокаивала себя Галина, после социальных перемен всегда наступает смутное время. Люди скоро поймут, что одной говорильней сыт не будешь, и начнут работать. Кирюша молодой, увлекается. Вот скоро повзрослеет, и тогда…

В конце восьмидесятых Звягинцеву назначили заместителем директора комбината. Тогда же привела она в ремонтный цех "за ручку" Кирюшу. Пока он ходил в "уклонистах", на работу легально было не устроиться. В армии Кирюша служить не собирался, и пришлось Галине, краснея от стыда, покупать медицинскую справку-освобождение для брата. Так его поначалу и звали: Брат. Позже, когда Звягинцеву старшую проводили на пенсию, прозвище Кириллу поменяли. Кирилла Звягинцева стали величать Фазой. Не только за то, что он работал электромонтером. Заполняя журнал "Заявочного ремонта электрооборудования", в графе "Неисправность" Кирилл почти всегда отписывался: "Отгорела фаза".

– Почему тебя так дразнят, Кирюша? – спросила как-то сестра.

– Дураки, потому что… Они только и умеют "вкалывать", и никогда из говна не вылезут.

Фаза "вкалывать не любил", другое дело – поговорить о серьезных вещах. Он разбирался во всем: в политике, в экономике, знал, как спасти государство от развала, как победить коррупцию, как правильно судить футбольные матчи, какие фильмы надо снимать и какие книги издавать… А работа?.. Работа, она дураков любит. И в то же время Звягинцев считал несправедливым, что другие зарабатывают хорошо, а он, как пришел на комбинат по четвертому разряду, так до сих пор и получает. По его настоянию пришлось Галине разменять хорошую, сталинской постройки, трехкомнатную квартиру в центре. Брату и сестре досталось по однокомнатной малометражке в спальных районах. Свои Жигули – "шестерку" Галина переписала на младшенького: пускай Кирюша ездит. Все равно машина стоит без дела.

В полученную при размене квартиру Фаза въезжать не стал, а сдал ее внаем торговцам-южанам с Кузнечного рынка. Свои чемоданы перенес к бездетной чесальщице Кате, с которой последнее время сожительствовал, в ее коммуналку. Оформить отношения с женщиной Фаза не спешил: что дает штамп в паспорте? Все так живут!

А тем временем на телеэкранах весело замахали крылышками бабочки-однодневки "МММ". Тайком от сожительницы Фаза продал свою "однушку" и вырученные деньги вложил в "пирамиду". Очень хотелось разбогатеть "по легкому". Быстро и сразу, как тогда шутили. Когда же афера, придуманная Мавроди, лопнула, Звягинцев "пролетел", по его же выражению, "как фанера над Парижем".

Фаза переживал неудачу тяжело. Сделался нервным, побил не желающую его прописывать Катю, на работу все чаще приходил под хмельком, бездельничал и ругался с начальством по любому поводу.

Тогда же появилось новое увлечение – игровые автоматы. Хвастал: то к нему пришел "флешь роял", то, якобы, сорвал "джек-пот"… Но деньги у него не водились, Фаза не вылезал из долгов. Развал Союза, ГКЧП, события 1993 года и обе чеченские компании он провел в дешевых казино, проигрывая свою зарплату и сбережения сестры.

Галина Ермолаевна, отойдя от дел, как-то сразу резко сдала, погрузнела, принялась хворать и, совсем обезножев, обратилась к брату за помощью:

– Кирюша, не в дом же престарелых мне теперь идти… Я не прошу тебя жить со мной все время. Придешь когда… В магазин сходишь… Поможешь чего… Пропишу к себе. Квартира тебе достанется. Мне уже недолго осталось… Братик, я же вырастила тебя… – просила, вытирая слезы, больная женщина.

– Ты сначала пропиши… – поставил условие Фаза. – Сколько рассказывают о таких случаях: выносит горшки человек, выносит… а потом остается ни с чем.

Перед смертью Галины Фаза строил грандиозные планы:

– Катькину комнату продадим. Хочу джип купить, пусть не новый… Сколько можно на отечественных ведрах ездить?! Ну, дачку на Карельском перешейке, само собой… – его остренькое личико светилось.

Звягинцева умерла неожиданно.

– В понедельник вызову посредников, пускай квартиру оформляют в собственность на Кирюшу, – говорила накануне смерти Галина забегавшей к ней время от времени сердобольной соседке. – Чтобы ему потом не бегать. Как там у них с Екатериной сложится… а вдруг ребеночек?.. Кирюша станет отцом, и тогда…

Квартира досталась государству. Все шесть месяцев, предоставленные законом на оформление наследства, Фаза судился с районной администрацией. Когда же понял, что дело проиграл, запил по-черному. Догулялся до ручки: машину разбил, права отобрали, с работы уволили, Катерина выгнала из дома.

Звягинцева на комбинате помнили.

В обеденный перерыв в курилке электрики играли в домино.

– Слышали, Фаза приходил на работу проситься? – поинтересовался бригадир.

– Да что ты говоришь, Петрович!.. И что, взяли?

Бригадир хмыкнул и повернулся в сторону Вячеслава Серегина, бывшего напарника Кирилла.

– Логинова Фазу ни за какие коврижки назад не возьмет. У Натальи – хара-а-ктер! Она его выкрутасы только из-за Галины терпела. Та бабой правильной была: от мальчонки не отказалась, одна вырастила… Ты чего рот разинул, Славик? Мешай, мешай, давай, пятнадцать минут осталось.

Серегин зажмурился от попавшего в глаза дыма и смял недокуренную сигарету в почерневшем от пепла фарфоровом изоляторе, служившим электрикам пепельницей. Его сухопарые с длинными пальцами руки ловко сгребли домино и зашуршали костяшками по крытому серым пластиком столу. Одна кость упала.

– Заставь дурака богу молится он и лоб разобьет. Ходи, давай, люди ждут, – прикрикнул на Серегина бригадир.

– Он что, прямо к директрисе пошел, Петрович? – спросил ремонтник, мужичок-замухрышка в промасленной робе, заглянувший к электрикам на стук домино.

– Шестерочный… – прокомментировал свой ход новенький, рыжий коренастый электрик, что работал на месте уволенного Фазы. Звягинцева он не знал, и разговор был ему не интересен. Обеденный перерыв заканчивался, и рыжий в перерыве между ходами то и дело откусывал от разрезанного вдоль батона с вложенными внутрь ломтями вареной колбасы.

– И куда в тебя столько лезет? – спросил Славик.

– Пусто-пусто… – ничуть не смутившись, объявил рыжий.

Бригадир выдержал паузу, дождался, пока игроки замолчат и поднимут на него глаза, не спеша сделал ход и лишь только затем продолжил:

– Прямиком к Наталье заявился. Я механика как раз искал, вижу: чешет Логинова по коридору, а за ней – вприпрыжку наш Кирюня. Глаза вниз, тихий, руки дрожат, пот рукавом утирает. Не стал я слушать, о чем они… а только знаю: не возьмет Наталья Фазу. – Петрович почесал костяшкой поросшую седым диким волосом бровь. – Пустой человечишка. Суетится, из кожи лезет, а на деле – одно недоразумение. Это как электромотор без нагрузки – обороты зашкаливают, гудит, вот-вот взлетит, сучара, а вся моща на нагрев проводов расходуется. – Лицо бригадира покраснело, на лбу резче обозначились морщины, глаза сузились. – А все потому… – он сглотнул, справился с волнением и уже спокойно закончил: потому, что только о себе любимом думает. Сдвиг по фазе в голове у таких, как Кирилл. А раз фазы сдвинуты, как ты не гуди, как ты не вибрируй, толку не будет. Коэффициент мощности, косинус фи, по-нашему, у такого человека низкий. А косинус фи, что для электромотора, что для мужика – главное! Вот такая электротехника получается.

– Ты о человеке, Петрович, как о машине, – подал голос Славик.

– Человек пожалел бы больную сестру. Она так замуж и не вышла, все: Кирюша, да Кирюша. Драть надо было его, как следует…

Троечный… – подал голос рыжий и потянулся к литровой банке с заваренным чаем.

– Дуплись давай, Петрович. Ты своего-то много драл? – усмехнулся Славик.

– Наши не пляшут, – сообщил рыжий и постучал по столу.

– Много, не много, а армию отслужил, жениться собрался, работает и у батьки, между прочим, на сигареты не просит… и в домино, в отличие от тебя, играть умеет. Бой! – припечатал Петрович костяшкой по столу. – Убирайте кости и в прядильный все, пулей… Цигель-цигель. – Бригадир отчего-то рассердился и вышел из курилки, хлопнув дверью.

Сейчас можно встретить Кирилла Звягинцева у метро. Стоит под красным знаменем с белой ленточкой на груди и призывает присоединиться к очередному "Маршу миллионов". Раздает прохожим листовки. Веселый, энергичный, под хмельком.

– Замордовали народ депутаты! Сами по заграничным курортам катаются, а ты мантуль тут за копейки. Я всю жизнь отпахал, а живу с женой в коммуналке, – жалуется он случайному прохожему. Потом включает мегафон, пробует звук:

– Раз, раз, раз… – и усиленным динамиком голосом перекрывает шум проезжавших по проспекту машин: Мы требуем отставки президента, роспуска Государственной думы, трехкратного повышения зарплат и пенсий!!!

Возвращающиеся с работы граждане отмахиваются от назойливого зазывалы. И тогда Фаза, выпятив цыплячью грудку, бросает им вслед:

– Вот так всегда вы: моя хата с краю. А если не мы, то кто?!

Два благоухающие жвачкой подростка в рваных джинсах, ветровках с капюшонами и вылезших сзади канареечного цвета футболках, – одинаковые, как близнецы, – подходят, берут листовки. Дорогой телефон в руках одного из них вопит на всю улицу:

"Мама говорит: это план тормозит. Малыш, в меру потребляй гашиш. Мама говорит: это план…"

Осенний ветер развивает свисающие из-под бейсболки со звездно-полосатым флагом сальные, давно не стриженые волосы Фазы, гонит по тротуару бумажный мусор, катится и грохочет по выбоинам асфальта пустая пластиковая бутыль из-под пива…

Любимцы Миниатюра

Кузя приковылял в троллейбусный парк на трех лапах, худой и облезлый, едва живой. Стали всем парком кормить заморыша и выхаживать. А месяцев через шесть, по весне, объявилась Лизка, юркая, лохматая и очень смышленая собачонка. Кузьма, превратившийся к тому времени в гладкого и вальяжного красавца, обнюхал незнакомку, вздохнул, почесал задумчиво за ухом задней лапой и… удалился. Через пару минут, однако, вернулся, помахивая хвостом и неся в зубах подарок, косточку из своего НЗ. И дама, как это обычно и бывает, перед галантным кавалером не устояла…

Щенилась Лизка в восьмой смотровой траншее. Место тихое, на восьмой стоит троллейбус-ветеран, выпускаемый из депо лишь по большим праздникам. На украшенном разноцветными шариками и искусственными цветами музейном экспонате катают по Невскому проспекту детишек и ветеранов Великой Отечественной войны. Один единственный народившийся щенок как две капли воды оказался похож на своего блохастого папашу. Назвали его в честь родителя, как и положено, Кузьмичом.

Первым от проявления Лизкиного материнского инстинкта пострадал главный инженер. "Главный" имел неосторожность заглянуть в полутемную траншею. Работа у него такая, всюду нос совать! Лизка, обежав его сзади, со сладостным стоном вцепилась зубами в аппетитно выступающую филейную часть наклонившегося руководителя… Но если бы только это! В тот злополучный день разъяренная мамаша порвала брюки старшего мастера ремонтной зоны и шикарную плиссированную юбку начальника АХО. Рабочих собачонка не трогала: от них привычно пахло водкой, керосином и табаком. Они первыми здоровались с Лизкой, и сразу же после лапопожатия доставали из необъятных карманов спецовок аппетитные бутерброды с "Докторской" колбасой.

– Усыпить! – приказал рассерженный директор, мужик не злой, но замотанный ответственностью.

Кузьмича забрала кондукторша Валя: немолодая, некрасивая и незамужняя. Лизку, скинувшись по полтинничку, стерилизовали. А потом, дождавшись хорошего настроения директора, послали к нему делегацию во главе с Татьяной Ивановной, начальником отдела Материально-Технического снабжения, и, по совместительству, защитницей всего живого. Хозяин даровал собаке жизнь, а нам радость…

Летом Кузя и его новая подруга день и ночь бегали по территории парка и спали там, где усталость с лап свалит.

Как только настали холода, в коридоре материального склада, у батареи отопления, специально для собак постелили старый ватник. Кузя сразу оккупировал теплое место. Выросшая на воле и страдающая клаустрофобией Лизка в помещение заходить побаивалась – ночевала под кустом, вырыв в снегу ямку. Как только Кузя отлучался на минутку по своим собачьим делам, Лизка тащила ватник со склада и заботливо расстилала его рядом с ямкой: "Мне без тебя не уснуть, любимый!". Но сибарит Кузьма всякий раз возвращал ватник в помещение, к батарее. И так – ежедневно. Ну, чем не люди?

А вчера Кузя отмочил очередной номер!

Выставили на улице, как и всегда, две миски: одна для Лизки, поменьше, другая большущая – Кузина. Он у нас парень крупный.

Свою миску Кузьма сразу же утащил к себе, подальше от входа. Поскреб вокруг тарелки кафельный пол, зарыл, значит. А сердце собачье меж тем волнуется: доносится до чуткого слуха аппетитное чавканье с улицы. Чем больше убывала каша в миске подруги, тем сильнее беспокоился Кузя. В конце концов, бесцеремонно оттолкнув Лизку задом, схватил он, лязгнув клыками по железу, полупустую посудину и утащил в помещение. То ли пожадничал, то ли выразил таким экстравагантным способом неудовольствие начинающей полнеть фигурой любимой.

Пришлось ежедневные пол-литра молока, выдаваемого мне за вредность, отдать Лизке. А этого жадину лишить "сладкого"…

Выйдешь в ремзону, собачки бегут к тебе наперегонки, радуются. Хвосты по бокам стучат, уши прижаты, друг друга отталкивают, просят: "Погладь меня!" Наклонишься, окатят переполняющей карие глаза бескорыстной любовью и на мгновение замрут, к ногам прижавшись. И тут же тянут для пожатия лапы, здороваются.

И обрушивается на тебя счастье: горячие влажные и шершавые, как терки, языки, сияющие глаза, подметающие пол хвосты, приплясывающие на месте лапы, вкуснейший запах натуральной собачатины.

И как это можно жить на земле и не любить собак?!

Маята Рассказ

Жизнь обывателя в большом городе скучна. Это приезжий, вырвавшись из глубинки на неделю и заполучив в безраздельное пользование гостиничный номер, поспешит лицезреть воспетые поэтами красоты Северной Пальмиры. Или же, напротив, бросится во все тяжкие: ничего ярче кабацкого хрусталя и поддельной французской губной помады не заметит, возвратится домой, переполненный впечатлениями и с ощущением хорошо исполненного долга. И в том, и в другом случае нашему туристу, ценителю красоты, любителю поглядеть и почувствовать, будет, что рассказать о вояже в Санкт-Петербург.

Питерский же абориген изо дня в день, из месяца в месяц, как заведенный механизм, тратит лучшие свои годы на продвижение по заданному самому себе раз и навсегда маршруту: дом – метро – работа – дом. Разве что книжку почитает на ночь; в редкий счастливый вечер вдруг вырвется с женой в театр или, махнув на все рукой, "посидит" вечерок с друзьями; а летом пострадает пару недель на египетском или турецком пляже. И опять бесконечные: дом – метро…

Я же человек на редкость удачливый. Мне с удивительным постоянством везет на встречи с интересными людьми. И встречи эти происходят не в музеях и концертных залах, а именно в повседневности: по пути в булочную, на остановке троллейбуса, во дворе…

Вот, например, сосед Володя. Он пташка ранняя и встает ни свет ни заря. Мы то и дело встречаемся у подъезда в начале шестого. Он, запустив движок, любовно протирает запотевшие окна своего кроссовера и с наслаждением смолит сигарету; я в это время выгуливаю Найду.

– Сегодня "Бэху" должны подогнать – евросборка, шестьдесят тысяч… без пробега по "раше", считай, нулевую, и недорого. Штук двести-двести пятьдесят деревянных наварю на продаже, как пить дать, – потирает руки сосед.

Я щелкаю языком: двести пятьдесят – моя годовая зарплата, без вычетов.

Сорокадвухлетний архангелогородец Володя – высок, белокур, чист лицом и смотрит в завтрашний день глазами победителя. В Питере он не так чтобы давно – с армейской службы, но за жизнь зацепился и держится двумя руками: купил квартиру, "Ниссан", работает менеджером в автосалоне. Жена Светлана руководит филиалом коммерческого банка. Сын Мишка, тот вообще где-то за границей: то ли в Швеции, то ли в Финляндии, и дома бывает наездами.

– И охота тебе в такую рань подниматься? – допытывается Володя. – Вот объясни мне: зачем нужна в городе собака? Маята с ней, и только…

Это давно забытое горожанами слово в его первородном звучании он произносит так вкусно, что хочется за ним повторить, покатать легонько, как леденец, во рту, послушать, будут ли звучать эти три чудных ноты в утренней прохладе, на фоне сонного тополиного шепота.

– Маята, – смеется сосед. – Она, наверное, ведро зараз сжирает.– Он косится на мою рослую овчарку, но близко к ней не идет: Найда не терпит панибратства и очень хорошо понимает, как к ней относятся.

Я пожимаю плечами – стоит ли говорить о пустом?

* * *

Случилось так, что не видался я с соседом месяца три. То он в командировку отъезжал, то я болел, и собаку выгуливала жена.

Встречаемся там же, на неохраняемой автостоянке у сквера.

– Сыну щенка подарили финны на их Рождество. У них так принято: всем сотрудникам – подарки. Доберман-пинчер… – Володя держит паузу. – Родословная… все по уму: родители – медалисты… – Еще одна продолжительная пауза. – Ричардом зовут. Грызет все, что в рот попадет, гадит, лает, сучонок, – ни дня, ни ночи покоя. Сумасшедший дом да и только! Велел, чтобы к теще везли на Вологодчину. На фиг мне эта маята, – машет рукой сосед.

Ма-я-та, я повторяю про себя чуть подкисшее за время нашей последней встречи слово и ловлю губами дождевые капли.

Что может быть лучше ненастного питерского утра?

Найда принюхивается к Володиным джинсам. Она еще в подъезде почуяла незнакомый дух.

* * *

В середине января, сразу после новогодних каникул, сосед в спешном порядке сорвался с женой в Лодейное поле. Мать Светланы сразил инсульт. Света договорилась на службе, перенесла отпуск на зиму и осталась в отчем доме ухаживать за мамой. Володя вернулся с Ричардом в Питер.

Тот за полгода вымахал чуть ли не с Найду, стал поднимать лапу, и теперь мы гуляем все вместе.

Ричард забегает вперед: а вдруг повезет и удастся загнать на клен гуляющего спозаранку кошака, как было третьего дня?! Доберман нюхает снег, на всякий случай поднимает шерсть на спине и огрызок хвоста, внимательно осматривает заснеженные кусты и промороженные ветви деревьев: не сидит ли где вражина?..

Найда опекает взрослого на вид, но пока еще робкого пса, морщит нос и скалится при появлении "чужих" собак, неодобрительно косится на чересчур, по ее мнению, тонкие лапы приятеля и уже более благосклонно присматривается к Володе. Плохой человек не заведет себе собаку.

Разлученный с женой и сыном Володя все более привязывается к питомцу. Шьет ему на заказ комбинезон, покупает игрушки, кормит пса по науке.

– Пакет сухого корма полторы тысячи стоит, – поднимает палец Володя и уверенно произносит название французской фирмы, производящей собачьи сухарики.

Мы с Найдой переглядываемся. Моя собака – потеряшка, лопает все подряд и не прочь, если я зазеваюсь, сгонять по-быстрому на помойку.

Вечером после работы сосед, нарушая скоростной режим, мчится домой к своему "мальчику". О дополнительных заработках он и думать давно забыл.

Во время наших воскресных прогулок Володя с умилением наблюдает за тем, как играют собаки, иногда, не выдержав, сам бросается за мячиком. Домой возвращается потный, грязный, в разорванной куртке и безмерно счастливый. Искусанные руки соседа покрывают пятна зеленки.

* * *

Вскоре Володина теща пошла на поправку, и Светлана, оставив мать на племянницу, вернулась домой. Отвыкший от хозяйки Ричард ее не признал.

– Я – вожак, Рича – мой заместитель, а Светка – так, по хозяйству, – веселится сосед.

* * *

Промелькнула весна, а затем и лето уступило место осенней слякоти, подморозило.

Ноябрьским вечером, когда дырявое питерское небо устало легло на плоские крыши, и пьяные от ветра фонари с трудом светили сквозь сыплющуюся сверху морось, – то ли дождь, то ли снег – доберман, завидев на противоположной стороне улицы незнакомую собаку, выскочил на дорогу…

Володя с обвисшим на руках другом шел напролом сквозь кусты, не замечая нас, и с безжизненно мотающихся собачьих лап падали на брюки соседа ошметки круто посоленной дорожной жижи.

Ричарда похоронили на собачьем кладбище. Заказали памятник. С черной мраморной стелы, завидев хозяина, улыбается красавец доберман-пинчер. У его лап камнерез изобразил любимый Ричардом мяч. Кажется, пес сейчас звонко гавкнет, спрыгнет на травку и припадет на передние лапы, приглашая поиграть.

* * *

Дней через десять после несчастья мы встречаемся с Володей на обычном месте. Ярко освещенный изнутри "Кашкай" стоит необычно косо, правым передним колесом на поребрике, и сотрясается от басов включенного на полную громкость проигрывателя.

"…И единственный твой друг,

твой надежный друг

– это старый пес.

Рядом молча семенит,

помнит запах рук

и сует в них нос.

А вокруг снует народ,

он тебя не узнает,

не касается.

Жизнь тихонечко идет,

да легонечко грызет,

да не кусается…" [1]

– несется над притихшим двором.

Володя лежит головой на рулевом колесе. Задуваемый в приоткрытое боковое стекло ветерок шевелит его русые пряди.

Я рву дверцу и вытаскиваю тяжеленное тело соседа из салона, вырываю из замка ключ зажигания.

– Вова, Вова… ты чего?

Тот поднимает на меня пустые, растерянные глаза:

– Не могу, стоит перед глазами Рича, жизнь ни в жизнь, – бормочет распьяно-пьяный в пять утра Володя. – Нельзя было его в квартире держать. Ему двигаться надо… – Сосед хрипло кашляет. – На даче живу, – Володя трясет растрепанной башкой, – приехал ночью, а подняться домой страшно. Кажется, Рича ждет у дверей. Маята… Выпьешь? – Он дергает дверцу, в руке тускло блестит желтым квадратная бутылка виски.

Я держу изо всех сил зубами, боюсь уронить в стылую грязь ставшее родным слово. Ма-я-та. В этот раз оно горчит. От него отдает бензиновым выхлопом, американским самогоном и застарелой табачной вонью.

Найда лижет руку соседа, чихает. Пьяный… а жалко!

* * *

Минуло два месяца, снег стаял, газон сменил серое прохудившееся зимнее одеяло на новое, весеннее, ярко-желтое. Каждый одуванчик изо всех сил старался походить на крошечное солнышко. Тополиное озерцо сквера подернулось изумрудной рябью.

Сосед живет дома, много работает, купил новую машину. Каждое утро, как и прежде, мы приветствуем друг друга, иногда перебрасываемся парой ничего не значащих фраз.

Однажды под вечер Володя заглянул ко мне по-соседски, в комнату не пошел, от рюмки отказался. Долго сидел на кухне, болтал ни о чем, курил.

Прощаясь, он потрепал Найду по загривку, и я вдруг увидел, что лицо соседа так и не оттаяло с зимы.

– Светка щенка присмотрела, – виновато посмотрел на меня Володя. – Хочу, говорит, маленького лабрадора – бежевого, плюшевого, с черным носом и висячими ушками. Ей бы игрушку…

Найда боднула руку соседа.

В дверях он обернулся:

– Выйду на пенсию – возьму добермана.

Недотроганный Рассказ

В начале восьмидесятых довелось мне поработать несколько лет грузчиком-экспедитором в агентстве по доставке мебели населению. Устроиться на работу в "Лентрансагентство" было непросто, ибо в те годы только там да еще, пожалуй, в таксопарке можно было за свой труд получать приличные деньги без риска оказаться за решеткой.

Возглавлял агентство бывший боксер С. Личность в Ленинграде известная, он начинал свою спортивную карьеру в секции ленинградского "Динамо" в одно время с легендарным Валерием Попенченко.

Генеральный старался брать на работу бывших спортсменов. "Бывшие", в свое время досыта хлебнув славы, впоследствии, "выйдя в тираж", спивались. Подсобником или учеником токаря на завод идти они не хотели – гонор, как же! Да и платили там гроши. В агентстве же работа, хотя и на износ, по двенадцать часов с одним выходным в неделю, но в то же время – не у станка. И деньги – неплохие и сразу. Так что мужики на "доставке" подобрались все, как один, крепкие, тренированные. Поблажки новенькому не давали, и, несмотря на борцовское прошлое, втягиваться мне было нелегко.

В новостройках было особенно тяжко. Лифт "коммунальщики" отключали специально, чтобы с новоселов за его пуск поборы брать. Так что, приходилось попотеть. Занести на четырнадцатый этаж вдвоем три мебельных гарнитура – удовольствие, скажу я вам, то еще! За смену надо было делать три-четыре подобных рейса. Это, если не считать мелочевку. Но, правда, и зарабатывали неплохо. При удачном раскладе за один день можно было заложить между страниц "Капитала" месячную зарплату квалифицированного ленинградского рабочего.

А вечерком, в автопарке, как было принято, "отдыхали после трудов праведных". Закуска – на расстеленной газетке, бутылка зажата коленями, граненый стакан – один на всех… Напряжение снимали.

В тот вечер – а дело было в субботу, в канун выходного – сидели мы втроем в кабине "Газ–52" и расслаблялись. Я, Серега и Кирилл Васильевич, мужик пожилой, – до пенсии ему меньше года оставалось. Он у нас баранку крутил. Мебель, правда, уже не таскал, но город – заезды, проходные дворы, типы домов, расположение квартир – знал как свои пять пальцев. … Клад, а не водитель. Но и потрепаться любил под стопочку, хлебом его не корми! Вот и в этот раз, пропустив по первой и со вкусом закурив, начал Кирилл Васильевич издалека:

– Вот мы, ребята, сегодня хорошо заработали. Смотрю на вас, рады-радешеньки… – водитель закашлялся. – А чему рады, денежке? Бумажкам этим? Так то – мусор!.. На них разве радость купишь?.. Поведаю я вам одну историю… – рассказывал он, как всегда, обстоятельно, не торопясь. Словесные обороты порой употреблял книжные, в нужных местах делал паузы. Начитанный был у нас водитель.

Тайком вздохнув и посмотрев на часы, мы с напарником приготовились слушать.

– Да!.. Сам я – детдомовский, рассказывал уже… Зимой сорок первого мне в аккурат шестнадцать исполнилось. Немец уже Питер окружил. Пошел я в военкомат… Возьмите, говорю, на фронт, а то сбегу… Годок себе прибавил, конечно. Однорукий дежурный майор обматерил меня и прогнал. Подрасти, мол, сначала, вояка, – Кирилл Васильевич помолчал.

– Но, видать, на заметку меня взяли… Через год, когда уже мы с голодухи кошек жрать стали, вызывают. В этот раз особист со мной беседовал… "Хочешь, – спрашивает, – послужить Родине"? "Хочу!" – говорю, – а у самого сердце прыгает. Полтора года натаскивали. Только – немецкий и рация. День и ночь – морзянка, засыпал, бывало, на ключе… Почерк так вырабатывали. Чтобы знать, значит, кто на связь выйдет. Ну, еще с парашютом три раза прыгнул.

Осенью сорок четвертого погрузили ночью в транспортный самолет. А под утро сбросили. Шесть человек нас было: все "волкодавы" – НКВДшники и я, пацаненок, с ними… Куда? Зачем? Ничего я не знал…

Кирилл Васильевич размял беломорину и помолчал, задумавшись. Кожа на острых скулах натянулась, морщинистое лицо закостенело. Перед нами сидел старик – одинокий, больной и усталый.

– Не томи, Василич, – попросил я старика.

– Наливай, Михаил, по второй, – велел водитель. – Эх, как ее только беспартийные пьют! – крякнул он, поморщившись.

– Да!.. Приземлились мы в лесочке, под Берлином. Немцы-антифашисты встретили. Разобрали по одному, попрятали. Я в свинарнике хоронился, с Борькой-боровом, или как там у них, фрицев, кабанов называют?.. А на следующую ночь так же, по одному, провели в город. И через люки спустили в канализационный коллектор. А там уже ждали ребята-разведчики – те, кого мы сменить прибыли.

Кирилл Васильевич закурил, пыхнул папироской.

– Спустился я по осклизлой ржавой лесенке в колодец и словно на тот свет попал. Будто Рубикон перешел. Старики говорят: это было до войны. А я про себя так считаю: это было до коллектора, а то – после…

В первый момент ничего не видел: тьма, сырость и дух канализационный. Переступил ногами – вода… Хлюпнуло громко, как в пустой бочке. Постоял, прислушиваясь: могильная тишина, будто заживо меня погребли.

Да… Постоял я так несколько минут, держась за лесенку. Вдруг чувствую: дыхание в затылок, и сразу кто-то большой и сильный обхватил меня одной рукой за шею, а другой закрыл рот вонючей кожаной перчаткой. И правильно сделал: я чуть было не заблажил с перепуга.

"Подкидыш"? – спросил мужской простуженный голос. А у нас у всех клички были оперативные. Имен и фамилий друг друга мы не знали в спецшколе. Я головой кивнул, рот-то зажат.

"Ну, здорово, Подкидыш, с опущением тебя", – не обидно, по-доброму хохотнул незнакомец, – пошли", – мужик отпустил наконец мою голову, дав возможность дышать, и потянул за рукав. Так и волок меня, как телка на убой ведут, молча, в полной темноте, по какой-то жиже, которая то чавкала, то хлюпала. Шли долго… Проводник молчал. Лишь изредка вполголоса предупреждал: "Наклони голову, ступеньки, поворот…"

Иногда останавливались, слушали. Я давно потерял счет времени, выполнял команды, шел, шел и шел… Потом глаза немного привыкли к темноте, и я стал различать стены туннеля, свод, более темные пятна ответвлений. Когда проходили вблизи выходящих на поверхность колодцев, чуть светлело… Наконец встали. Я услышал тихий разговор моего провожатого с другим разведчиком, а потом скорее почувствовал, чем увидел, мужскую фигуру в плащ-палатке… Продвинулись еще вперед… Мой проводник зашуршал брезентом, и в глаза неожиданно ударил ослепительный свет.

"Все! Засада!!!" – мелькнуло в голове.

Я дернулся, но тут уж меня схватили крепко и силой втащили куда-то за занавеску. Жесткий брезент царапнул по щеке. То, что я принял за прожектор, оказалось электрической лампочкой, питающейся от аккумуляторной батареи…

– У нас осталось? – водитель приподнял бровь.

Я разлил остатки водки на двоих: сначала Кириллу Васильевичу, тот глотнул без закуски, утерев блеснувший железными зубами рот ладонью, затем – Сергею. Сам пить не стал – водки и так осталось мало. Кирилл – мне, как батька, а "волк" Серега был на водку жаден… Наших неофициальных помощников мы звали "волками". В агентстве они не числились, зарплату, естественно, не получали, и таскали мебель с нами за выпивку да за долю от того, что удавалось заработать нелегально.

– Так и началась моя подземная одиссея, – продолжил водитель. – Под Берлином с самого начала войны, а, кто знает, может быть, и раньше, базировалась разведгруппа. Разведчики передавали зашифрованные радиограммы на Большую землю. В определенное время в заранее условленном месте коллектора забирали шифровку. Ночью высовывали из люка антенну, и в эфир неслись точки и тире… Отстучав радиограмму, срочно уходили по коллектору. Боясь пеленга, путали следы. На поверхности работало много разведчиков, внедренных еще до войны. Что бы там ни говорили после про Лаврентия Павловича, а бериевская разведка свое дело знала. И война, может, не началась бы, кто знает, если наверху… А!.. – махнул рукой Кирилл Васильевич.

– Наша группа была лишь одним из винтиков берлинской резидентуры. Снабжали нас хорошо: продукты, кипяток в термосах, аккумуляторы и обмундирование. Раз в полгода людей сменяли. Так и мы с неделю натаскивались "старенькими", которые постепенно, по одному, выводились на поверхность.

На темноту, сырость и смрад я скоро, попривыкнув, перестал обращать внимание. Донимали крысы… Коллектор буквально ими кишел. Огромные, как кошки. Мутировали

они, что ли? Говорят, фашисты в подземных лабораториях ставили на животных опыты. Целые полчища крыс появлялись вдруг ниоткуда и так же внезапно исчезали. Оказывается, – я потом почитал про крыс – они ходят по кругу, как волки. Наши тоже где-то шастали, не видать их было… А потом, раз в три дня, у нас появлялись, как по часам. Расписание у них такое, видать…

Когда я первый раз увидел это копошащееся воинство, то почувствовал такое омерзение, что схватился за обломок кирпича. Старший разведгруппы, из "стареньких", блокировал мою руку:

"Рехнулся?! Тебе же с ними жить тут полгода! Никогда больше так не делай!"

И хорошо, что остановил. Наживать себе врагов-соседей было, конечно, неразумно…

Ну, ладно, ребятушки: время уже позднее. Пора, как говорится, до дому до хаты. Как-нибудь я вам расскажу, чем дело-то кончилось.

Прибрав в кабине и закрыв мебелевоз, мы дождались, пока Василич сдаст путевой лист в диспетчерскую. К сшитому из дерматина футляру для документов полагалось пристегнуть рублевую купюру. В агентстве за все приходилось платить: механику на въезде – двугривенный, смазка и мойка – рубль, врачихе на утреннем медосмотре – целковый. У всех водителей на "корочках" была прикреплена огромная канцелярская сцепка. Специально для этих целей. Документы в окошечко подавались рублем вниз, будто и нет его. Ну, а возвращались назад, водителю, уже без рубля. Это сейчас коммунисты в Думе сказки рассказывают, как честно при Советах жили. Все то же самое было, только не говорили о том открыто…

Выйдя за проходную, мы с Кириллом Васильевичем попрощались с жившим неподалеку "волком" и направились пешочком в сторону Кондратьевского проспекта ловить такси. Июнь месяц, белые ночи, завтра выходной – лепота!

– Василич, – предложил я. – А не заглянуть ли нам с тобой к бабке?.. Посидим за столом, как белые люди. Историю свою мне расскажешь до конца?! Замечательный ты рассказчик, старина, – польстил я водителю.

– Ну, к бабке, так к бабке, – махнул рукой Кирилл Васильевич. – Неохота домой, никто меня там не ждет…

На углу Кондратьевского проспекта и улицы Ватутина, как раз напротив отделения милиции, в старом, ожидающем сноса доме, жила пожилая женщина. Настоящее ее имя мы не знали. Бабка и все! А она и не обижалась… Основной статьей дохода женщины, кроме нищенской пенсии, разумеется, была продажа крепких спиртных напитков в неурочное время по спекулятивной цене. Милиция ее не трогала…

– Василич, а ты что же, неженатый? – поинтересовался я.

– Разведен, – буркнул водитель.

– Прости.

– Да я уже в четвертый раз, привык…

Постучав в угловое окошечко – бабка жила на первом этаже, – мы поднялись на один пролет темной грязной лестницы и прошли за отворившей нам дверь старушкой на кухню. Она знала всех агентских в лицо и нас не боялась.

– Бабуля, организуй нам бутылочку водки и что-нибудь закусить, холодненького, – попросил я.

Выпили, закурили, я уселся удобнее.

– На чем я остановился-то, Михаил? – выдохнул дым водитель.

– Про крыс ты рассказывал, Василич.

Я уже в то время коллекционировал интересные истории.

– Ага, про крыс… Так вот, в трубе жизнь, как ты сам понимаешь, – не сахар. Старшие все время куда-то ходили: изучали схему тоннелей, пути отходов, запасные выходы… А мое дело – рация, батареи аккумуляторные. Поднимут среди ночи, всегда неожиданно, – идем на точку. Отстучу ключом шифровку – и ходу! Опять четыре-пять дней – без дела. А я – молодой мальчишка, мне двигаться хочется. Запел раз – по морде схлопотал. Все на нервах, злющие! Нельзя шуметь! Нельзя свет жечь! Нельзя! Нельзя! Нельзя!..

И стал я с крысами разговаривать. Насыплю яичного порошка на бетон, где посуше, поедят они и садятся столбиками передо мной полукругом. Лапки на груди сложат, глазки-огоньки в темноте смотрят, не отрываясь, – слушают, что я рассказываю. Особенно один выделялся – крупнее других, вожак, повиновались они ему беспрекословно. Я его Кирой звал, как мама меня в детстве. Маму помнил смутно, дома она бывала редко. Все время на работе, партийная. Арестовали ее еще в тридцать пятом. А батьку не знал совсем. Летчиком, говорили, служил, погиб… А как на самом деле оно было, мне неведомо… Тридцатые годы, лишнего не скажут, сам понимаешь.

Да, крысы… Привык я к ним – поверишь? – когда возвращались, радовался, как ребенок. У Киры голос – не как у других. Все попискивали, а он как бы рычал приглушенно, что ли. Всегда рыкал, когда возвращался, – здоровался, значит. А потом и подходить стал, гладить разрешал. Усами щекочет ладошку, шерстка мягкая, сам теплый…

Я, знаешь, Михаил, последнее время от нечего делать к чтению пристрастился. Даже в библиотеку районную записался на старости лет. Дома сидишь один, как сыч. Откроешь книгу и не так, вроде, тоскливо. Как бы уже и в компании… Так вот, попалась мне тут брошюрка психолога одного, женщины… Как звать – забыл, а пишет она интересно и понятно. Утверждает, что есть такое понятие: "недотроганные дети". Мол, ребенка надо трогать. Не только говорить с ним, но и обязательно гладить, щекотать, за ушком чесать, волосики перебирать. А то вырастет недотроганным и потом сам приласкать никого уже не сможет. Вот и я недотроганный вырос. Матери некогда было, она светлое будущее строила для всех на земле, значит… Няньке – пофиг, батю я не знал… Увижу, как мужик ребенка вверх подбрасывает, а тому страшно и радостно – веришь, ком в горле…

Вот и крыс, будто родной стал мне. Глажу его, бывало, а сам слезу сдержать не могу. Все ему рассказал, всю жизнь свою: как маму увели, как в детдоме били, как девочка, которую любил, насмехалась надо мной. Кира понимал меня, даже говорить со мной пытался, по-своему, по-крысиному…

Ну, давай еще, по пятнадцать капель… А ты чего, Михаил?

– Не, Василич! Я вообще-то не по этому делу. Так, за компанию когда… Ты пей, старина, на меня не смотри. Закуси: огурчики вот, капустка квашеная…

– О чем это я?.. – стал вспоминать Кирилл Васильевич, опрокинув в себя очередные сто граммов и похрустев огурцом. – Да… Вспомнил… Берлин все чаще бомбили. Тошно сидеть в темноте, когда земля содрогается от взрывов и за шиворот сыпется. Самое страшное, что сделать ничего нельзя. На передовой я никогда не был, но мне думается, там легче: видишь врага, стреляешь-воюешь. А тут сидишь и ждешь, когда тебя завалит или затопит, если где труба лопнет…

Тут еще и "невезуха" пошла… Сначала бабу – немку пьяную и голую ночью в колодец сбросили. Ногу, видать, сломала при падении. Как она кричала – волосы дыбом… А мы связного ждали неподалеку. Басмач, командир, чтобы не навела на нас, придавил немку. Вытащили тело наверх, бросили в переулке…

Жалко, а что сделаешь…

Потом двое наших случайно наткнулись на немцев, рабочих-ремонтников. В освещенный тоннель из-за поворота вышли, а те отдохнуть присели. Трое. Этих тоже порешили, пикнуть не успели… Трупы в тупик затащили, комбинезоны, сам понимаешь, сняли. Один немчик щупленький был, на меня как раз одежка пришлась.

А связи все не было. Нам, вроде как, и сменяться пора уже – шесть месяцев отбыли, как один денечек! Послал Басмач бойца на запасную явку, в "цивильном", без оружия. Три дня прождали – нет!.. Сцапали парня, видать. Сменили базу на всякий пожарный.

Что делать? Выходить без связи – равносильно смерти. Как-то раз пошли ночью на точку, где шифровки брали, и нарвались на засаду. Жандармы с собаками нас, судя по всему, ждали. Одессита зацепило, пришлось пристрелить. Еле оторвались: по горло в дерьме уходили, следы специальным составом брызгали.

Я простыл, вода под землей – ледяная: горел весь, сил не было, спотыкался на каждом шагу. Оставили меня в боковом ответвлении, в тупичке, накрыли, чем можно. Выпросил у Басмача "Вальтер" и гранату. Ребята ушли на разведку утром. Кроме меня, в живых еще трое оставались. А часа через полтора, слышу, бой завязался. Далеко. Минут через сорок все стихло. Забился я в самый темный угол. Лежал, стуча зубами, а в мокром от пота кулаке граната дрожала, как живая… Ночью бредить стал: тепло вроде бы мне, одеялом мамка ватным укрыла, печка жаром пышет. И войны как будто нет еще. Согрелся и забылся…

Пришел в себя, действительно, я укрыт одеялом, теплым. Только шевелится мое "одеяло" и пищит. А Кира, родной мой крыс, в ладонь мордой тычется и порыкивает. За собой вроде зовет…

И так я этому крысенышу поганому обрадовался, до слез. Прижимаю его к лицу и рыдаю, как девчонка сопливая. Ничему в жизни так не радовался! Так и выбрался я следом за Кирой из коллектора. Когда терял сознание, он покусывал меня за руку и заставлял двигаться. А, может, и померещилось мне это? Не в себе я был тогда… – водитель помолчал.

Когда в комбинезон немецкий одетый на поверхность выполз, сил уже не было… Валялся в кустах, как падаль. Взяли меня жандармы, в каталажку бросили. Хорошо, что я переоделся и по-немецки лопотал хоть что-то, да и наши уже город брали. Не до меня жандармам было, а так бы – конец…

Вот и вся история, Михаил, – Кирилл Васильевич вздохнул и потянулся за папиросами.

Долго молчал старик, затягивался глубоко, жадно… Я не смел прервать его воспоминания. Наконец водитель затушил в пепельнице папиросу и промолвил:

– А знаешь, Михаил, жизнь я прожил непростую, всяко бывало. И плохое, и хорошее. С бабами мне вот не везло, а, может быть, я и сам такой – недотроганный… Детей Бог не дал. И никого, если разобраться, я не любил так, как крыса своего. Да и ко мне никто не привязывался так, как Кира…

– Василич, а дальше-то как?

– А дальше уже и неинтересно: Берлин взяли, меня освободили из одного застенка, и сразу же – в другой, наш. Хорошо, что не шлепнули, победе радовались… А потом… Потом – лагерь на Урале. Освободился в пятьдесят третьем доходягой чахоточным. Года четыре жил там же, под Пермью, воздухом таежным, молоком козьим, травами лечился. В пятьдесят седьмом в Ленинград вернулся, комнату дали в коммуналке, как реабилитированному. К весне на пенсию выйду… Обменяю комнату на домик в деревне, буду крыс разводить.

Одиночество Рассказ

1. Дядя Сережа.

Не так-то легко попасть в чужую квартиру. Поднявшись пешком по загаженной черной лестнице, – лифт не работал – я в нерешительности остановился. Лампочка на площадке не горела. Огонек зажигалки выхватил из темноты детскую коляску, коврики у дверей, бетонный пол.

Может, вернуться? Ночь на дворе, соседи меня не знают, возьмут и вызовут милицию. Разберутся, конечно, но до утра задержат.

Ага, вот и дядюшкина берлога.

Проклятье! Не тот ключ, что ли?

Наконец упрямый замок сдается, и я, приоткрыв заскрипевшую на весь подъезд дверь, ныряю в прихожую. Какое-то время стою, привыкая к темноте.

Теперь по порядку: бельевой шкаф, ванная, кухня… Да, не забыть самое главное, тумбочка у кровати, верхний ящик, зеленая папка.

Щелкнув выключателем, я принялся за поиски.

А вот и папка. В ней – пачка распечатанных листов стандартного формата.

Похоже, дневник…

* * *

В середине шестидесятых, в новогоднюю ночь, тетя Марина привела к нам на смотрины жениха, сержанта артиллериста Сергея. Скромный и приветливый парень родным понравился. Я же, росший без отца пятилетний восторженный мальчишка, влюбился в бравого солдата с первого взгляда. Сергей будто сошел с киноэкрана – высокий, белокурый, в парадной гимнастерке, туго перетянутой широким, с золотой звездой на пряжке, ремнем, синих широченных галифе, начищенных сапогах. Он разрешал мне забираться на колени, трогать погоны и эмалевые значки, гладкие и прохладные, если к ним прикоснуться щекой. От него чарующе пахло кожаными ремнями, табаком и парикмахерской. Когда Сергей подбрасывал меня под потолок, сердечко выпрыгивало из груди, было жутко, радостно, хотелось еще и еще.

После демобилизации, расписавшись с Мариной, Сергей стал работать водителем троллейбуса. Несколько лет в общежитии и молодые получили однокомнатную квартиру в новом районе Ленинграда, на Гражданке, на другом конце города. Строили в те годы много. Детей у Сергея и Марины не случилось, Бог не дал.

Время летело незаметно: взрослые старились, я рос. Школа, институт, армия, женитьба. Встречались от случая к случаю – на моей свадьбе, похоронах мамы. Потом вдруг заболела и умерла тетя Марина. Сергей Иванович стоял у припорошенного снегом могильного холмика в испачканных глиной ботинках, без шапки и молчал. Смотреть на него было зябко.

Потом долго не виделись. Порой сквозь телефонные помехи я с улыбкой узнавал хрипловатый голос любимого дядюшки, каждый раз давал себе слово его навестить, и каждый раз забывал о своем обещании. Ходили слухи, что дядя Сережа стал попивать. И опять я не нашел времени съездить на Гражданку.

Неожиданно я получил письмо, подписанное Главным врачом психиатрической больницы имени Степанова-Скворцова с предложением навестить Морозова Сергея Ивановича в связи с тяжелым состоянием больного. Дядюшку узнал с трудом: кожа да кости, дрожащие высохшие руки, пустые, обращенные внутрь себя глаза, редкие, слипшиеся в сосульки остатки когда-то роскошных кудрей. Мелкими суетливыми движениями он обирал с себя что-то, одному ему видимое.

Услышав мой голос, дядя Сережа попытался приподняться на койке. Я бросился помогать, и он виновато улыбнулся.

Дескать, видишь: укатали Сивку крутые горки.

Пряча глаза, я стал лепетать дежурные фразы, что он хорошо выглядит, скоро поправится, и мы с ним еще… в общем, все, что принято говорить в подобных случаях. Но дядюшка остановил меня движением руки.

– Я рад тебе… Мишка.

Он задыхался и говорил с трудом, очень тихо. Лоб покрылся испариной. Я хотел что-то спросить, но обтянутые пергаментом пальцы дядюшки нетерпеливо дернулись.

– В тумбочке у кровати… в ящике сверху… папка. Зеленая… с завязками. Привези… будь другом, – попросил он и без сил откинулся на подушке, закрыв глаза.

Лечащий врач передал мне под расписку ключи от дядюшкиной квартиры. Когда я справился, что можно привести из личных вещей больного, психиатр пожал плечами.

– Три приступа белой горячки подряд за полгода, печени нет, сердце, как наполненный водой презерватив. День, два – не больше!

2. Зеленая папка.

НЕПРИКАСАЕМАЯ Вторник 23 февраля 199..г.

21 : 13.

Я – Неприкасаемая . Сегодня принимала зачеты по Теоретической механике. Группа не подготовлена. Ребята еще кое-как на троечку тянут (не все). Девицы же не готовы поголовно. Как я нехорошо сказала… Хотя, иногда хочется назвать кое-кого поголовьем. Потом – кафедра, шейпинг… Домой приползла чуть живая. Все! Отдыхать.

Среда 03 марта 199..г.

22 : 03

Я – Неприкасаемая . Сегодня только две "пары", надеялась вернуться домой пораньше, но пришлось два часа зевать на семинаре. Профессор Свешников докладывал о новых министерских методиках преподавания. Мрак!

Записалась на субботу в косметический салон. По полной программе. Ничего не жалко для себя – любимой.

Не забыть попросить Алевтину Сергеевну достать билеты в Вахтанговский. Дают "Принцессу Турандот". Хотя, чего это я, пускай Стас побеспокоится. Спать, завтра трудный день.

Понедельник 08 марта 199..г.

23 : 04

Я – Неприкасаемая . Боже, как хорошо! Праздник, весна, выходной. Стас такой милый…

Все! Цветы – в вазу и – на телефон, звонить в Стокгольм. Днем мамуля была на приеме в посольстве. Сейчас самое время поздравить ее с праздником. Я счастлива!!!

23 : 21

Комментарии: Я – Сергей Морозов . С Праздником Весны Вас, Прекрасная Незнакомка. Случайно наткнулся на Вашу страничку и не смог пройти мимо.

Ваш Ник: Неприкасаемая. Обожгло… Это из древней истории? Египет? Или Индия? Ладно, какая разница… Романтично. Но чтобы женщина… сама себя так… Наверное, Вас кто-то очень сильно обидел?! Извините.

НЕПРИКАСАЕМАЯ Вторник 09 марта 199..г.

21 : 05

Я – Неприкасаемая . Спасибо за поздравление. Нет, со мной все в порядке, а Ник – это так, игра…

Понедельник 15 марта 199..г.

20 : 47

Я – Неприкасаемая . Очень люблю весну. Но, к большому моему сожалению, именно весной времени, ну совершенно не хватает. Постоянный цейтнот. Все – на бегу, никуда не успеваю. Звонила мама, задерживается и, похоже, надолго, месяца на два. Боже, как я не люблю готовить. Ничего, чай, не в тундре живу – в столице. Утром – мюсли, сок, кофе. Обед – в Универе, кормят там теперь неплохо, и буфетик чистенький. А вечером – кафешка или полуфабрикат и микроволновка, по обстоятельствам.

Прочитала в Яндексе. Оказывается в Москве – почти полторы тысячи кафе. Это вам не Урюпинск!

Суббота 28 марта 199..г.

16 : 14

Я – Неприкасаемая . Выходной, целый день дома. Никто не беспокоит – спала до одиннадцати. Сегодня же позвоню в агентство, пусть подберут женщину – убираться. Дня три в неделю, больше не надо, пожалуй… Первую попавшуюся брать не буду. Нужно приглядеться. Домработница должна быть порядочной, не из этих, приезжих, которые сразу регистрацию и угол просят. Немолодая, но и нестарая. Семейная, чистоплотная. Господи, да где же ее найти, такую? Водятся ли они сейчас?

16 : 25.

Комментарии: Я – Сергей Морозов . Здравствуйте, Прекрасная Незнакомка. Не помешаю?

16 : 25

Я – Неприкасаемая . Здравствуйте, коль не шутите. Вы что-то хотели спросить? Честно говоря, мне некогда, я уже убегаю…

16 : 27

Комментарии: Я – Сергей Морозов . Тогда не буду Вас задерживать. Извините, в другой раз. До свидания.

16 : 40

Я – Неприкасаемая . До свидания.

НЕПРИКАСАЕМАЯ Четверг 01 апреля 199..г.

22 : 03

Я – Неприкасаемая . Конец недели. Устала, как ломовая лошадь. Скорее бы – выходной!

22 : 03

Комментарии: Я – Сергей Морозов . Добрый вечер, Прекрасная Незнакомка.

22 : 04

Я – Неприкасаемая . Вы?.. Здравствуйте, я Вас очень прошу, не называйте меня "Прекрасной Незнакомкой".

22 : 05

Комментарии: Я – Сергей Морозов . Воля Ваша. А как можно?..

22 : 05

Я – Неприкасаемая . Не знаю, как угодно, только не "Прекрасной Незнакомкой". Вы же никогда мене не видели. Откуда Вы можете знать, насколько я прекрасна. А если – уродлива?

22 : 06.

Комментарии: Я – Сергей Морозов . Все женщины прекрасны, только каждая по-своему. Хорошо, я Вас буду называть просто " Незнакомкой".

22 : 07

Я – Неприкасаемая . Расскажите о себе.

22 : 07

Комментарии: Я – Сергей Морозов . Боюсь, Вам будет неинтересно.

22 : 08

Я – Неприкасаемая . Отчего же, расскажите.

22 : 08

Комментарии: Я – Сергей Морозов . Хорошо. Я человек простой. Родился в деревне на Брянщине. Босоногое голодное детство. Отец оставил нас рано – надорвался в лесу на заготовке дров. Детишек у матери было пятеро, я – младшенький. Мальчонкой пас коров. Потом – школа, начальная, восьмилетку оканчивал в вечерней, после армии. Работал в колхозе. Служил в Ленинграде. Биография, как видите, простая…

Сбежать из колхоза в то время можно было только через службу в армии – колхозники паспортов не имели. Женился. Окончив курсы водителей троллейбуса, пятнадцать лет проработал на линии. Выработав минимальный стаж, необходимый для получения льготной пенсии, перешел в депо, слесарем. Знаете, что такое скользящий график работы водителя? Это – подъем в три часа утра или окончание работы в половине первого ночи. Недосып, сухомятка, нервные перегрузки…

Три года тому назад овдовел. Скушал рак мою Марину за полгода…

Сейчас, задним числом, задумываюсь. Как мы жили с Маришей? Детей у нас не было. Оба работали. При моем сумасшедшем графике иногда неделями, считай, не встречались.

Приезжаешь ночью – спит. Вскочит, поставит ужин на плиту, чмокнет в щечку и досыпать. Вставала рано, в половине шестого. Но встречала меня с работы всегда, знала, что мне нравится, хотя и корил ее за это.

Жили хорошо, ничего не скажешь. В доме – достаток. Не ругались. А поговорить по душам не удавалось. Все время – бегом.

Вы тоже, смотрю, спешите?!

22 : 24.

Я – Неприкасаемая . Вы хорошо излагаете. Учились, книги читаете?

22 : 24

Комментарии : Я – Сергей Морозов . Как-то так сложилось, что всю жизнь во время работы мог думать. Когда пас коров, целый день в поле один… Выгонишь, бывало, стадо на пастбище, приляжешь на бережку, в тенечке, и мечтаешь о дальних странах, о больших городах…

В армии служил в роте охраны. Все три года – на посту, один. На линии много не поразмышляешь. Движение в Питере – не дай Бог. Но зато есть утренняя и вечерняя развозка, двухчасовые разрывы в графике, техстойки. В депо перешел – настроишься, руки работают, а голова – свободная…

Кто-то думает, а многие пьют, чтобы не думать.

22 : 40.

Я – Неприкасаемая . Да, Сергей Морозов, честно говоря, не ожидала. Расскажите еще что-нибудь. В детстве мечтали о дальних странах, наверное, много путешествовали?

22 : 41

Комментарии : Я – Сергей Морозов . Не довелось. Была жива Марина, ездили в отпуск на машине. У нас была подержанная "Нексия". Осенью, иногда, ездили в лес: по грибы, по ягоды.

Мишка, племяш мой, тот да – поездил. И на Сахалине побывал, и на БАМе, в экспедициях всю Сибирь пешком протопал. Начнет рассказывать, так хоть прямо сейчас бросай все и беги на вокзал. Как наяву: верхняя полка, мерный перестук колес, приглушенный говор соседей по купе, мелькание перелесков за окном и тихая песня под гитару…

Пожалуй, расскажу Вам об одном моем дорожном приключении. Только в другой раз. Завтра на работу рано вставать. До свидания, Незнакомка.

22 : 43

Я – Неприкасаемая . До встречи.

НЕПРИКАСАЕМАЯ Суббота 03 апреля 199..г.

23 : 01

Комментарии : Я – Сергей Морозов . Добрый вечер, Незнакомка. Весь вечер жду Вас и, наверное, не дождусь.

Начинаю обещанный рассказ. Может быть, еще подойдете сегодня. Как я уже рассказывал, в отпуск мы ездили на своей машине. Свою любимицу "DAEWOO NEXIA" я ласково называл Ксюшей.

Пассажир с нами был особенный, можно сказать, уникальный в своем роде пассажир. Крупный метис чепрачной масти по кличке Акбар.

Ох, и лютый был пес!.. Ко мне никого не подпускал: ни старого, ни малого. Даже на Марину рычал. Так все тринадцать с половиной лет в наморднике и водил я его, до самой смерти…

Он у нас за штурмана был. Сидел на заднем сидении и смотрел только вперед. Вдруг не туда свернем! Ответственный был, ужас!.. Пока на место не приедем, ни за что не ляжет. Уставал под старость так, что лапы не держали. Выпустишь из машины, прыгнет и упадет.

Эх!.. Нет у меня уже ни Марины, ни Акбара, ни Ксюши! Ну, это я так… Извините.

Марина у меня ивановская. Поселок "Подозерский" утонул в болотах на границе Ивановской, Ярославской и Костромской областей. Раньше на торфопредприятии все трудоспособное население работало – кормились. Сейчас грибы-ягоды собирают, в городе продают, да на бирже труда пособие по безработице всем поселком получают – перестроились, называется…

Все – честь по чести, отгуляли отпуск, помогли старикам с картошкой, себе заготовили варений да солений – зима длинная. Пора и честь знать!.. На проводах мне не наливают, знают, что в дорогу – ни грамма, как ни уговаривай. Привыкли уже.

Выехали рано, в шесть утра, чтобы до темноты домой успеть. Тысяча верст – не шутка, все может случиться! Часам к одиннадцати Рыбинск миновали. Перекусили. До Череповца оставалось километров шестьдесят.

Второй час дня. Солнце, трасса пустая – воскресенье. Дорога хорошая.

Подразогнался за сотню. Слева – Рыбинское водохранилище, справа – поле, кустики мелкие, березки стоят.

Лось!!!

Молодой. Гон у них в это время. Справа, из кустиков…

Два мощных прыжка и – на дорогу! Глянул на меня и – на ту сторону, чуть под углом к трассе.

Скорость большая. Машина перегружена. Тормозить нельзя. Чуть педаль тормоза прижал. Отпустил. Руль – вправо, к обочине. И сразу – назад, на шоссе!

Так "левыми бортами" и разошлись.

Когда уже разминулись, Мариша локтем лицо закрыла и завизжала.

– Собака! – в сердцах выругался я.

На что жена мне резонно возразила:

– Какая собака – лось!!!

Пришлось согласиться. Акбар так ничего и не понял…

Вот такой экипаж.

Когда дома мыл машину, заметил на левой передней стойке засохшие брызги навоза. Только тогда испугался.

Говорят, что если лось не может убежать, разворачивается навстречу машине и встречает ее рогами…

Ау! Незнакомка… Не пришла.

НЕПРИКАСАЕМАЯ Среда 05 мая 199..г.

14 : 36

Я – Неприкасаемая . С удовольствием прослушала Вашу дорожную историю. Вы – не простой человек, Сергей Морозов. Вы, Сергей Морозов, – человек интересный.

21: 43

Комментарии : Я – Сергей Морозов . Спасибо, незнакомка. Давно Вас не было. Не примите за ухаживание, но я скучал.

22 : 30

Я – Неприкасаемая . Мне приятно, Сергей Морозов. А что, за мной и поухаживать нельзя?

Шутка. Я уезжала в срочную командировку.

22 :30

Комментарии: Я – Сергей Морозов . Далеко?

22 : 31

Я – Неприкасаемая . В Бостон. У нас с тамошним университетом заключен договор по обмену опытом. Раза два в год в Москву прилетают наши американские коллеги. Работать. Ну, и, конечно, культурная программа. И мы летаем в "Штаты". Не так часто, как они, правда, когда финансы позволяют.

22 :32

Комментарии : Я – Сергей Морозов . А Ваше имя до сих пор тайна?

22 :33

Я – Неприкасаемая . Пусть пока буду "Незнакомкой".

22 :33

Комментарии : Я – Сергей Морозов . Хорошо. Вы работаете в МГУ?

22 : 33

Я – Неприкасаемая . Да, на ФИЗМАТЕ.

Комментарии: Я – Сергей Морозов . А причем здесь Теоретическая механика? Мне всегда касалось, что этот предмет изучают в технических вузах?

22 : 34

Я – Неприкасаемая . Вот вы о чем! Это – приработок, Сергей. В Москве жизнь дорогая. Приходится брать дополнительные часы в других учебных заведениях. По совместительству я преподаю в двух вузах: подменяю отпускников, заболевших, как придется. Веду Механику, Сопромат и Начертательную геометрию.

22 : 35

Комментарии : Я – Сергей Морозов . Мишка учился здесь, в Питере, в Военмехе. Рассказывал, что перед экзаменами по Сопромату преподаватель любил повторять студентам такую фразу:

– В Ленинграде наступают белые ночи, а для вас – черные дни.

Бостон – это Америка?

22 :36

Я – Неприкасаемая . Да, штат Массачусетс. Один из крупнейших университетов США.

А Вы, Сергей, не пробовали учиться?

22 : 37

Комментарии: Я – Сергей Морозов . Поступал в Герцена когда-то, в педагогический…

22 : 37

Я – Неприкасаемая . Ну, и как, поступили?

22 : 38

Комментарии: Я – Сергей Морозов . Нет, не сдал.

Завалился на первом же экзамене, по биологии. Я все больше про кости учил. Про кости я бы сдал! А мне первый вопрос попался о мхах. Экзаменатор на месте от радости подпрыгнул:

– Отличный вопрос! Давайте о мхах, молодой человек?

Ну, что можно рассказать о мхах?.. Огляделся: на стене стенд "Лесотундра". Ну, я и брякнул:

– Мхи растут в лесотундре.

"Препод" мне:

– Вы, видимо, хотели сказать, в тундре?

– И в тундре, отвечаю, тоже.

– Что еще можете пояснить по существу вопроса?

– Какой вопрос, такой и ответ, профессор.

Ну, мне этак ненавязчиво и предложили позаниматься и приходить на следующий год…

22 : 44

Я – Неприкасаемая . Это Вы сейчас придумали? Импровизация или домашняя заготовка?

22 : 45

Комментарии: Я – Сергей Морозов . Ну, не совсем сейчас, но придумал. Надо же было Вас как-то рассмешить. У меня, если помните, за плечами восемь классов вечерней школы и курсы водителей. Какой может быть вуз?

22 : 46

Я – Неприкасаемая . Для восьмиклассника Вы очень развиты. Расскажите какую-либо из Ваших замечательных историй, Сергей. Пожалуйста.

22 : 47

Комментарии: Я – Сергей Морозов . Обещаю, вот только сочиню…

22 : 47

Я – Неприкасаемая . Буду ждать. Если меня не будет на сервере, не уходите совсем.

Не покидайте меня. Мне с Вами легко. До встречи, Сергей.

22 : 48

Комментарии: Я – Сергей Морозов . До встречи, Незнакомка.

НЕПРИКАСАЕМАЯ Воскресенье 09 мая 199..г.

14 : 00

Комментарии: Я – Сергей Морозов . Поздравляю с Великим праздником Победы, Незнакомка. Заскочу вечерком, может быть, застану. До встречи.

21 : 40

Комментарии: Я – Сергей Морозов . Вас нет, празднуете?..

До встречи.

НЕПРИКАСАЕМАЯ Понедельник 10 мая 199..г.

22 : 03

Я – Неприкасаемая . Спасибо, Вас тоже с праздником, Сережа. Пусть сбудутся ваши мечты.

НЕПРИКАСАЕМАЯ Вторник 11 мая 199..г.

21 : 14

Комментарии: Я – Сергей Морозов . Ну, никак нам не повстречаться. Помнится, просили историю. Ничего не сочиняется. Хоть тресни!

Интересно ли Вам слушать меня?

Думаю, что для Вас все, что я говорю, примитивно. Преподаете в МГУ, кандидат наук, наверное. Интеллигентная молодежь сейчас все больше эстетствует. Изобрели свой язык, юморят, жонглируют словами. Сплошные символы. Рисуются. Не понимают, что умный и образованный человек даже сверхсложную идею может любому объяснить на пальцах. Высшей степенью интеллигентности всегда считалось умение разговаривать на языке собеседника.

Простите меня, Незнакомка. Это я не о Вас. Сегодня из меня плохой рассказчик. Хотелось бы увидеться.

22 : 40

Я – Неприкасаемая . Сережа, простите, я задержалась. Что-то мне не нравится Ваше настроение. Все хорошо! Вы зря комплексуете. Приходите. Я с Вами отдыхаю. Приходите. С историей или без.

Мне это нужно.

Пожалуйста.

НЕПРИКАСАЕМАЯ Суббота 15 мая 199..г.

21 : 37

Я – Неприкасаемая . Ежедневно захожу на свою страничку, а Вас, Сережа, все нет и нет.

22 : 13

Комментарии: Я – Сергей Морозов . Жаль, чуть-чуть разминулись. Я привык, что Вы заходите сюда поздно. Жаль.

22 : 13

Я – Неприкасаемая . Привет, я здесь.

22 : 14

Комментарии: Я – Сергей Морозов . Привет, очень рад Вас видеть. Хм… Не видя.

22 : 15

Я – Неприкасаемая . Кто знает, может быть, это и к лучшему.

22 : 15

Комментарии: Я – Сергей Морозов . Мне бы хотелось заглянуть в Ваши глаза.

22 : 16

Я – Неприкасаемая . И что же Вы там увидите, Сережа?

22 : 16

Комментарии: Я – Сергей Морозов . Мне думается, грусть.

22 : 17.

Я – Неприкасаемая . У меня все хорошо, Сережа. Любимая работа. Я востребована. Пока не замужем, но, знаете, при моей занятости… По крайней мере, не теперь…

А отчего у Вас минорное настроение, Сережа?

Прекратите. Вы очень хороший человек и интересный собеседник. Мне с Вами легко и просто. Я благодарна судьбе за то, что Вас встретила, и мы подружились. Давайте, оставим все как есть. И не потому, что Вы мне не пара. Поверьте, так будет лучше. Для нас обоих. Не обижайтесь, Сережа!

22 : 21

Комментарии: Я – Сергей Морозов . Даже не знаю, что вам сказать.

22 : 22

Я – Неприкасаемая . Все хорошо. Ну, улыбнитесь. Я хочу Вас запомнить остроумным и жизнерадостным.

22 : 23

Комментарии: Я – Сергей Морозов . Мы, что, больше не увидимся? Что случилось? Я ни на чем не настаиваю. Для меня встречи с Вами – все! Я – одинокий старик. У меня, кроме Вас, никого нет. Я не хочу прощаться!

Я устал расставаться!

22 : 24

Я – Неприкасаемая . Успокойтесь, все будет хорошо, обещаю. Мне на какое-то время придется отъехать. В жизни все может случиться. Не забывайте свою Незнакомку, Сережа. Желаю Вам счастья. Мне было с Вами тепло.

22: 25

Комментарии: Я – Сергей Морозов . Вы уезжаете? Надолго? А как же Ваша работа? Сейчас везде можно найти Интернет, свяжитесь со мной, как приедете.

22 : 26

Я – Неприкасаемая . Боюсь, Сережа, что там, куда я уезжаю, Интернет еще не подключили.

22 : 27

Комментарии: Я – Сергей Морозов . Ну как же? Почему так вдруг? О, Господи!

Воскресенье 22 августа 199..г.

14 : 45

Комментарии: Я – Сергей Морозов . Три месяца прошло с нашей последней встречи. Три месяца и семь дней.

Посещаю Вашу страничку, Незнакомка. Просматриваю нашу короткую переписку. Пишу, стираю, опять пишу и опять стираю…

Мне вас не хватает.

Жду. Скучаю.

3. Наташа

Рано утром я приехал в больницу. Но так и не смог попрощался с дядюшкой, опоздал.

Сразу после полуночи, как раз в то время, когда я читал эту грустную историю, дядя Сережа умер.

В малом зале крематория нас было только двое: я и соседка дядюшки, тетя Маруся. Из троллейбусного парка никто не пришел – оказывается, дядя Сережа еще год назад, лишь только стал запивать, уволился. Мужики-ремонтники хотели попрощаться с Серегой Морозовым, но день был будний, и с работы их не отпустили. Тетя Маруся настаивала на отпевании, но я не послушал старушку. Захочет ли внимать нашим мольбам Господь, если мы сами скорби ближних не замечаем.

Зеленую папку я оставил себе. Сунул в нижний ящик рабочего стола и постарался не вспоминать о ней, слишком тяжело было на душе. А тут еще у самого черная полоса пошла – намечался развод с женой, сменился Завлаб, с новым не сработался, и надо было уходить. Разбирая стол, я наткнулся на знакомую папку, забрал домой и перечитал бессонной ночью в пустой холодной после ухода жены квартире. На обратной стороне последней страницы случайно разглядел незамеченную раньше карандашную надпись:

"Наталия Семеновна Рыжова, Волгоградская область, с. Ерзовка".

Вина за смерть дядюшки меня не отпускала: навещал бы чаще, может, и справились мы вдвоем с его хандрой. Решил я съездить на Гражданку, расспросить старушку-соседку. В квартиру Сергея Ивановича уже въехали чужие люди. Тетя Маруся, узнав меня, прослезилась. Посидели, помянули усопшего, и за чаем бабушка рассказала, что Сережа, как я и предполагал, в начале сентября 199… года дней на пять куда-то уезжал.

Перед увольнением меня обязали отгулять неиспользованный отпуск, с новой работой еще пока все было зыбко, и надумал я пока суд да дело съездить на Волгу.

"Неприкасаемую" звали Наташей. Двадцатисемилетняя девушка преподавала в районной школе, учила детишек физике и математике.

Наташа окончила школу с золотой медалью, учителя прочили ей блестящее будущее.

Не сложилось.

Наталия с отличием окончила Волгоградский пединститут и получила предложение остаться на кафедре, но вынуждена была вернуться домой, в захолустье. Тяжело заболела мама. Инсульт – болезнь пожилых. Женщина потеряла возможность самостоятельно передвигаться. Требовался постоянный уход. Близких и родных кроме Наташи никого не было. Денег не хватало – копеечная зарплата учительницы и пенсия матери целиком уходили на лекарства, памперсы и продукты.

Скорее всего, чтобы не сойти с ума, девушка придумала сказку!..

В школе по правительственной программе получили компьютеры и подключили Интернет. Девушка зарегистрировалась на одном из многочисленных серверов и по вечерам, погружаясь в Сеть, забывалась.

Это помогало ей жить.

Почему "Неприкасаемая"?

Некрасивая, бедная и хронически больная девушка имела на руках маму-инвалида. Мужчины, пожелавшего связать свою судьбу с Наташей, не нашлось. Парень, с которым она встречалась в институте, в Ерзовку с ней ехать отказался.

У девушки было слабое сердце, денег на лечение не было, и она, превозмогая недуг, шесть лет дожидалась квоты на бесплатную операцию и ухаживала за мамой. Перестилать постель, переворачивать вдруг ставшее таким тяжелым тело и массировать одеревеневшие руки и ноги больной женщины приходилось одной.

Когда подошло время ложиться в областную кардиохирургию, сил у Наташи уже не осталось. Девушка скончалась на операционном столе. Хроническое заболевание, нужда и безысходность свели ее в могилу.

Через два дня после смерти Наталии умерла мама. Сердцем почуяла беду. Соседи рассказывали: мычала, Наташу звала, никак не могли успокоить.

Похоронили мать и дочь рядышком на сельском кладбище близ Ерзовки. Среди березок.

Ну вот, кажется, и все.

Работу я нашел, жена вернулась. В общем, у меня – порядок. Хочу в ближайший выходной день съездить в Петербургский крематорий. Надеюсь, вспомню, где замурована урна с прахом любимого дядюшки. Помолчу, о жизни подумаю. Нигде так хорошо не думается о жизни, как на погосте…

Отцы и дети Рассказ

Нас было четверо: Гоша, Лева, Яша и я, Малай, сокращенное от "турмалай", что мы тогда почему-то переводили не как "финн", а – "штатский парень". Четверо неразлучных ленинградских пацанов с одного двора.

Гоша – Игорь Дамогаров – жил со мной в одном подъезде. Мы родились с ним в один день и с тех пор, как познакомились карапузами, так и не расставались всю юность, до самой армии.

Левой мы прозвали Лешку Сиверцева в честь Левы Задова из фильма "Хождение по мукам", на утренние сеансы которого мы бегали, срываясь с уроков. Уж очень Лешке полюбилась выражение: "Спрячь зубы – вырву!" Он повторял эту фразу всегда, при "заводке", стоило противнику улыбнуться.

И наконец, Яша Ямпольский – сутулый, тощий, кучерявый очкарик из очень обеспеченной еврейской семьи, непонятно почему примкнувший к нашей дворовой компании.

Яша болезненно ненавидел своих соплеменников. Он при нас называл своего отца евреем, запрещал матери, милейшей Ревекке Ефимовне, посещать школу, даже ходить на родительские собрания; постоянно третировал немногочисленных еврейских ребятишек, учившихся в младших классах. Способный, быстро все схватывающий на лету Яков учился на "три с минусом" и с трудом переходил из класса в класс из-за проблем с поведением. Он, например, отказывался носить пионерский галстук, что в то время считалось большим проступком.

Яша больше всего на свете любил машины, разбирался в их марках, технических характеристиках и наколол на тыльной стороне левой ладони изображение рулевого колеса легковушки. Он очень гордился татуировкой и всегда выставлял руку напоказ.

Яков ходил с нами на танцы, где просиживал весь вечер в углу, ревниво следя за тем, как мы знакомились с девчонками. Стоял на атасе, пока мы взбирались на третий этаж женской общаги. Курил, смачно "чвыкая" слюной через выбитый передний зуб. Пил из горлышка портвейн "три семерки" на детской площадке под грибочком. Лихо проигрывал всю наличность в "буру", а деньги у Яши в отличие от нас, детей слесарей и крановщиц, водились, и немалые – родители баловали непутевого отпрыска. Вялый, заторможенный, худой и физически слабый, он, не моргнув глазом, лез в драку, за что был часто бит.

А однажды на Большеохтинском мосту, как раз посередине, сошлись две, закипающие от куража шоблы: "охтинские" – в вывернутых наизнанку пиджаках и "смольнинские" – в развернутых козырьками назад кепках. В то время как растерянные постовые милиционеры стояли с бледными лицами, прижавшись к перилам и отводя глаза от ухмыляющихся лиц малолеток, именно Яша Ямпольский первым вышел вперед. Он, небрежно плюнув под ноги растерявшимся от такой наглости подросткам, бросил им в лица свое неизменное: "А х..ли!".

На мгновение воцарилась тишина – на одно мгновение Яша был возведен на пьедестал и тут же свергнут с него прямым ударом в челюсть…

Иногда, желая посмотреть "с кем дружит мальчик?" и соблюсти приличия, Ревекка Ефимовна приглашала всю нашу "расклешенную", длинноволосую, громкоголосую и пропахшую дешевым табаком компанию домой, "на чай". Сейчас, через сорок пять лет, я со стыдом вспоминаю глаза женщины, смотревшие на наши немытые перед едой руки – со сбитыми костяшками, грязными обкусанными ногтями, сорванными заусеницами.

Короче говоря, Яша был для нас своим парнем, и в тоже время позором и кошмаром добропорядочной еврейской семьи.

В шестьдесят девятом судьба разбросала нашу компанию в разные стороны, и мы потеряли друг друга из вида.

И вот, в день моего шестидесятилетия, когда прямо из-за праздничного стола меня поднял требовательный звонок "межгорода", я услышал в телефонной трубке:

– Михаил Андреевич Буров?.. Вы будете говорить с Израилем?

Когда я промычал что-то похожее на согласие, вслед за переливчатым звонком сквозь помехи пробился чуть надтреснутый голос:

– Михаил?.. Это я, Яша Ямпольский… Ты меня помнишь, чувак?

– Здравствуй, Яша, конечно, помню… Ты откуда звонишь? – спросил я.

– Цфат, Израиль. Мы здесь давно. Миша, – голос друга детства дрогнул, – поздравляю тебя с юбилеем… Я очень рад тебя слышать.

– Спасибо, Яша. Как ты живешь? У вас же там война…

– Нет, у нас спокойно. Война там у них, на юге… У меня дочь Ревекка, три внука. Младшего я назвал в честь тебя – Михаилом… Миша – хороший мальчик, отличник, помогает маме по дому, играет на скрипке… Одну минутку…

Яша, видимо, зажал ладонью трубку, так как слышно стало совсем плохо:

– Мойше, сколько раз я уже говорил, чтобы ты не трогал ключи от машины? Учи уроки. У тебя в табеле одни тройки. Ты таки хочешь, чтобы о моем позоре узнали и в России?..

На этом телефонная связь прервалась.

Предновогодняя фантазия Миниатюра

Ветер рвал облака. Захлебываясь нагонной волной, Нева в остервенении старалась сокрушить гранитный парапет набережной. Серое питерское небо сквозь частое сито поливало город ледяным дождем.

Несмотря на непогоду, вторые сутки продолжался митинг на Дворцовой. Цепь продрогших мальчишек-полицейских в касках и с дюралевыми щитами стояла живым барьером между непримиримыми колоннами митингующих. Толпа гудела и волновалась, словно готовая выйти из берегов Нева. Над половиной площади колыхались синие знамена единороссов, остальное пространство пестрело всеми оттенками цветового спектра: красным, оранжевым, зеленым, белым, черным…

"Каждый охотник желает знать, где сидит фазан", – загибая пальцы, проговорил про себя старик в напитавшемся влагой брезентовом дождевике поверх поношенного серого демисезонного пальто, потерявшем цвет и форму кроличьем треухе и китайских дутых сапогах-снегоступах. Слов в присказке и пальцев на руках не хватило. Старик прикрыл глаза и сквозь намокшие ресницы взглянул на площадь. Все стало неживым: серая брусчатка, серый Зимний дворец, серый ангел на вершине колонны, серые знамена, серые лица.

Ораторы плевались лозунгами в толпу, и та, питаясьясь яростью упивавшихся собственным красноречием лидеров, грозно ворчала и колыхалась.

В прилегающих к площади переулках теснились автобусы с полицейским резервом и пожарные машины.

Старик потряс головой, будто просыпаясь, и бросился к заслону. Он тихим голосом стал упрашивать молодого смертельно уставшего офицера с каменным лицом:

– Сынок… на минутку, я только поздравлю соотечественников с наступающим Новым годом и сразу – назад…

– Задавят тебя, дед, – старлей смотрел в сторону.

– Сынок, я издалека… с Вологодчины.

Из-за пазухи старика, раздвинув его бороду, выглянула белая-белая, будто только что выпавший снег, кошка с бежевым носом и изумрудными глазами. Она потерлась треугольной мордочкой о заросшую седым волосом щеку хозяина и потянулась к его уху.

Старик высвободил плечи от лямок и аккуратно поставил на асфальт намокший рюкзак.

– У тебя есть дети, сынок? – спросил он полицейского.

– Дочь Наташка… в сентябре пять исполнилось, – полицейскому не удалось сдержать улыбку.

Старик покопался в рюкзаке и протянул офицеру елочную игрушку – прозрачную снежинку с петелькой на одном из лучей. Кошка тронула ее лапой, снежинка качнулась, и, оживая, заискрилась, наполнилась светом. И только середина игрушки осталась тусклой.

Завороженный офицер протянул руку к подарку. Хрупкая снежинка на его широкой ладони казалась настоящей, вот-вот растает.

–Только осторожно, отец… – разрешил он, продолжая разглядывать подарок.

Настоящая лесная елка, самая главная в Питере, возвышалась на разделяющей митингующих оси оцепления. Нарядная, увитая мишурой и разноцветными гирляндами она гордо устремилась мохнатыми ветвями в хмурое небо. Если подойти поближе и взглянуть снизу, увидишь, что ель ничуть не ниже Александрийской колонны. Но никто и не думал смотреть на нее. Люди сошли с ума. Они забыли о том, что со дня на день наступит самый любимый в народе праздник. Они не слышали ни шагов приближающегося Нового года, ни друг друга. Их сердца переполняла злоба.

Старик постоял у елки. Придерживая рукой капюшон, посмотрел на вершину и, видимо, удовлетворенный увиденным, стал развешивать на нижних ветвях извлекаемые из рюкзака игрушки. Белая кошка, мерцая зеленью глаз, трогала снежинки мягкой лапой, и они сразу оживали. Лучи начинали сверкать в свете фонарей. Но внутри снежинки были серыми.

– С наступающим Новым годом! – сказал старик неожиданно громко, и толпа митингующих, словно усмиренная дамбой река, замерла…

– Все будет хорошо! – продолжил старик, вешая очередную игрушку, и люди, минуту назад готовые растерзать политических противников, замолчали и растерянно оглянулись по сторонам…

– Счастья в новом году! – произнес старик, кошка качнула снежинку – из толпы раздался робкий девичий смех…

Бабушка из оппозиционной правительству колонны протянула веснушчатому мальчишке-полицейскому дымящуюся крышку термоса…

Юноша-единоросс состроил рожицу черноглазой девчушке из противостоящей шеренги, и та прыснула в ладонь…

– Здоровья, счастья и мирного неба над головой! – проговорил старик, вешая последнюю игрушку.

Теперь уже все игрушки искрились светом, и только в середине каждой пульсировало темное пятнышко. Совсем крошечное, его можно было легко стереть детским смехом или скупой мужской улыбкой. Но оно могло и разрастись, подобно злокачественной опухоли, и наполнить снежинку серым, неживым.

Так или этак?..

Толпа вздохнула и, смешавшись, окружила елку, удивленно друг друга рассматривая. Будто спросонья.

– Мы здесь больше не нужны, – шепнул старик кошке.

Он подхватил пустой рюкзак и стал осторожно протискиваться сквозь толпу к арке Главного Штаба. За спиной взревели динамики. Тысячи петербуржцев, прижав правую руку к сердцу, слушали Гимн России. Гимн великой стране, пережившей все невзгоды.

Ветер стих. В свете прожекторов пушистыми хлопьями падал снег.

– У тебя светлая голова, Снегурка, – поправляя под шарфом бороду, улыбнулся старик. Кошка довольно муркнула. – Никто нас не узнал. Этот плащ, треух, снегоступы, рюкзак вместо традиционного мешка с подарками. Хорошо, что все хоть на часок стали одной семьей как бы сами по себе, без помощи Деда Мороза. Кто знает, может, им понравится, и люди захотят быть вместе всегда?.. А нет, так мы к следующему Новому году еще что-нибудь придумаем. Нам с утра – в Москву…

С Новым годом!!! Миниатюра

Сегодня я наконец-то поверил, что наступил новый год – год Зайца.

Зимний питерский вечер. Стою в ожидании "зеленого" на перекрестке Пискаревского и Мечниковского проспектов и слушаю мою любимую композицию "Маленький цветок" Сиднея Бише. Вечереет, "новогодние каникулы", спешить некуда…

Вдруг откуда-то снизу, будто из-под бампера моей "Ксюши" выскакивает заяц-русак и гигантскими прыжками устремляется под "красный" на Пискаревский путепровод. А за ним следом, невзирая на веселое "бибиканье" водителей, – большущая, голов в двадцать, свора собак различных пород: от болонки до дога. Впереди, оглашая занесенный снегом проспект неистовым лаем, несется поджарая, желтая с подпалинами гончая, длинноногая красавица-сука. За ней, чуть отстав, – огромный мраморный дог и две немецких овчарки. А там уже – и вся остальная мелочь пузатая: дворняги, две короткошерстные таксы – рыжая и черная, астматик чау-чау с высунутым синим языком на плече, пекинес, пара болонок. В арьергарде ковыляет на тоненьких ножках тойтерьер, большеглазый, похожий на новорожденного олененка. Как только его, бедного, не задавили?

А чуть позже, следом за ними, размахивая руками, несется разношерстная компания собаководов-хозяев. В распахнутых шубах, запотевших очках, без шапок, задыхающихся, хватающихся за сердце…

Наивные люди. Они думают догнать уходящее время…

Сердечный приступ Рассказ

Его привезли в воскресенье под вечер на "скорой" с подозрением на инфаркт. В приемном покое сделали повторную электрокардиограмму. Предварительный диагноз не подтвердился, и больного положили в нашу шестиместную палату, на единственную свободную койку. Понаблюдать.

Он – мужчина еще не старый, лет пятидесяти. Прическа короткая, цвет волос: перец с солью. Лицо одутловатое, бледно-серое, будто вылепленное из сырого теста. И очень напряженное, словно он драться собрался или на собрании выступить. А глаза добрые, печальные.

Усталый врач, добивавший без смены вторые сутки дежурства, послушал сердечко пациента, померил давление и, легонько похлопав его по груди, вышел из палаты.

Откинувшись на подушку, новенький неподвижно лежал на продавленном больничном матрасе, глядя в потолок и думая о чем-то своем, невеселом.

– Как зовут-то? – спросил я его.

– Василий, – повернул ко мне голову мужчина. – Столяров, – добавил он, подумав.

– А меня – Михаилом. Ты, Василий, не вставай пока. Если что надо, говори, не стесняйся.

Чем заняться в больнице поздним вечером? Телевизор в холле выключен; читать уже неохота, спать еще рано, будешь потом полночи ворочаться. Покурив втихаря перед сном, лежали мы в тот воскресный вечер и трепались: подначивали друг друга беззлобно, анекдоты бородатые травили.

– Мужики, хотите, я вам расскажу одну случившуюся со мной тридцать лет тому назад историю, – спросил вдруг Столяров. – Никак не могу забыть того давнего случая.

Мы замолчали и приготовились слушать Василия.

"В жизни всякое бывало, – тусклым, бесцветным голосом, откашлявшись, стал рассказывать Столяров. – Чего уж там: приходилось и молчать, когда надо было высказаться; оставался, хотя хотелось встать и уйти, хлопнув дверью. Но, именно, этот случай, забыть никак не могу.

Василий помолчал…

Дело было, если не ошибаюсь, в семьдесят девятом… Да, в семьдесят девятом, осенью. Техникум я окончил в феврале и уже месяцев восемь работал в НИИ, по распределению. По командировкам мотались то и дело. Нас, молодых неженатых, гоняли почем зря. Вот и в тот раз – где-то в конце ноября, подмораживало уже – возвращался я из двухнедельной командировки на Байконур. Поезд опоздал, и я едва успел заскочить в закрывающееся на ночь метро.

Столяров говорил неторопливо и негромко, но все его слышали.

От станции метро "Академическая" до дома – пара трамвайных остановок. На такси в то время еще так просто не катались. Да и какие у пацана деньги: из командировки приехал. Пешочком – милое дело! На улице – никого, будто вымерло. Метрах в ста от дома – стройка. Огорожена деревянным грязно-зеленым забором. Вдоль забора – тротуар дощатый, сверху козырьком крытый. Тороплюсь: стук, стук, стук – каблуками по доскам.

Оп-па! – Столяров сел на койке. Он сейчас был там, в семьдесят девятом, на ночной ленинградской улице.

На моем пути, там, где забор кончается, стоит парочка. Она – совсем молоденькая, в мини-юбочке, на каблучках, в курточке светленькой. Парень – здоровый кабан, спортивный костюм на нем, олимпийка, тогда модно было. Стоят рядышком, он девушку за руку держит.

Подхожу… Парень отступил на шаг, меня пропускает. Ну, я – иду себе: вот он дом мой – окна светятся. Ждут, беспокоятся родители, я не позвонил с вокзала. Вдруг, девушка тихо, будто про себя, говорит мне:

– Молодой человек, не видите, что происходит?

А и ни к чему мне – стоит парочка и стоит. Торможу…

Столяров внимательно посмотрел на воображаемую парочку.

Да! Вижу дело плохо: девчонка-то не просто так стоит – лясы точит, остановил ее этот кабан, пройти не дает. Один – передо мной, двое в серой "Волге" сидят припаркованной в тени забора. Я и не заметил машину-то поначалу. Передняя пассажирская дверца открывается – один выходит. Потягивается лениво. Смачно потягивается – суставы разминает. И к нам шагает, вразвалочку.

– В чем дело? – спрашиваю. Девчонка ни гу-гу. Молчит и смотрит на меня огромными глазищами…

Бугай – мне:

– Иди-иди, у нас с женой свои разговоры.

А она ни слова…

– Что, действительно, жена? – спрашиваю, а у самого ладони мокрыми стали, в озноб бросило.

Бугай в меня зенки упер – и под локоток девчушку.

– Ладно, Соня, хватит дурочку валять. Поехали домой.

– Что, в самом деле, жена? – повторил я.

– Жена-жена. Иди, парень, по добру…

Ну, я и пошел. А девица спину взглядом насквозь прожигает, лопаткам больно.

Взлетел на лифте на свой девятый этаж – и к телефону.

Ноль, два.

Милиция? – Так, мол, и так.

Спросили фамилию, адрес, телефон домашний.

– Спасибо, – сказали, – высылаем машину.

Я – к окну, что на проспект смотрит: минуты через две несется ПМГ с мигалкой, в те годы с этим быстро было.

И ничего!.. Из милиции мне не позвонили. В новостях – тишина. Бабушки у подъезда молчат, а они-то уж все знают!

Вроде бы и забыл я об этом. А вот сейчас, с годами, вспоминаю все чаще. И понимаю умом, что поступил, вроде, правильно: не смог бы я, мальчишка, справиться с тремя взрослым бандюгами. А только муторно на душе. Жгут глаза той, молоденькой. Спать не дают…"

Василий замолчал. Никто в палате не проронил ни слова. У всех, наверное, таких историй за жизнь накопилось в памяти немало…

Лезут из памяти тени прошлого по темному времени, когда сердечко прихватит. Но уходит ночь, встает солнце, отступает боль; мы бреемся, умываемся, завтракаем и забываем о своих ночных страхах. Гоним от себя неприятные мысли; бежим по жизни, вперед, вперед, быстрее… остановиться и оглянуться недосуг нам.

И так, до следующего "сердечного приступа".

Спасти Вселенную Рассказ

Жизнь Аристарха Снегирева удалась. Закончив Кемеровский филиал Новокузнецкого педагогического и получив диплом филолога-русиста, он отслужил "срочную" в Ленинградском военном округе, а так как нести разумное, доброе, вечное оболтусам в школе до смерти не хотелось, после демобилизации постарался закрепиться в Питере. И в этом преуспел…

Сейчас, в свои неполные тридцать, он имел постоянную петербургскую прописку, отдельную комнатку в фабричном общежитии, и занимал, хотя и крошечный, но тем не менее начальственный кабинет. Стилизованную под дуб дверь небольшой, в два стола, приемной украшала табличка: "Начальник отдела кадров Снегирев А.С.".

Построенная еще до революции прядильная фабрика доживала последние деньки; здание и инженерные коммуникации свое отслужили: все текло, дымило, сыпалось и грозило развалиться. И хотя штатное расписание отдела кадров включало лишь две должности: самого начальника и давно уже перешагнувшей сороковник инспектора Тамары – болезненной матери-одиночки, от которой за версту несло апатией; да и зарплата начальника ОК была, можно сказать, символической; Аристарх Сигизмундович, знакомясь, смело величал себя начальником отдела, а при удобном случае, любил к месту вставить, что закончил филфак и пишет книгу. Короче говоря, жизнью Аристарх был доволен, и все у него ладилось.

А ладилось потому, что Аристарх Снегирев умел жить. С подчиненными держал себя строго, но справедливо. С начальством сгоряча мог и поспорить, и в чем-то не согласиться (как и все творческие личности, он был человеком импульсивным), но, поостыв, ошибки всегда признавал. С порученными заданиями справлялся в срок, был в меру активен, на глаза лишний раз не "лез", умел оказать услугу тактично, так, чтобы нужный человек не испытывал к нему, Аристарху, благодарности и, – не дай Бог! – почувствовал себя должником.

Были у него и слабости, не без того.

Снегирев писал романы. Можно без преувеличения сказать, что Аристарха сжигала страсть к писательству, за удовлетворение которой он без колебаний готов был заложить душу дьяволу. И еще одна причуда – то ли слабость, то ли, наоборот, точка опоры, сильная его сторона?.. – это, смотря с какой стороны взглянуть, – дружба с Гришей, отцом трагически погибшего армейского друга Васьки Дядюхина. Зацепило Васю траком БТРа на учении и намотало на гусеницу.

Да, так все и звали Дядюхина, Гришей, несмотря на его шестидесятилетний возраст. Гриша – седовласый и кудрявый, непосредственный и неорганизованный, зубоскал и острослов, пьянчуга и писатель-самоучка. Он садился за письменный стол крайне нерегулярно, от случая к случаю, писал, не придерживаясь принятых схем и правил, как на душу ляжет, неумело и в то же время ярко, образно, в своей, непохожей на других, манере.

Когда после демобилизации Аристарх навестил родителей погибшего однополчанина, от Гриши оставалась только тень. Очень тосковал по погибшему сыну Григорий. Жена, Васькина мачеха, от Гриши ушла. Сидел Дядюхин один взаперти, пил горькую, видеть никого не мог, травил себя алкоголем и дожидался смерти… И сгорел бы, не появись в его жизни армейский дружок сына. Гриша его сразу приветил, полюбил, как сына, уговорил остаться в Питере и прописал временно на своих квадратных метрах.

И Снегирев к нему привязался, а когда выбился в люди, стал покровительствовать. Приютил Григория у себя, пока тот разменивал квартиру с бывшей женой, устроил уволенного с работы за прогул, а вернее, за длинный язык и несдержанность, к себе на фабрику. Он же, Аристарх Сигизмундович, помог Дядюхину сдать его повесть в издательство, где уже дожидался очереди на публикацию первый роман Аристарха, героическое фэнтези "Спасти Вселенную". Но об этом надо рассказать поподробнее.

Директрисой прядильной фабрики "Красный текстильщик" работала Алиса Сатратовна Шахова. Шахиня, как ее прозвали подчиненные, была моложавой пятидесятипятилетней женщиной, волевой и знающей себе цену. О таких говорят: "Баба-конь!"

А муж Алисы Сатратовны, пожилой и не очень уже здоровый функционер старой закалки служил главным редактором того самого издательства, где лежали рукописи друзей.

У Шахини с Аристархом был роман, или, вернее сказать, связь. Потому, как назвать романом близкие отношения пятидесятипятилетней директрисы с только что разменявшим четвертый десяток подчиненным, язык, несмотря на установившуюся сейчас свободу нравов, не поворачивается. Снегирев – мужчина видный, образованный и импозантный, привлек внимание стареющей директрисы. Ответил взаимностью, и она потянулась к нему "всем своим естеством", как писал в романе Аристарх. С женой Светкой, лимитчицей и неперспективной для супружеской жизни особой, пришлось развестись. Но комната осталась за ним, с инспекторов Аристарх за пару месяцев вырос до Начальника отдела, его роман, а за одно и повесть друга приняли в издательство.

Впереди маячила перспектива заоблачная, такая, что голова кружилась: Алиса обещала "однушку" в строящемся на средства главка новом доме; после издания книги – членство в Союзе писателей РСФСР. И тогда!..

Муж-рогоносец боготворил супругу, о ее шашнях с подчиненным не догадывался и ни в чем не отказывал своей Лисоньке. Он готов был издать роман Аристарха – а почему бы и нет! – фэнтези сейчас в моде, покупается. Яркими книжками забиты лотки, киоски "Союзпечати". Малый карманный формат, легкое, приятное чтение, доступная цена… Народ такие книги читает в охотку: принцессы, герои, любовь, победа над злом… Легкое, приятное чтиво, и думать особо не надо. Думать на работе надоело. Какая разница, что издавать, лишь бы покупали?

С рукописью Дядюхина было не так все просто. Тот писал какую-то тягомотину, "хрень за жизнь", так сказать. Но об этой некоммерческой повести очень хорошо отзывался старый матерый редактор Альперович, а, главное, просила Лисонька. Можно попробовать и "тиснуть повестушку" малым тиражом. Никто не знает, где найдешь, а где потеряешь?!

На календаре – середина девяностых… Время перемен, в которое, по словам классика, жить – "не приведи, Господи!" Могучая и неделимая некогда империя расползлась по швам. Все вдруг закачалось, стало зыбко и нестабильно. Говорить – сколько душе угодно, а жрать – нечего! Снабжавший легкую промышленность сырьем Узбекистан вдруг перестал выращивать хлопчатник. Импортировать его из Индии – дорого. В стране отчего-то все закончилось: деньги, бумага, сигареты, продовольствие… Заводы стояли. Трудовая Биржа не успевала переработать поток безработных.

* * *

Залихорадило и "Красный текстильщик". Денег нет, хлопка нет, запчастей нет. Производство – скорее мертво, чем живо, зарплату платить нечем, а сокращать рабочих – это значит, платить выходное пособие. Руководство главка придумало ход: объединить три фабрики в одну и потихоньку сворачивать объемы, для начала хотя бы – на одной из них. Прядильщиц распределить по двум производствам, пенсионеров отправить отдыхать, а если кто из молодых заартачится, увольнять. Все равно рабочих мест на всех не хватит. Алиса лезла вон из кожи – у нее появилась реальная возможность стать директором объединенной фабрики.

И все бы ничего. На фабрике трудились, в основном, женщины. А женщины, они как?! Крику то от них много, а на каждой – семья: дети, родители престарелые, муж-пьяница с почты до дому пособие по безработице донести не может. Какая, к черту, политика, справедливость, место бы свое не потерять, хлеба кусок! На все работницы согласятся, не впервой Алисе ломать бабью волю через колено. Но надо с умом все провернуть, с оглядкой, как всю жизнь учили: думать одно, говорить другое, а делать так, как сверху велят.

А неуправляемый Гриша взялся баламутить работниц. Незаконно, дескать, неправильно. Несправедливо! А тут еще и отчетно-выборная профсоюзная конференция на носу, подписание коллективного договора. То-се. И не пьет ведь, сукин сын, последнее время. Не зацепить его, подлеца неблагодарного, никак… И спланировала тогда Шахиня гениальную многоходовую комбинацию. Надо выбить горлопана из "седла", пусть он подергается, пусть почувствует, кто в доме хозяин. Глядишь, и "поскользнется", а там уже – дело техники.

Мужу на ушко помурлыкала, пощекотала ресничками, а тот возмущается:

– У меня на его повесть – три положительных отзыва в редакционном портфеле. Что мне прикажешь делать? Это тебе не бабами-ткачихами командовать. Редакторы сделают, как велю, но разговоры пойдут. На каждый роток не накинешь платок. А оно мне надо?

– Ну, папик!.. – Алиса мягко, как кошка, обвила ласковыми руками налитую кровью шею супруга, заглянула в глаза. Умела, когда надо, быть ласковой. – Неужели ты не можешь "зарубить" эти мемуары Дядюхина?

– Какие же это мемуары, Лисонька? – супруг-редактор обнял жену. – В мемуарах автор себя возвеличивает, возносит на пьедестал. А герой-рассказчик Дядюхина наоборот старается быть незаметным.

– Все равно, – надула губки Алиса. – Зачем нужна такая проза, которая не зовет за собой?! Герой не одержал ни одной победы, никого не спас. Обломовщина какая-то, честное слово.

– Ох! Поверь, Алисонька, бывшему партноменклатурщику, как сейчас нас называют, о Штольцах интересно читать дома, в тепле, лежа на своем диване, а когда они подписывают тебе приговор, глубокомысленно заявляя: "Лес рубят – щепки летят!", интерес как-то сразу к ним пропадает. По мне, так лучше Илья Ильич Обломов. Тот хотя бы, переустраивать общество не начнет, шагая по трупам… Ладно, будь по-твоему, – редактор заглянул в глаза жене и ободряюще улыбнулся металлокерамикой. – Вот что, Алиса, пусть твой Аристарх напишет мне отрицательный отзыв на повесть. А я еще организую парочку. Три – за, три – против, нормально. Выступлю на редакционном совете, предложу отложить публикацию на год. А уже там видно будет.

Супруг "клюнул" в тугую все еще Алисину щечку слюнявыми губами, обдав ее кислым старческим дыханием. Алиса, борясь с отвращением, захлопала в ладоши.

– Папик, милый!

– Разве я могу в чем-нибудь отказать своей Лисоньке.

– Чмок, чмок, чмок, – повисла у него на шее жена, подогнув ноги.

– Тише ты, стрекоза, уронишь!

Довольный супруг посмотрел на часы.

– Я побежал.

* * *

По окончании утренней планерки Алиса Сатратовна попросила Снегирева задержаться. Ему отчего-то вспомнилось пресловутое:

"А вас, Штирлиц, я попрошу… остаться".

Директриса открыла форточку – шторы всколыхнулись – и долго ходила по кабинету: шесть шагов – туда, шесть – обратно, приглушенно постукивая каблучками по расстеленной вдоль всего кабинета ковровой дорожке. Статная, в строгом черном платье, тяжелая прическа оттягивала высоко поднятую голову назад, на щеках директрисы от волнения проступил румянец, глаза блестели. Аристарх не без удовольствия смотрел на женщину.

" А она еще хоть куда!"

– Арист, ты понимаешь, что происходит? – Алиса остановилась. – Мне твой протеже, Гриша, как вы его все называете, оставил у секретаря для ознакомления протокол заседания, так называемого стачечного комитета. – Она раздраженно пихнула по полированной столешнице лист бумаги. Длинный, ухоженный ноготь скользнул, и женщина недовольно прикусила карминовую губу. – Он предупреждает о предзабастовочной ситуации на фабрике. Скоро нас с тобой, Арист, вывезут на тачке с мусором за ворота, как в 1905 году. Тебе есть что сказать?

– Неужели все так серьезно, Лисонька?

– Это ты меня спрашиваешь? Ты, кадровик, спрашиваешь директора о кадровой ситуации на фабрике? Ты, мои глаза и уши? Ты, который был обязан заранее сделать все, чтобы подобное положение вещей не смогло бы возникнуть даже в принципе?

Директриса взволновано заходила по кабинету: шесть шагов – туда, шесть – обратно…

– Почему я, слабая женщина, должна тянуть этот проклятый воз одна? – голос Алисы, обычно грудной, утратил свою мелодичность, в нем стали проступать истеричные визгливые нотки. – Кто уговаривал меня год тому назад в этом самом кабинете взять на работу твоего опустившегося протеже? – директриса умело акцентировала "твоего" и "протеже". – Кто умолял меня похлопотать за его вонючую рукопись перед мужем, святым человеком? – платочек, выпорхнув из рукава, аккуратно промокнул накрашенные глаза женщины.

Каждое Алисино "кто" сопровождалось таким энергичным ударением, что Аристарх невольно вжимал голову в плечи. Сидя в низком кресле, он будто бы уменьшился в росте. Алиса же, невысокая от природы, надвигаясь на него, наоборот становилась все выше и выше. Голос ее креп, она то останавливалась, то быстро вышагивала вдоль стола заседаний: шесть – туда, шесть – обратно. Аристарху приходилось все время изворачиваться в кресле, чтобы не оказаться к директрисе спиной; шея устала, глаза закрывались, силуэт Алисы расплывался. Ее голос звучал уже где-то там, наверху, отдаляясь, замирая, и вдруг вновь усиливался, заполнял все пространство кабинета, как гром небесный. Чувствуя, что сейчас ему станет плохо, Аристарх как-то боком, неудобно, вывалился из одуряюще пахнущего кожей кресла, качнувшись, шагнул вперед, раскинул руки и поймал-таки женщину.

– Ну что ты, моя хорошая! – длиннопалые, поросшие золотистым пушком руки Аристарха гладили скользкий шелк платья, глаза непроизвольно косились на дверь приемной. Тело женщины мелко вздрагивало, полночи просидевший за письменным столом Аристарх приходил в себя. – Лиса, мы обязательно что-нибудь придумаем.

– Почему все время я одна? Почему?!

Директриса, отстранившись от любовника, достала пудреницу и носовой платок, отошла к окну.

– Георгий не сможет в этом году издать сразу и твой роман, и повесть Дядюхина. Что-то одно. Ему подсунули блатную рукопись, оттуда, – она, не поворачиваясь, подняла голову к потолку. Голос Алисы звучал невнятно (похоже, она подкрашивала губы), но интонации стали совсем жесткими. Спиной к Аристарху стояла не всхлипывающая минуту назад слабая женщина, а волевая, уверенная в себе мать-командирша. Резкий поворот, и глаза – в глаза, в упор. Холодные, серые с прищуром, – в растерянные и недоумевающие. И – жестко с металлом в голосе:

– Или – ты, или – он!

Аристарх отшатнулся, как от удара.

– На кону – твоя судьба, Арист, – дожимала мужика Алиса. – Надо написать негативный отзыв на повесть Дядюхина. Все хвалят его рукопись, публикация твоего романа может в этом году не состояться…

– Алиса, не делай этого. – Аристарх дрогнул лицом. – Я тебя предупреждаю, не делай этого!

Теперь уже он шагал по кабинету, все быстрее и быстрее: шесть – туда, шесть – обратно.

Алиса, опять, отвернувшись к окну, облокотилась о подоконник. Спина ее затвердела.

– Как я могу разгромить его повесть? – Шесть… поворот. – Ты понимаешь, что говоришь? – Шесть… остановка. Аристарх дышал, как загнанная лошадь. – Гриша – самоучка, он пишет по наитию, как душа велит. Мы с ним обсасывали каждую сцену. Он переписал повесть по моим рекомендациям. Переписал от начала до конца, понимаешь? Спорил со мной, ночи не спал и все равно переписывал. Алиса, не делай этого!

– Все, Аристарх, – директриса листала ежедневник. – У меня через час – совещание в главке.

– На меня можешь не рассчитывать, – кадровик с силой толкнул дверь приемной. Секретарша Соня сделала круглые глаза. – Адью! – бросил Аристарх в сторону кабинета.

– Отзыв должен лежать в редакции завтра к вечеру, – донесся до него спокойной голос Алисы Сатратовны.

* * *

Аристарх долго бродил по многолюдному в дневное время городу, борясь с желанием напиться. Прохожие уступали дорогу странному ссутулившемуся молодому мужчине в расстегнутом модном пальто и небрежно висевшем на шее серым шарфом. Шляпу он оставил в кабинете. Под ногами чавкала разъеденная солью снежная каша, ветер бросал в лицо пригоршни ледяной петербургской непогоды. Пролетавшие по проезжей части автомобили окатывали грязной жижей не замечавшего ничего вокруг мужчину.

Дома Аристарх, не переодеваясь и лишь сбросив промокшие насквозь туфли, достал из холодильника початую бутылку водки, наполнил и тут же выпил залпом большущий чайный стакан и открыл воду в ванной… Потом был второй стакан, вторая бутылка. Аристарх тыкал непослушным пальцем в кнопки телефона, ошибался номером, злился, крыл ни в чем неповинных абонентов матом, жал на кнопки снова и снова. Уронил телефон, в сердцах замахнулся на аппарат ногой. Поднял, послушал доносящиеся из трубки короткие гудки.

Наконец дозвонился, долго орал на Дядюхина, пока тот не отключился. Набрал домашний Шаховых, но трубку никто не брал. Уронил стакан; пытаясь собрать осколки, поскользнулся на мокром линолеуме кухни; упал, порезался, вышел в прихожую, зажав распоротую стеклом ладонь; и, споткнувшись о брошенные посреди прихожей туфли, растянулся с утробным стоном во весь свой немалый рост. Верхняя часть туловища оказалась в комнате, за порогом. Ноги в так и не снятых мокрых носках – в коридоре. Зарычав, как раненый зверь, Аристарх попытался встать, но руки подломились в локтях. Тогда он, мыча что-то нечленораздельное, прополз, марая кровью светло-бежевый палас, пару метров вперед и, уткнувшись головой в ворс ковра, заснул, ругаясь во сне, всхлипывая, жалуясь на судьбу оставшейся в далеком сибирском городе маме, которая только одна его и понимала…

Немного погодя лицо Аристарха распустилось, он улыбнулся во сне и глубоко вздохнул. Ему снились зеленые холмы, бешеный галоп вороного, тяжелое привычное постукивание набитого стрелами колчана по спине. Правая рука уверенно сжимала поводья, левая придерживала рукоять меча, и та отчего-то нестерпимо жгла ладонь.

* * *

Утром Аристарх впервые за семь с половиной лет безупречной работы на фабрике не пошел на службу. Он позвонил Тамаре и, сославшись на плохое самочувствие, сообщил, что "будет" во второй половине дня. Подумав, выдернул телефонный шнур из розетки. После контрастного душа, побрившись и выпив чашку крепчайшего кофе, Аристарх брезгливо собрал разбросанную с вечера грязную мокрую одежду, отнес в ванную, вымыл посуду и прибрал на кухне. Какое-то время он лежал на диване и курил, пуская сизые кольца дыма в потолок. Во рту было гадко.

Потом, решившись, резко встал, уселся за письменный стол, зажег настольную лампу и пододвинул к себе стопку бумаги.

Содержание повести Аристарх знал наизусть.

– Для начала, как водится, похвалить, – пробормотал себе под нос.

"Хороший образный язык, хороший стиль, живые диалоги…"

Аристарх поморщился:

"Хороший язык… хороший стиль…"

Исправил: "образный язык", покачал головой, но переписывать не стал, так и оставил.

А теперь, за дело:

"Текст, на мой взгляд, лишен динамики, "тормозит", так сказать. Герой смотрит по сторонам и "поет" о том, что видит…

Герой не борется за свое счастье, он как бы сторонний наблюдатель, не деятель, а созерцатель. Никого не спасает, ничего не построил… Думает, переживает, но не действует. А читатель ждет от главного героя если не подвига, то, по крайней мере, желания его совершить…

Хотелось бы остановиться на отношениях героя с женщинами. Одна, вторая, третья… Ничто его не трогает, не зажигает. Вот, кажется, полюбил… и тут же потерял свое счастье по глупости…

Вместо трагедии – трагикомедия…

Вялый слабохарактерный герой не способен увлечь за собой читателя…"

Немного подумав, Аристарх добавил:

"Учитывая первый опыт автора, повесть в целом впечатление производит неплохое…"

– Довольно! – пробежав глазами черновик, Аристарх распечатал отзыв в трех экземплярах – третий оставил себе, а первый и второй аккуратно уложил в элегантную, тесненной коричневой кожи папку с монограммой АСС посередине.

В прихожей, уже в пальто, бросил взгляд в трюмо. Из полутемной зеркальной глубины на него смотрел молодой, модно одетый мужчина, с помятым лицом и пустыми глазами.

В издательство Аристарх поехал на метро, хотелось "побыть одному".

Зарегистрировав отзыв в секретариате, поймал частника и отправился на фабрику.

Алиса была одна. Прочитав копию отзыва, директриса вышла из-за массивного письменного стола, обняла со спины безучастно стоявшего с опущенной головой любовника и ласково прошептала ему на ухо:

– Милый мой, думаешь, мне легко тянуть на себе этот воз? Успокойся, Ри, все будет хорошо, – она называла Аристарха так только в минуты близости. – Мне вчера Генеральный пообещал кресло директора объединенной фабрики. А тебе я гарантирую должность своего заместителя по кадрам и быту. Будешь у меня главным "цензором", главным помощником своей упрямой лисички. Сегодня пятница, Георгий уехал в Москву на книжную ярмарку. Хочу к тебе, милый.

Под утро, посадив Алису на вызванное по телефону такси, Аристарх поднялся домой, хлопнул рюмку коньячку из недопитой бутылки и, удобно устроившись на диване, раскрыл любимую книгу. Еще раз с удовольствием перечитал римскую легенду о поединке представителей двух родов: Горациев и Куриациев. Горации бились за славу Рима, а их соперники представляли Альба-Лонги. В сказании говорилось о том, что после кровопролитной битвы, в живых остался единственный из обоих родов мужчина – воин-победитель Гораций. Прославляемый римлянами, вернулся Гораций домой с сечи и зарубил родную сестру, оплакивавшую гибель возлюбленного юноши-врага из чужого города. Таким он был патриотом.

Аристарху отчего-то стало не по себе. Захлопнув книгу, он потянулся за папкой с рукописью своего романа. Финал фэнтези его всегда успокаивал. По мере чтения Аристарх постепенно расслаблялся, на щеках проявлялся бледный румянец, губы шептали:

"… мелодия, зародившаяся где-то вдалеке, звучала все громче и громче, приближалась, заполняя собой все пространство. Зигфрид приподнялся, опираясь обломком меча о пропитанную его кровью почву, и оглянулся. На востоке зарождалось утро нового дня. Вселенная была спасена".

Справедливость Рассказ

Из газет:

...

"Жаркое и засушливое лето в очередной раз напомнило о бессилии человека перед стихией. С чем связаны нынешние температурные рекорды? Каковы предварительные итоги? Какой урон нанесла аномальная жара российской экономике и населению? Чего ожидать от будущего?.."

* * *

Засушливое лето в этих краях – обычное дело, но такого – старики испокон века не припомнят. Парит так, что днем на двор без нужды никто носа не кажет. Лишь кошка Анфиска, примостившись на самом солнцепеке, нервно щурится в сторону горящего леса. И влажные глаза ее мерцают зеленым.

С неделю зареченцы караулили пожар, по очереди обходя дворы по ночам. В темноте любую искорку углядишь. Караульных каждую ночь сопровождала кошка Анфиса, как и люди, страдающая от дыма. Она жалобно мяукала, беспрерывно чихала, но уходить от жилья не желала.

То ли осколок бутылки, как линза, сухую траву поджег, а та на свету тлела незаметно; то ли Господь наказал за грехи зареченцев, кто знает? Одно точно – не спали дежурные накануне. Какой уж тут сон когда вся округа горит!

Вначале загорелось во дворе у Матрены – полыхнуло сзади, со стороны огорода. И сараюшка, и изба занялись разом.

Ветерок, гулявший в тот день по косогору, раздул пожарище. Эх, напрасно радовались поутру, что дымок чуть разогнало!

И стояли теперь над пепелищем зареченцы в одночасье оставшиеся без крова и скарба; и глядели, не мигая, на огонь сухими глазами; и молчали.

Да и что тут скажешь?

Нет больше Заречья…

* * *

Деревня Заречье живописно разбросала свои домишки по пологому склону единственной в округе возвышенности. Западный крутой срыв холма омывает речушка-невеличка. С юга змеится пыльный проселок. Восточный склон плавно переходит в заросшие чапыжником поля, давно не паханные и скотом не топтанные.

Здесь, на границе Ивановской и Костромской областей, на селе богато никогда не жили. Зареченские же издавна считались по сельским меркам зажиточными. Деревня славилась великолепной красной глиной, добываемой за околицей, на северном лесистом склоне. Редкий зареченский хозяин не умел в старые времена обжигать кирпич, не был искусным печником, не смог бы выложить стену дома. Мастерство передавалось от деда к отцу, от отца к сыну. Зареченские каменщики и печники ценились в округе. Цокольные и первые этажи своих домов клали из кирпича – своего, обожженного на совесть, отформованного из замешанной на куриных желтках глины, промятой девичьими босыми пятками до творожной густоты. Строили на века.

Посреди деревни селяне сообща выкопали пруд, заселив его карасем и карпом. Днем по водной глади плавали утки и гуси, а темными летними ночами на берегу, под старой ветвистой ивой, молодежь устраивала посиделки и игрища.

Пожары в Заречье случались и прежде, но сельчане всегда дружно вставали на борьбу с напастью и гасили огонь, не разбирая, чье жилище занялось. А если, паче чаяния, и не удавалось отстоять чей-либо дом, то сообща, всей деревней, строили погорельцу новый, еще лучше старого.

В тридцатые зареченцев загнали в колхоз – стали работать сообща, "как велели", а куда денешься. Но не задалось новое житье: колхозы сначала укрупняли, потом разукрупняли и опять, в который раз, объединяли. Молодые – те, кто пошустрее и посмекалистее – отправлялись в город за лучшей долей. И то, правда, кому охота хвосты у коров крутить?

Старики умирали.

А в девяностые, когда колхоз приказал долго жить, разъехались и ленивые. Заречье опустело; разве что летом, во время школьных каникул, еще можно было встретить здесь молодых горожан-отпускников и услышать счастливый детский смех.

Ничего не осталось от прежнего Заречья. Давно затянуло ряской пруд, обмелела запруженная некогда речка, засохла ива. И, тем не менее, еще года два тому назад держащий путь в Кострому автолюбитель не мог оторвать восхищенного взгляда от возвышающегося справа от дороги холма. Там, в лучах заходящего солнца, пламенели кирпичные развалины. Издали они походили на средневековые крепостные стены и башни, оберегавшие хозяев от непогоды, зверя и лихого человека. А среди развалин то тут, то там поднимались крыши жилых домов, над трубами вился дымок, подмигивали путнику светлячки окошек…

* * *

После всех хозяйственных передряг осталось в Заречье шесть дворов. Два раза в месяц в деревню приезжает автолавка – продают хлеб, курево, соль, сахар, водку… Раз в неделю возят почту. Свет есть, радио работает, телевизор три программы ловит… Много ли старикам для жизни надо?

Фаина Михайловна, бабушка-солдатка, поселилась в Заречье в самый разгар войны. Проводив мужа-коммуниста на фронт, бежала на восток от приближающего фронта. Сначала в Иваново на ткацкую фабрику устроилась угарщицей, но, получив похоронку, занедужила и работать уже тяжело не смогла. Промаявшись с полгода по больницам и справив себе инвалидность, надумала поселиться в деревне, на воле. Деревня – не город, все ж таки легче прокормиться. Обменяла свою комнатушку Михайловна на домик в Заречье. Глянулся он Фаине сразу – за прудом, под липою, чуть наособицу от деревни. Хоть и невелик, с одной горенкой, но крепок, из местного кирпича на совесть сложен.

Повезло Фаине и с соседями – хорошие люди, да и сама Михайловна с деревенскими ладила, жила в мире и согласии. Помогали по-добрососедски друг другу и попусту не лаялись. А чего делить-то?

Хорошие соседи у Фаины: честные, работящие, совестливые…

На опушке в первом от леса приземистом одноэтажном доме с таким же, как и основная усадьба, кирпичным двором для скотины живут Филимон с женой Степанидой – тощей, плоскогрудой и косоглазой. Филя всю свою жизнь проработал в колхозной кузне – ковал коней да починял сельхозинвентарь: износившиеся плуги, бороны, сеялки. Когда колхоз развалился, какое-то время ездил автобусом в район, в Писцово. Однако ж, заскучав, не привыкший к работе по часам, Филя вскоре рассчитался и занялся домом, хозяйством. Пока на селе работал, до своего никак руки не доходили.

С тех пор так и живут в деревне безвылазно вдвоем с женой, да с кошкой. Одна радость, на лето дочка привозит из Ярославля деду с бабкой внучат: двух близняшек – четырехлеток, Маню и Ваню, да Аньку, тремя годочками старше, – белобрысую конопатую озорницу, любимицу деда.

С Алексеем Евдокимовичем, другим соседом, Фаина близко не зналась. Отставник-военный, стало быть, человек образованный, он поселился в деревне не так давно. Бывший полковник (дачник, как здесь его называют) купил кирпичный цокольный этаж по дешевке. Замечталось, видите ли, ему жить над речкою, на самой крутизне. Евдокимыч, мужик денежный, сам ломаться на строительстве не стал, а набрал бригаду таджиков-шабашников. К себе полковник строителей жить не пустил, купил для них списанный строительный вагончик, оборудованный печкой.

Прожили калымщики в этом вагончике полных два года, потеснив хранящиеся здесь же мешки с цементом и банки с краской. Теперь дом у Евдокимыча, как картинка: цоколь отштукатурен, глубокий, в рост человека, погреб кирпичом обложен, надстроенная вторым этажом мансарда желтеет брусчатыми стенами под цинковой ломаной крышей.

За ним, в таком же кирпичном, как и у всех, доме, только с прохудившейся крышей, вдвоем с непутевым сынком – тридцатилетним забулдыгой Женькой – живет Матрена, горбатая от годов старуха. Уезжал было Евгений в город, в Иваново на ткацкой фабрике слесарем работал. В общежитии койку давали. Городским чего не жить-то на всем готовом: отмантулил смену, переоделся в чистое и гуляй себе сколь хошь! Ни скотины тебе, ни птицы, ни огорода проклятущего. Но спутался малахольный Женька с бабой-пьянчужкой, и догулялись они до того, что сначала самого с работы выперли, а следом и Люська-Синюха померла, вина опившись. И привезли Женечку вечерком в Заречье Люськины зятья. Посадили Матрене под окно на лавочку ненаглядного сыночка, пьяного да сраного; хорошо хоть довезли, по дороге в канаву не сбросили. А когда очухался Женька, увидала Мотя сквозь горькие материнские слезы, что допился сыночек до полного изумления. Как дите малое сделался. Дурачок, одним словом. Дождалась, привалила матери на склоне лет радость! А что делать, не выкинешь же на помойку свою кровинушку?

Так и живут вдвоем на маткину пенсию.

Фаина, сама бездетная, Мотю жалеет. Прибежит вечерком, сама с огородом намаявшись.

– Матрена, чего у тебя лук-то, зарос? Дай, пополю.

Выполет грядку, поможет, чего по-соседски, да и всплакнут на пару.

Люта на Руси бабья доля!

В доме стариков Стрелковых, мужа и жены, что живут, не разлей вода, Фаину привечают особо, величают ласково "соседушкой". Всюду Аксинья и Никифор вместе. Двоих сынов совсем молодых на афганскую войну проводили, да так и не дождались сердешных. Пенсию на погибших, конечно, начислили, но детей ведь за те деньги новых не купишь. Похоронки, что за иконой упрятаны, на святых Егория и Ивана старики почитают; лампадку запалит Аксинья, помолится за упокой души дитяток – вот и все поминание.

А церкву в Заречье еще в тридцатые порушили; правда, сама Аксинья не помнит, мала́я еще была, мать рассказывала. Хотели разобрать на кирпич и с того кирпича склад колхозный сложить, да не дался раствор. Раньше на совесть клали, не как сейчас.

Крест и колокол сбросили оглашенные, а в церкву пустую, разграбленную, яслями разгородив, колхозных коней поставили. Никифор-то как раз и ходил за лошадьми, пока в силе был. А сейчас и на завалинку старого не выгонишь, на печи лежит.

Два бобыля: дед Перлов и дед Перов, – друзья старинные, на войне израненные, живут через дорогу от Стрелковых. Тех тоже жалко…

Вот и вся деревня.

На жизнь Фаина не ропщет, хотя бывает, что и поплачет потихоньку, не без того. А так ничего, зачем понапрасну Бога гневить? Все, что надо, у нее есть. Машинка швейная подольская, старенькая уж совсем… В сундуке одежа чистая, чтобы в гробу не стыдно перед людьми было лежать… Рамка с фотографиями мужа, себя – молодой и родителей покойных… Да еще сберкнижка имеется с двенадцатью тысячами похоронных, собранных по рублику…

* * *

Выйдя на крылечко, Фаина крестится.

Нонешнее лето выдалось не в пример жарче прежнего. Лес пластает. Дым глазоньки выедает. Багровое, страшное, как при затмении, солнце едва пробивается сквозь затянувшую небо серую пелену. Но, несмотря на дымку, не пропускающую солнечных лучей, все равно нестерпимо жарко. И даже ночью, когда светило садится в далекое зарево, не легче. Сгустившийся в низинах влажный дым напоминает утренний туман. Этот зловещий, едкий, пропитавший все туман не тает и после восхода.

Глаза у деревенских красные, слезятся. Всех душит сухой хриплый кашель. На селе, чай, не в городской квартире, стеклопакеты не закроешь. Болит сердце у Фаины Михайловны: мы-то, ладно, старые, а детишкам каково?..

Наведалась вечер к Филимоновой Стеше, баранок чуток отнесла малым.

– Ты вот что, Степанида, Валентине-то своей позвони. Пускай ребятишек забирает, не ровен час…

И побежала Степанида к полковнику звонить по его мобильнику, молить доченьку, чтоб увезла внучат в город, от греха…

Бабушка Стрелкова, крестясь, предрекала конец света.

Беснующихся на цепи собак мужики отвязали, и те, ополоумев, убежали из деревни.

* * *

В тот день Фаина, повечеряв, уже собиралась ночевать, когда услыхала крики Матрены и истошный визг поросенка.

– Господи, Пресвятая Богородица, – осела на подкосившихся ногах Михайловна. – Никак беда?!

И, сдерживая захолонувшее сердце, в чем была, засеменила с ведром в руках на помощь соседям. Да куда там!

Покуда, услышав заполошный Матренин крик, соседи повыскакивали из домов, головешки уже загромыхали о железную крышу полковника. А когда, опомнившись, в пожарную дозвонились да за ведра схватились, пылала вся деревня.

Пожарные подъехали через полчаса. Растянув брезентовые рукава, минут пять постреляли по крышам струями из трех стволов, и вода закончилась.

А деревенские стояли, сгрудившись, и молча смотрели на огонь, пожиравший их деревню.

Пожарные сунулись было к водоему, а он давно высох на жаре да травой зарос. У берега грязь одна, не вода, а жижа черная. Да и тушить-то уже нечего. Только изба Михайловны, что на том берегу пруда, и уцелела одна во всей деревне. Усталые пожарные, донельзя замученные ежечасными выездами, смотали шланги и уехали.

– Ох, тошненьки! Степанида, давай малых ко мне, – глядя на людское горе, задохнулась слезами Фаина.

Она потянула за руку перемазанную сажей босую Аньку с кошкой Анфисой на руках и, себя не жалеючи, сутулой, изработанной спиной, обтянутой старой расползавшейся розовой сорочкой, заслонила девчонку от жара.

– Что теперь стоять-то? Пошли все ко мне… А где Женечка? Где Женечка Мотин?.. – оглядывалась она по сторонам. – Господи, куры-то, куры уже на насест уселись!.. Ой, горюшко привалило!..

– Какие куры, Михайловна?.. Слава Богу, хоть сами выскочить из огня успели, – буркнул в обгорелую бороду Филя. – Веди в свои хоромы, Фая, чего уж там…

– А дро́вы-то, дро́вы мои! – причитала купившая по весне две машины березовых чурбаков Аксинья. Сама, старая, колуном махала, сама складывала поленницу ровненькую, светленькую, а по ночам, привязав лопух, спиной маялась…

Алексей Евдокимович с докторским чемоданчиком в руке – сказалась воинская привычка держать всегда наготове документы, деньги и пару сменного белья – стоял один на отшибе и молча глядел на то, как превращается в головешки мечта всей его жизни.

Остальные сельчане потихоньку потянулись по тропке, огибающей пруд, к одиноко стоящему на той стороне домику Фаины Михайловны.

Впереди шаркала почерневшими варикозными ногами, наспех обутыми в обрезки резиновых сапог, Фаина. Одной рукой она прикрывала вырез сорочки на иссохшей груди, а другой держала за руку девочку. Та то и дело оглядывалась на пожарище.

– Анют, ты чего это? Испужалась, поди? Умоемся сейчас, самовар поставлю. У меня баранки припасены. Любишь баранки с маком? – успокаивала девочку Фаина.

За ней плелась Матрена, простоволосая, согбенная от болезни и горя. Еле ковыляла Мотя, но все равно толкала сухим кулачком в спину бессмысленно улыбающегося слюнявым ртом сына Женьку.

Следом – Степанида с ревущей испуганной Маней на руках и держащимся ручонкой за бабушкин подол Ванюшей. Мальчик хмурил выгоревшие на солнце белесые бровки, кривил личико, но не плакал.

– Баба, а когда мама за нами с Маняшей приедет?

Деды́-ветераны, поддерживая друг друга, тащились потихоньку за ними.

А позади всех Филимон на пару с Аксиньей вели Никифора, расслабленного, страшно кашляющего и еле передвигающего полусогнутые в коленях ноги.

Малых вместе с кошкой Анфиской Фаина Михайловна разместила на печке. Совсем уже расхворавшегося Никифора положили на Фаину койку. Сама хозяйка с Аксиньей Стрелковой устроились было на полу, тут же в горенке, но Никифор так кашлял, так кашлял, будто в барабан бухал, и женщины перебрались в сени.

Остальные соседи, разобрав вынесенную на крыльцо Фаиной старую одежку, разместились на травке под кустами сирени. Благо, комаров не было, всех дым разогнал.

Подошел и полковник, за раз постаревший…

* * *

Из газет:

...

"… Жара валит с ног и сводит с ума. Психологи предупреждают, что повышенная температура пагубно влияет не только на работоспособность, но и на психику человека. Людям труднее контролировать свои эмоции. Кто-то становится вялым и апатичным, а кто-то – раздражительным и агрессивным…"

emp1

...

"…Зной и духота провоцируют людей на неадекватные поступки – в том числе на купание в сомнительных и даже опасных местах, да еще "освежившись" изрядной дозой алкоголя. В результате в России за июнь и июль свыше 2 тыс. чел. погибло, утонув при купании в реках, прудах и прочих водоемах. Только в Москве, по официальной статистике, подобных смертельных исходов зафиксировано втрое больше, чем в прошлом году…"

* * *

Ночью Фаине Михайловне не спалось. За стенкой натужно кашлял Никифор и орала кошка; рядом, под боком, стонала во сне бабушка Стрелкова; во дворе о чем-то громко спорили мужики. Перед закрытыми глазами Фаины вставала страшная картина пожарища, в одночасье лишившего соседей крова; в ушах не смолкал истошный визг горящего заживо Мотиного кабанчика, треск шифера и рев раздуваемого ветром пламени.

Под утро уже Фаина, чуть забывшись, словно бы вернулась в молодость. Будто она на железнодорожном вокзале Курска бежит за тронувшимся эшелоном с набитыми в теплушки мобилизованными новобранцами. Будто машет сорванным с головы платком, простоволосая, зареванная, и никак не может разглядеть среди прочих лица своего ненаглядного Васи. А знает, ведь, что должна, обязательно должна заглянуть в его глазоньки! А он, ее Василий, словно, стучит в вагонную стенку изнутри. Громко колотит и кричит: "Здесь, я! Фая!.. Фая!.."

– Фая, отвори-ка, – стучит Филимон с улицы.

– Господи! Царица небесная! Кто там? Что случилось?..

– Выйди, Михайловна, на улку, разговор есть, – голос Филимона хриплый, от дыма севший.

– Ну что тебе, Филя? Господи, только глаза сомкнула…

Под кустами, у костерка, кто на чурбачках, кто на разостланных Фаиных дерюжках и кожушках сидели соседи. Никто не спал и все, как один, ели глазами отворившую дверь Фаину Михайловну.

Ночь была на исходе, в воздухе чуть тянуло ветерком. Поднимающейся от пруда влагой дым прижало к земле и согнало в низину к реке. Здесь, на косогоре, дышать было не в пример легче, чем днем. Краешек солнца вставал над горизонтом, занимался день, а с ним – новые заботы.

– Садись, Михайловна, – Филя подкатил ближе к костру широкую дубовую чурку, на которой Фаина колола дрова. – Послушай вот, что Алексей Евдокимыч скажет.

Глаза кузнеца смотрели в сторону.

– Фаина Михайловна, слушай сюда, – полковник подсел поближе к женщине. – Утром обещали прислать автобус из райцентра. Заберут нас и помощь окажут, как погорельцам, понимаешь? Я ночью дозвонился до районной администрации и говорил с самим Цветковым. Сейчас, пока временно, всех разместят в Писцово, в школе. Решается вопрос о выдаче компенсаций за утраченное жилье и имущество. Президент обещал не оставить в беде людей, пострадавших от огня. Кому квартиру дадут, кому дом построят, кому – деньгами, значит…

Полковник мялся и был не похож на себя, обычно уверенного, бодрого, привыкшего командовать. Фаина Михайловна, не отойдя еще ото сна, с чумной головой, молча кивала в такт словам соседа.

– Ты что, Михайловна, одна тут жить собираешься?

– Ой, Господи, Пресвятая Богородица… – не могла никак понять Фаина Михайловна, о чем говорит полковник.

– Ты, это, как его… Фая! – подал голос Филимон. – Несправедливо так, не по-людски… Все пострадали, а у тебя и дом цел, и рухлядь вся при тебе…

– Господи, Господи… – шептали непослушные губы Фаины.

– В общем, так, Фаина Михайловна, если начнут разбираться, как да что?.. Почему все дома сгорели, а твой целехонек?.. Понимаешь? Вопросы могут возникнуть, подозрения всякие. Дело затянется. А так… сгорела деревенька, и сгорела, – поднял от земли глаза и рубанул рукой, как отрезал, бывший военный.

– Мне-то что, Алексей Евдокимыч, делать? Ты человек ученый, скажи мне, бабе-дуре, попросту.

– Жечь и твои хоромы надо, Фаина! – сказал Филимон, сверкнув белками глаз из под нависших бровищ. – Чтобы все по справедливости!

– Господи!.. – в который уже раз прошептала женщина. – Сколько себя помню, все строили, а теперь, жечь?.. Что же за время-то настало?.. Бабы, вы-то что молчите?!.

Матрена, Аксинья и бабушка Стрелкова отводили глаза.

Фаина Михайловна, вытирая платком слезы, по-старушечьи согнувшись и шаркая галошами, зашла в дом. В красном углу с освещенной мигающей лампадкой иконы смотрели на Фаину строгие глаза Богородицы. А чуть ниже с довоенной фотографии улыбался ее Василий, молодой, чубатый…

– Жги, Филя! – спокойно разрешила появившаяся через пять минут на крыльце Михайловна, одетая, с пожитками в руках.

– Куда ж я супротив людей?.. Вася бы не одобрил.

* * *

И до сего дня стоит перед глазами живущей в районном Доме престарелых Фаины Михайловны, последнее прощание с Заречьем.

…Вытолкнутый вперед из толпы Мотин Женька – что с дурачка возьмешь, – вывернутыми губами раздувающий головешку в куче сложенной на крыльце соломы…

…Сгрудившаяся у пруда молчаливая толпа сельчан с детишками…

…Анька, что сосет оцарапанный кошкой палец и не сводит большущих глаз с охваченного языками пламени дома…

…Она сама, крепко прижимающая к груди рамку с фотографиями, целлофановый мешочек с документами и сберегательной книжкой, со швейной машинкой у ног – одинокая, в стороне от всех, но связанная, тем не менее, единой пуповиной с односельчанами…

…И жалобно мяукающая кошка Анфиска, в сердцах брошенная девочкой в кусты, да так и оставленная в чистом поле…

* * *

Из газет:

...

"…Из тех, кто уже оформился в качестве пострадавшего, 1650 семей выбрали вариант с восстановлением жилья, 140 – с покупкой на компенсацию квартир. Деньги на восстановление или покупку жилья переводятся на счета подрядных организаций и граждан, продающих квартиры на рынке вторичного жилья. Те же пострадавшие, кто выбрал "живые" деньги, получают положенные 2 миллиона рублей. И таких немало– 600 семей. "Здесь каждый волен сам определиться, – не стал спорить с выбором граждан Дмитрий Медведев. – Но надо понимать, что с перечислением денег обязательства государства прекращаются…"

Примечания

1

Фрагмент песни Дмитрия Василевского "Одинокий мужичок за пятьдесят…"

Content

Соболев Михаил Маята (сборник)

Михаил Соболев Маята (сборник)

Возвращение Рассказ

Грустная история Миниатюра

Дачное крылечко Рассказ

Зиждитель Миниатюра

Косинус фи Рассказ

Любимцы Миниатюра

Маята Рассказ

Недотроганный Рассказ

Одиночество Рассказ

1. Дядя Сережа.

2. Зеленая папка.

3. Наташа

Отцы и дети Рассказ

Предновогодняя фантазия Миниатюра

С Новым годом!!! Миниатюра

Сердечный приступ Рассказ

Спасти Вселенную Рассказ

Справедливость Рассказ