Артемьев Захар Артемьевич

Штрафной бой отряда имени Сталина

Захар Артемьев

Штрафной бой отряда имени Сталина

Операция «Янычар»

Янычары – регулярная пехота Османской империи, созданная султаном Мурадом I из христианских детей, насильно отобранных у родителей турками-мусульманами.

…Даже безоружными они выглядели грозно. Сбившись в кучку, несколько здоровенных эсэсовцев стояли перед окружившими их автоматчиками. Рядом, в кювете, дымился догорающий военный грузовик «Ман», поодаль лежал перевернутый мотоцикл с коляской, из-под которой торчали ноги, обутые в немецкие сапоги. Партизаны молча смотрели на эсэсовцев, те, наморщив большие, выпуклые лбы, стояли, понуро опустив глаза, как школьники перед строгим учителем.

– Что, суки? – крикнул один из партизан, плюнув в эсэсовцев, – не нравится?! Когда наши деревни жгете, вы повеселее выглядите, да?..

Фашисты еще больше сжались, безуспешно пытаясь спрятать свои огромные тела одни за другими. Все было ясно, в партизанской войне пленных не берут.

– Кончайте их, – устало бросил старший партизан в поношенном картузе и охотничьем плаще, с автоматом через плечо. Вынув из кармана пистолет, он подошел к кучке эсэсовцев, приставил пистолет к голове ближайшего, выстрелил. Немец упал…

– Не стреляйте в нас, дяденьки! – внезапно заголосили эсэсовцы по-русски, из глаз их брызнули слезы, – мы свои, угнанные!

Партизаны застыли. Их охватила оторопь. Командир пошатнулся и отбросил дымящийся пистолет в сторону. В несшихся от эсэсовцев детских голосах он, трясущийся и едва стоящий на ногах, узнал говор своего родного сына…

Обреченный убивать

Солдат всегда внутри хранит любовь,

Обязан быть он крепким, словно сталь.

В болотах топких, чтоб не сгнить,

Он выжечь должен навсегда в душе печаль.

…Немцы шли беспечно. Здесь, в глубоком тылу, вдали от передовой, они все еще чувствовали себя спокойно. Один, рядовой вермахта, лихо закинув карабин за спину стволом вниз, нес перед собой большой двадцатилитровый бидон с молоком, «экспроприированным» у местной крестьянки. Второй, автоматчик-ефрейтор, то и дело замедлялся, чтобы нагнуться за земляникой и черникой. Ягоды в изобилии росли здесь, в редколесье, да так, что иногда хлюпали красно-черным соком под ногами. Хозяйственный немец решил сдобрить солдатский рацион лесными витаминами. Вообще-то такие прогулки были строго запрещены начальством, но местность тут, в Прибалтике, была тихая, партизаны никак себя не проявляли, и немцы потихоньку расслабились. И напрасно…

– …Эй, Альфонс, помог бы! – с натугой сказал рядовой, остановившись, чтобы вытереть пот, струившийся из-под каски. Бидон аккуратно поставил между ног. – Все земляничку собираешь…

– Ты как со старшим по званию разговариваешь, Вернер! – беззлобно одернул его автоматчик, присев на корточки, он увлеченно собирал ягоды. – Когда был рядовым, я и не так пахал. Твоя служба – сахар! Вернемся, будем эти ягоды с молоком уплетать. Ой, посмотри какая большая…

Ефрейтор, держа одной рукой каску, попытался дотянуться до огромной ягоды, которая показалась из-за кочки. Кряхтя, потянулся рукой. Не вышло. Рядовой засмеялся…

– Поднимите свой ленивый зад, господин ефрейтор!

– Вот еще, так допрыгаю! – гоготнул Альфонс, поставил слева от себя каску, наполовину заполненную ягодами, на землю. Рачительно вкрутил ее в мягкую почву поглубже, чтобы не перевернулась и, оттолкнувшись обеими ногами, прыгнул вперед…

…Сквозь треск ломающихся веток послышался истошный крик. Рев адской боли вырывался из легких ефрейтора до последней молекулы воздуха, застрявшей в груди. Затем он набрал воздуха и заревел снова. Он готов был реветь так все время, но смертельная боль постепенно закрывала его глаза, тяжелая мягкая лапа как будто сдавила грудь. Он бросил последний затуманенный взгляд на этот мир и увидел заостренную палку, торчащую из его груди. Заточенный, как карандаш, конец был перепачкан чем-то красным. В затухающем сознании отпечаталось, что это его собственная кровь…

Ошеломленный рядовой видел только, как здоровяк-ефрейтор прыгнул и исчез из виду. Дикий крик товарища, словно костистой пятерней, вырвал из его души остатки храбрости, и он выпрямился, судорожно схватив руками ручку тяжелого бидона. Затем, опомнившись, поставил бидон на землю и побежал вперед. Его глазам открылось жуткое зрелище: ефрейтор как бы висел в воздухе с вытянутыми вперед руками и согнутыми в коленях ногами. Тело его было пронизано старательно заостренными палками…

– Волчья яма, вот ведь не повезло! – пробормотал Вернер, знакомый с такими штучками. Он подступил поближе к краю ямы, осторожно сдвинул обломанные сучья и, став на колени, нагнулся вниз. Потянулся к ефрейтору, пощупал руку. Пульса не было. Тут его внимание привлекли заострения на концах воткнутых в яму кольев. Колья были свежие! Упершись руками в землю, рядовой стремительно поднялся, но внезапно в углу левого глаза промелькнула тень, послышался шум, и голова Вернера взорвалась болью и шумом…

– Сдохни, тварь! – сипло шептал измученный высокорослый мужчина, одетый в обноски, бывшие когда-то советским камуфляжным комбинезоном. Он остервенело бил немца по голове тяжелой дубиной, к концу которой портянкой был примотан крупный камень. Бил с умом, стараясь попадать с размаха по незащищенному стальной каской лицу. Тот, упав, еще извивался, но, оглушенный, вскоре затих. Тогда советский нагнулся, аккуратно снял с немца каску. Выпрямился. Замахнулся дубиной так, что конец ее застыл за спиной. Ударил по незащищенной уже голове так, что та хрустнула, как перезрелый арбуз. Во все стороны полетели красно-белые ошметки.

– Ну что, Степа, – забормотал мужчина сам с собой, – еще двоих на сегодня уделали, молодцы мы!

Времени даром он не терял. Споро раздел убитого, не обыскивая карманов, смотал одежду в тюк. Снял сапоги, приложил подошву к своей босой, черной от грязи ступне, радостно цокнул языком, увидев, что размер подходит. Не мешкая, плюхнулся задом на землю, натянул влажные от пота носки убитого, надел сапоги, встал и довольно притопнул. Неожиданно он застыл на месте, прислушался. Но все было спокойно, только сухой лесной ветерок колыхал листву над головой. Тогда, не делая ни одного лишнего движения, он подошел к яме, осторожно сполз вниз и потянулся к телу немецкого ефрейтора…

…Лейтенант Степан Коловрат был заброшен с самолета в глубокий тыл противника ранней весной. Погода стояла ненастная, и, разбросанная порывистым ветром, его разведгруппа погибла. Выжил только он, ухитрившись приземлиться на парашюте между деревьев и даже не поцарапавшись. Неделями блуждал Степан по лесу в поисках своих товарищей. Нашел всех, кого висящим на дереве с пропоротым сучьями животом, кого с переломанными ногами. Отрядного радиста лейтенант нашел последним, спустя месяц. Тут на Коловрата по-настоящему навалилось отчаяние.

Смерть радиста была легка и понятна – от ветра в воздухе раскрытый парашют пошел юлой, стропы захлестнуло. В таких случаях купол превращается в бесполезную тряпку, которая болтается за спиной человека, летящего вниз со скоростью свободного падения. Упал радист на каменистый склон, спиной на валун и умер сразу. К сожалению, рация разбилась. Лейтенант РККА Степан Коловрат остался без связи. Один в глубоком тылу немцев. Именно тогда Степан понял, что дни его сочтены. Разведгрупп в те дни забрасывали множество, многие из них пропадали без следа. Просто не выходили на связь…

Два раза Коловрат пытался делать засады, но в одиночку получалось плохо. В первый раз он с удовольствием расстрелял одинокого офицера-мотоциклиста, но едва он подошел к дороге, как из-за поворота послышался шум моторов – шла большая немецкая колонна. Убежать лейтенант сумел чудом. Всегда педантичные немцы в тот раз спешили и небрежно прочесывали лес. Застывшего на дереве Коловрата не заметили. Просто поленились поднять глаза. Забрали труп офицера, мотоцикл и уехали.

Во второй раз Степану не повезло куда больше. По дороге шла небольшая колонна, впереди – бронетранспортер, за ним грузовик с открытым верхом, набитый солдатами. Лейтенант бросил под грузовик гранату, но та взорвалась еще в воздухе, не долетев до грузовика. Убил нескольких немцев из своего ППШ, побежал. Обозленные немцы высыпали из грузовика и принялись загонять его всерьез. Гоняли его по полю бронетранспортером, как зайца, ранили в бок. Убегая, Коловрат бросил свой автомат, ведь раненому и налегке тяжело бежать…

С тех пор лейтенант избегал дорог, тем более что остался без оружия. Привычные места обитания тоже пришлось бросить – обеспокоенные немцы устроили профилактическое прочесывание местности и нашли его лежку. Степану пришлось уходить далеко. Борясь с постоянным голодом, он брел по лесу, а когда останавливался, в голове снова начинал звучать лай эсэсовских собак, тогда лейтенант вставал и шел снова. Он шел и думал. Думал Степан о смерти и жизни. Смерти он не боялся, но и отдавать свою жизнь просто так не хотел. Тем более что теперь он жил не одной жизнью. Он жил и за тех шестерых, что лежали сейчас в безымянной братской могиле, найти которую мог только лейтенант.

– Кто я есть? – говорил Коловрат сам с собой. – Я – русский офицер. Разведчик. А кто такие разведчики? Это глаза и уши Красной Армии…

Свое логово, так он назвал свое пристанище, Коловрат устроил так, что и не подкопаешься. В глухом буреломе, километрах в тридцати от ближайшего села, под стволом упавшей сосны Степан вырыл глубокую землянку, тщательно замаскировал. И принялся за охоту…

Лейтенант решил затаиться и следить за врагом. Это не означало прекращения вылазок и нападений на немцев. Первым делом Степану нужно было раздобыть оружие и обеспечивать себя едой.

Сегодня он вооружился. Вдоволь напившись молока и наевшись ягод, которые как будто для него собирал рачительный немецкий ефрейтор, Коловрат задумался о будущем.

* * *

Новая офицерская форма сидела на Иване как влитая. Повернувшись перед зеркалом, Ваня еще раз поправил складки на гимнастерке и глубоко вздохнул. Он очень нравился себе таким нарядным – с орденом и двумя медалями на груди, которые он честно заработал потом и кровью. В основном, вражескими…

Не перестали еще крутиться лопасти пропеллеров самолета Ли-2, который доставил их в тыл, как Ивана Конкина и Николая Удальцова уже допрашивали сумрачные офицеры из контрразведки. Отдыхать их отпустили только спустя сутки и после того, как они исписали гору бумаги, в подробностях доложив свои лесные приключения. Контрразведчиков интересовало все: интонации немецких офицеров, детали боев, слова плененного профессора. Вчитывались они в каракули разведчиков крайне тщательно, придирчиво заставляя исправлять написанное, то и дело переспрашивали ребят.

«Коршуны» отпустили их под утро следующего дня. Выйдя из прокуренного насквозь кабинета на свежий воздух, Коля поднял голову, вгляделся в утреннее небо и шумно вздохнул:

– Эх, сейчас бы спирту грамм сто и на боковую!

– А я бы и в баньку не отказался, – зевая во весь рот, ответил Конкин.

Они так и стояли около крыльца здания казарменного типа рядом с угрюмым часовым. Стояли грязные и заросшие, в изорванных пятнистых комбинезонах и пилотках, когда из-за угла к ним подкатила похожая на табуретку машина с открытым верхом. За рулем сидел старший лейтенант. Не говоря ни слова, офицер пробуравил бойцов взглядом и призывно махнул рукой. Подхватив худые вещмешки, ребята поплелись к автомашине.

– Шире шаг, воины, бегом марш! – задорно крикнул молодой лейтенант. Чисто выбритый, в свежей гимнастерке, он почему-то производил на них гнетущее впечатление. Не сговариваясь, они закинули вещмешки на лямки за спины, по-уставному согнули руки в локтях и «побежали» к машине еще медленнее, чем шли до этого. Игнорируя недовольство старшего лейтенанта, вальяжно расселись сзади. Замолчали. Так же молча старлей выжал сцепление, воткнул передачу на первую скорость, и машина рванула с места.

– Интересно, нас на новые пытки везут или сразу на расстрел? – шепнул в ухо Николаю Конкин, но тот лишь отмахнулся от его шуток бровями, погруженный в свои печальные мысли…

Напрасно они были такими ершистыми. Старший лейтенант Сергей Иванченко, или просто Серега, оказался рубахой-парнем. Минут через пять он нарушил режим молчания, потихоньку «размораживая» ребят. Оказалось, что расстреливать и пытать их никто не собирался. Более того, командир разведшколы, куда временно определили Конкина и Удальцова, приказал старлею «ноги мыть и воду пить», как со смехом выразился сам Иванченко.

– Но хоть убейте, парни, эту воду я пить не буду! – со смехом закончил старший лейтенант свой монолог, бросая на ребят взгляды то через зеркало заднего вида, то лихо поворачивая свою чубастую голову назад и не сбавляя при этом хода.

– Товарищ лейтенант, а что это за машина такая чудная? – не выдержав, спросил Удальцов, когда они уже заехали на огороженную запреткой территорию разведшколы. – Трофейная, что ли?

– Сам ты – «трофейная»! – беззлобно передразнил его Иванченко. – Это, брат, американский военный автомобиль-вездеход. «Джип» называется. Их нам янки в порядке взаимопомощи гонят. По… по лендлизу… – лейтенант наморщил лоб, с трудом выговаривая новое слово.

– Да, тушенка у них вкусная, – проглотил слюну Иван. – Нам бы покушать, а, товарищ старший лейтенант?

– Руководству представлю, потом и на довольствие определят, – старлей подрулил к трехэтажному корпусу, лихо затормозил, так, что ребят швырнуло вперед с сиденья и им пришлось ухватиться за торчащую над машиной раму. Выгрузились. Огляделись…

Невдалеке строем пробежала группа красноармейцев, голых по пояс, но с тяжеленными рюкзаками за спиной. Солдаты были не восемнадцатилетними подростками, а крепкими мускулистыми мужиками, высокими, все как на подбор. Где-то в отдалении шла стрельба, видимо, там велась огневая подготовка, а метрах в пятистах с торчавшей из земли парашютной башни как раз вылетела очередная «жертва», отчаянно махая в воздухе руками и ногами…

– А, это наша «Белка», – сказал из-за спин ребят Иванченко. – Ну, чего встали? Пошли к командиру, представляться…

Им дали целые сутки, чтобы отоспаться, затем огорошили, выдав новую офицерскую форму с лейтенантскими знаками различия. Выдали и выправленные уже документы, в которых они значились лейтенантами, а затем, дав пять минут на то, чтобы переодеться, посадили в представительский ЗИС и повезли в Москву. Автомобиль был не местный. Не местным был и одетый в форму старшины НКВД шофер-молчун. В разговоры, которые с ним безуспешно пытались завязать ребята, старшина не вступал, лишь сердито хмурил брови.

Машина въехала в центр города, на площадь Дзержинского. Подъехала к высокому мрачному зданию Народного комиссариата внутренних дел. Остановилась. Шофер повернулся к ребятам и сказал одно только слово:

– Внутрь!

Пропуска на них были уже выписаны, не менее молчаливый, чем сержант-шофер, лейтенант в синих петлицах тщательно проверил документы, а затем проводил новоиспеченных офицеров внутрь, на самый верхний этаж. Молча, проникшись важностью момента, подошли к высоченным, под самый потолок, обитым роскошной кожей дверям. Лейтенант-энкавэдэшник привычно постучал костяшками пальцев по металлическому кружку замка, вошел в прихожую, облицованную лакированным деревом. Обернулся, поманил ребят пальцем. Те, оробев, вошли. За столом сидел майор. Ребята козырнули, но майор, даже не глянув на них, встал, вытянулся в струнку и прошествовал к еще одной двери, которая располагалась сбоку от его стола, с поклоном постучался, а затем решительно распахнул дверь и вошел, плотно прикрыв ее за собой. Сопровождающий указал Ивану и Николаю на стоящие у стены стулья, но едва они присели, благочинно стараясь держать спины прямо, как дверь в высокий кабинет распахнулась.

– Прошу! – радушно сказал майор НКВД. Лицо его лучилось радостью, а рот растянулся в широченной улыбке.

От его благодушия разведчикам стало не по себе еще больше. С прямыми, как стены, спинами строевым шагом они вошли в кабинет один за другим. Вышли на середину комнаты, угадав глазами местоположение начальственного стола, четко повернулись направо, замерли. По очереди отрапортовали о своем прибытии. Глаза их раскрылись шире.

За столом в хозяйском кресле под портретом вождя сидел хорошо знакомый им по советским газетам человек. Пожилой, с бородкой клинышком, милый сердцу каждого советского гражданина член Политбюро приветливо улыбался им, щурясь подслеповатыми глазами из-за стекол очков. За его спиной громадой высился генерал. Он смотрел на ребят доброжелательно. На столе лежали распахнутые, обитые изнутри бархатом коробочки с блестящими государственными наградами…

* * *

…Тренировки были серьезными, приближенными к реальности. Рукопашным боем занимались как следует, к тому же не в спортивной форме, а в военном обмундировании. Причем одевались то в обычную красноармейскую полевую форму, то в парадную, то в комбинезоны разведчиков. Ребята примеряли на себя и немецкую военную форму. Штудировали немецкий язык, отрабатывали стрельбу из всех видов стрелкового оружия. Появилась и женщина-инструктор, которая несколько дней обучала ребят стрельбе из лука и арбалета. Затем для них провели инструктаж по изготовлению лука и стрел из подручных материалов. Никто не спрашивал, зачем это нужно, – лук в лесу можно использовать и для бесшумной охоты и для засады…

Эта разведшкола была особенной. Здесь собирали не обычных крепких восемнадцатилетних ребят, а мужиков, опытных спортсменов, в некоторых из них угадывались кадровые военные. Между собой общались без званий, обиходная форма была без знаков различия, приветствовали только инструкторов – «товарищ инструктор» и руководство школы.

Однажды, когда они клевали носом в классе, заучивая наизусть устав вермахта, инструктор тихо вышел, затворив за собой дверь. Через минуту в класс влетела граната. Следующий миг Иван запомнил на всю жизнь: большая часть класса осталась сидеть на своих местах, Николай с ревом нырнул под парту, кто-то застыл с открытым ртом и выпученными глазами, а сам Конкин обнаружил себя свернутым в калач в проходе между партами. Послышался тихий хлопок…

Все медленно поднимались из своих «убежищ». Лишь один человек продолжал лежать посреди комнаты. Наконец и он неспешно, как во сне, поднялся на ноги. На его груди виднелось черное пятно порохового нагара. У ног валялась граната, от которой еще вился слабый дымок. Ваня, как во сне, отметил, что виски молодого еще человека поседели.

Двери в класс были распахнуты настежь. Оттуда, из коридора, на них во все глаза глядело человек шесть – офицеры разведшколы. Мгновение растянулось, затем офицеры как по команде расступились и дали дорогу начальнику училища – коротко стриженому полковнику. Тот вошел, оглядел класс, подошел к стоящему у гранаты, заглянул ему в глаза и молча пожал руку, а затем также молча вышел…

– …Товарищи курсанты! – прервал наступившую тишину голос инструктора. – Продолжаем занятие!..

Постоянные тренировки изматывали, но были очень интересными. Для инструкторов понятие дня и ночи, казалось, отсутствовало. Не прошло и получаса от команды «отбой», а весь курс уже подняли и строем погнали куда-то. Ваня и Николай старались держаться вместе. Подошли к длинной приземистой одноэтажке, построились. Получили оружие – пистолеты-пулеметы и винтовки, боезапас. Вооружились. Не включая фар, с ревом двигателей на малых оборотах подъехали два грузовика-полуторки с открытым верхом, курсанты построились, но команды погружаться пока не было. Подъехал командирский джип.

– Товарищи офицеры! – командир говорил, не повышая голоса, но строй слышал каждое его слово в ночной тишине. – У нас появилась прекрасная возможность получить практику в работе разведки ночью. Есть сведения, что неподалеку отсюда, в лесном массиве, был высажен немецкий десант. Массив оцеплен, подходы к нему и дороги перекрыты Красной Армией. Но ночью военные не будут проводить прочесывания. Для нас это отличная возможность потренироваться и проявить себя. Пойдут только добровольцы! – командир оглядел строй. – Добровольцы – шаг вперед!

Строй дружно качнулся, все как один сделали шаг вперед. Как и положено, с левой. Командир кашлянул в кулак, его лицо оставалось непроницаемым.

– В лесу переговариваться только по необходимости, шепотом! – тон полковника стал по-деловому сухим. – Не курить! Прикрывать друг друга, работаем пятерками. По машинам!

* * *

Николай любил русский лес с раннего детства. Он хорошо помнил свое первое знакомство с этой могучей стихией, иногда дружелюбной, иногда суровой, но всегда загадочной и недосказанной. Помнил, как мальчишкой лежал на мягкой шелковистой травке под деревьями, а солнце своими лучиками ласково гладило его по полузакрытым векам. Помнил вкус первой ягодки, сорванной им и раздавленной языком во рту.

Вот и сейчас, стоило ему присесть на колено у коренастой осины и прикрыть на мгновение глаза, как лесной дух ворвался в него. Он затаил дыхание и прислушался.

На пятерки они разбились моментально, в том же порядке, в каком и выгружались. Удальцов и Конкин оказались в одной пятерке вместе с тем самым парнем с седыми висками, который отличился с муляжом гранаты. Его поставили старшим.

– Зовут меня Олег, – он выслушал сбивчивые представления остальных. – Так, парни, не теряемся, держимся друг друга. Если кто отстанет – не орать, вернемся, заберем…

Инструкторы бегали по сбившимся в кружки пятеркам и шепотом раздавали последние указания:

– Задерживать всех без исключения, стараться брать живьем, враг может выглядеть как угодно!

Группы едва слышно досылали патроны в стволы, ставили автоматы на предохранители и ныряли в темную чащу. Стоящие группами красноармейцы устало провожали их взглядами…

…Небо на востоке посветлело, короткая летняя ночь уходила в безвозвратное прошлое. Жар прогонял ночную хмарь с небес, но неуютная чаща не спешила раскрывать свои тайны. Несколько часов разведчики провели в лесу, как оказалось, напрасно. Враг, если он и был сброшен с неба, коварно затаился в лесу, и теперь выявить его должна была войсковая операция – тщательное прочесывание местности с поисковыми собаками. Разведчики чувствовали горечь, как всегда, когда не удавалось выполнить какую-либо работу на высшем уровне.

После долгих поисков по лесу пятерка Удальцова и Конкина «оседлала» тропинку, проходившую вдоль речушки. Место было выбрано грамотно, но ни одна живая душа за всю ночь так и не прошла этой дорогой, удобной для выхода из леса.

Глаза разведчиков в нетерпении устремились на старшего – Олега, но тот демонстративно отвернулся и уставился вперед. Коля услышал, как Конкин едва слышно скрипнул зубами и вздохнул – с каждой секундой спать хотелось все больше и больше. Веки как будто смазали медом, и они едва разлеплялись, с каждым разом все неохотней и неохотней, и наконец Удальцова охватил мгновенный сон, столь сладостный и ненавистный часовым и дозорным.

Вновь ему приснился, нет, привиделся этот образ, тот самый, что видел он уже не раз. Сверкающая лестница в небо, начинавшаяся от самой земли, как будто манила его вверх, туда, где все спокойно и чисто, тихо и радостно…

В предрассветной лесной тиши звенящий скрип становился все сильней, грохотом врываясь в спящее сознание. Неожиданная дрожь, идущая из самого нутра, заставила его распахнуть глаза настежь. Тропинка была пуста, но это уже был не тот безмятежный лес, что всего несколько мгновений назад. Что-то неуловимо тревожное приближалось к застывшим на земле разведчикам. Остатки сна покинули разум Николая. Он обернулся и между листиками торчащей из земли крапивы разглядел горящие глаза Ивана.

Прошло всего несколько растянувшихся до бесконечности секунд, и на тропе показались две фигуры, между ними угадывались очертания странного предмета, в котором по мере приближения угадывались очертания велосипеда.

Двое – девушка и парень в форме красноармейца – приближались не спеша. Светловолосая девушка катила велосипед, заднее колесо подскакивало на каждой кочке. Ее девичья красота казалась чем-то неземным в этом утреннем лесу. Стройный рослый красноармеец с вещмешком и раненой рукой на перевязи шел рядом с ней, придерживая свободной рукой руль велосипеда. Издалека еще не было видно знаков различия, но уже стало ясно, что рядом с девушкой шел офицер, плечистый, красивый. Он беззаботно улыбался ей, издалека сверкая белыми зубами, и эта беззаботность вдруг показалась Удальцову какой-то странной, неуместной. Наигранной.

Лежащий впереди, в самой чаще густой крапивы, Олег повернулся к товарищам и показал пальцем на курсанта, назвавшегося при знакомстве Русланом. Тот притаился с другой стороны тропинки, и, уловив взгляд старшего, понимающе прикрыл глаза. Дождавшись, когда прохожие приблизятся к засаде, Олег быстро и бесшумно встал с автоматом под мышкой. Николай поразился, насколько плавно тот взмыл в воздух после долгого ожидания в неудобной позе…

– Здравия желаю, – скороговоркой, небрежно заговорил Олег, скомкав звание и свою фамилию. – Ваши документы! Что вы здесь делаете?

И снова удивился Удальцов неожиданно спокойной реакции влюбленной парочки. При виде рослых бойцов в пятнистых комбинезонах, которые появились, казалось, ниоткуда, глаза девушки на мгновение округлились, а рот приоткрылся, но уже через миг она снова была безмятежна. Старший лейтенант, как разобрал по петлицам Николай, был спокоен и расслаблен. Он снял руку с велосипеда, потянулся в нагрудный карман и выудил оттуда папиросу, ухватив ее ногтями за мундштук…

– Будьте добры представиться как положено, товарищ… э… не могу знать вашего звания, – он выразительно кивнул на комбинезоны разведчиков, которые, как и положено, были без знаков различия. – Иду из госпиталя, гуляю с невестой.

– Лейтенант Кондратьев, Московский военный округ, ваши документы, – спокойно повторил Олег и, неожиданно развязно хмыкнул: – Не рановато для свиданий, товарищ старший лейтенант?

– Не хами, лейтенант! – беззлобно проговорил старший лейтенант, хватаясь за мундштук зубами и ловко приминая картонку пальцами здоровой руки. Затем принялся хлопать по карманам, и тут Олег чуть сдвинул автомат и правой рукой достал из-за пазухи зажигалку. Щелчком пальцев поджег трофейную бензиновую «немку», а затем услужливо прикрыл коптящее пламя левой рукой, протягивая ее старшему по званию. Тот довольно кивнул, потянувшись к огоньку концом папиросы. Удальцов аж открыл рот от досады, настолько неправильным было поведение Олега, но тут произошло сразу несколько непредвиденных событий.

Резкий стрекот автоматных очередей раздался совсем рядом. Гулкий разрыв гранаты, еще один! Удальцов повернулся в сторону, откуда раздавалась стрельба, а когда он снова посмотрел на тропинку, обстановка там изменилась. «Раненый» старлей выхватил откуда-то клинок и навалился на Олега, Руслан, заслонив своей широкой спиной обзор, топтался сбоку, пытаясь ухватить его за шею.

Когда мгновение спустя с тропинки донесся хлопок пистолетного выстрела, разведчики уже прыгали на тропинку с трех точек. Оттолкнув плечом мешавшего ему Руслана, Удальцов с размаху ударил кулаком старлея, схватившего Олега за горло. Попал хорошо, за ухо. Не сбавляя темпа, пнул, сбив его на землю, рядом оказался еще один курсант. Навалились вдвоем, подскочил кто-то третий, скрутили. Бившийся на земле «офицер» отчаянно сопротивлялся, даже со скрученными за спиной руками он оказался потрясающе силен…

У самого уха оглушительно лязгнула автоматная очередь, Николай перекатился набок, целясь вперед, и замер. Иван стоял на одном колене, сосредоточенно держа автомат перед собой, совсем рядом с ним лежал Руслан, лежал почему-то ничком, лицом вниз…

Девушка с перебитыми автоматной очередью ногами ползла вперед, к улетевшему вперед пистолету. Она рычала от боли сквозь зубы, но ползла сосредоточенно. Ваня вскочил и рванул вперед, ловко перепрыгнув через лежащий на тропинке велосипед, Удальцов, не раздумывая, побежал за ним. Подскочили к девице, от благообразия которой почти ничего не осталось: сарафан вывалялся в дорожной пыли, лицо было перекошено от боли. Конкин жестко схватил ее за кисти рук и принялся закручивать за спину. Николай замер, испытывая бурю эмоций в душе. Внезапно он увидел перед собой не врага, а просто раненую девчонку, и жалость к ней принялась душить его за горло. Но это был уже не тот мальчик Коля, который сопляком вступал в войну, а взрослый и обстрелянный солдат, поэтому он подавил в себе неуместную жалость, отвернулся и пошел вперед подбирать упавший пистолет. Это оказался отечественный ТТ…

– Уф-ф, ну что, перекурим, ребята? – к сидящим на обочине курсантам подошел майор в синей фуражке со значком госбезопасности. – Сидите, сидите! Это вы парашютистов взяли?

– Так кто же знал, что они парашютисты? – угрюмо пробормотал Конкин. – А девка-то – сука какая! Нашего в спину угрохала, – он кивнул в сторону полуторки, в кузов которой осторожно грузили тело убитого парня, с которым Ваня познакомился всего несколько часов назад.

– Да-а, и в тылу погиб, – помолчав, ответил майор на невысказанные мысли ребят. – Погиб, потому что прошляпил! – неожиданно жестко добавил он. – Увидел перед собой девушку, а не матерого немецкого диверсанта из абвера! И вам это всем урок, – он солидно протянул раскрытую пачку «вкусных» папирос «Казбек» и неожиданно фальцетом и с гнусцой пропел:

Папироска, друг мой тайный,

Как тебя мне не любить;

Не по прихоти ж случайной

Стали все тебя курить…

Сидящие на земле курсанты дружно заулыбались. Запыхали папиросами, расслабились.

– А почему вы применили оружие, товарищ лейтенант? – неожиданно спросил майор, строго глядя в глаза Конкину. – Вам же было приказано брать живыми?

– Боялся, что уйдет или станет отстреливаться… – мрачно ответил Иван, поднимаясь на ноги. – Она нашего убила, ну, не на пули же грудью мне было идти?!

– На… пули… грудью, – разделяя каждое слово, проговорил майор. – Именно так. Если приказано брать живьем, идите грудью на пули. Рядом с вами другая пятерка наткнулась еще на двоих парашютистов, те открыли огонь, курсанты ответили. Диверсантов расстреляли. Вашим товарищам повезло, что вы взяли эту парочку, иначе их надо было бы судить как саботажников, не выполнивших приказ…

* * *

Их готовили по сжатой и емкой программе. Война – штука нетерпеливая. Ей нужны все новые и новые участники и жертвы. Слуги войны, инструкторы, торопились ублажить свою «богиню» и не щадили времени на подготовку.

Особое внимание уделялось взрывному делу. Учили настоящие асы-подрывники. К подготовке каждой диверсии наставляли подходить основательно, изучать объект, даже если времени мало, пытаться отыскать слабые места, рассчитать необходимое количество взрывчатки. Направленные взрывы, установка отсекающей противопехотной мины, подрыв поезда, моста, здания, установка фугаса, изготовление взрывчатки из подручных материалов… У ребят головы пухли от разных таблиц и формул, которые приходилось заучивать наизусть.

– …Что вы делаете, курсант? – спросил инструктор Ивана, когда тот, надув щеки на своем красном лице, напрягал могучие плечи, вываривая взрывчатку из артиллерийского снаряда. Он стоял над кастрюлькой с горячей водой и плавно покручивал снаряд. Гимнастерка на Ване взмокла, руки едва заметно тряслись. Казалось, он все делает правильно, только взрывчатка, приняв жидкое состояние, внезапно начала протекать через отверстия в марле. Лицо инструктора было спокойно и безмятежно, как лицо матери, чей ребенок забрался в лужу и извазюкался в грязи. – Ну и в чем наша ошибка?

– Не могу знать, товарищ инструктор, – четко ответил Конкин.

– Дело в том, юноша, что марля должна оставаться сухой, а вы заранее пропитали ее водой по совершенно непонятным для меня причинам… – сказал инструктор. Внезапно дверь в класс распахнулась настежь.

– Конкин, Удальцов, Сухопарый – ко мне! – зычно проговорил офицер, стоя у двери. Лицо его было непроницаемым. – Побыстрей, ребята!..

Короткие сборы, обмундирование, питание, боеприпасы, две тщательно упакованные радиостанции, ножи, оружие. Все зачехлено и готово. Инструктаж, шестичасовой сон. Взлетное поле. Самолет. Снова задание. Борясь с дрожью и щекочущим страхом, Конкин и Удальцов собирались, поглядывая на невозмутимого Олега Сухопарого, назначенного старшим их небольшой разведгруппы. Тот молча паковался, но, почувствовав взгляды ребят, неожиданно поднял голову, взглянул на них и подмигнул, пряча улыбку в углах рта. Его седые виски неожиданно придали лицу мальчишеское выражение. Коля неожиданно вспомнил, что все они еще очень молоды.

Они увидели распахнутый люк самолета. Ветер туго бил в лицо. Внутри темнота, только красная лампа горит над распахнутым выходом. Выстроившись в очередь, они стояли, держась за плечи впередистоящего, тот держался за кромку люка и во все глаза глядел на выпускающего. Тот ждал, поглядывая то на лампу, то на часы…

– …Пошел! – крикнул сквозь шумы выпускающий и положил руку на плечо Ивана.

Шаг вперед, рывок влево. Тело крутило волчком. И тишина, которую нарушили лишь хлопок открывающегося парашюта и шелест ткани на ветру…

Крысиный пир

Беззащитных пожрать – вот их удел,

Бок о бок с нами живут,

Серые крысы внушают страх,

Хоть сами трусят и лгут.

Дождь лил не переставая. Разносившийся по землянке запах жареного мяса будоражил желудок и отгонял мрачные мысли. Бойцам повезло – на ужин они добыли молодого оленя. Конкин проявил чудеса ловкости со сборным арбалетом, который прихватил с собой. Взятые с собой консервы пока не вскрывали, берегли на черный день. Олег старался приучить их использовать подножный корм, хотя отказаться от галет они не смогли, организм просил мучного…

Десантирование прошло успешно, погода в тот момент была хорошей, и парашютисты вовремя собрались в назначенном месте. Тихо переждали ночь, а едва рассвело, пустились в путь, стараясь уйти подальше. Первые несколько дней после высадки группа шла, пока наконец не добралась до подходящего места для создания своей базы. В густом буреломе нашли чистое местечко и принялись копать. Мало было выкопать удобную и вместительную землянку, необходимо было работать скрытно, соблюдая все правила маскировки. Вырытую землю выносили порциями в отрезанных от парашютов кусках ткани и высыпали в расположенное неподалеку озерцо. Отвлекались от монотонного труда в караулах.

Одновременно разведчики обошли окрестности в поисках подходящей поляны. Отыскали местечко километрах в пятнадцати от бурелома. Обширная поляна позволяла не только принимать парашютистов и грузы, но и позволила бы посадить небольшие легкие самолеты.

Олег слушал эфир. Его лицо сморщилось от напряжения, он ждал сигнала через многочисленные помехи, бившие через наушники прямо в мозг. Сигнала не было уже несколько дней. Ждала и вся группа. Жевали сухую оленину, молчали, двойками уходили в дальние дозоры, стремясь сохранить свое пребывание в лесу незамеченным для всех и в то же время «видеть» окружающую территорию.

В этот рейд Конкин отправился вместе с Удальцовым. Командир нашел на карте глухую тупиковую деревушку, всего-то домов на двадцать, и приказал осмотреть ее на удалении, не высовываясь самим. Идти предстояло около тридцати километров, и ребята готовились как следует. Проверили обувь, ноги, оружие. Договорились о маршруте и, коротко попрощавшись с товарищами, вышли. Первое время двигались медленно, почти ползком, затем поднялись, зашагали быстрей.

Шли осмотрительно, постоянно делая остановки и осматриваясь. Ребята выступили вечером и поэтому успели прошагать всего километров десять, когда сгустившаяся темнота сделала дальнейшее продвижение невозможным.

На ночлег устроились в углублении между корнями трех причудливо сплетшихся сосенок. Легли рядом, но так, чтобы в случае какой-либо неожиданности обозревать все пространство вокруг. Положили оружие рядом, наизготовку. Не сговариваясь, оба вздохнули.

Ваня не мог видеть лица товарища в кромешной лесной тьме, но чувствовал, что тот не спит…

– Коля, а Коль? – шепнул он, осторожно пихая коленом Удальцова. – Ты че, спишь, что ли?

– Да не сплю я, увалень, – Коля недовольно фыркнул и яростно шепнул в ответ: – Ты мне чуть потомство не отбил. Аккуратней жердями своими размахивай. Чего хочешь?

– Да понимаешь, – Ваня почему-то не мог словами выразить то, что его беспокоило. Вот впервые они оказались вместе и совершенно одни. Без свидетелей. Не в том дело, что Конкин не доверял товарищам. Он им доверял свою жизнь, но были такие вопросы, обсуждать которые с ними он никогда бы не решился. Другое дело – Николай. С Колей они были как братья…

– Ну, чего менжуешься? – Удальцов хрюкнул и тихо завозился на земле, устраиваясь поудобней. – Если говорить нечего, дай поспать…

Лесную тишину разорвал пронзительный, отчаянный вой. Друзья вздрогнули и подскочили. Раздавшийся в ночной тьме крик был по-настоящему страшен и пробирал до самого нутра. Иван потом не раз говорил, что чуть не обделался от страха, хотя ему, бесстрашному разведчику, никто не верил. Кричали недолго, но пронзительно, ребята поначалу даже не поняли, чей это крик, человеческий ли?

– Человек, – хрипло шепнул Николай, чуть разрядив обстановку. – Далеко отсюда, километров… – он замялся. И правда, посчитать удаление по такому звуку, да еще и в незнакомом лесу не представлялось возможным.

– Что будем делать? – Ваня не спрашивал указаний, ребята были равны в званиях и в авторитете, он советовался с товарищем.

– Что делать… – яростно шепнул в ответ Удальцов. – Ты в темноте видеть умеешь?! Вот и я не умею. Ничего не будем делать. Утра ждать будем.

Вокруг снова воцарилась недолгая тишина, которая то и дело прерывалась сбивчивыми ночными шумами, криками птиц, непонятными шорохами. Разведчики дремали вполглаза, пользуясь возможностью отдохнуть, но мысли их были неспокойны.

Лесное озерцо было безмятежным, малейшая рябь не нарушала его спокойствия. Тишина казалась неестественной. Николай шел по лесу, огибая водоем против часовой стрелки, и поражался странности происходящего. Местность не была пустынной. К озеру, круглому и блестящему, словно зеркало, сходились лесные звери. Они подходили в тишине и спокойствии и рассаживались на берегу бок о бок. Олени соседствовали с волками, кабаны-секачи мирно сидели рядом с бурыми медведями. Были тут и белки, и змеи, тихо подошло семейство рысей и чинно уселось рядом с серыми зайцами-русаками. Рассевшись, звери сидели без движения, лицом к озеру, на расстоянии около метра от кромки воды. Николай подошел ближе к берегу, встав как раз между крупным медведем и молодой косулей. Его охватили страстное желание прикоснуться к мягкой шкуре медведя, но что-то подсказало ему, что так делать нельзя.

Звери ждали, ждал и Николай. Безмятежность длилась, казалось, вечно, но в сердце нарастало биение беспокойства. Да и само сердце повело себя странно – оно стучало в груди, словно молот, ритмично и болезненно. Громко. Внезапно послышался нарастающий шелестящий звук, откуда-то из-за спины. Шелест усиливался, превращаясь в настоящий грохот. Николай огляделся: звери сидели все с той же безмятежностью, глаза их были устремлены к воде. Неприятный шелест превратился в гром, а звери не реагировали. Николай попробовал было повернуться, но почувствовал, что не может даже пошевелиться. Его охватило отчаяние и звенящий ужас, но внезапно в глазах у него возник сияющий крест и он собрался с силами. Стиснул зубы. Обернулся…

…Вся серо-бурая махина леса, стоявшего вокруг озера, была заполнена крысами. От маленьких, с палец размером, до огромных, куда больше медведя, сидящего рядом с Николаем. Крысы были повсюду: на траве, в кустарниках, ветки деревьев кишели ими. Одна из крыс размером с руку сидела на еловой ветке в позе белочки. Она пристально смотрела прямо в глаза Николаю, хвост ее вилял в разные стороны, как у дружелюбной собаки, но глаза были холодными и пронизывающими, как две ледышки. Крыс становилось все больше, они уже превратились в огромную кишащую серую массу всего в нескольких метрах от кольца лесных зверей, окруживших озеро. Они чего-то ждали, громыхавший до этого шелест стих.

Вдруг, словно по чьей-то неслышной команде, со всех сторон послышался оглушительный крысиный писк. Вся масса омерзительных грызунов, скопившаяся в лесу, волной ринулась на зверей. Крысы грызли их, давили всей массой, били огромными голыми хвостами, их серые тела мелькали повсюду. Поражало, что звери никак не реагировали, не пытались отбиться от нападающей мерзости. Никто из них даже не зарычал и не застонал от боли. Перед глазами промелькнул облепленный грызунами бурый медведь, огромная крыса вцепилась ему в глотку, а лапы могучего лесного зверя даже не шелохнулись, чтобы сомкнуть свои смертоносные объятия.

Николай отступал к кромке воды, а навстречу ему неторопливо ползла та самая крыса, что смотрела на него с ветки дерева. Она поднялась на задних лапках, глядя торжествующе, и улыбалась своим поганым крысиным ртом. Коля вспомнил про нож за голенищем сапога. Рука его сама потянулась вниз, пальцы нащупали рукоять. С пронзительным криком «сдохни!» он неожиданно для самого себя рванулся вперед и ударил крысу ножом в брюхо. Снизу вверх. И еще раз, и еще…

– Колян, проснись! – рука трясла его за плечо, продрав глаза, он увидел обеспокоенное лицо Вани. – Не ори! Ты чего?!

– Приснилось… – хрипло сказал Удальцов пересохшим горлом. Он приподнялся на локте, осмотрелся. Вокруг была лесная чащоба, меж деревьев едва пробивался призрачный утренний свет. Где-то неподалеку закуковала кукушка, но считать, сколько осталось жить, ребята не стали. Разведчики торопливо собирались, наспех перекусили олениной, запили водой, затем тщательно обулись, намотав на ноги свежие портянки. Сверились с картой и компасом. Пошли.

Они в растерянности присели в небольшом овраге, чтобы передохнуть и еще раз попытаться привязаться к местности. Либо врала карта, либо они заблудились. Верить в последнее совершенно не хотелось. Вгляделись в бесстрастные обозначения карты: нет, все было верно. Возвышенность «83» была на месте. Именно на ней они сейчас и находились. На месте была и безымянная речушка. Но не было ни тупиковой дороги, ни деревушки, хотя на карте она отмечена…

– Смотри, – Ваня толкнул товарища в плечо и указал пальцем в просвет между деревьями. – Видишь, просека? Пойдем-ка, поглядим…

Они пошли, почти не скрываясь, беспечно, как на прогулке. Эта беспечность чуть не погубила их. Видимо, сказалась лесная тишина, настроившая ребят на мирный лад, в душе даже появилось обманчивое ощущение, будто кругом мир, а громыхавшей повсюду войны не существует и никогда не было. Разведчики расслабились настолько, что Конкин даже запрокинул автомат себе на правое плечо, а Удальцов насвистывал любимый мотивчик…

Спустившись с холма, они шли вдоль круглой низменности, поросшей густым кустарником. И обомлели – то, что казалось пустошью с удаления, превратилось в проплешину, закрытую растительностью, словно пучками волос, прикрывающими стыдливую лысину. Между высоких кустарников, торчавших из земли, словно веники, виднелись обгоревшие пятна. Подойдя поближе к одному из пятен, они различили остатки сгоревших бревен…

– …Смотри, Ваня, – Удальцов поперхнулся и замер на месте. – Это ж печка! Точно, печка торчит! А это… это же яблоня!

Откуда-то сзади, из-за холма, на котором они находились совсем недавно, раздался душераздирающий вой. И дикий крик, отдаленно напоминавший голос человека. Сразу же там, сзади, вспыхнула стрельба, которая так же внезапно стихла. И началась снова… Где-то бухнула граната.

Парни и сами не поняли, как оказались в кустах с оружием наизготовку. Затаившись, они ждали развития событий, просто потому, что не знали, что происходит. Их глаза устремились на холм, за которым, очевидно, сейчас кипел бой. Даже издалека было понятно, что стреляют всего несколько человек, настораживал только тот нечеловеческий вой. Он зазвучал вновь, словно некий яростный призыв к бою, оглашаемый, чтобы заледенить сердца и души врагов, победить их еще до начала схватки. Только ребята были не из пугливых и истошных криков не боялись.

Конкин повернулся к товарищу и на пальцах показал, что неплохо бы переместиться в глубь деревни.

– Давай рванем, может это наши бьются?! – Ваню трясло от азарта предстоящей схватки, он уже приготовил гранату и собирался вскочить на ноги.

– Куда?! – яростным шепотом спросил Удальцов, держа автомат за цевье левой рукой, а правой смахивая со лба крупные капли пота и назойливую мошкару. Круглыми глазами он уставился на товарища. – Какие НАШИ?! Сидим тихо, ждем!

Взрыв гранаты хлопнул совсем близко, повернувшись, они увидели облако поднявшейся пыли и земли на самой вершине холма. Яростно полыхнула автоматная очередь. Удальцов рванул из-за пазухи висящий на ремешках бинокль, прильнул к окулярам. Вот сверху вниз отчаянно понесся плотный бородатый мужчина в сапогах и брезентовой куртке с немецким автоматом в руках. Николай отчетливо видел его перекошенное ужасом лицо. Следом за ним мелькнула огромная зеленая тень. Удальцову показалось, что он сходит с ума. То, что он увидел в обычный военно-полевой бинокль, не вписывалось ни в какие рамки обыденности. Он увидел… нет, ему показалось, что он увидел что-то вроде огромного летающего крокодила, вроде тех буро-зеленых тварей, что он видел в книжках.

Удальцов отнял от глаз бинокль и потер глаза, затем кинул быстрый взгляд на Конкина. Иван сидел с открытым ртом. Круглыми вытаращенными глазами он смотрел на происходящее на холме. Похоже, он увидел то же самое, что и Николай.

– Ты видел, а? – хриплым шепотом спросил Иван и, не дожидаясь подтверждения товарища, прильнул к автомату.

Зеленых тварей на холме становилось больше. Разведчики наблюдали за тем, как через холм перебегают люди, а следом за ними тенями мелькают «крокодилы». Люди, судя по внешнему виду – партизаны, бежали отчаянно, изредка останавливаясь, чтобы пустить очередь, но сопротивление их моментально подавлялось зелеными тварями. Вот через гребень холма густой цепью бодро перевалили эсэсовцы в полевой форме, они не стреляли.

– Что это за х…?! – открыл рот Конкин, но Удальцов вовремя зажал ему рот. Всего в нескольких метрах от густого кустарника, где они лежали, пробежали несколько эсэсовцев. Они тащили ручной пулемет и бежали навстречу убегавшим партизанам, чтобы зажать их. Двое эсэсовцев пробежали прямо по останкам сгоревшей избы, ботинками разворошив сгоревшие останки так, что из-под обуглившихся остатков древесины показалась сгоревшая человеческая рука. Подождав, пока немцы пробегут мимо, ребята стали пятиться ползком, чтобы отодвинуться подальше от места столкновения. Конкин, правда, отступал совсем неохотно, то и дело прикладываясь к автомату. Но они помнили, что не имели права обнаруживать свое присутствие здесь. Одно дело – партизаны, а у разведчиков своя «песня». Поэтому они продолжали ползти назад, пока не доползли до канавы. Скатились вниз и уперлись… в наставленное на них дуло автомата!

– Кто вы такие? – хриплым шепотом спросил их плечистый бородатый парень с изможденным лицом, одетый в обноски и натянутую поверх эсэсовскую куртку. Руки его чуть дрожали, но взгляд был тверд. – И что вы здесь делаете?

– Тише, братишка, свои! – шепнул Николай, переводя дыхание.

Они тихо брели по странному лесу. Обычный на вид ельник оказался совершенно зловещим местом. Степан Коловрат уверенно вел их между деревьями, впритирку к веткам, нагнувшись, а иногда и ползком. Один раз Иван напрягся, вскинул автомат, но Степан, не оборачиваясь, махнул рукой.

– Идем… не отвлекайся! – новый товарищ вел себя спокойно, словно провел тут всю жизнь.

На елях, на высоте метров четырех от земли, висели тела. Растерзанные, в изорванных лохмотьях, они висели на ветках уже несколько дней, судя по запаху и вьющимся вокруг мухам. Ребят передернуло, но Степан, не сбавляя шага, невозмутимо бросил им:

– Выродки в футбол играли…

Стрельба сзади понемногу стихала, затем раздался сдвоенный мощный взрыв, и шум боя угас. Затем лес прорезал дикий, нечеловеческий вой. Ребята невольно прибавили шаг, а затем побежали.

– Давай быстрей, они всегда воют перед… – задыхаясь, Коловрат не договорил, лицо его перекосила тревога. Он ловко бежал, перепрыгивая через упавшие деревья, на ветках елей вокруг до сих пор виднелись истерзанные тела людей, среди которых попадались и звериные туши – в основном оленьи. Наконец метров через двести «трупная зона», как ее мысленно назвал Удальцов, закончилась. Впереди показался просвет, перешедший в просеку. Они преодолели просеку одним рывком и собрались бежать дальше, как Коловрат яростно замахал им рукой и коротко свистнул для ясности. Они нырнули в узкий лаз, под поваленным стволом, который оказался глубокой ямой.

* * *

– …Вот так я здесь и оказался, – закончил Степан свой рассказ. – Еле выжил. А леса, ребята, тут непростые. Я и не жду, что вы мне сразу поверите. Но я точно свой.

– Да верим мы тебе, – досадливо махнул рукой Конкин. – Но и ты нас пойми, уж больно все чудно. У тебя, кстати, документы имеются?

– Есть документы, пуще глаза берег. А нашу группу и посылали проверить один чудной слух, да все, кроме меня, и сгинули, – поморщился Коловрат. – Мужики, у вас пожрать нету?

Хмыкнув, Удальцов полез в вещмешок и достал оттуда галеты со вчерашним мясом. Протянул Степану фляжку с водой, тот благодарно кивнул, вцепившись зубами в пищу и яростно работая челюстями.

– Давно не ел? – сочувственно спросил Иван. – Да ты жуй, не отвлекайся. Скажи только, а чего мы тут сидим? Надо уходить. Пойдем, мы тебя к нашим доставим. Доложишь все старшему…

Его слова прервал новый вой. В этот раз он прозвучал гораздо ближе, глухо, словно хор из подземелья. Как будто завыли сразу несколько глоток.

– Выродки! – хрипло бросил Коловрат и с сожалением сунул недоеденную галету с мясом в карман. – Приготовиться! – он полез наверх и, упершись локтями в бревно, стал тщательно целить из автомата в сторону просеки. Ребята моментально заняли позиции по бокам от него, держа оружие наизготовку.

– Бежать надо было! – яростно шепнул Ваня на ухо Коловрату.

– Нельзя, выродки по деревьям прыгают быстрей, чем ты бежишь, – произнес Степан, не отрываясь от прицела автомата.

– А почему – «выродки»? – хмыкнув, спокойно спросил Николай. Он удобно примостился чуть боком, чтобы «держать» взглядом и просеку и лица товарищей. Сам он был невозмутим. – Я их «крокодилами» окрестил.

– Ты когда-нибудь видел, чтобы у крокодила были руки? Или чтобы он по-людски говорил? – хрипло ответил Степан. – Помолчите. У них хороший слух. А вот обоняние не очень…

Твари выскользнули из леса с другой стороны просеки внезапно и почти бесшумно. Мелькая влажными зелеными спинами, они бойко шныряли по просеке своими длинными трехметровыми телами. Вот их было трое в невысокой траве просеки, но тут с треском из леса, с высоты метров в шесть-семь «торпедой» вылетела четвертая тварь. Иван пригляделся и понял, что действительно видит руки, выросшие из самых шей «выродков», длинных и изогнутых. Он вздрогнул, по спине побежала струйка холодного пота… В это время Удальцов, спокойно выцелив голову одной из зеленых тварей, выдохнул воздух. Зеленое существо неожиданно замерло, медленно повернулось в их сторону и плавно поднялось вверх, встав на задние лапы. Глаза его уставились прямо в глаза Николая, который невозмутимо потянул за спусковой крючок. Сухо хлопнул выстрел. Тварь покачнулась, но устояла на задних лапах, ее пасть, усеянная длинными зубами, распахнулась…

Около самого уха Удальцова оглушительно хлестанула длинная очередь, пули одна за другой влетели в открытое брюхо твари, отмечая попадания всплесками красно-белой жижи. Тварь пронзительно завизжала и рухнула на спину. Остальные заверещали, в этом шуме ребятам почему-то послышались детские голоса, и выстроились в подобие каре.

Тут они заработали автоматами все вместе, слаженно и четко, разведчиков мгновенно охватил боевой азарт. Конкин выхватил гранату и, выдернув чеку, швырнул ее далеко вперед, попав в центр построения зеленых «выродков». С положенным замедлением граната хлопнула, взметнув вверх облако дыма и песка. С просеки донесся вой боли. Разведчики слаженно бросились менять израсходованные магазины в своих автоматах, а когда дым на просеке рассеялся, увидели, что твари отступают, а расстрелянный их «собрат» так и валяется брюхом кверху. Но переводить дух было рано – с противоположного конца просеки, обходя отступающих «выродков», цепью шли эсэсовцы в надвинутых на лоб касках и поливали лес металлом из автоматов. Ребята сползли за ствол дерева, который использовали как укрытие и, пригнувшись, бросились бежать.

Они бежали, по-заячьи прыгая через выступающие корни деревьев, уворачиваясь от низко висящих веток, неслись вперед, стремясь увеличить расстояние с преследовавшими их эсэсовцами. Шум сзади тем не менее не стихал. Похоже, что погоня крепко сидела на хвосте…

– Колян, может, отсечем их, а? Встречным палом… – задыхаясь от бега, проговорил Конкин, но Удальцов обреченно махнул рукой:

– Нельзя! Окружат, – выдохнул он, споткнулся, но удержался на ногах. Впереди между деревьев мелькала спина Коловрата, дышал он хрипло, но бежал резво. Погоня ощущалась буквально кожей спины. Впереди показался просвет и, не сбавляя скорости, они вылетели на край леса, который заканчивался приличной высоты песочным обрывом. Коловрат прыгнул вперед, по-десантному поджал ноги и, приземлившись на пятую точку, понесся вниз точно на салазках. Не раздумывая, Конкин и Удальцов сиганули следом за ним.

Ободрав спины и задницы в кровь, они, шипя от боли, вскочили на ноги и снова побежали. Впереди показалась неширокая речушка, которую они форсировали бегом, сходу. Выбрались на берег, карабкаясь и поскальзываясь по илистой поверхности, и рванули бегом дальше. Воздух с хрипом вырывался из натруженных легких, в глазах темнело от напряжения, но они продолжали бежать и вроде слегка оторвались от погони.

Лес впереди поредел, из густой чащобы превратившись в светлую березовую рощу. Они понеслись было оленями вперед, но невольно сбавили шаг, чтобы хоть на мгновение перевести дух. И чуть не задохнулись от смрада. Конкин отшатнулся назад, решив обойти источник жуткой вони, но тут Удальцова осенило. Повесив автомат на правое плечо, под руку, он зажал нос пальцами и, махнув рукой, скачками понесся в сторону невыносимого смрада, который вызывал тошноту и резь в глазах.

Они вырвались на край рощи, к оврагу и, оторопев, замерли. Перед ними был огромный широкий и длинный овраг, доверху набитый полуразложившимися трупами, над которыми с непрерывным гудением тучами вились мухи…

Мертвые берегут живых

Уйти бесследно не сможет никто,

Мир наш всю память хранит.

Книгой открытой у ног земля,

Бог на нас сверху глядит.

Они не чувствовали зловония. Не было холода, или жара, или духоты. Не было и времени. Здесь не было вообще ничего, кроме страха, тугим комком сворачивавшего кишки в животе, страха, который опорожнил бы их мочевые пузыри, если бы там было содержимое. Автомат и противотанковая граната, которые Ваня сжимал в руках, не были оружием – сейчас это были никчемные безделушки. Он не мог видеть своих товарищей, но чувствовал, что от них волнами исходит такой же густой страх, уже победивший и убивший их.

Глубокий овраг был заполнен телами до самого верха. Какие-то тела были сброшены недавно, чьи-то останки лежали здесь давно и успели основательно разложиться. Убегая от нелюдей, троица зарылась почти до самого дна. Ваня чувствовал какую-то жидкость, струйкой стекавшую по его щеке. Внезапно его стошнило водой и скопившейся в желудке желчью. Он постарался, чтобы все вышло беззвучно, но ему самому его спазмы и выдохи казались оглушающими. Он сдержал дыхание и попытался успокоиться…

Рядом незримо ощущался Николай, он едва заметно шевелился. Чуть поодаль лежал Степан, и, казалось, даже не дышал, но Конкин чувствовал его присутствие. Наверху, в нескольких метрах и в то же время бесконечно далеко, как будто из-под огромной пуховой перины, слышались чужие голоса. Вот глухо послышалась автоматная очередь, совсем далеко лаем заливалась собака.

«Верный друг человека», – с ненавистью подумал Иван, поняв, что теперь он никогда больше не сможет полюбить этих созданий. Страх чуть разжал свою когтистую лапу, и Ваня стал думать, чего же он боится. Стал рассуждать сам с собой.

– Смерти ли я боюсь?! – беззвучно, не открывая рта, говорил он себе, стараясь дышать ртом, сквозь крепко сжатые зубы. – Нет, смерти не боюсь. Ее можно бояться, можно не бояться, она все равно придет. Боли? Столько боли уже испытано, столько еще предстоит. Разве не больно мне сейчас?..

В носу у него защекотало, и Конкин, не выдержав, приоткрыл глаза. Маленькая детская ручка, белая как снег касалась кончика его носа своим крохотным мизинчиком. По щекам его потекло, и Ваня с удивлением почувствовал тепло собственных слез. Сжав зубы еще крепче, он закрыл глаза и зарыдал, беззвучно, еле сдерживаясь.

Ему вспомнились лица немцев. Тех, с кем они воевали, тех, от кого они сейчас прятались, тех, кого он убивал собственными руками. То были юные лица, в чем-то даже симпатичные. Деловитые, серьезные, веселые, иногда азартные. Иван понял, что после этой ямы он больше никогда не сможет относиться к ним как к людям. Они были теперь для него как куклы, как марсиане из «Войны миров» Герберта Уэллса.

Страха больше не было, но ему не хотелось открывать глаза, чтобы не видеть того, что окружало его. Он подумал почему-то о своих родных и вообразил, будто именно его младший братик лежит сейчас рядом с ним и именно его крохотный мизинчик щекочет нос спрятавшегося в яме с телами замученных, замордованных, ограбленных и в конце концов расстрелянных людей. Тогда, боясь снова того, что войдет к нему в душу навсегда, он все же открыл глаза. И ужаснулся.

Тела лежали плотно. Их было много, наверное, много больше тысячи. Одетые и голые, дети и взрослые. Много детей. Мальчик лет десяти, что посмертно обнял его, лежал к нему лицом. Глаза ребенка были закрыты, ручки раскинуты в разные стороны, на губах застыла улыбка, а грудь была разворочена беспощадным ударом штыка. Конкин пристально посмотрел ему в лицо и внезапно понял, что он не может так больше. Не может больше так лежать. Ему страстно захотелось убивать. Он захотел убить самого себя за бездействие, за то, что он еще не убил ни одного немца сегодня, подорваться прямо тут на гранате. Но он понял, что тогда так и не отомстит за этого мальчонку, что убил в нем страх навсегда, никогда не отомстит за своего маленького безымянного братика, за всех этих незнакомых и безымянных, но родных ему людей.

Сунув негнущейся рукой гранату за пазуху, он намотал ремень автомата на левое запястье и ужом медленно полез наверх. Рядом он почувствовал шевеление. Может, это был кто-то из его товарищей. Сейчас он не знал этого. Он испытывал такую жажду крови, которую не могло остановить ничто. Он полз наверх. Вот голова его, испачканная трупной слизью, спекшейся кровью, чужой и своей, наконец показалась на поверхности, вынырнув между ногами полуразложившегося, густо облепленного жирными мухами трупа…

…Немец курил, беспечно облокотившись о руль стоящего прямо у оврага мотоцикла с коляской. Он запрокинул голову вверх, чтобы выпустить очередную струю поганого дыма гитлеровской сигареты в русское небо, когда большие клешни могучих Ваниных рук сомкнулись на его полусапожках, смяв кожу сапог и сдавив голени так, что кости немца хрустнули. Не успел фашист набрать в рот воздуха, чтобы зареветь от боли и страха, как Конкин яростным рывком потянул его вниз, внутрь ямы. От ужаса, не видя, что творится за его спиной, немец никак не мог вдохнуть воздух, он посипывал короткими рывками, но ужас ЯМЫ охватил его так, как ранее сжимал Ивана.

Ваня утащил немца вглубь и давил его, чувствуя его слабеющие пальцы, как вдруг почувствовал еще одну пару рук. Эти руки слепо ощупали его и потянулись к горлу немца. Один прорвавшийся через груду тел лучик солнца на мгновение осветил происходящее, и Конкин увидел искаженные лица немца и Николая, находящегося совсем рядом. С перекошенным лицом Николай тянулся своими пальцами к лицу фашиста, дотянулся до захваченного намертво горла, пополз выше и, добравшись до глаз, с едва уловимым хрустом и хлюпаньем выдавил их. Конкин с удовольствием ощутил, как судорога непереносимой боли изогнула тело умирающего немца. Тот уже кончался, а им все было мало… Открыв рот и кусая собственные пальцы, Ваня по-волчьи сжал челюсть на горле врага. Сзади к ним подползал Степан.

Отпустив наконец мертвеца в немецкой форме, Иван снова полез наверх. В его голове мелькнула мысль, что негоже оставлять останки этой падали рядом с телами замученных его, Ивана, братьев и сестер, это дерьмо в грязно-зеленой форме надо вытащить и кинуть подальше, но это позже. Позже. Крови этого задавленного немца было слишком мало для мести. Ничтожно мало.

Он выполз на поверхность ямы около стоящего одиноко немецкого мотоцикла со странной эмблемой разделенного вчетверо сине-белого круга, который ярко сиял на солнце. Прошла целая вечность, но Конкин понимал, что с момента убийства прошло совсем мало времени, и если вокруг есть еще немцы, они не успеют всполошиться. Впрочем, ему было уже все равно.

Четверо фашистов, сняв каски и положив автоматы на согнутые колени, сидели на земле, беспечно покуривая и потягивая из фляжек шнапс. Еще один, белобрысый, стоял на коленях поодаль, его шумно рвало. Сидящие на земле эсэсовцы вяло посмеивались над слабостью своего товарища. Помимо них, никаких источников шума вокруг не было.

Унтер-офицер, видимо, был неплохим боксером, это Конкин почувствовал по его последнему в жизни немца удару, который пришелся Ване в ухо. Вырвав клинок из впадинки в его груди, между ключицами, он повернулся к его соседу, который неподвижно застыл на земле рядом. Оцепеневший от ужаса, тот даже не попытался защититься, когда Конкин воткнул длинное и широкое лезвие кинжала ему прямо в глаз по самую гарду. Рядом Удальцов с дикой улыбкой, навалившись сверху, выдавливал глаза еще одному немцу, Степан душил четвертого.

Покончив с сидевшими на земле, они, не сговариваясь, повернули в сторону блевавшего. Казалось, тот ничего не видел, но тот внезапно поднял вверх заплаканное, измазанное собственной рвотой лицо и обреченно застыл на коленях.

Какое-то странное чувство на долю мгновения шевельнулось в груди Ивана, но он уже бил кулаком в это ненавистное лицо врага, плевал в эти пустые от ожидания смерти глаза. Чьи-то руки оторвали его от немца и тела его товарищей ринулись мимо, чтобы добить и растерзать.

Он оторвался от фляжки со шнапсом, не чувствуя опьянения, не чувствуя ничего. Рядом на яркой зеленой траве навзничь свалился Николай. Удальцов дышал хрипло и громко, он никак не мог вдоволь напиться свежего лесного воздуха. Он повернулся набок, и его шумно вырвало, после чего он вытер руки о траву.

– Вот так, только кровью очистимся, – произнес Степан, который стоял весь заляпанный грязью, и Конкин понял, что выглядит не лучше.

– Этого мало, – произнес он, не узнавая свой голос. Ваня с трудом разжал сведенные ненавистью зубы. Он почувствовал боль в щеках, это ныли жевательные мышцы. Конкин с трудом поднялся, разогнул спину и побрел к мотоциклу, чтобы снять с коляски немецкий ручной пулемет. – Вставай, Коля, мало поработали. Мы должны такую же яму наполнить. Немцами.

Удальцов поднялся. Они стали рядом, приходя в себя после яростной рукопашной схватки. Застывший вокруг мир снова ожил, проснулось обоняние, в воздухе столбом встало зловоние. Степан метнулся к трупам убитых немцев, собрал боеприпасы, выпотрошил рюкзаки в поисках еды, Удальцов собрал фляжки, открыл каждую по очереди, принюхался:

– Шнапс и коньяк! – он плюнул на трупы: – значит, тоже люди, не могут равнодушно на такое глядеть!..

Из-за ближайших деревьев послышался рев мотора, и на поляну, урча, въехал немецкий тентованный грузовик. Из пассажирского окна высунулся немецкий офицер и, широко улыбаясь, крикнул что-то Степану, стоящему высоко и прямо с немецким автоматом в руках. Тут Конкина осенило, на Степане была немецкая гимнастерка, значит, офицер принял его за своего и, не зная того, подарил им несколько секунд жизни. Конкин хладнокровно потянул за рычажок, поставив пулемет на боевой взвод, встал на одно колено, облокотив ствол на мотоцикл и, крепко ухватив рукоять, сдавил спусковой крючок. Он лупил по грузовику в упор, лента была длинной, а патронов Ваня не жалел, не зная, сколько фашистов скрыто тентом кузова. Рядом стрелял Степан, ставший ему навсегда теперь близким после битвы у ЯМЫ человек с великой фамилией Коловрат. Его автоматные выстрелы казались несерьезными рядом с пулеметным «ДУ-ДУ-ДУ-ДУТ» Конкина, но грели душу и радовали слух.

Внезапно из-под грузовика раздался оглушающий хлопок, взрыв такой силы, что тяжелую машину подбросило юзом. От нее пошел густой дым, но Конкин не перестал поливать, пока лента не закончилась. Наконец он поднялся, от ствола пулемета шел дым. Вместе с Коловратом он пошел к грузовику. Увиденное под тентом заставило сердце Вани биться быстрее.

Кузов грузовика был забит трупами эсэсовцев. Тела лежали вповалку, их было много, так много, что Ваня широко улыбнулся.

– С почином, брат! – он повернулся к Степану, но тот уже деловито карабкался в кузов. Подошел Николай.

– Хорошо я его гранатой, – растягивая звуки, проговорил он.

– Молодец, Колька! – довольно улыбнулся Конкин. – Но это только начало. Мы их должны убивать, пока сердца колотятся. Всех должны убить! И Гитлера поганого убить, я ему глотку перегрызу!

Из кузова вывалился туго набитый рюкзак, следом показался Степан Коловрат. Он выползал спиной, таща за ноги труп крупного эсэсовца. Вместе, пыхтя, они выкинули тело из грузовика, и Степан быстро начал раздевать его, то и дело тревожно оглядываясь по сторонам.

– Давайте-ка побыстрей собираться и делать ноги, – проговорил он звенящим от напряжения голосом. – Пошукайте фляжки, еду, боеприпас…

Встряхнувшись, Удальцов и Конкин бросились собираться. Еле слышный вдали рокот моторов нарастал. Удальцов бросился к кузову, выволок труп офицера, быстро обыскал карманы, содрал с того планшет с картой и бумагами, подбежал обратно к кузову. Подумав, схватил скатанную эсэсовскую куртку – может пригодиться в лесу.

Конкин открыл кузов, отогнул ручки, плоская дверца по дуге отвалилась вниз, удерживаемая петлями, заглянул внутрь. Там, на полу, накрытый трупами перебитых им немцев лежал большой зеленый ящик. Схватив ручку, Ваня стащил его на землю, хлопнул о почву, не пытаясь даже придержать. Быстро распахнул защелки. Вздрогнул, холодный пот заструился между лопаток.

Ящик был набит минами с ввинченными уже взрывателями, мины были готовы к использованию. Конкина схватила тугая дрожь, но Удальцов радостно вскрикнул и схватил в охапку несколько мин, больших, круглых, похожих на зеленые таблетки. Коля рванулся к поросшей травой колее, через которую к поляне пришел расстрелянный грузовик. Поняв его мысль, Ваня взял в руки несколько штук и рванул следом.

Они второпях разложили мины в колеях и рядом с дорогой, вытащили предохранительные скобы, поставив их на боевой взвод, затем Николая осенило, и он бросился к кустарнику. Наломал веток и наспех замаскировал мины. Шумело уже совсем рядом, метрах в пятистах, когда они наконец прибежали к нетерпеливо ожидавшему их Степану. Коля рванулся было к ящику с минами еще, но Коловрат предостерегающе крикнул:

– Не тронь! Я уже заминировал! – и сделал круглые глаза на перемазанном лице. – Все, парни, уходим отсюда!

Они не успели убежать далеко, когда сзади хлопнул взрыв, перекрывая его, донесся дикий крик и всполохи стрельбы из автоматического оружия. Затем послышался еще и еще один хлопок. Стрельба сзади нарастала. Коля невольно улыбнулся и, глянув на товарищей, увидел радость на их лицах. Они пробежали еще несколько сотен метров по лесу, когда их нагнал еще один звук разрыва, на этот раз куда более мощный.

– Ящик! – задыхаясь, торжествующе крикнул Степан. – Ящик с минами взяли, вот радость-то!..

Когда они, уже умытые, лежали на траве у ручья, переводя дыхание, Конкин уверенно сказал,

– Ночью нас искать не сунутся!

Водой напились под завязку, так, что в животе булькала и переливалась животворящая жидкость. Сладкая, она журчала в ручье, прогоняя страшные образы и мысли. Удальцов встал на колени. Лицо его было обращено в сторону алого горизонта, туда, где уже скрылось солнце беспощадного дня. Он размашисто перекрестился и начал вполголоса читать молитву. Конкин открыл было рот, чтобы укорить товарища – красного офицера-разведчика, но замер, натолкнувшись на предостерегающий взгляд Коловрата. Тот косо моргнул и отвернулся, утирая красное лицо.

Николай молился. Он четко и негромко произносил слова обращения к Богу, мерно вдыхая и осеняя себя крестным знамением. Его голова покачивалась вперед и назад. Глядящему на него Ване стало вдруг спокойно и благостно… Наконец Николай замолчал, перекрестился еще раз напоследок и поднялся.

– Пойдемте, ребята, – вполголоса произнес он. – Нам надо подальше уйти, наверное?

– Наоборот! – улыбнулся Иван, – наоборот…

* * *

Штурмгауптфюрер СС Иоахим Грубер морщился, глядя на забитый трупами овраг. Неподалеку от него блевал эсэсовец. Приступом рвоты он был обязан проницательности своего командира, который догадался, что мотоциклиста следует искать в яме, набитой останками расстрелянных славян, евреев и военнопленных – биологического мусора, не имевшего права на жизнь в Великом Рейхе. Памятуя о тяжелом кулаке штурмгауптфюрера, рядовой не упирался и послушно полез в яму, терпеливо разбрасывал тела, пока не добрался до растерзанного трупа мотоциклиста. Его заколотило.

Бросив еще один взгляд на растерзанный труп мотоциклиста с выдавленными глазами, Грубер наконец обратил взгляд на своего подчиненного. Нагнулся, потрепал его за плечо.

– Ладно, Петер, хватит, – он протянул ему плоскую блестящую фляжку. – Хлебни хорошего коньяку и возьми себя в руки наконец. Не будь тряпкой – ты элитный солдат! На, пей!..

Произошедшее у могилы под открытым небом понятным стало не сразу. Откуда взялись эти беспощадные и умелые убийцы, было непонятно. То, что они могли находиться в зловонной и чудовищной яме, набитой трупами, просто не укладывалось у Грубера в голове. Ни один человек в здравом уме физически не мог находиться рядом с этим оврагом. А потом непонятно, сколько их было, этих убийц? Десять? Двадцать?! Откуда они взялись?!

– Герр штурмгауптфюрер! – к Груберу подбежал рослый фельдфебель: – собаки взяли след! Будем преследовать?

Иоахим Грубер еще раз окинул взглядом разгромленную поляну, посмотрел на длинную серо-зеленую полосу уложенных в ряд трупов немецких солдат, всмотрелся в изрешеченный полусгоревший грузовик.

– Ночь подходит, – забормотал он себе под нос, зябко шевеля могучими плечами. Затем потянулся к нагрудному карману, достал оттуда серебряный портсигар, не спеша вытянул сигару. Откусил кончик, фельдфебель услужливо протянул ему зажженную зажигалку, Иоахим, не глядя, прикурил и, затянувшись, продолжил. – Ночь на дворе… русская ночь пришла, злая русская ночь…

– Герр штурмгауптфюрер, будем идти по следу? – переспросил фельдфебель. Он был молод и бодр, этот унтер-офицер, он еще ничего не видел. Он не знал, как может быть беспощаден русский лес. Грубер это знал настолько хорошо, что на мгновение его затрясло и ему пришлось стиснуть зубы, чтобы подавить эту противную, хорошо знакомую ему дрожь.

– Какой след, фельдфебель?! – резко одернул он не в меру ретивого подчиненного. – Какой след ночью?! Кто пойдет? Ты пойдешь?! – Он схватил унтер-офицера за грудки, но вовремя успокоился и, вздохнув, четко проговорил:

– Собаки не взяли следа, ты понял?! Собаки не взяли следа! Я не буду гробить немецких мальчишек ночью в русском лесу…

Фельдфебель почтительно замолчал и отошел в сторону, поглядывая на штурмгауптфюрера с испугом. Он знал крутой нрав командира, знал и то, как тот, единственный оставшийся в живых после страшной бойни, получил Железный крест и преждевременные седые волосы. В звании его не повысили и в Германию не перевели. Но и под военно-полевой суд, к счастью, не отдали.

– Что будем делать, герр штурмгауптфюрер? – спросил подошедший пехотный майор. Он морщился и зажимал нос платочком. – Это настоящее поражение. Я потерял тридцать человек убитыми!

– Собаки не взяли след, – невозмутимо проговорил Грубер. Он уже успокоился и говорил ровным тихим голосом. – Надвигается ночь, майор. Собирайте тела погибших, и будем убираться отсюда. Или вы хотите провести ночь здесь?

Майора передернуло. Он повернулся и, сдерживая позывы к рвоте, криками принялся отдавать приказания. Солдаты принялись собирать тела своих товарищей, складывать их в кузов грузовика. Грубер встал рядом с грузовиком. Он внимательно рассматривал убитых эсэсовцев. У многих из них не хватало подсумков со снаряженными магазинами.

– Фельдфебель! – крикнул Грубер, – исследуйте рюкзаки и вещи убитых! Я хочу знать, чего у них не хватает!

У штурмгауптфюрера появилось странное ощущение. Ему показалось, что все это с ним уже происходило. И совсем недавно.

С проклятой поляны немцы смогли уехать только затемно. Очень много времени ушло на то, чтобы убрать с дороги вдребезги разорванный мощной противотанковой миной бронетранспортер…

* * *

Вода оказалась только в двух фляжках, остальные были заполнены или поганым немецким шнапсом или не менее поганым коньяком. Ваня хотел было вылить коньяк, но хозяйственный Степан не позволил. Впрочем, две фляжки с коньяком разведчики все-таки вылили – обработали спиртным все раны и царапины, протерли руки и лица, а затем щедро обрызгали свои следы. Удальцов к тому же распотрошил полную пачку немецких сигарет, протер сигареты между ладонями в труху. Он сыпал табачной крошкой на протяжении нескольких десятков метров, чтобы сбить собакам нюх. Для ночевки выбрали небольшой густо поросший кустарником холм, забрались туда уже в кромешной темноте.

Ваня прикинул, что от места боя и братской могилы они ушли километров на пятнадцать, так что непосредственная опасность им уже не угрожала. Сели в кружок, защищенные густым кустарником, замолчали. Коловрат вполголоса попросил покурить, его прикрыли курткой, Степан с наслаждением выкурил найденную Колей в кармане убитого немецкого офицера сигару. Молча, не сговариваясь, пустили сигару по кругу, затем Удальцов достал из-за пазухи плоскую металлическую флягу. Отвинтил, принюхался…

– Ой, как будто цветами пахнет, – он вслепую ткнул фляжку в руки Степану, – на, понюхай, ты вроде в этом деле неплохо разбираешься…

– Да, коньяк куда лучше солдатского пойла, – понюхав и для верности хлебнув, подтвердил Коловрат. – Офицерский. Ну что, ребята, давайте помянем наших…

Они молча пили французский коньяк, не зная, что пьют дорогой, редкий коллекционный напиток, прихваченный убитым пулеметной очередью офицером-эсэсовцем из оккупированной фашистами Галлии. Пили, не зная, переживут ли завтрашний день. Пили, чтобы заглушить горящую в сердцах боль, чтобы уснуть спокойно хотя бы на одну ночь после пережитого. У каждого из них стояли слезы в глазах, и каждый, не видя лиц товарищей, думал, что плачет только он.

– Мы отомстим за них, – гулко сказал Конкин. – За всех отомстим. За всю нашу Родину. Лично буду каждую тварь немецкую руками рвать.

– Я теперь понимаю, почему у них столько спиртного, – яростно зашептал Удальцов. – Души свои заливают, нелюди. Если у них еще остались души. Твари проклятые! Кажется, я теперь этого никогда не забуду. Точно не забуду. Нельзя забывать. Победим Германию, убьем Гитлера, вернусь сюда, каждого похороню, как положено… если переживу войну…

Степан зашуршал чем-то в темноте, затем дал ребятам в руки по куску хлеба со шматками сала в целлюлозной упаковке. Все стали жевать. Ваня жевал, яростно кусая, быстро доел и ткнул Степу в плечо. Тот понял без слов, оторвал еще аппетитного свежеиспеченного ржаного хлеба и сала, сунул Удальцову. В животах у ребят громко урчало, только сейчас они поняли, как сильно проголодались. Пока ели, сделали по глотку шнапса.

Над лесом поплыла красная, почти полная растущая луна, стало посветлей. Коловрат упаковал удобный немецкий ранец, завязал клапан. Где-то вдалеке завыл волк, лес наполнился привычными ночными шумами. Удальцов шепотом вызвался дежурить первым, разведчики сговорились и улеглись рядышком, чтобы провалиться в глубокий сон.

Николай тихо кашлянул и стал тормошить засыпающих уже товарищей. Когда те поднялись, протирая слипающиеся глаза, он молча указал им в северо-западную сторону. Вглядевшись, разведчики обомлели.

Там, вдали, за самой линией освещенного красной луной горизонта сияло желтоватое электрическое зарево.

– Там нет города, – потрясенно прошептал Удальцов. – Я точно помню по карте! Там не должно быть города!..

«Производное» людей

Жестокости объясненье есть,

Имя ему вовсе не честь,

Страх миром правит, и любовь.

Что победит в вечной схватке в кровь?

Солнце палило невыносимо, лежать между камней было сущей пыткой. Николай зажмурился и сглотнул пересохшим горлом. Вода давно кончилась, да и пить ее надо было осторожно. Он плавно поворочался в своей лежке среди огромных валунов, которые, очевидно, принесло сюда еще во времена ледникового периода, снова прижал раскаленный от солнца бинокль к глазам и всмотрелся в происходящее внизу.

Удальцов лежал на огромном каменистом холме, а снизу, прямо перед ним, на огромной поляне располагался концентрационный лагерь, разделенный на много отделений глухими дощатыми заборами с колючей проволокой, пущенной поверху. Чуть дальше за колючкой и бараками в раскинутых палатках квартировали немцы, числом, наверное, не меньше батальона. Посередине палаточного лагеря располагались два шатра, иначе их было и не назвать, потому что, хотя и сделаны они были из зеленой ткани, но были похожи на купола цирков-шапито. Оборудован лагерь был по-немецки аккуратно: палатки тянулись ровными рядами, стояли часовые, несколько бронетранспортеров и танк выстроились в линейку. Рядом виднелась бочка бензозаправки.

Однако внимание Николая привлекал сам концентрационный лагерь. Происходящее там ужасало и притягивало взгляд одновременно. События, которые Удальцов увидел в отделенном от внешней вселенной микромире концлагеря, навсегда запечатлелись в его памяти.

Огромные зеленые ящеры лазали по решетчатой крыше вольера, проявляя чудеса ловкости и скорости. Они прыгали по стенам своей клетки, хватая с пола куски мяса то могучими мускулистыми руками, больше похожими на руки человека, то использовали для этого длинные раздвоенные языки, прятавшиеся между рядами акульих зубов. Именно этих тварей-выродков ребята и повстречали в лесу, когда подошли к сгоревшей деревне всего сутки назад.

В соседней клетке обитали странные шестилапые рыси, длиной, правда, больше похожие на львов. А рядом на солнце развалились огромные гориллоподобные существа. Потрясало Николая то, что от всех этих клеток доносились крики, по тональности и звуку очень напоминавшие человеческую речь.

Он снова почесал голову и потер уши. Увиденное больше всего походило на галлюцинацию, но не верить своим глазам было невозможно.

– Что это за чертовщина тут творится?! – бормотал Коля себе под нос. Внутри у него все сжималось, сердце билось чаще обычного, липкий страх подбирался к груди, но, вздохнув, он заставил себя успокоиться.

Удальцов присмотрелся, но неожиданно лег ничком, опустив голову в заранее присмотренную ложбинку между камней. Он заметил, что часовой ближайшей караульной вышки снова взялся за бинокль. По этому часовому-немцу можно было сверять часы. Он хватался за бинокль каждые пятнадцать минут и ровно пять минут всматривался в холм и близлежащие окрестности.

Этот концентрационный лагерь охранялся очень хорошо. По периметру были вырыты окопы, снабженные мешками с песком, повсюду были грамотно расставлены пулеметы, готовые пресечь любую атаку из леса. Снаружи вдоль ограждения была проведена широкая лента из песка, известная Удальцову как контрольно-следовая полоса, около которой каждый час проходили патрули, снабженные служебными псами.

Наконец часовой опустил свою оптику, Коля вновь по часам с секундомером убедился в его пунктуальности, и присел на табуреточку. Николай же немедленно взялся за свой бинокль. И продолжил наблюдение.

Увиденное ночью зарево шло отсюда. Очевидно, что устроитель немецкой военно-полевой базы плевать хотел на светомаскировку. Причина стала ясна после непродолжительного наблюдения. Невдалеке располагался лесной аэродром немецко-фашистских ВВС люфтваффе, так как над зоной то и дело пролетали патрули «мессершмитов» МЕ-109.

Найти зону оказалось несложно. Еще ночью, в темноте, ребята засекли по компасу направление и, едва рассвело, снялись с места и двинулись в ту сторону. Шли они, пока не уперлись в грунтовую дорогу. Как выяснилось после краткой доразведки, проведенной со всеми предосторожностями, одним концом дорога упиралась в поляну с забитым трупами оврагом. Второй конец дороги должен был куда-нибудь привести. Пошли вдоль дороги, держась от нее на приличном удалении, и в итоге вышли на зону.

Каждый из них помнил главную задачу разведчика – увидеть и доложить. Поэтому, помня старую притчу о яйцах и корзине, ребята разделились, заранее сговорившись о местах сбора и отсечения погони в случае чего. Николаю выпало идти на холм, и сейчас, лежа на самом солнцепеке, он проклинал свой выбор, не подозревая, что оказался самым счастливым из их троицы.

Мочиться приходилось под себя, и Николай еще раз похвалил себя и матушку-природу за хорошее место. Спустив штаны, он помочился в глубокую впадину между огромными валунами, которые служили ему ложем. В сторону уходил большой темный лаз – судя по всему, какая-то пещера. Обследовать ее, правда, не было пока ни сил, ни времени.

Едва стемнело, как над запретной зоной снова вспыхнуло электрическое зарево. Вглядевшись, Удальцов понял, что светят мощные зенитные прожектора. Несмотря на боль и резь в глазах, он пристально всматривался в центр концентрационного лагеря – образованный бараками прямоугольник. Он был ярко освещен расставленными по углам прожекторами. Другие светили прямо в зенит ночного неба, образуя светящееся пятно. Всего Николай насчитал больше двадцати прожекторов.

Дождавшись условленного времени, разведчики зашевелились, выползли из своих лежек и так же медленно и терпеливо, как утром, поползли прочь. До места сбора добрались почти одновременно. Николай поразился виду ребят. Ваня и Степан промокли до нитки. На все его вопросы, заданные торопливым шепотком, отмахивались, и только после того, как, добравшись до рюкзаков, переоделись в сухое, Иван коротко бросил:

– В речке искупались…

Коловрат первым делом занялся своим автоматом. Промочил он его всерьез, так что пришлось чистить как следует. Для приведения оружия в порядок пришлось даже протереть его ядреным шнапсом.

– Так что все-таки случилось? – спросил Удальцов у ребят, когда они наконец расселись в кружок перекусить нехитрыми припасами, частично захваченными у убитых эсэсовцев. – Где вы воду нашли?

– Там… течет… речка, – с набитым ртом проговорил Иван. – Ну, мы патрули с собачками увидели и решили для скрытности…

Речушка протекала непосредственно через немецкую зону и, увидев ее, Конкин мгновенно продумал план, дерзкий по своей простоте и почерпнутый еще из уроков истории. Ивану тогда явно повезло с учителем, так что трюк с камышинками он знал. От рассвета до заката разведчики провели в воде, и сейчас их все еще потряхивало от влаги и увиденного. Выпив шнапса, чтобы прогнать дрожь, они неожиданно разговорились.

Зверей видели все. И лишние конечности и человеческие голоса не были галлюцинацией Николая, это подтвердили и Конкин и Удальцов. Они шептались между собой едва слышно, так, что уже за несколько шагов нельзя было догадаться об их присутствии, но самим ребятам разговор казался оглушительно громким.

– В лагере дети… – начал свой доклад Иван.

* * *

В надежной обороне лагеря штурмгауптфюрер СС Иоахим Грубер был уверен полностью. Комендант лагеря – непьющий деловой офицер вермахта знал свое дело, и солдаты у него подобрались что надо. Опытные, обстрелянные штурмовики. Часть из них сняли с передовой, и батальон еще не успел начать морально разлагаться, как это неизбежно происходит с военными во время долгого застоя. Штурмгауптфюрер отметил, что как только солдаты начнут напиваться, их следует незамедлительно заменить новыми. А эту часть кинуть на передовую. Куда-нибудь в самое пекло. Секретность.

Эсэсовцами, напротив, разбрасываться не следовало. Тем более что штурмгауптфюрер СС Иоахим Грубер спуску своим подчиненным не давал. Охрана лагеря, обеспечение личной безопасности присланной из Германии группы ученых, постоянные дозоры и рейды – у элитных бойцов отряда СС не было ни единой свободной минуты. Хотя выпить им не возбранялось. Особенно после «поездок к Яме», которые был обязан совершать каждый эсэсовец, включая и самого Грубера. «Поездками к Яме» они называли вывоз и расстрел биологического материала, который ученые расходовали весьма щедро.

Детей на объект свозили с оккупированной немцами территории, отбирая по определенным признакам, которые, впрочем, ученые и сами не могли озвучить достаточно четко. Так что многих привезенных в грузовиках детей отбраковывали прямо на месте. А затем, ввиду их полной бесполезности для Третьего рейха, везли «к Яме». Два раза ездил и сам Грубер. Эти поездки он запомнил навсегда. Непьющий офицер, гордость службы СС, после расстрелов детей он напивался замертво и бился в корчах беззвучной истерики в своей комнате в казарме. Он не понаслышке знал, каким суровым испытанием для психики являются «поездки», и сквозь пальцы смотрел на своих подчиненных, не жалевших алкоголя и специальных стимулирующих таблеток.

Куда большие опасения вызывали у него другие бойцы. Те, которые сами вызывались идти на расстрелы. Таким он ничего не говорил вслух, но присматривался к ним крайне тщательно. Брал на заметку и старался не поручать ничего серьезного. Хотя и не отказывался от их помощи с Ямой.

– Герр офицер! – обратился к нему запыхавшийся человечек в круглой белой медицинских шапке и халате. Глаза его светились сквозь надетое на нос пенсне. – Профессор немедленно требует вас к себе! Поспешите! – добавил он, увидев, как неторопливо штурмгауптфюрер тушит свою сигарету.

– Иду-иду, – проворчал Грубер. Он недовольно поморщился, но тем не менее послушно поплелся за ассистентом великого и строго секретного ученого Третьего рейха профессора Лортца.

Гениальный ученый сидел в кресле, по-американски поставив ноги, обутые в дорогие ботинки ручной работы, на складной переносной столик, на котором были поставлены кофейный набор с дымящимся паром кофейником и бутылка неплохого бренди. Профессор Габриель Лортц витал в своем мире, так что, когда Иоахим вошел, он не сразу отреагировал на его появление и лишь минуту спустя, когда штурмгауптфюрер начал уже было проявлять нетерпение, повернулся к нему.

– А-а-а, герр офицер! – приветливо приподнялся он навстречу Груберу. – Прошу вас, присаживайтесь! Прошу простить мою задумчивость, голова ученого человека не знает ни выходных, ни перерывов. Творческие процессы постоянно отвлекают меня от требований быта…

– Вы вызывали меня, герр профессор, – четко, но крайне вежливо проговорил штурмгауптфюрер, показывая этому ученому, что хотя он и уважает того, но хочет напомнить, что имеет немало других столь же важных дел, сколь и потакание прихотям маститого профессора. За столик он, впрочем, присел.

Профессор Лортц снял ботинки с края стола, где они покоились до сих пор, поражая своими чистыми подошвами, и, выпрямившись, насколько позволяло удобное кресло, сам принялся обслуживать штурмгауптфюрера. Налил ему кофе в тонкостенную фарфоровую чашку, добавил в напиток немного бренди, наполнил до краев стоящую рядом маленькую ликерную рюмочку. Проделал точно такие же процедуры для себя и, взяв пальцами ручку кофейной кружки, вновь удобно откинулся в кресле. Отхлебнул горячего и невероятно ароматного напитка, Иоахим последовал его примеру и проговорил:

– Прежде всего хочу уведомить вас о том, что командование сочло силы, охраняющие объект, недостаточными, – сказал профессор, недовольно поморщившись, – в силу специфики нашей деятельности мне удалось убедить их отказаться от полного кольцевания зоны, но к нам пошлют еще один батальон. Как вы понимаете, это связано с недавним инцидентом, о котором мне было доложено…

– Я хотел бы… – штурмгауптфюрер СС начал вставать с места, но профессор заставил его замолчать повелительным взмахом руки.

– Нисколько не сомневаюсь в вашей компетентности, дорогой Иоахим, хотя некоторые и пытались убедить меня в обратном, – ученый успокаивающе улыбнулся.

– Спасибо, герр Лортц, – тепло сказал Грубер, и благодарность его была искренней, но профессор отмахнулся снова, как будто собираясь сказать нечто крайне важное…

– Мне понадобится ваше полное содействие, герр штурмгауптфюрер, – Лортц говорил размеренным четким голосом, глядя прямо в глаза офицеру. – Содействие ваше и всей вашей службы. Мне нужно, чтобы вы отобрали десять человек, специфических… кхм… человек…

Грубер чуть не поперхнулся кофе. Профессор прежде ни разу не обращался к нему по званию, и Иоахим заподозрил, что ученый, сугубо гражданский человек, попросту не знает иерархии СС.

– Какого рода качества людей вам требуются? – осторожно спросил он, макая губы в кофе. – Смелость, выносливость? Что именно?

– Без этих качеств им не обойтись, хотя, насколько я понимаю, таковыми отличаются все ваши подчиненные, – профессор задумчиво потеребил бородку и опустил взгляд. – Герр Грубер, я не только превосходный биолог, но и психолог неплохой. Некоторое время я пристально следил за вами, – Грубер невольно вздрогнул. – Вы, как и я, наблюдатель. И преотменный! Я тщательно следил за тем, как вы отбираете своих бойцов в зависимости от их реакции на Яму.

Он некоторое время наблюдал за Иоахимом, очевидно, наслаждаясь его реакцией и, сделав глоток кофе, продолжил:

– Так вот, мне нравится ваш принцип отбора. Тех, кто вызывается добровольцем на расстрелы, я и хочу забрать к себе. Как вы понимаете, мне нужны люди, лишенные какого-либо сострадания…

Грубер успокоился не сразу, но свежий вечерний воздух, ворвавшийся в легкие, подействовал живительно. Его все еще потряхивало от услышанного, но внешне штурмгауптфюрер СС был спокоен и собран. Он даже улыбнулся проходившей мимо миловидной ассистентке профессора, которая кокетливо взмахнула ресницами в ответ, и пошел проверять посты. Отнюдь не потому, что в этом была какая-то необходимость, а для того, чтобы развеяться и обдумать слова профессора.

– Поймите, Грубер, – говорил Лортц, сверкая глазами, – то, что мы сейчас делаем, крайне важно не только для науки. Наши опыты могут сказаться на всем ходе войны. Здесь мы делаем суперсолдат. Воинов будущего. Настоящих янычар немецкой империи…

Эсэсовцы были нужны профессору, чтобы играть роль учителей для тех, кого Лортц ласково называл «мои маленькие янычары». Зачем ему понадобились именно садисты, Грубер уточнять не стал. Будучи человеком опытным в секретных делах, штурмгауптфюрер СС давно отучился совать нос в дела, которые его не касались. Тем более в такие дела, которых стремился избегать и сам.

* * *

Они яростно спорили друг с другом, ухитряясь сохранять тишину и прислушиваться к происходящему вокруг, заодно держа наготове оружие. Предмет их спора был лишен корысти, а причиной послужило равноправие…

– Короче! – прервал очередную высказанную шепотом тираду Конкина Коловрат. – Тут все ясно. Я идти не могу, все равно не знаю, куда. Остаетесь вы двое. Иван хорошо знает немецкий. Так что, по-моему, спорить нам больше не о чем. Или я не прав?!

Удальцов скрипнул зубами, но с логикой Степана согласился. Действительно, для задуманного ими дерзкого плана нужен был именно такой расклад. Так что он вздохнул, подавляя свое недовольство, и присел к остальным за разложенную на земле карту, чтобы еще раз сверить свой маршрут и проговорить все действия.

Не прошло и часа, как Удальцов, напичканный полученными сведениями, брел по ночному лесу в сторону базы разведгруппы. Ему предстоял долгий переход, и тратить время на отдых не хотелось. Дойдя до возвышенности, Николай обернулся. Вдали, в нескольких уже пройденных им километрах, сияла своим электрическим заревом вражеская зона. Зона невероятного зла. Разведчик заставил себя отвернуться и продолжил свой путь. Даже теперь до него доносились крики и могучий нечеловеческий вой из клеток. Он вспомнил зеленых тварей, и что-то невольно сжалось у него внутри.

Николай до сих пор чувствовал объятия, которыми наспех обменялся со своими товарищами, чувствовал щемящую боль расставания в груди, но понимал, что это необходимо. Задуманное ими предприятие было чрезвычайно дерзким и рискованным, а полученная в случае успеха ценная разведывательная информация обязательно должна была уйти в Центр. Поэтому он шел сейчас по ночному лесу, до боли напрягая глаза, чтобы вызвать ночное зрение и добраться до своих. До рации.

Идея была настолько наглой, что Степан долго не мог поверить своим ушам. Конкин твердо верил в успех. Он еще раз проверил тщательно упакованный сверток с эсэсовской формой и оружием, разделся догола и привязал к голени нож. Пошел к воде, но обернулся и, неловко помявшись, протянул Коловрату руку:

– Ну, если что, – он тихо вздохнул, – не поминайте лихом. Нашим все расскажешь, Степан…

– Не каркай, – торопливо шепнул Коловрат. – Все будет хорошо! Ну, давай! Все по договоренности.

Конкин молча кивнул и, не оборачиваясь, пошел в воду. Вошел тихо, не издав ни единого всплеска, погрузился и, взяв в рот соломинку, тихо поплыл вниз по течению. Проводив его взглядом, Коловрат растворился в прибрежных кустах и тихо пошел вдоль речушки.

Для того чтобы все прошло гладко, им пришлось обойти немецкий объект кругом, описав петлю так, что пришлось скрытно преодолеть несколько километров, да еще и подняться на километр вверх по течению. Теперь Конкин плыл по течению неглубокой речушки, снаряженный формой, оружием и знанием немецкого – набором, который должен был помочь ему, изобразив из себя рядового эсэсовца, проникнуть в сердце концентрационного лагеря. Коловрат должен был ждать его с другой стороны, ниже по течению. Туда он и спешил сейчас, осторожно двигаясь в предрассветной лесной мгле.

Ожидание тянулось бесконечно долго. Вот минул полдень, а в лагере царила та же привычная суета. Степан вздохнул и вновь погрузился в свои мысли, готовый лежать так и ждать, сколько потребуется.

Пулеметная очередь, прозвучавшая вдали, заставила его вздрогнуть и насторожиться. Коловрат прильнул к биноклю, тем более что с места, которое он выбрал как наблюдательный пункт, происходящее было хорошо видно. Присмотрелся и… ахнул. Прямо на него, на расстоянии в полкилометра, по пустоши, поросшей невысоким кустарником, неслись двое – рослый человек в эсэсовской форме и ребенок. Приглядевшись, Степан обомлел. В лице эсэсовца, убегавшего от своих товарищей, не было ни одной черты, напомнившей бы Коловрату ушедшего Ивана. Это был совершенно незнакомый ему фриц, который быстро бежал прочь от концлагеря, таща за руку ребенка. Вот мальчишка оступился, упал, эсэсовец быстро обернулся, нагнулся, схватил мальчика в охапку и понесся вперед огромными прыжками. Вслед ему неслись автоматная стрельба и вой сирен.

Степан вновь прильнул к окулярам бинокля. Что-то зацепило его внимание, он не сразу понял, что именно, и всмотрелся в беглецов внимательнее. Всмотрелся и обомлел! За спиной у ребенка развевались крупные белые… крылья!

Когда кончаются слова, верят глазам

Нет благородства в профессии этой,

Нет веры в ней никому,

В каждом – агента врага ты увидишь,

Даже не веря себе самому…

Полковник НКВД Александр Бирюков был прирожденным контрразведчиком. Впервые это проявилось в далекой юности. Уже тогда парень проявлял незаурядную наблюдательность и сообразительность. Все началось со столь любимых им вечерних прогулок по старинным московским улочкам.

Сигнал был четким и просматривался достаточно хорошо. Как потом оказалось, весь секрет был в сложной конструкции из линз фонарика, которая крепилась к нему и обеспечивала наилучшую концентрацию пучка света. Так что увидеть его мог только тот, на кого луч был направлен.

То, что он засек луч, было чистым везением. Правда, повезло именно ему, невольно искавшему чего-то всю жизнь. В этот момент он не был ни сконцентрированным, ни напряженным. Парень зевал от скуки и от нечего делать изучал красивые венецианские окна посольства одной из иностранных держав, расположенного в центре столицы, когда обратил внимание на странный «зайчик» света, прыгавший по оконному стеклу.

Странным было то, что на дворе уже стояла глубокая ночь и, соответственно, солнечному «зайчику» взяться было неоткуда. «Зайчик» был необычным. Мало того что он появился ночью, так он еще к тому же мерцал и перемигивался, как звезда.

Оторопевший Александр осмотрелся, но все окна вокруг были темны. Темна была и улица. Парень подумал было на мгновение о мистическом происхождении мерцающего светового пятна, память тут же услужливо подобрала леденящие душу рассказы о привидениях и прочей нечисти, услышанные в детстве. Но комсомольское воспитание в духе отрицания всего потустороннего дало о себе знать – пытливый ум потребовал разгадки. Тихонько отойдя подальше, он нырнул в ближайший двор и обходной дорогой вернулся к посольству. Саша собрался уже нырнуть в арку жилого дома напротив посольства, но на секунду повернул голову в противоположную сторону и застыл. Ему показалось, что он увидел отсвет в расположенном вдали многоэтажном здании. Окно и дом он на всякий случай накрепко приметил в своей памяти.

Бирюков притаился в арке напротив посольства и замер. Достал из кармана неразлучный блокнот и верный карандаш. Этими письменными принадлежностями он пользовался всегда, когда хотел запечатлеть какое-нибудь наблюдение, и принялся тщательно заносить сигналы на бумагу. Для простоты воспользовался системой азбуки Морзе: точка для короткого мерцания «зайчика» по оконному стеклу и тире для длинного.

Он еще раз похвалил себя за предусмотрительность, когда заметил силуэт человека в соседнем окне. Тот, приблизившись к окну настолько, что упирался в стекло носом, внимательно и беззастенчиво наблюдал за пустынным переулком. К счастью для Саши, он смотрел в другую сторону. Наблюдавшего за окнами юношу он не заметил. Когда сигналы закончились, и следившая за улицей рожа скрылась в глубине помещения, Александр снова нырнул в темный дворик, показавшийся ему теперь таким уютным, и со всех ног рванул подальше. Бегом, как можно дальше от этого посольства, ставшего таким враждебным, несмотря на красивые венецианские окна.

Он не пожалел, что побежал «куда следует» сразу же, а не с утра, как собирался вначале. Сначала хмурый часовой, искоса глядя на Сашу и на его значок ГТО на груди, откровенно зевнул и послал парня куда подальше, однако под настойчивыми требованиями Бирюкова спасовал и вызвал дежурного. Тот, тоже позевывая и потирая глаза спросонья, выслушал рассказ юноши и уже открыл рот, чтобы также послать его куда подальше, но что-то в голове офицера внезапно «щелкнуло». Он резко проснулся и потребовал повторить рассказ. Услышал сбивчивую историю и, схватив одной рукой протянутый блокнот, а другой запястье правой руки Саши, потащил его к себе в кабинет. Там он резко, но доброжелательно усадил парня на деревянный, обитый бордовой кожей стул и, включив лампу под зеленым абажуром, схватился за телефонную трубку.

– А это что? – весело подмигнув, спросил клюющего носом на стуле Александра плотного сложения седой офицер со значком госбезопасности на кителе и погонами генерала. – Стихами балуешься? Ладно, ладно, – улыбнулся генерал узкими губами, бросив взгляд на покрасневшего Бирюкова. – Это мы читать не будем, не переживай. А ты молодец, парень! Крупного шпиона сегодня помог поймать!

Александр вопросительно взглянул на генерала и тот, не выдержав, засмеялся:

– Да, да! Молодец! – седой генерал хлопнул ладонями и громко потер их. Почтительно стоящие вокруг офицеры стояли прямо, выпятив грудь, словно готовились к приему государственных наград. – Опергруппа вычислила окно, откуда подавался сигнал, и взяла агента! Так что ты, парень, теперь наш!

Бирюков осторожно встал со стула, выпрямился:

– Вы меня, это… не накажете?!

– Вот чудак-человек! – расхохотался генерал. – Да на тебе лица нет! Ну-ка, дуй домой спать, там, небось, мать от волнения на стены лезет! Нет, стой, пусть тебя дежурный отвезет, – он небрежно махнул рукой в сторону дежурного офицера, который вытянулся в струнку и любящими глазами поедал высокое начальство.

Домой Александр попал уже под утро, когда раннее летнее солнце уже любопытно выглядывало своими лучиками из-за московского дремотного горизонта. Мать не спала, дверь на робкий «нашкодивший» стук распахнула моментально, хотела было начать костерить парня, но, побледнев, застыла. Ее дыхание перехватило, когда она увидела стоящего за спиной сына высокого офицера НКВД. Тот успокаивающе улыбнулся ей:

– Не волнуйтесь, Мария Николаевна, ваш сын – настоящий герой!

* * *

Бирюков продрал глаза еще затемно, от увиденного мгновенного сна его трясло. Привиделось молодому, рано поседевшему полковнику нечто кошмарное и отвратительное, настолько, что он вышел из своего кабинета, где провел ночь на диване, мрачным, не ответив на приветствие дежурного, поплелся умываться в уборную. Самым неприятным во всей ситуации было то, что с годами полковник НКВД Бирюков не только не избавился от зачатков суеверия, но, наоборот, развил его в себе до чрезвычайности сильно. Возможно, виной тому были священнослужители, дело которых он вел еще в самом начале своей карьеры в органах. Тогда он, еще молодой лейтенант, узнал, что некие граждане тайно проводили религиозные обряды. И накрыл всю шайку. Дело довели до конца, врагов народа разоблачили и отправили на далекие стройки.

Много раз, уже повзрослевший, он проклинал себя, молодого, за излишнюю ретивость, но дело было уже сделано. Теперь злые предзнаменования следовали одно за другим. С возрастом их становилось все больше и больше. Полковник оперся ладонями на края раковины и взглянул своими покрасневшими глазами на себя самого в зазеркалье. Тот он выглядел ничуть не лучше и улыбался ему сейчас своей лисьей, но грустной улыбкой.

Самым обидным было то, что сон этот был с четверга на пятницу, так что был он вещим и должен был сбыться непременно. Полковник госбезопасности знал способ аннулировать зловещее предзнаменование, до безобразия простой способ. О кошмаре надо было рассказать как можно большему числу людей. Беда была в том, что ЭТОТ сон он не мог рассказать никому. Иначе он сбылся бы раньше назначенного срока.

Ночь, проведенная полковником Бирюковым, захваченным напряженной работой по разоблачению врагов народа, на диване, была долгой и неприятной. Все началось с нудного допроса, когда Бирюков не выдержал и, вскочив со своего кресла, сам принялся «обрабатывать» упиравшегося подростка. Несмотря на возгласы помощников: «Александр Борисович, зачем же вы руки пачкаете?», полковник собственноручно бил скованного наручниками юношу по лицу кулаками. Затем свалил со стула и принялся пинать, стараясь попадать сапогами в беззащитное лицо и пах. Самым странным оказалось то, что парень не сломался. Такого с Бирюковым еще не бывало.

Парня уволокли, полковник пошел мыть окровавленные руки и выронил кусок мыла в умывальник. Он заметил, что руки его сильно трясутся. Послал дежурного в столовую, потребовав себе тарелку борща со сметаной и стакан водки. Выпил, закусил. Надо было поработать с бумагами, но затеянная им авантюрная операция не давала покоя. Бирюков принялся ходить по кабинету из стороны в сторону, пока не подействовала водка. Полковник снял сапоги, расстегнул китель и прилег на диван «на пять минут», но вскоре поджал ноги и нырнул в сон.

Он был на балу – мероприятии сродни тем, что устраивал еще Ежов в свои лучшие годы. Все ходили в масках, тихо смеялись. Когда Александр вошел в сумрачный огромный зал, все на мгновение повернулись к нему, а затем вновь занялись общением. Любопытствуя, полковник пошел по залу, нырнул в какую-то арку, пошел по темному коридору. Тут кто-то ухватил его за штанину. Опустив глаза, он увидел закутанную в черное женщину. Она сидела на полу, поджав под себя ноги. Она напоминала ему ведьму.

– Ты сдохнешь, сдохнешь, сдохнешь! – женщина застонала и отпустила штанину, а затем принялась вытирать о подол платья свои пальцы.

Испуганный полковник побежал вперед, но вскоре успокоился и пошел дальше. Впрочем, ситуация уже не была приятной. Он выбрался из темного коридора и снова попал в бальный зал. Пошел по широкому пространству, стараясь не оглядываться по сторонам. Он решил как можно быстрее выбраться из неприятного места, для верности сжал руки в кулаки.

Внезапно отовсюду хлынул свет, осветив пространство перед ним. В это пространство шагнул кто-то до боли знакомый. Усатый человек, тысячи раз глядевший на каждого советского гражданина с обложек, плакатов, почтовых марок, отовсюду… Сталин улыбался. Он сделал еще один шаг, подойдя вплотную к полковнику Бирюкову, и крепко взял ладонями его сжатую в кулак правую руку. Затем взглянул ему в глаза:

– ЖИТЬ ТЕБЕ ОСТАЛОСЬ ДВА МЕСЯЦА! – сказал Иосиф Виссарионович Сталин и исчез…

Этот сон полковник государственной безопасности Бирюков никому рассказать не мог. Он вытер лицо личным, вышитым супругой полотенцем, кряхтя сел за стол и, подперев голову руками, задумался.

Несмотря на военное время, в НКВД с пищевым снабжением все было на высоте. Полковник Бирюков плотно позавтракал яичницей из четырех яиц, съел два бутерброда с красной икрой, запил завтрак стаканом молока. Взялся за кофе, закурил. Послевкусие кошмарного сна потихоньку проходило.

«Эх, зря я связался с этим Трофимовым», – невесело подумал Бирюков про своего непосредственного начальника, генерала государственной безопасности. Полковника перевели в отдел диверсионной деятельности недавно, в порядке усиления в связи с военным положением. Он и его новый непосредственный начальник сразу не понравились друг другу.

Генерал НКВД Трофимов, физически сильный, активный и деятельный человек занимался настоящей борьбой с врагом, той борьбой, которой, если быть честным с самим собой, Бирюков не занимался никогда. Вернее, всего один раз в жизни, когда обнаружил морзянку в иностранном посольстве. Тогда седой генерал взял над юнцом Сашей покровительство, направил его в училище НКВД, где Бирюков сразу проявил успехи. Отучился. И пошел работать в то самое ведомство, в тот самый отдел, который возглавлял его благодетель.

Спустя несколько лет Бирюков активно участвовал в разоблачении, аресте и допросах генерала. Бирюков с невольной улыбкой вспомнил, как впервые пытал генерала, чью фамилию он пытался забыть сейчас. Боевой генерал, контрразведчик, не выдержав сильного удара в пах, обмочился прямо в форменные галифе. Александр вспомнил, какое невольное и необъяснимое удовольствие он испытал тогда, когда его благодетель валялся на полу в луже собственной мочи. Как жаль, что он не мог сделать то же самое сейчас с генералом Трофимовым. Не мог, потому что сам, добровольно, словно загипнотизированный, подписался на участие в операции «Янычар».

Трофимов повернул на него свой немигающий грозный взор, и полковник вновь ощутил давящую силу этого человека. Генерал несколько секунд смотрел на своего подчиненного, затем, словно нехотя, произнес:

– Вы, наверное, совершенно незнакомы с работой нашего ведомства, полковник, – генерал медленно и величественно поднял правую ладонь, заставив Бирюкова выслушать его слова без возражений. – Не будем кривить душой, тем более что я не обвиняю вас в некомпетентности. Просто у нас своя, особая специфика службы. Это вам не «врагов народа» разоблачать, – усмехнулся Трофимов, глядя, как краснеет его подчиненный. Опасаться генералу было нечего, они беседовали с глазу на глаз, кроме того, в военное время профессиональный диверсант ведомству был куда нужнее, чем охотник на врагов народа. Ведомству нужен был результат.

– Вы должны понимать, – неожиданно располагающе улыбнулся генерал Трофимов, – что каждая подобная спецоперация является своего рода авантюрой. Да, мы рискуем людьми, да, рискуем попасться на двойную игру. Но если бы мы не рисковали, мы не получали бы результата! Все, разговор окончен, идите работать!

Сейчас полковник буквально трясся от ужаса. Непосредственным куратором операции «Янычар» волей генерала назначен был именно он. Провал операции был равнозначен расстрелу Бирюкова. А в том, что умрет не своей смертью, полковник Бирюков не сомневался… Он скрипел зубами, думая о том, с каким удовольствием применил бы к Трофимову допрос «с пристрастием», но одернул себя, понимая, что первым кандидатом на такой допрос будет он сам.

Был только один момент, который вселял надежду в трепещущую от ужаса душу полковника. Было воспоминание об одном допросе, который Бирюков вел вместе с генералом.

Здоровенный детина-эсэсовец был доставлен в самый центр Москвы в обстановке строжайшей секретности. Его везли, надев мешок на голову, закованного в наручники, хотя он и не сопротивлялся. Предварительных допросов не было, по распоряжению Трофимова, пленного ввели в кабинет генерала.

Примечательно было, что помимо работников органов госбезопасности на допросе присутствовали трое пожилых людей в белых халатах. Взглянув на них, полковник обомлел, он совершенно точно знал одного из них – седого скрюченного человека с бородкой клинышком.

В свое время, несколько лет назад, этот человек был арестован по анонимному доносу. Бирюков тогда вел его дело. Он лично допрашивал профессора-биолога. И он прекрасно знал, почему зубы у профессора теперь заменяли протезы. Одного он понять не мог – почему профессор, осужденный за троцкизм на десять лет, сейчас находился в государственном здании в центре столицы. И сейчас участвовал в совершенно секретном допросе.

Переводчик при допросе не потребовался, пленный говорил исключительно на русском языке. Причем говорил он детским голосом. После каждого ответа пленный почему-то добавлял слово «дяденька». Задав целый ряд вопросов, четких и бьющих в цель, генерал повернулся к Бирюкову:

– Работайте, товарищ полковник, – он ободряюще кивнул ему, хотя в глазах Трофимова стоял могильный холод. – Только без рук.

Бирюков вздрогнул и приступил к допросу. По сравнению с генералом он работал путано, вопросы задавал неуместные и, как он сам понимал, глупые. Так что когда Трофимов прекратил мероприятие, полковник был даже рад.

После к делу приступили ученые. Они обступили пленника и немедленно принялись за различные манипуляции. У него взяли кровь, слюну, срезали образец кожи, ногтей. Отстригли пряди волос с головы, с бровей, из подмышечных впадин. Один из ученых, тот самый – осужденный, повернулся к Трофимову:

– Товарищ генерал! – Бирюкова перекосило при этом обращении бывшего врага народа к работнику госбезопасности, но он промолчал. – Нам надо забрать арестованного, чтобы провести дополнительные исследования. Целый ряд исследований.

– Запрещаю, категорически запрещаю, – басом прогремел голос генерала Трофимова. – Работать будете исключительно в нашем учреждении, более того, на время работы жить будете здесь или в гостинице неподалеку под нашим строгим наблюдением. Все необходимые приборы и препараты, инструментарий вам доставят немедленно по списку, который вы составите. Вообще все, что вам будет нужно, будет предоставлено по первому требованию. Полковник Бирюков, – Трофимов вперил взгляд в своего подчиненного. Короткостриженный, с седым ежиком волос, сейчас он походил на матерого волка, нашедшего след. – Вы лично проинформируете семьи и близких товарищей о том, что они находятся при исполнении особо важного, секретного задания правительства.

– Есть, – коротко ответил Бирюков, хотя он не совсем понимал, почему с этим не может справиться какой-нибудь лейтенант. Но смолчал.

– А теперь, товарищи, – генерал терпеливо дождался, пока ученые закончат свои манипуляции, – ваш вывод?

– Вывод, конечно, предварительный, – торопливо заговорил краснолицый ученый в круглых очках, молчавший до этого. – Но одно мы уже сейчас можем сказать совершенно ответственно. Товарищ генерал, – он торжественно выпрямился, рядом встали остальные в белых халатах, даже пленный, беспорядочно верещавший что-то до этого, замолчал. – Перед нами ребенок, русский ребенок. По каким-то совершенно невероятным причинам сейчас этот его организм стареет. С невероятной скоростью…

Дети-эсэсовцы

Война пришла из снов мальчишек,

Но не окончится она,

Как исчезают сны в подушках,

Не растворится месть в сердцах.

Лаборатория была самой обычной. Но для непосвященного военного взгляда все эти пробирки, реторты, шкафы и аппаратура казались таинственными. Прогуливаясь по помещению, штурмгауптфюрер СС Иоахим Грубер в который раз подумал, что присутствует при исторических деяниях, а то, какими буквами, золотыми или черными, будут записаны их имена в учебники, будет зависеть исключительно от того, кто будет писать эти учебники. Если победит Германия, то все, что делается здесь, будет оправдано, в этом концлагере, Грубер вспомнил «Яму» и содрогнулся. Ну а если проиграют… Об этом было лучше не думать. Во всяком случае, лично его руки были по локоть в крови, и ждать пощады от врага не приходилось.

– Иоахим, идите скорее сюда! – послышался из-за перегородки возбужденный крик профессора Габриеля Лортца. Грубер быстро прошел к двери, которая въезжала на полозьях в стену, заподлицо. Он впервые направлялся в это помещение. Грубер вошел и обомлел. Глазам его открылся обширный зал, заставленный стеклянными вольерами. В них сидели совершенно непонятные, невообразимые существа. Иоахим даже присел на корточки, чтобы рассмотреть одно из них – скрюченную в позе эмбриона на полу стеклянной клетки розовую тварь. Но тут вновь послышался голос профессора, на этот раз куда более раздраженный:

– Что вы там возитесь, герр офицер?! – требовательный голос ученого погнал Грубера дальше, а невидимый Лортц окрикнул его еще раз. – Идите сюда, тут, за вольерами, лестница. Спускайтесь сюда, не бойтесь…

Фыркнув, Грубер решительно шагнул вперед. Фраза профессора «не бойтесь» почти вывела его из себя, но через мгновение штурмгауптфюрер опомнился. Лицо его озарила улыбка, профессор Лортц стал ему понятен.

Винтообразная лестница оказалась в углу просторного помещения за рядами длинных дощатых ящиков, выкрашенных в зеленый цвет. Лестница была тускло освещена лампами электрического накаливания. Штурмгауптфюрер решительно ступил вниз, соскользнул по шаткой лестнице и чуть не сбил спешившего ему навстречу профессора с ног. Оба отшатнулись друг от друга в испуге.

Напряжение разрядил профессор своим смехом. Спустя мгновение расхохотался и Грубер.

– Я кричу, кричу, – доброжелательно-брюзгливо проговорил Лортц, – а вы шляетесь неизвестно где, молодой человек. Ладно, пойдемте. У нас много дел.

– А что случилось, герр Лортц? – осторожно спросил Иоахим, аккуратно следуя за профессором по узкому наклонному проходу куда-то вниз. Судя по его ощущениям, они спустились под землю уже на два десятка метров и сейчас продолжали углубляться все дальше. Проход казался бесконечным.

– Мы с вами работаем вместе, Грубер, – заговорил профессор спустя какое-то время, когда они прошли еще несколько десятков метров. – Я хочу, чтобы вы поняли всю важность нашего дела, чтобы вы поняли, почему мы сидим здесь, в этих варварских русских лесах.

Душный и тесный проход с редкой чередой тусклых лампочек внезапно расширился, превратившись в коридор, стены которого были выложены досками. Спереди повеяло прохладным свежим воздухом.

– …Я вовсе не садист, как вам могло бы показаться, – продолжил профессор, подойдя к толстой металлической двери, устроенной наподобие шлюза, он возился с запорным устройством. – Как и любой нормальный человек, я не лишен любви и жалости к детям, да и к людям вообще. – На мгновение он обратил свой взгляд на штурмгауптфюрера, затем вновь повернулся к двери и с усилием потянул за тугие поручни. Не мешкая, Грубер помог профессору открыть дверь. – Поверьте, Иоахим, мне очень неприятны расстрелы, я не люблю садистов. Но я свято верю нашему фюреру и всей душой понимаю, что мы – те самые истинные жертвы. И мы обязаны отдать свои жизни, души, тела, все, что у нас есть, на благо великой Германии. Для того чтобы наши дети жили…

Они прошли через открытую дверь, которую профессор немедленно закрыл вновь. Оказались в темном помещении, штурмгауптфюрер достал из кармана фонарик и включил его. Лортц подошел к стене и, найдя рычаг электрического рубильника, поднял его вверх. Между клеммами проскочила искра, на потолке вспыхнули лампы, которые осветили просторное круглое помещение. От стоящих слева массивных металлических шкафов, выкрашенных в серый цвет, послышалось протяжное монотонное гудение, из отверстий в потолке подул свежий воздух. Центр просторного зала был заставлен различного вида операционными столами, гинекологическими креслами и прочими медицинскими приспособлениями, о назначении которых офицер службы СС мог только догадываться.

Грубер, открыв рот от изумления, разглядывал обустройство подземного помещения, о наличии которого под концентрационным лагерем до сего дня не имел ни малейшего понятия. Профессор искренне наслаждался его изумлением.

– Если вы сейчас думаете, что мы здесь в одиночестве, то жестоко заблуждаетесь, – с широкой улыбкой, произнес Лортц. Он кивнул в противоположный конец круглого помещения. Там полукругом располагались металлические двери наподобие той, через которую они попали в этот зал. Такие же, за исключением того, что в каждой двери было устроено круглое стеклянное окошко. – Там, за этими дверями, находится РЕЗУЛЬТАТ. Финальная стадия нашего проекта. Пойдемте, я покажу вам то, ради чего мы все здесь находимся.

Грубер подумал, что сходит с ума. Из глубины ярко освещенной комнаты на него смотрело создание, которое, казалось, выбралось из самых глубин сознания законченного шизофреника. Сумасшедшего. Тварь, больше всего похожая на сороконожку, но увеличенная до пяти метров в длину и метра в диаметре, сидела на стене совершенно комфортно. Больше всего Иоахима поразила ее или его голова, вернее лицо. Грубая коричневая кожа с хитиновым панцирем сверху не скрывала черт печального детского лица. Маленький рот существа был открыт и пытался говорить. Виднелся разрез огромной зубастой пасти. Штурмгауптфюрер почувствовал, что теряет сознание, и только усилием воли привел себя в чувство.

– Это биологическое оружие, – заговорил профессор. Голос его доносился как будто издалека, хотя стоял Лортц всего в двух шагах. – В качестве сырья мы используем людей, человеческих детенышей. Русские, кстати, оказались самым устойчивым и удобным материалом. Живучие, – рассмеялся профессор и указал Груберу на стоящие поодаль стулья. Они прошли, расселись поудобнее, профессор вытащил из-за пазухи серебряный портсигар, выудил оттуда две ароматные сигариллы, закурил одну, вторую протянул штурмгауптфюреру.

– Вы хотите сказать, что это тоже люди?! – ошарашено спросил Иоахим, закуривая. Он, внезапно обессилев от увиденного за дверью, откинулся на спинку стула. Затянулся табачным дымом, вкус которого понемногу начал приводить его в чувство. – А как вы их контролируете, профессор?

– Нервные импульсы могут передаваться на расстояние, – Лортц кивнул на стоящий рядом металлический стол. – То, что считалось фантастикой и бабушкиными сказками, воплотил в жизнь гений немецкого народа. Эти шлемы соединены попарно. Один надевается на голову ассистента, другой – на подопечного. Таким образом идет воспитание. Большой проблемой является языковой барьер, – профессор улыбнулся, отчего глаза его по-мальчишески засверкали. – Понятно, что никто в здравом уме никогда не даст разрешения использовать в качестве материала представителей высшей расы. Вот и приходится возиться с тем, что есть. Вот почему нам пришлось выписывать учебники по немецкому языку начального уровня…

Лортц взял в руки валявшийся в углу стола учебник, обычную азбуку. Открыл, бегло пролистал и шутливо проговорил алфавит. Затем, шаловливо подмигнув штурмгауптфюреру, встал и, подойдя к стене, повернул выключатель на встроенном в панель микрофоне. Начал читать алфавит снова, медленно и раздельно. Из укрепленных на потолке динамиков Грубер сквозь электрический шорох услышал искаженные, но, несомненно, детские голоса, вторившие профессору. Они тоже повторяли алфавит!

Суть изобретения профессора поражала воображение видавшего виды офицера СС. Габриель Лортц оказался действительно гениальным ученым. Он, правда, не скрывал, что основные открытия совершил вместе с еще одним исследователем, евреем по национальности, который был ликвидирован, как только нужда в нем отпала. Но идея целиком принадлежала Лортцу.

В ходе долгих исследований и экспериментов по строению человеческого организма молодой ученый выяснил, что у всех живых существ и даже растений есть одна общая, объединяющая все живое деталь. На основе этого открытия, озвучивать которое в деталях профессор не стал, ему удалось синтезировать вещество, которое могло менять клетки любого живого организма планеты так, как будет желательно ему, Габриелю Лортцу.

– Вы и не представляете, Иоахим, как мне было тяжело поначалу, – оживленно болтал профессор, не отвлекаясь от рассказа ни на секунду, даже когда он продолжал свои непонятные манипуляции с электрическими аппаратами. – Нехватка денег, постоянные проблемы с помещениями для работы, а главное, отсутствие человеческого материала для работы! Один раз мне удалось заполучить осужденного на смерть преступника, но стоило об этом узнать руководству института, где я имел честь состоять, как поднялся жуткий скандал! Эксперименты пришлось на время свернуть…

С приходом к власти NSDAP (Nationalsozialistische Deutche Arbeiterpartei – Национал-социалистическая немецкая рабочая партия – правящая и единственная партия в Германии в годы Третьего рейха) дела профессора Габриеля Лортца пошли на лад. Его исследованиями заинтересовались военные, немедленно выделили неограниченное финансирование. Профессор проводил множество экспериментов и был близок к созданию идеального солдата, но его изыскания были прерваны столь поспешной войной против СССР. Ряд экспериментов пришлось свернуть. Выбор военных, как всегда, пал на самое дешевое и массовое. Кратковременное изменение организма…

– Вот зачем мне нужны ваши солдаты, – объяснил профессор. – Они будут учить моих детей военному искусству, научат их быть беспощадными, а не глупыми, хотя и сверхсильными, шалунами.

– Вот этими самыми шлемами? – потрясенный Грубер взял один из них в руки. – Это просто невероятно!

– Да, да! – Лортц подошел к стоящим у стены металлическим шкафам, от которых шел монотонный электрический гул. – Весь секрет скрыт именно в этих коробках. Это – электронные вычислительные устройства, настоящие мозги, наподобие человеческих, только в сотни раз мощнее, быстрее и точнее. Они-то и связывают два сознания, помогают говорить без слов. В бою ваши солдаты и мои дети будут работать попарно. Ваш солдат будет командовать, мой ребенок исполнять. Вот почему я уже сейчас хочу начать общие тренировки. Только вообразите, разум воина немецкой армии и сила и мощь немецкой науки! Я создам и летающих тварей, и плавающих. В распоряжении Третьего рейха будут и воины, нападающие из-под земли. Кстати, Дима, с которым вы уже знакомы, – профессор кивнул на дверь, за которой притаилась многоножка с детским лицом, – пуленепробиваем и может развивать скорость до пятидесяти километров в час.

– Потрясающе! – штурмгауптфюрер никак не мог прийти в себя. – Грандиозно! Мы будем непобедимы! А материал для победы нам предоставит наш враг! Ни одной потерянной напрасно немецкой жизни! Для этого никакой жертвы не жалко, тем более что жертвует враг!

Торжествующий от произведенного впечатления профессор поднялся со стула и подошел к деревянному шкафчику. Выудил оттуда запыленную бутылку дорогого французского коньяка и два широких бокала. Подошел к столу, наполнил их почти до середины. Штурмгауптфюрер встал, они чокнулись и выпили за победу Третьего рейха. Присели за стол, закурили еще по одной сигарилле, и Лортц, улыбаясь, сказал:

– Исследования воспитания личности были особенно трудными и полными курьезов, – Грубер, привстав, долил коньяка, оказавшегося действительно хорошим, в их бокалы. – Был один смешной случай, я тогда был еще совсем молод и работал с собаками. Для опытов выбрал щенков ротвейлеров и выращивал их со всем старанием, уделяя особое внимание дрессировке. Однажды мне пришлось уехать на полтора месяца, а когда я вернулся, то оказался замешанным в скандал. Мой ассистент, ловкий пройдоха, человек с уголовным прошлым, ненавидел господ полицейских. Когда я уехал, он раздобыл где-то несколько полицейских костюмов и кормил собак таким образом – набивал чучела, одетые в полицейскую форму, мясом. А затем запускал в вольер моих ротвейлеров, все пятьдесят экземпляров! Он и сам одевался в полицейскую форму для того, чтобы мучить моих собачек. Так что у них выработалась четкая антипатия к личностям в полицейских мундирах…

Лортц замешкался, чтобы долить себе еще коньяку, Грубер почувствовал, что хмелеет, на мгновение в голове мелькнула мысль, что он слишком уж пристрастился к алкоголю. «Так недолго и спиться», – подумал офицер. Но общество профессора было приятным и отгоняло дурные мысли. Кроме того, штурмгауптфюрер очень хотел дослушать историю до конца.

– Что же было дальше, профессор? – спросил он с интересом.

– Когда я вернулся, вольеры были открыты, ротвейлеры исчезли, пройдоха-ассистент сбежал, а в близлежащем городке царил хаос, – Лортц расхохотался. – Мои зверушки растерзали всех полицейских в городе, и властям пришлось вводить войска.

– Погодите-ка, – встрепенулся штурмгауптфюрер. – Я что-то такое слышал еще в детстве! Уж не в Швайнфурте ли это было? В Баварии?

– Да-да, именно так! – профессор допил коньяк. – Происшествие наделало шуму, меня грозились арестовать, но, к счастью, вскоре был пойман негодяй-ассистент. Его судили, был процесс, но судьба этого ничтожества меня больше не интересовала. Вот так наука столкнулась с действительностью…

– А почему программа с собаками не получила продолжения? – с любопытством спросил Иоахим. – Идея кажется блестящей…

– Военные посчитали ее слишком дорогой и долгой, – отмахнулся Лортц. – Тут-то они оказались совершенно правы. Одно дело – мирный город, и совсем другое – вооруженные и готовые к бою солдаты противника. Собачек быстро расстреляют и дело с концом. Миллионы марок просто исчезнут. Да и эти мои создания лишь промежуточный этап перед главной работой. Я хочу создать вакцину, которую смогу вводить нашим солдатам, так, чтобы их внешний вид и функции организма не менялись. Но чтобы они становились сильнее и выносливее в десятки раз. Также в ближайшем будущем мы создадим вещество, которое можно будет распространять воздушно-капельным путем. Однажды мы распылим это вещество с самолетов над позициями врага, и они начнут пожирать друг друга!

Теперь штурмгауптфюрер СС Иоахим Грубер понял, насколько важной была их работа. Он с восхищением взглянул на Габриеля Лортца.

– Когда фюрер узнал о моем открытии, он лично принял меня, – похвастал захмелевший профессор. – Мы имели долгую беседу, и я получил неограниченные полномочия. На условиях тотальной секретности. Так что основную суть нашей работы сейчас знаем я, вы и фюрер!..

Школа зла

Незнание зло не всегда,

Невинность добрее бывает,

Чем свет от науки земной,

Что злобу рождает и алчущий зной…

Ивану невероятно везло. Его проникновения на территорию объекта никто не заметил. Охрана была поставлена на высоте, но на безобидную речушку никто не обращал внимания. Так что он, не прилагая особых усилий, просто плыл по течению речушки, настолько мелкой, что Иван часто касался грудью ее дна. Ночь была темная, глухая, и он плыл под черной поверхностью прохладной ночной воды, чувствуя себя, словно рыба. Пару раз он почувствовал, как его тела касается что-то холодное, наверное, рыбы. А один раз об него шорхнулось что-то длинное и шершавое так, что Иван сжался от испуга, но сумел собраться и не сбиться с дыхания. Главное было не терять ритма движения. Плыл он, стараясь делать минимум движений, чтобы ни малейшая рябь не побеспокоила поверхность речной воды.

Когда Конкин незамеченным сумел выбраться на берег, прошло больше часа. Он изрядно продрог, но приказал самому себе не дрожать и теперь, полностью расслабленный, лежал в редкой поросли камыша, чувствуя, как из него выходит тепло и стекает влага. Подавленная дрожь обратилась в боль и судороги, на которые Ваня старался не обращать внимания. Разжав сведенные судорогой пальцы, он принялся яростно массировать все мышцы тела, одновременно осматриваясь по сторонам. Водица в реке была не такой уж и холодной, но Конкин помнил хрестоматийную историю про турка и ванну, которая сводилась к теплообмену. Вода, если она была холоднее температуры тела на определенное количество градусов, попросту высасывала эти «лишние» градусы из тела.

Почувствовав наконец-то, что он согревается, Иван потянулся к туго замотанному тяжелому брезентовому свертку. Даже не пытаясь возиться с веревками, он взялся за привязанный к голени нож, быстрым движением перерезал узелки. К счастью, вода не попала внутрь, и эсэсовская форма не промокла, спрятанные в самой середине свертка патроны в снаряженных автоматных магазинах были совершенно сухими. Чтобы одеться и при этом не перемазаться, ему пришлось переползти на сухое место. Одевался Ваня быстро. Сжав зубы, он готовил себя психологически к «внедрению в чужую среду». Он должен был стать эсэсовцем не только снаружи, но и внутри. Уверенным, подтянутым и преисполненным чувства собственного превосходства над остальными. Элитой немецкого общества.

Он встал, отряхнулся, повесил автомат на плечо и шагнул вперед. Посмотрел на местность с высоты своего почти двухметрового роста и расслабился. Вокруг, в радиусе ближайших ста метров, не было ни единой живой души. Над землей царила беззвучная ночь. Иван остановился и задумался. Что делать дальше, было непонятно. Они тщательно обдумали и обговорили все действия, связанные с проникновением на территорию объекта, просчитали все варианты отхода. Но что делать внутри, они не обсуждали. Конкин застыл по стойке смирно, ошарашенный внезапным недоумением, но тут события завертелись сами собой.

Раздался оглушительный щелчок, звук был такой, словно одновременно включились несколько десятков электрических рубильников. Одновременно с этим загадочным звуком впереди, всего в нескольких десятках метров, вспыхнул яркий столб света. Этот столб расходился светом во все стороны, но главный пучок, шириной в десятки метров, бил вертикально вверх, уходя в небо, в самый космос. Конкин, стоя посередине ярко освещенной пустоши, почувствовал себя голым и беззащитным.

Сбоку раздался оглушительный свист и послышался топот десятков пар сильных ног, обутых в подкованные сапоги. Чуть присев, Ваня увидел бегущих прямо к нему людей. До них было метров сто, и бежали они не спеша, весело громыхая автоматами. Бежали прямо на него.

Тут Иван инстинктивно сделал то, чему не раз удивлялся впоследствии. Его правая рука самопроизвольно разжала пальцы, которыми судорожно сжимала автомат. Пальцы потянулись к нагрудному карману, где был спрятан герметичный портсигар, взятый у убитого эсэсовца. Конкин достал его, открыл, сунул немецкую сигарету в зубы и принялся шарить по карманам в поисках зажигалки. Группа бежала прямо на него. В ярком свете им наверняка был виден он, застывший в нелепой позе, зажавший автомат между колен и шарящий себя по форменным карманам.

Чувствуя невнятное оцепенение, Иван продолжал искать зажигалку, как будто от этого зависела его жизнь. Он видел эсэсовцев, несущихся прямо на него, видел улыбки на их лицах. Если бы сейчас они подняли автоматы и принялись в него целиться, он попросту не смог бы даже сопротивляться. А фашисты были совсем близко. Они бежали прямо на него! Еще ближе, еще…

Они обогнули его на бегу, кто-то по-товарищески хлопнул по плечу, расхохотался. Последний бегун отстал, остановился. Подошел к Конкину, переводя едва сбившееся спортивное дыхание, и выудил из кармана зажигалку. Зажег и протянул огонек Ивану, который автоматически прикурил.

– Ну ты и раздолбай, Петер! – с улыбкой по-немецки произнес отставший. – Вечно ты теряешься! И в поезде теряешься, и теперь. Мы уж тебя везде обыскались. Да ладно, кури, – успокоил он Ивана, который схватился за сигарету, словно собираясь смять ее. – У нас есть еще пять минут. Это фельдфебель приказал бежать, просто чтобы размяться. Ну и влетит же тебе!

Конкин пробормотал что-то невнятное в ответ, но его новообретенный «товарищ-фашист» уже не слушал. Он повернул голову на пучок ослепительного, казавшегося осязаемым света. Иван глубоко затянулся зажженной сигаретой и лишь могучим усилием воли сумел сдержать кашель. Табачный дым продрал легкие так, что защипало в слезящихся уже глазах. Невольно он тоже посмотрел в сторону света.

Там, в самом ореоле, огражденном приземистыми строениями бараков, бились какие-то странные силуэты, невнятные, но казавшиеся огромными в контрасте с размерами предметов вокруг.

– Пошли! – эсэсовец толкнул Ваню в плечо. – Герр штурмгауптфюрер не любит ждать, это не добряк-фельдфебель…

Они пошли навстречу свету, яркому настолько, что дойдя до бараков и спрятавшись в их тени, где у стены стояли остальные эсэсовцы, Конкин почувствовал себя ослепшим. Подошел к дощатой стене, прислонился, переводя внезапно сбившееся дыхание, закрыл и потер глаза, ослепленные ярким светом. Тут кто-то подошел к нему вплотную, Иван почувствовал тяжелое дыхание и ткнул каким-то предметом прямо в живот. Не открывая глаз, Конкин взял предмет в руки и ощупал. Предмет был круглым и мягким с двумя твердыми гладкими предметами. Ваня догадался, что это были очки-консервы, наподобие тех, что используют мотоциклисты. Вокруг было столько непонятного, что задумываться о назначении этих очков Конкин не стал.

Он приоткрыл глаза, осмотрелся вокруг. Зрение понемногу возвращалось к нему. Конкин увидел, что стоит у стены барака в группе людей в эсэсовской форме. Все они возились, снимая головные уборы и надевая очки себе на головы. Ваня собрался было последовать их примеру, но на секунду замер, вглядевшись в место, где он выбрался из реки. Оказалось, что на другом берегу речушки, также поросшем камышом, всего в нескольких метрах от воды из земли торчала караульная вышка, плотно утвердившаяся в почве своими столбами-ногами.

Иван вздрогнул. Его охватила одна мысль – а что было бы, если бы караульный просто взглянул вниз?! Но, видимо, мысль о безопасности реки настолько прочно утвердилась в сознании обитателей объекта, что туда просто не смотрели. Глубоко вздохнув, Конкин подавил в себе дрожь и принялся натягивать очки, возясь с непривычными застежками и креплениями резинового обода. Надел и с удивлением почувствовал, что может видеть гораздо лучше. Ваня оттянул очки от лица и посмотрел на стеклышки, которые оказались затемненными, словно солнцезащитные очки, которыми любили щеголять летним днем франтовато одетые мужчины и просто люди с больным зрением.

Внезапно возня вокруг стихла. Иван поднял голову и увидел, что все вокруг вытянулись по стойке смирно, выдвинув автоматы на грудь. Он сделал шаг вперед и принял уставное положение так же, как и все остальные. Слева, невидимым выйдя из-за угла, к ним шел высокий статный офицер. Он шагал к ним, четко печатая шаг, но делая это без малейших усилий, словно родился офицером. С легким неудовольствием Конкин почувствовал, что не может вспомнить ни одного офицера Красной Армии, который мог бы вести себя столь же естественно, как вел себя этот офицер. Он, вытянувшись по струнке плечом к плечу с другими эсэсовцами, ждал, пока офицер подойдет к ним.

Внезапно у Вани страшно зачесалось в паху. Он попытался сдержаться, но это было выше человеческих сил. Рука сама потянулась вниз, к промежности, пальцы незаметно, как ему казалось, начали скрести форменные немецкие штаны, стараясь удовлетворить этот противный и неуместный зуд.

Стоящий сбоку от Ивана эсэсовец, тот самый, что дал ему прикурить у речки, сильно и болезненно толкнул его в бок. Офицер резко обернулся, повернулся направо и подошел к Конкину, встав вплотную, лицом к лицу. Ваня почувствовал странное ощущение, словно он уже где-то видел этого статного офицера-эсэсовца. А тот, подойдя к переодетому в немецкую форму русскому разведчику, не выказывал ни настороженности, ни озлобленности. Немец улыбнулся.

– Кто вы, солдат? – негромко спросил он.

Иван попытался ответить, но почувствовал оцепенение, его пальцы, чесавшие было промежность, сжали чресла с силой так, что он поморщился от боли. От офицера не ускользнули его действия, улыбка стала широкой, искренней.

– Солдат, вы язык проглотили? – чуть громче спросил он. Конкин открыл рот, но, поперхнувшись, закашлялся.

– Это Петер Фальке, герр гауптштурмфюрер, – произнес новообретенный товарищ Конкина, – мой земляк. Простите его, он такой… медлительный.

– Вы олух и клоун, Петер! – твердо произнес гауптштурмфюрер. – Но вы смешной и нравитесь мне! Продолжайте вести себя так же, и наш боевой дух будет на высоте. Пусть рыдают коммунисты!

Вокруг послышался одобрительный и дружелюбный смех. Конкин почувствовал, как оцепенение уходит, оставляя его самого ослабленным и спокойным до странности. Он сумел улыбнуться сквозь очки, занявшие пол-лица, и произнес:

– Благодарю вас, герр гауптштурмфюрер. Простите, такое больше не повторится! – очень надеясь, что голос звучал достаточно глухо, чтобы скрасить его вероятные пробелы в произношении.

К строю подбежал грузный, но могучий фельдфебель и, остановившись сбоку от офицера, почтительно поклонился и протянул ему очки. Одновременно он показал Конкину огромный кулак, которого, равно как и вероятной взбучки, Ваня боялся меньше всего. Разведчик внутренне ликовал. Он был принят за своего, стоял в строю, ничем, кроме роста и могучего телосложения, не отличаясь от остальных эсэсовцев. Несмотря на страхи и опасения, форма оказалась идентичной той, что сейчас была надета на остальных эсэсовцах. Эти опасения были отнюдь не беспочвенны. То, что эсэсовцы были одеты в полевой вариант униформы, было чистым везением, ведь, согласно уставу Вермахта, находясь в расположении своих частей, они должны были быть одеты в парадную форму. Так что Конкину повезло. Он стоял, чувствуя, что здесь и сейчас он – свой среди своих…

– Товарищи! – заговорил гауптштурмфюрер звучным и хорошо поставленным голосом, стоя перед строем эсэсовцев вытянутый, как струна, и напряженный. Ваня вздрогнул от удивления, услышав это обращение, к которому, хотя и по-русски, он привык в совершенно других местах. – Многие из вас знают меня как Иоахима Грубера, представляюсь для вновь прибывших, – Иван вздрогнул снова. – Все мы, собравшиеся здесь, так далеко от дома, немцы, товарищи и братья друг другу. Мы связаны друг с другом клятвой перед нашим фюрером, перед нашей Отчизной. Именно здесь и именно сейчас находится один из ключевых участков всей войны. – Голос штурмгауптфюрера стал еще тверже, хотя это казалось невозможным при его уже напрягшемся, как стальной трос, звучании. – Братья! Мы с вами уже видели и еще увидим немало чудес, созданных немецким гением. Призываю вас не удивляться ничему, активно сотрудничать с научными сотрудниками и, как бы тяжело нам ни было, никогда не забывать, что именно здесь, в этих глухих варварских лесах, возможно, и куется тот самый меч, которым фюрер и немецкая нация уничтожит всех наших врагов…

Речь гауптштурмфюрера продолжалась еще какое-то время. Слова были тщательно выверены и подобраны, так что даже Конкин, советский разведчик, люто и всем сердцем ненавидевший находившихся рядом с ним людей, поневоле испытывал уважение к офицеру-эсэсовцу. А ведь он сразу почувствовал, что гауптштурмфюрер ему знаком. Конкин не забыл Грубера. И сейчас, стиснув зубы, молился про себя, чтобы Иоахим Грубер не вспомнил его.

Теперь, после того как Ивану, или Петеру, как его называли «товарищи по оружию», все объяснил этот невысокий и худощавый ученый с умными глазами, он все понял. Теперь он понимал, зачем был нужен этот яркий сноп света и почему немецкие боевые самолеты постоянно летали над лагерем. Он понимал, почему фашистское командование возлагало такие большие надежды на объект. Он понял, что это были за твари, с которыми они схлестнулись в лесу.

Правда, как всегда и бывает, оказалась простой, как мычание, и горькой, как спирт. Когда Ваня наконец понял все, ноги его подкосились, а на глаза невольно выступили слезы. Чувствуя, что глаза затуманивает дымка, а пальцы сами собой тянутся к горлу симпатяги в белом халате Гельмута, он сжался и усилием воли заставил себя сдержаться. Только одно слово сказал он себе: «Позже!»

Окруженная барачного типа строениями площадь была огорожена решеткой со всех сторон, и даже сверху. Яркий свет производили несколько десятков прожекторов, о существовании которых Конкин знал со слов Удальцова, видевшего эту площадку во время наблюдения с высотки. Правда, видел Николай эту площадь издалека, а потому не мог знать о множестве деталей. Первое, что бросилось в глаза, это необычная конструкция прожекторов, которые оказались продолговатыми и куда более мощными, чем обычные зенитные светильники. Да и сам свет, который они испускали, несколько отличался от стандартного.

Прежде всего до того как попасть внутрь, им пришлось пройти несколько рядов ограждений. У последней калитки их ждал хмурый здоровяк-повар в крохотной не по размеру пилотке. Повар-эсэсовец был явно недобро настроен. Он стоял около походной колесной бочки с краном, около которой пирамидой были выставлены пустые пивные кружки. Повар брал одну кружку за другой и наполнял их пенным пивом из бочонка, передавая ожидавшим эсэсовцам. Те, явно не ожидая такого праздничного приема, неуверенно брали полные кружки, столпившись в кучку. Пример подал фельдфебель.

– Ну, я не понял, тут что, девчонки-школьницы собрались?! – молодцевато рявкнул он своей луженой глоткой и осушил кружку парой огромных глотков. Тут оживились и остальные. Ваня спокойно выпил свое пиво, насладившись его вкусом и искоса поглядывая на гауптштурмфюрера. Тот не пил.

Как пояснил здоровяк-повар с простым немецким именем Ганс, пиво предназначалось для того, чтобы перенести непривычные простому солдатскому умишку переживания. Сам повар перестал хмуриться и заметно подобрел после того, как тоже пропустил кружечку пивка. Как оказалось, пиво солдатам выдавали не зря.

Весь периметр площадки был уставлен клетками наподобие вольеров огромных размеров. В клетках этих обитали такие твари, по сравнению с которыми меркли самые страшные ночные кошмары из тех, что Конкин видел, когда в детстве переболел лихорадкой с сорокаградусной температурой и, по словам врача, находился на грани жизни и смерти. Были там и хорошо уже знакомые Ване зеленые твари, которых здесь ласково называли «крокодильчиками». Были огромные, похожие на помесь собаки с волком чудовища, достигающие двух метров в холке, прыгали клыкастые белки высотой в человеческий рост, прозванные «церберами». А над головами эсэсовцев и Ивана с тихим шелестом, расправив крылья, проносились огромные «гарпии», вооруженные когтями и клыком в полметра длиной каждая. Когда эти твари пролетали слишком низко, эсэсовцы приседали в невольном ужасе и хватались за автоматы, висящие на шеях.

– Господа! – тонким голосом крикнул Гельмут, инструктировавший эсэсовцев. – Вам совершенно нечего бояться! Наши подопечные и не думают причинить вам какой-либо вред. Все они хорошо знают немецкую форму и понимают, что мы им друзья.

– Они что, эти гарпии, тоже разумны? – хрипло крикнул фельдфебель.

– Естественно! Они разумны и сообразительны! – крикнул в ответ Гельмут.

– И уж точно они поумнее этого краснорожего фельдфебеля, – вполголоса пробормотал стоящий рядом с Конкиным эсэсовец…

В углу ярко освещенного периметра прямо на земле были выстланы доски. На этом импровизированном полу перед установленной грифельной доской по-немецки ровными рядами были поставлены самые обычные школьные парты, очевидно, экспроприированные рачительными оккупантами в какой-то разоренной советской школе. За партами сидели дети.

Много позже, уже будучи седым и опытным советским генералом, Иван Конкин не мог вспоминать об увиденном в ту ночь без слез. Сидевшие за партами детишки, белобрысые и голубоглазые, очевидно, отобранные по внешности, были молчаливы и бледны. По рядам вдоль парт, вооруженные хлыстами, ходили воспитатели-немцы в белых халатах. Они улыбались, были совершенно спокойны, то и дело нагибались к партам, что-то поясняя своим ученикам, но хлысты то и дело ходили по спинам детей. Подойти ближе и понять, что там происходит, мешала поставленная поперек площадки решетка. Иван так загляделся на происходящее за партами, что даже не заметил, как сзади к нему подошел умник в белом халате, Гельмут.

– Я полагаю, вам интересен процесс обучения наших подопечных? – вкрадчиво спросил он Конкина. – Вы не похожи на остальных солдафонов, в вас чувствуется какая-то интеллигентность, образованность. Прошу прощения, как вас зовут?

– Петер, а с образованностью вы попали в точку, я провел несколько курсов в Гейдельбергском университете, на факультете медицины, но, сами понимаете, война… – ответил Иван. – Это все действительно крайне интересно и познавательно. Очень любопытно, Гельмут, а чему учат этих детей?

– Немецкому языку, основам военного дела, всему тому, чему необходимо учить наших легионеров – янычар, – доброжелательно ответил Гельмут, снизу вверх и несколько кокетливо поглядывая на здоровяка «Петера». – Как вы думаете, зачем нам нужна служба СС?

– Да затем, что ни одной войны наука в чистом виде не выигрывала, всегда нужны наши штыки, пушки и танки, – рявкнул из-за их спин голос фельдфебеля. Здоровяк подошел сзади и невозмутимо разглядывал происходящее через зеркальные стекла очков. – А с тобой, умник, я разберусь в казарме за тот балаган, что ты устроил перед господином штурмгауптфюрером!

– Прошу прощения, герр… фельдфебель, если я не ошибаюсь?! – невозмутимо ответил Гельмут. – Если вы не заметили, поясню, мы слегка заняты…

– И чем же? – озадаченно переспросил здоровяк унтер-офицер.

– Психологическим отбором кандидатов, – ответил ему ученый. – Так что, если вас не затруднит, оставьте нас…

К удивлению Конкина, фельдфебель послушно отошел прочь, пробормотав, правда, себе под нос что-то обидное про всяких «головастиков». Ваня же задумался, о каких таких кандидатах может идти речь. Гельмут ласково поглядывал на него.

– Вы, солдаты, нужны нам, чтобы учить наших деток, – ласково произнес «научный сотрудник», выдержав паузу. – Чтобы учить их взрослеть, выживать в труднейших боевых условиях. Пока погуляйте, Петер, осмотритесь, рекомендую поглядеть на наших «белочек». Кстати, вы не говорите по-русски?! – неожиданно спросил он, пристально глядя на Ивана.

– Нет, …к сожалению, – недоумевая, ответил Конкин, внутренне надеясь, что ничем не выдал себя дотошному Гельмуту. – А для чего это здесь?

– Дело в том, что наши дети – пленные русские, – улыбнулся Гельмут. – Не можем же мы использовать как материал немецких детей. Сами понимаете, фюрер, который лично следит за ходом наших изысканий, – тут он многозначительно вытянул вверх указательный палец, – был бы не в восторге от такой идеи. Так что очень жаль, что вы не знаете их языка…

Белка сидела в клетке в позе кролика. Она пристально глядела в глаза Конкину, высунув длинный, почти до пояса, и красный, как мак, язык сквозь частокол бритвенно острых зубов. Она чуть покачивалась, вводя наблюдавшего за ней сквозь толстые прутья решетки Ивана в транс своими колебаниями. Внезапно язык белки с шипением всосался обратно в пасть.

– Привет, – произнесла чудовищных размеров белка по-русски, зловеще улыбнувшись Ване. – Меня зовут Андрюша, а ты фашист. Это ты расстреливал моих родителей в овраге?!.

Уйти, не двигаясь

Храбрости нужно немало,

Чтоб маску чужую надеть,

Помни, братишка, кто ты,

Чтоб в чуждую жизнь не влезть.

Не успел Конкин отойти от двухсот отжиманий, которыми его наказал злопамятный фельдфебель, едва его голова коснулась подушки на чужой застеленной койке, как лагерную рассветную тишину продрал пронзительный гул тревожной сирены. Он вскочил как ошпаренный, глядя на ошарашенные лица остальных эсэсовцев. Те одевались и вооружались с лихорадочной скоростью. Поддавшись всеобщей спешке, Иван моментально снарядился, тем более что он так и не успел раздеться. Схватив автомат, он выскочил из барака вслед за остальными, в спешке влился в общий строй, застыл. И только теперь, остановившись, он смог наконец привести в порядок свои мысли и прежде всего вспомнить, кто он и почему он здесь оказался.

Гауптштурмфюрер бежал к ним, утратив всякий офицерский лоск. Он запыхался, держал автомат в левой руке за дуло, но форма его была в идеальном порядке. Подбежав к строю, он перешел на шаг и, подойдя ближе, остановился.

– В наших рядах оказался враг, предатель! – рявкнул он, сверкая глазами. У Конкина все похолодело внутри, он потянулся было за гранатой, спрятанной за пазухой, но сдержался, сообразив, что речь все-таки не о нем, иначе его бы давно схватили. – Один из наших, к сожалению, пока не известно, кто именно, захватил один… ценный научный предмет и бежал! Предположительно, он бежал к русским, больше некуда! Его заметила охрана, но было слишком поздно. Насколько нам известно, предатель ранен, более точно сказать ничего не могу! – голос Грубера напрягся. – Внимание, инструктаж! Собак ввиду особых обстоятельств не будет. «Помощников» ввиду особых обстоятельств нам не предоставят, так что в отличие от боя с партизанами нам придется работать самим. Помните, что в лесу действуют русские партизаны, а возможно и засланные к нам парашютисты-диверсанты! Предателя найти, захватить живым. Если не выйдет – уничтожить! Доставить или живым его, или его тело! Предмет, который он похитил, представляет для рейха особую ценность, его необходимо вернуть ученым в целости и сохранности. НЕВРЕДИМЫМ! Я ясно излагаю?!

– Прошу прощения, герр гауптштурмфюрер! – Конкин с удивлением уловил в голосе фельдфебеля несвойственные тому нотки смущения. – А на что похож этот предмет? Надо разъяснить ребятам, чтобы они не допустили ни малейших ошибок.

– Этот предмет… это существо, – Иван и стоящие рядом эсэсовцы заметили, что матерый офицер запнулся в нерешительности. – Ребята, вы узнаете его безошибочно. Больше всего оно похоже на ангела!..

Проблемы выхода из объекта больше не существовало. Увидев все, до чего только мог дотянуться, узнав все, что только мог узнать в своем положении, Конкин выходил теперь с территории особо охраняемого объекта открыто, с гордо поднятой головой. Уходил вместе с группой эсэсовцев на поиски предателя. Более абсурдной ситуации он не смог бы и представить. Шагая по поросшей редкой травой почве по утренней пустоши в сторону леса, он, признаться, терялся в дальнейшем порядке своих действий. Иван попросту не знал, что ему делать дальше.

* * *

Дело осложнялось тем, что Степан Коловрат не учил немецкий язык в школе. То есть он, конечно, старался, как и каждый советский школьник, но никак не давался ему этот чертов язык, такой сложный и неприятный на слух. А если честно, не очень-то он и хотел учить скучные грамматические правила, ему куда интересней были спорт, парашютная подготовка, военное дело, нормы ГТО. Теперь он мучился с этим белобрысым немцем, не понимая ни слова из того, что тот говорит.

Беглый эсэсовец был ранен в плечо. К счастью, пуля прошла навылет, пробив край лопатки и, очевидно, не задела ни важных сосудов, ни легкого, так что после быстрой и тугой перевязки кровотечение прекратилось. Немчура оказался крепким и выносливым малым и не издал ни стона, пока длилась перевязка, только морщился и кусал свои бледные губы. Степан ненавидел немцев, но в этом случае он чувствовал, что этот фриц, несмотря на эсэсовскую форму, свой. Поэтому, повинуясь интуиции, Коловрат не стал отбирать у него оружие.

Вместе они тащили «ангела» на наспех срубленных носилках в глубь леса. Мальчишка с крыльями был обычным ребенком. Необычными были его большие белые крылья, не перистые, а перепончатые, как у летучей мыши. Кроме того, рост в метр восемьдесят и вес килограммов в шестьдесят были слишком большими для мальчика десяти лет. Тащить его было непросто, но выбора не было. Коловрат прекрасно понимал, что все это неспроста, и доставить мальчишку к своим, чтобы вывезти в Центр, необходимо было кровь из носу. Как ни странно для Красной Армии, разведчиков там всегда готовили особо, давая им право выбора, обучая принимать решения в ситуации, когда начальства нет рядом и спросить ценных указаний не у кого. Поэтому в ситуации он сориентировался моментально. Он понимал, что оставляет Конкина без прикрытия, но в данной ситуации решился нарушить договоренность.

Они сумели уйти километров на десять, двигаясь слаженным бегом, когда немец тихо попросил: «Хальт, битте…» Даже не зная немецкого языка, этот призыв Степан понял. Они остановились, опустили носилки, уселись рядом, тяжело дыша и вытирая пот с покрасневших от напряжения лиц. Коловрат достал из рюкзака фляжку, открутил крышку и уже поднес ее к губам, но, передумав, протянул немцу. Тот, пробормотав «данке», начал жадно пить, сделав несколько глотков, вернул Степану. Потом они напоили мальчишку. Тот, почувствовав влагу на губах, застонал и продрал слипшиеся веки. Прислонился губами к фляжке и жадно пил. Он выпил всю без остатка воду и жалобными глазами посмотрел на Коловрата:

– Дяденька, вы советский? – неожиданно для Степана спросил он.

– Да, советский, советский… – вздохнул разведчик. – Как тебя зовут, мальчик. Что с тобой сделали эти звери?

– Меня зовут Андрей, – серьезно глядя на Коловрата, сказал «ангел». – Нас немчура увела, мамку и сестру расстреляли, а меня забрали в школу. Там ихние доктора мне операцию сделали и уколы разные. Процедуры… – при этих словах, глаза мальчишки затуманились, в уголках выступили крупные слезы. Степан задрожал, его кулаки сжались сами собой, он взглянул на эсэсовца, но тот, опустив голову, молчал. Андрей закашлялся, крылья за его спиной шевельнулись.

– Может, ты и летать умеешь? – угрюмо спросил Коловрат.

– Да, умею, только сил нету, мне бы покушать, дяденька, – жалобно попросил мальчишка.

Разведчик торопливо полез в рюкзак, принялся доставать оттуда припасенную снедь, подумав, стал делить на троих. Немец поднял голову:

– Их хайсе Петер, – произнес он, ткнув себя указательным пальцем в грудь, а затем стал бить себя по наружной части запястья левой руки и показывать за спину, делая страшные глаза.

– Да понял я, понял, Петер, – проворчал Степан. – Жри давай. Все я знаю, что погоня, что времени нет. Жрите, и побежали.

Коловрат тревожно взглянул назад. Они сидели на пологом склоне холма, куда он осознанно тащил их. Степан встал, подтянулся и, увидев раскидистую рябинку, быстро забрался повыше, достал из-за пазухи висящий на ремешках бинокль, приставил окуляры к глазам, осмотрелся. Охнул.

На удалении примерно четырех-пяти километ-ров от них длинной серо-зеленой цепью шли немцы. Даже с такого расстояния Коловрат хорошо видел, что шли они бодро, четко, быстро. Сердце Степана екнуло. Радовало то, что он не увидел собак, хотя это не давало особых поводов для оптимизма. Ходьба с раненым и носилками на плечах не давала возможности как следует заметать следы. Коловрат был уверен, что с хорошим следопытом найти их было несложно, а у элитного отряда СС опытный следопыт наверняка имелся. Он быстро спустился с дерева и, встревоженный, подошел к немцу и мальчишке.

– Андрей, ты идти сможешь? – он посмотрел на мальчишку с надеждой.

– Да, кажется, – «ангел» неуверенно встал на ноги, пошатнулся, сделал несколько шагов и довольно прочно встал. Встал на ноги и Петер. Коловрат взял носилки, положил нетяжелые жерди на плечо, не желая оставлять врагу столь очевидный след, и махнул рукой:

– Ладно, пойдемте, давайте быстрей! Шнель, или как там… – он кивнул Петеру, и тот, ободренный, кивнул в ответ.

* * *

Немцы шли очень профессионально. Конкин, пробираясь постепенно к краю цепочки, минуя то одного, то другого «собрата по оружию», не уставал поражаться качеству выучки эсэсовцев. Гауптштурмфюрер Грубер, фельдфебель и еще двое унтер-офицеров шли впереди, небольшой кучкой, отыскивая следы по одним им известным признакам. Иван старался подобраться как можно ближе к ним, чтобы подслушать, о чем те разговаривают, но затем бросил это занятие.

Он шел, одержимый одной только мыслью. Он знал, что ему придется убить гауптштурмфюрера, более того, он страстно хотел этого, понимая, что совершил упущение, не сделав этого во время прошлой операции. Конкин мог сделать это прямо сейчас, пустив очередь в их спины, убить сразу всех. Останавливал его не страх того, что его неминуемо убьют идущие рядом эсэсовцы, а осознание того, что операция будет провалена и ценнейшая разведывательная информация, которой он обладает, уйдет вместе с ним в землю. Поэтому разведчик шел, стиснув зубы и пристально глядя в спину своему врагу.

Они миновали пустошь, вошли в редколесье, которое постепенно перешло в чащу. Эти места Конкин знал хорошо, ведь именно отсюда они пришли к объекту. Перед лесом, сразу после разговора с подбежавшим к нему радистом, гауптштурмфюрер остановил цепь и свистом созвал унтер-офицеров. Эсэсовцы невольно стянулись поближе, желая послушать, что на уме у начальства. Поспешил подойти и Ваня. Для него это был вопрос жизни и смерти, в отличие от праздно любопытствующих эсэсовцев, даже не подозревавших, что в их ряды затесался советский разведчик.

– Как ни странно, их трое, господа, – говорил гауптштурмфюрер остальным. – Я прочитал это по их следам, – при этих его словах пожилой унтер-офицер с пронзительным взглядом из-под седых бровей согласно кивнул. – Мне только что передали по рации, что к поисковой операции подключают военных, к нам направляются силы до батальона. Поэтому необходимо немедленно определиться с расстановкой сил…

Дальше Иван слушать не стал. Все было ясно и так: Коловрат подобрал беглого немца и «предмет исследований» и сейчас пытается уйти подальше, но с таким довеском оторваться от хорошо тренированных эсэсовцев почти нереально.

Готовилась классическая операция по загону. Эсэсовцы погонят «дичь» вперед, а свежие и полные сил немецкие егеря встретят их волной. Где-нибудь на подступах к Яме. Иван глазами начал считать эсэсовцев в цепи. Выходило около тридцати человек. Предстояло сделать невозможное. Впрочем, как обычно. Не впервые. Жаль, что он не умел передавать свои мысли друзьям. Как бы он хотел, чтобы задуманное им сбылось…

* * *

Степан Коловрат остановился. Сорвал травинку, сунул ее в рот и, машинально пожевывая, задумался. Бежавшие за ним Петер и Андрюша остановились, ловя воздух открытыми ртами. Какая-то мысль, словно озарение с небес, посетила его горящую от напряжения голову. Выхода из создавшейся ситуации не было. Выхода не существовало.

Раненый фриц, странный крылатый мальчишка и он – разведчик, которого наверняка давным-давно похоронили свои. За ними следом идут сытые, сильные и здоровые эсэсовцы, наверняка отобранные по схеме «лучшие из лучших». По логике, которую подсказывала ситуация, им следовало сдаться, а лучше застрелиться. Убив перед этим странного мальчика Андрея, при одной мысли о котором у Коловрата на глаза наворачивались слезы. Но разведчик верил в свою счастливую звезду, он знал и чувствовал, что его конец, когда он придет, будет другим. Совершенно невероятный, перед ним забрезжил лучик надежды. «Будем швырять камушки», – ни с того ни с сего подумалось ему. Какая-то смутная идея забрезжила в голове. Что-то непосредственно связанное с лучшими друзьями людей. Надо было воспользоваться тем, что немцы идут за ними без служебных собак. Он вытащил травинку изо рта и скомкал ее в кулаке.

– А ну их всех в… баню! – сказал он внезапно и с силой швырнул невесомую травинку в землю, помолчал мгновение и заговорил скорее для самого себя. – Сделаем так…

* * *

Эсэсовцы шли в гору ровной цепью, держа друг друга в поле зрения. Конкин в который раз подумал, что было бы по-настоящему здорово, если бы Николай все-таки успел вовремя добежать до своих, чтобы их встретили, как следует. Что бы там ни было, до этого момента всем им здорово везло. Бог войны явно был на их стороне. Да и сейчас то, что немцы не стали использовать собак, было настоящим чудом, которое следовало использовать по-настоящему.

Карту этой местности Иван знал наизусть. Учить и запоминать информацию, которая может пригодиться, его учили еще в детстве, со школьной скамьи. Позже он занимался этим в военном училище, в разведшколе. Память – причудливая штука, очень похожая на кусок материи. Стоит ухватиться за ее краешек, как можно вытянуть на свет весь кусок того знания, которое тебе необходимо в данный момент. Важно только, чтобы ты когда-нибудь впитал эту информацию раньше. А этой информацией Конкин уже обладал. Оставалось надеяться и верить, что Коловрат, его товарищ и брат, вспомнит и поймет их крайний, запасной план. Все остальное было лишь стечением обстоятельств.

Нет, не просто обстоятельства гнали их сейчас навстречу друг другу. Словно огромные зубчатые передачи вселенских часов завертелись быстрее, передвигая неминуемые события навстречу друг другу. А сейчас от Конкина требовался один шаг, маленький, но рискованный. Ваня полез рукой за пазуху и, нащупав ткань нательной рубашки, с силой рванул, а затем до боли вцепился ногтями в нежную кожу на груди, так, чтобы выступила кровь…

– Герр гауптштурмфюрер, – сказал «Петер» вполголоса, но Иоахим Грубер услышал его. Офицер с интересом взглянул на сидящего на корточках перед кустом черники рядового из нового пополнения. Подошел, присмотрелся.

– Внимание! – Грубер поднял руку, остановив цепь. – Господа, есть свежий след!

К нему подбежали остальные следопыты, всмотрелись в черничный куст, около которого все еще сидел на корточках рядовой эсэсовец. Гауптштурмфюрер благодарно потрепал его по плечу:

– Молодчага, Петер. Хоть ты и клоун, но глаза твои остры. Иди в строй, по возвращении на базу я лично прослежу, чтобы тебя наградили. – Грубер выглядел торжествующе. – Господа, у нас появилась надежда повысить престиж службы СС! Благодаря нашему Петеру мы найдем беглецов сами, без солдатни…

Окровавленный лоскуток сняли с куста только после детального осмотра. Конкин, хладнокровный внешне, но кипящий внутри, наблюдал за действиями следопытов. Он еще раз похвалил себя за идею – выглядел «след» на редкость натурально. Купились даже видавшие виды опытнейшие охотники – унтер-офицеры. Они обнюхали лоскуток, нашли, что тот еще теплый, а кровь свежая и пришли в возбуждение, словно охотничьи собаки. Старший, с горящим взглядом, кивнул Груберу и, неожиданно повернувшись к Ивану, подмигнул тому с улыбкой. «Вот идиоты», – раздраженно подумал Конкин.

Эсэсовцы выстроились в форме полумесяца и сузили цепь так, что промежутки между ними составляли не более двух метров, они шли теперь по ложному, заданному Иваном, направлению. Действовали из неверной предпосылки, рассчитывая, что дичь прячется рядом, изнеможенная и испуганная, в какой-то яме.

На самом деле, по прикидкам Конкина, беглецы должны были находиться правее и на три с половиной километра дальше от преследователей. Он-то успел увидеть истинный след метров за пятьсот до того куста с черникой, где «нашел» окровавленную тряпицу. Окровавленный кусок немецкого синтетического бинта, который валялся на земле, Ваня исследовал крайне аккуратно. Кровь на нем была запекшейся, уже побуревшей, так что у беглецов еще оставалась фора. Теперь Конкин мог только надеяться на то, что они сумеют воспользоваться подаренным им шансом уйти.

* * *

Взяв в руки поданную Коловратом лопату, Петер понял все без слов. Он моментально вгрызся в податливую, рыхлую почву в дальнем углу осыпи. Крылатый мальчик с простым русским именем лежал рядом с ним, тяжело дыша. Степан, оглянувшись, с удивлением увидел, что лицо ребенка как будто повзрослело, на него смотрел подросток лет четырнадцати с усталым взглядом и изможденным, покрытым морщинками лицом. Разведчик подумал о том, после того, что испытал Андрюша, не каждый взрослый сумеет сохранить свою психику в порядке. Что уж тут говорить про мальчишку, побывавшего в лапах фашистских садистов-ученых. Вздохнув, Степан привстал и, подобрав автомат под мышку, пошел назад, чтобы убедиться, что не оставил следов. Быстро, но тщательно он осмотрел все, остался доволен и медленно, аккуратно ставя ноги в траве, переступая через ветки так, чтобы не сломать их, пошел к оврагу.

Немец оказался не дураком и вкопался не вертикально вниз, а в боковую стену. Когда Коловрат вернулся, выкопанное Петером пространство уже позволяло спрятать там мальчишку, но этого было мало. Коловрат указал пальцем на автомат и на край оврага. Немец понятливо кивнул и, помедлив немного для того, чтобы взглянуть на мальчишку, полез наверх, где занял позицию для стрельбы. Коловрат нагнулся к Андрею.

– Слушай меня, ангелок, – он погладил мальчишку по голове, стараясь не смотреть на эти крылья, невероятно реальные и такие неуместные на этой земле. Андрюша поднял на него свои затуманенные усталостью и болью глаза. – Мы тебя сейчас спрячем, а сами уйдем. За помощью, понял? Не бросаем мы тебя, ты не подумай.

– Можно мне с вами, дяденька разведчик? – жалобно спросил мальчишка.

– Нельзя, Андрей, нельзя. Ты пионер?

– Октябренок.

– Ну, тогда ты знаешь, что есть такое слово – надо. Давай лезь в яму, я тебя спрячу, – Степан помог Андрею запихнуть свое крылатое тело в приготовленное убежище, еще раз вздохнув про себя: «Эх ты, октябренок несчастный».

Он встал на краю оврага и еще раз оглянулся назад. Внешне все выглядело нормально – свежая осыпь надежно скрывала тщательно рассыпанную ими вокруг выкопанную почву. Узкий лаз в яму был хорошо замаскирован свисающей вниз травой. Утреннее солнце радостно играло своими лучами на их лицах. Коловрат взглянул на немца и улыбнулся ему, тот улыбнулся в ответ…

– Ну что, пошли умирать? – улыбаясь, сказал Степан Петеру. Тот, не зная русского языка, понял разведчика:

– Gott mit uns! [1]

Смерть разведчика

Она придет сама собою,

Узнаешь ты ее, когда

Она тебе родная будет,

Когда часы пробьют нули.

Николай Удальцов всегда любил лес и хорошо ориентировался в нем. Вот и сейчас он шел к базовому убежищу разведгруппы довольно уверенно. Бежал там, где мог, где не мог бежать – шел торопливо. Он специально последовал не тем путем, которым они с Конкиным добирались до Объекта, несмотря на спешку, далеко, по дуге, обошел сожженную деревню.

Идти в одиночку было совсем невесело, хотя и привычно. По старой таежной привычке, унаследованной им еще от деда-охотника, с которым Удальцов провел свое детство, он понемногу вошел в особое, лесное, состояние, в транс. Начал вести с самим собой беззвучный диалог, лишь изредка переходящий в бормотание под нос. Голову его переполняли неприятные тревожащие мысли.

– А что если наши снялись и ушли? – спрашивал он сам себя, ловко по-охотничьи перепрыгивая через бойкий лесной ручеек, тенью проносясь в воздухе и приземляясь на согнутые ноги, чтобы идти дальше, не сбавляя темпа.

– Нет, они не могли уйти, – отвечал он сам себе, проваливаясь по пояс в болото и выбираясь оттуда плавными полукруглыми движениями, вывинчиваясь из податливой почвы. – Времени прошло слишком мало, это только кажется, что мы здесь уже долго, столько всего произошло.

Он шел, думая, что произойдет с ними, если разведгруппа все-таки ушла, что будет, если фашисты нашли их убежище и уничтожили всех? Что произойдет дальше, если разведданные так и не будут доставлены и фашисты сумеют претворить в жизнь свой план? Перед изможденным, доходящим до галлюцинаций сознанием Удальцова возникла цветная и яркая картина будущего.

Полчища разномастных чудовищ вначале заполонят леса, а затем пойдут дальше, в свое наступление. Вначале они пожрут всю лесную живность, а затем, гонимые своими создателями и повелителями, пойдут вперед, сея панику и хаос как среди мирного населения, так и среди бойцов Красной Армии. Так и наступит конец. Танк бесполезен против четырех-пятиметровой твари, которая попросту перепрыгнет через него и будет выуживать людей из бронированной коробки, чтобы растерзать их. Советские самолеты будут бессильны против сотен тысяч летающих гарпий, хищных и юрких. Николай представил себе полчища гарпий, летящие над Московским Кремлем, и внутренне содрогнулся.

– Нет, мы этого не допустим, – пробормотал он сквозь зубы и поморщился, когда нога скользнула по корню дерева, чуть подвернувшись.

С ногами шутить было нельзя, и Удальцов остановился. Присел, осмотрел лодыжку, все было в порядке, ему повезло. Николай встал, перевел дыхание, поколебавшись мгновение, присел. Достал фляжку, припасы и наспех перекусил. Завязал мешок и прилег, вытянув конечности так, чтобы кровь свободно струилась по натруженным долгим движением венам. Закрыл глаза и постарался ни о чем не думать, задышал особым образом, вдыхая носом воздух, заставляя его расслабленно спускаться в самый низ легких, до живота, а затем медленно-медленно выдыхая его через рот. Так, чтобы струи воздуха гладили его нёбо. Полежав так, он почувствовал, что достаточно отдохнул и расслабился. Встать и продолжить движение было непросто, но он, стиснув зубы, преодолел оцепенение. Пошел все быстрее и быстрее, переходя на широкий шаг, то и дело совершая длинные прыжки. И снова побежал.

На исходе дня он дошел наконец до знакомого ему бора. Дремучий лес был неприветлив и хмур, последние лучи заходящего солнца не проникали в чащобу, которая выглядела загадочной и зловещей для обычного человека. Но Николаю этот дремучий лес впереди показался праздничным и гостеприимным. Именно в нем всего в каких-то пятнадцати—двадцати километрах был долгожданный бурелом, где были рация, товарищи, надежда.

Накрывшая мир ночная тьма не остановила его, хотя и порядком замедлила шаги. Идти теперь приходилось неспешно, выбирая безопасные места для того, чтобы поставить ногу. Судя по его внутреннему шагомеру, до убежища оставалось недалеко, и Удальцов, изможденный до крайности, вновь воспрял духом. Натренированное ночное зрение даже в кромешной лесной тьме позволяло видеть окружающий мир. Глаза цеплялись за малейшие частицы световой материи, одни предметы были чуть светлее других. Этого чуть хватало, чтобы разум дорисовывал очертания, позволяя различать стволы деревьев, стоящие на пути, кустарник. Ночное зрение, правда, было несовершенным, двухмерным, так что пару раз Николай оступался, а один раз провалился даже в наполненную водой яму. Но все это было пустяками, всего лишь ценой, которую приходилось платить за скорость.

Вот из-под его ног, потревоженная, выпорхнула ночная птица, оглашая сонный лес истошными воплями. Удальцов поневоле отпрыгнул в сторону, присел на корточки и, вскинув автомат, прислушался. Все было спокойно. Лес жил своей обычной ночной жизнью, повсюду слышались шорохи, издалека донесся еле слышный треск веток, выдавая Михаила Косолапого, обходящего свои лесные владения.

Удальцов встал, подтянул лямки рюкзака и шагнул вперед. В его живот уперлось что-то твердое, похожее на дуло автомата.

– Стой, кто идет? – послышался знакомый шепот.

– Свои, – с облегчением прошептал в ответ Николай. – Олег, ты? А я думал, что мне еще идти и идти.

– Мы тебе навстречу вышли, – шепнул Олег Сухопарый, обнимая товарища. С двух сторон к ним придвинулось еще несколько едва различимых в темноте беззвучных теней. – Ну и волновались же мы. А где Иван?..

Удальцов обреченно вздохнул. Сил взять было практически неоткуда, но он уже знал, что отдыха ему не видать.

* * *

Прочесав всю округу, эсэсовцы не нашли ничего. Не было больше следов, не было никаких признаков прячущихся беглецов. Немцы начали проявлять раздражение, а гауптштурмфюрер, всегда сдержанный, был взбешен. Он понимал, что этого провала ему не простят. Всегда сдержанный, сейчас Иоахим Грубер был сам не свой. Офицер сорвался на фельдфебеля, а когда тот попытался оправдаться, ударил его по лицу, да так, что здоровяк унтер-офицер пошатнулся и едва удержался на ногах. Конкин наблюдал за происходящим внешне спокойно, внутри же он был просто счастлив – у беглецов, ведомых Степаном Коловратом, появился реальный шанс оторваться и уйти.

К гауптштурмфюреру подбежал радист и, опустившись на колено перед офицером, протянул Груберу наушник. Тот замер, подняв руку, эсэсовцы слаженно заняли позиции, кто лежа, кто стоя на одном колене.

– Отлично, герр штандартенфюрер, теперь мы их точно зажмем… да, я понимаю, что время на исходе, да, приложим все усилия, – Иоахим Грубер разговаривал с рацией, стоя навытяжку, как будто он стоял перед своим генералом, координировавшим поиски лично. – Есть, командовать на месте, есть докладывать каждые полчаса…

Не успела прерваться радиосвязь, как из леса раздалась пронзительная трель свистка. Услышав сигнал, эсэсовцы насторожились, но, распознав знакомую форму немецких егерей, опустили стволы. По пологому склону холма, вынырнув из кустарника, к ним торопливо бежали два офицера. Они бежали вверх легко, полные сил и готовые ретиво продолжать поиски. Лицо Ивана – «Петера» вытянулось. Все пошло насмарку.

– Вы взяли ложный след, гауптштурмфюрер, – улыбнувшись, прокричал новоприбывший гауптман егерей. – Мы нашли остатки их трапезы там, – он махнул рукой, указывая направление. Грубер отыскал взглядом Конкина, бросил на него злобный взгляд, но, увлеченный егерями, побежал.

– Цепью, бегом! – рявкнул он команду через плечо. Воспрявшие эсэсовцы развернулись цепью и припустили бегом следом за своим командиром. Конкин почувствовал на себе чей-то взгляд, но не стал оборачиваться. Тревога поползла в его нутро, но, рывком выдохнув воздух, он прогнал неуверенность.

Примятая трава, обгрызенная шкурка сала и крошки галет с головой выдавали направление передвижения беглецов. Выстроившиеся эсэсовцы внимательно наблюдали за гауптштурмфюрером, который вместе с седым унтер-офицером в буквальном смысле слова ползал по полянке на коленях. Вот он поднял свои торжествующие глаза, взглянул на торчащую рядом рябину, одним рывком подскочил к ней, взлетел вверх, точно кошка, посмотрел на развилку.

– Отсюда он наблюдал за нашим передвижением, – крикнул он сверху. – Кора содрана каблуками. Этот парень молодец, он здорово поводил нас за нос.

Гауптштурмфюрер ловко спрыгнул с четырехметровой высоты, выпрямился:

– Но теперь им от нас не уйти. Внимание! – крикнул он. – Я хочу, чтобы их взяли живьем!..

Они вновь выстроились цепью, взяв оружие наизготовку, пошли вперед, шагов через двести слившись с такой же цепью горных егерей. Иоахим Грубер выглядел, точно взявшая наконец долгожданный след гончая. Его хищное лицо было вытянуто вперед, точно вынюхивая спрятавшуюся дичь.

– Мы возьмем их еще до захода солнца, друзья! – радостно крикнул гауптштурмфюрер, обернувшись, но в этот момент откуда-то сбоку ухнул сдвоенный взрыв, а вслед за ним хлестанули длинные автоматные очереди.

Идущий рядом с Конкиным эсэсовец охнул и завалился навзничь с пробитой пулями грудью, Ваня рухнул рядом, прикрывшись его телом, и вскинув автомат вверх, пустил очередь, стараясь направлять дуло не в ту сторону, откуда стреляли в него. Меньше всего на свете он хотел попасть в своих.

Перестрелка разгорелась нешуточная. Грубер, лежа за стволом дерева и не участвуя в перестрелке, с неудовольствием подумал, что вряд ли удастся взять живьем врага, который отбивается с таким ожесточением. Вместе с тем, он не мог запретить своим бойцам стрелять в ответ. С их стороны уже были убитые: два эсэсовца и несколько егерей. Враг использовал преимущество внезапности в полной мере.

* * *

Позиция была выбрана хорошо, и Коловрат пообещал себе, что дорого отдаст свою жизнь. Отстреляв магазин, он бросил косой взгляд на немца: тот спокойно пускал пули вниз, сквозь листву, стараясь попасть и попадая в своих бывших сослуживцев, соплеменников-немцев. Зачем он это делал, почему предал своих? Отвечать на эти вопросы у Коловрата времени не оставалось. А услышав очереди с тыла, Степан понял, что времени у него не осталось ВООБЩЕ. Он улыбнулся, стараясь выглядеть лихо и бодро, хлопнул немца по плечу, тот вполоборота криво улыбнулся ему в ответ и покрутил в воздухе указательным пальцем, показывая, что понял их незавидное положение.

Стрельба с тыла стала особенно беспокойной и неприятной. Присев, Коловрат взглянул на оставшиеся боеприпасы – три полных автоматных магазина и две гранаты. Одну Степан тут же сунул за пазуху, вторую взял в руку, взвел и, широко размахнувшись, швырнул как можно дальше, туда, откуда к ним неслось наибольшее количество свинца. При броске Коловрат привстал, отчего тут же стал доступен для врага. В его плечо и грудь как будто ткнула клювом какая-то большая птица и сразу же свалилась с шеи тяжесть и усталость, прошел страх. Ему, потерявшемуся разведчику, числящемуся убитым среди своих, все стало безразлично, даже сделалось весело.

Он упал, не чувствуя удара, вяло перекатился набок. Медленно-медленно взял автомат и, подтянувшись за деревце, высунул ствол автомата. Выцелил мутнеющими глазами близкую фигурку, одетую в ненавистную серо-зеленую форму, затем потянул за спусковой крючок. С удовлетворением увидел, как фигурка ломается пополам под его очередью, стал выцеливать следующую. Вот еще один фриц занял неразумную позицию, так что Коловрату открылись его поясница и филейная часть. Подавив дрожь в руках, отчего в груди сразу родилась пронзительная боль, он выцелил этот отрезок тела и пустил туда сразу три или четыре пули. Попал. Чащу огласил дикий, истошный вопль раненого. Коловрат довольно улыбнулся, приготовился выстрелить еще раз, но тут что-то трижды тяжело ударило его в спину. Чей-то сапог выбил автомат из его слабеющих рук, ударил в живот так, что Степу согнуло. Послышалась немецкая речь, кто-то наступил сапогом ему на грудь.

Коловрату было уже почти все равно, но тут в его голове словно зазвенел какой-то серебряный колокольчик. У него было одно незаконченное дельце. Разлепив глаза, взглянул вверх – над ним башнями возвышались несколько эсэсовцев, смотрели на него и как будто улыбались. Коловрат кровавым ртом улыбнулся им в ответ, протянул бессильную руку к своей груди, вяло толкнул сапог, который почему-то отодвинулся и снялся, видимо, немцы решили дать ему помереть спокойно.

Пальцы Степана потянулись к груди, покрытой липкой кровью, забрались за пазуху, принялись ласкающе жалеть собственное истерзанное тело. В голове раздавалось биение сердца, с каждым толчком из ран выходила жизнь. Он подумал, что еще совсем молод, что пожил так мало, но тут кончики пальцев его нащупали круглое и твердое кольцо от гранаты.

* * *

Иоахим поднял голову, услышав торжествующие крики своих подчиненных. Услышал, как автоматная стрельба с левого фланга стихла, и вскочил на ноги. Придал себе подобающий значительный и невозмутимый вид. Вытянутый, как палка, пошел вперед, на крики… Громыхнувший взрыв противотанковой гранаты ухнул совсем близко, дыхнув в самое лицо гауптштурмфюрера смертью и бездной. Его швырнуло навзничь, поясницу пронзила острая боль, но сознания Грубер не потерял. Сквозь оседающую пыль, вздернутую вверх взрывом, до Иоахима донеслись истошные крики, рядом показался обеспокоенный шутник Петер, который совсем недавно так напутал со следом, невольно замедлив ход погони.

– Вы ранены, герр гауптштурмфюрер? – с тревогой крикнул он Груберу. Лицо его в этот момент на мгновение показалось Иоахиму до странности знакомым, как будто он видел его раньше, но озарение не пришло.

– Пустяки, солдат, что там произошло? – он приподнялся, сел, превозмогая боль начал вставать на ноги, Петер почтительно поддержал своего командира за бок и охнул:

– Да у вас из бока торчит палка, видимо, воткнулась при падении, – он потянулся было, чтобы выдернуть ее из раны, но Грубер сердито ударил его по руке, ослаблено пошатнулся и прислонился к деревцу.

– Пустое, Петер! Что произошло?

– Мы сняли русского, герр гауптштурмфюрер, – начал докладывать рядовой, частя и сбиваясь. – Обошли его с тыла. Ганс, молодчина, ударил в спину очередью. Перевернули на спину, Ганс поставил на него ногу. Русский, скотина, столкнул с груди сапог, ребята подумали, что он заслужил солдатскую смерть, а у этого фанатика за пазухой оказалась граната.

Грубер взглянул на лицо подчиненного. По честному немецкому лицу Петера текли слезы, оставляя дорожки в покрывшей кожу пыли. Иоахим на мгновение подумал о том, сколько таких простых немецких мальчишек теряют свои жизни прямо сейчас по всему миру или плачут, теряя своих товарищей у себя на глазах. Он прогнал из сердца эту щемящую сентиментальную слабость, не выгнав совсем, но запрятав поглубже:

– Соберись, солдат! – Петер выпрямился, вытер лицо рукавом. – Быстро позови гауптмана егерей и моего фельдфебеля.

Эсэсовец бросился выполнять приказ, но гауптман и фельдфебель уже спешили к нему с обеспокоенными лицами, а за ними бежал невесть откуда взявшийся военный врач. Грубер вздохнул, выпуская воздух сквозь сжатые от боли зубы.

Предатель бежал, но радоваться свободе ему оставалось недолго. Кольцо погони неумолимо сжималось вокруг него. Эсэсовцы и егеря криками загоняли его, но тот, петляя, словно заяц, ухитрялся все время оставаться чуть впереди, то и дело огрызаясь яростными жалящими автоматными очередями. Высунувшийся вперед гауптман егерей получил легкое касательное ранение в руку и теперь командовал погоней сзади, окриками подгоняя вперед своих подчиненных.

Конкин в который раз скрипнул зубами. Все пошло насмарку. Он своими глазами видел смерть Коловрата, заплакал, не сдержав слез. К счастью, Грубер отнес его слезы на счет убитых «товарищей». Сейчас они загонят эсэсовца-предателя, и тот под пыткой выдаст его, подумал Конкин. Он устало вздохнул: будь что будет, и пошел вперед, на стрельбу, не желая больше нагибаться и прятаться от пуль.

Петер Хессбрук бежал отчаянно, из последних сил напрягая ноги, стремясь уйти как можно дальше, чтобы запутать погоню, чтобы увести преследователей прочь от тайника, где он спрятал мальчишку-«ангела». Петер знал, что сам он – уже покойник, знал, что впереди его ждет мучительная смерть, но это не пугало его. Лицо Петера сияло радостью, он был горд и счастлив тем, что сумел продержаться так долго.

– Господь вознаградит меня, – крикнул он, опустошая автоматный магазин в своих недавних сослуживцев, с которыми больше не желал иметь ничего общего, стреляя в этих нелюдей, прихвостней антихриста.

Петер Хессбрук не был ни антифашистом, ни коммунистом-подпольщиком. Он был простым немецким парнем, добровольно вступившим в Орден СС. Но самым главным его качеством было то, что Петер был ярым католиком, приведенным в религию собственной матерью. В Третьем рейхе не очень-то жаловали христианство, но поначалу Хессбрука это не беспокоило. Привлеченный блеском эсэсовских мундиров, обрядов и почета, окружавшего службу, он чувствовал, что делает правильное дело, участвуя в погромах евреев, распявших Христа.

Понимание пришло к нему после первого же визита к «Яме», когда им приказали избавиться от бракованного «материала». Шок, испытанный богобоязненным Петером при расстреле детей, был настолько силен, что вся его душа перевернулась.

Он жал на курок механически, не следя за тем, куда летят пули. Взгляд его был прикован к лицам товарищей, которые наслаждались убийством детей, а онемевшие губы шептали: «Не повинуюсь лжепророкам».

Появление «ангела», которого пытали эти подонки в белых халатах, стало последней каплей. Собственная жизнь давно уже не была сколько-нибудь ценна для Петера Хессбрука, до этого дня он жил словно по инерции, но теперь он понял, для чего Господь берег его все это время. Он понял, как сможет отмыться от пролитой детской крови, запятнавшей его душу, казалось, навсегда.

Теперь он шел на смерть исполненный радости, не жалея ни о чем, ЗНАЯ, что он попадет на Небеса и мечтая лишь об одном – не дать приспешникам сатаны добраться до спрятанного им «ангела». Он бежал вперед, проскочил через густой кустарник одним махом, оказался у края высокого обрыва и, не колеблясь, прыгнул вниз, сжав вместе ступни ног и согнув колени так, чтобы превратиться в пружину, как его учили на курсах парашютистов. Повезло, он упал удачно, перекатился на бок и бросился бежать и бежал бы так, пока не взорвется его сердце, но тут левая нога его провалилась в трещину между корнями деревьев и кости голеностопа хрустнули. Петер рухнул, его мозг пронзила жгучая боль, но он даже не застонал, продолжая радостно улыбаться.

* * *

Погоня растянулась, стрельба почти стихла. Конкин вырвался вперед, оставив впереди себя лишь преследуемого и одного эсэсовца, того самого, что первым встретил его ночью у речушки и добродушно дал прикурить. Теперь Иван продемонстрировал отличные навыки спринтера. Когда преследуемый, не раздумывая, сиганул с обрыва, эсэсовец прыгнул следом, Конкин, давно плюнувший на все, последовал за ним. Съехал многострадальной задницей по почти отвесному склону и… уткнулся в спину резко остановившегося эсэсовца. Тот, выставив вперед свой автомат, ошарашено смотрел вниз, на лежащего у его ног загнанного окровавленного человека, чей рот разрывала перекошенная безумная улыбка.

– ПЕТЕР?! – проговорил эсэсовец, неуверенно целясь из автомата в лежащего, но не решаясь нажать на спусковой крючок.

– Да, Михаэль, это я, я – спаситель «ангела», – лежащий на земле Петер поднял ствол автомата, собираясь выстрелить, но автомат Михаэля выплюнул короткую очередь, заставившую тело несчастного изогнуться на земле и навсегда замолчать.

Михаэль повернулся и уперся взглядом в Ивана Конкина. Глаза его округлились, он собрался было криком оповестить остальных, но Конкин не дал ему такой возможности. В упор, не целясь, он выстрелил короткой очередью в оппонента, а потом коротко, но очень сильно, как следует вложившись, ударил еще стоящего эсэсовца в челюсть, отчего тот рухнул как подкошенный. И, сделав глубокий вдох, нырнул в ближайшие кусты, стараясь не думать о том, что от невероятных нагрузок его сердце может лопнуть.

Грубер был в бешенстве. Да, русский партизан, или диверсант, был убит. Убили и предателя. Но какой ценой?! Пять погибших и трое тяжелораненых эсэсовцев. О потерях среди егерей он не хотел даже думать, предоставляя эту заботу раненому в руку гауптману. А когда он представил себе, что скажет штандартенфюрер, когда узнает о потерях личного состава и о том, что ценнейший научный материал вернуть не удалось, ему хотелось застрелиться. Поэтому он, несмотря на вопросительные взгляды радиста, продолжал откладывать неизбежный сеанс связи.

– Какого черта вы посмели стрелять на поражение?! – гауптштурмфюрер порывался вскочить с носилок, на которых лежал после того, как доктор вынул-таки из него сучок и тщательно перебинтовал рану. Но заботливая рука медика тяжело ложилась на его плечо каждый раз, едва он собирался подняться. Да и нешуточная боль в пояснице не позволяла ему встать.

– Простите меня, герр гауптштурмфюрер, – произнес стоящий перед ним фельдфебель, мрачно глядя в землю. Он очень уважал и боялся своего командира, покрытого ореолом воинской славы и загадочности, а уж гнев далекого штандартенфюрера СС казался ему чем-то вроде гнева олимпийского бога Зевса, способного испепелять ударами молний неугодных ему людишек. – Нам просто катастрофически не везет…

Гауптштурмфюрер Грубер хотел было объяснить идиоту фельдфебелю, какой именно сорт людей преследует невезение, как в стройный ход их беседы ворвался эсэсовец, бежавший к ним с истошным криком:

– «Ангела» нашли! Герр гауптштурмфюрер, «ангела» нашли!..

Ночные знакомства

Друзей ты новых не бойся,

Улыбку им подари,

Дружбой весь мир пронизан

И отсветом яркой зари.

Удальцову все-таки довелось отдохнуть и выспаться. Когда он дошел до землянки, Николай с удивлением почувствовал, что вокруг него – множество людей, большинство из которых спали прямо на земле, но дежурные дисциплинированно стояли на часах. В нос ему ударил запах махорки и чеснока.

– Партизаны, – шепотом пояснил Олег Сухопарый, ведя Удальцова за локоть к палатке, еле различимой в темноте. – Кстати, поздравь меня, я больше не старший.

– Как так? – тоже шепотом спросил Николай.

– Всего несколько часов назад мы приняли десант с Большой Земли.

Они подошли к палатке и стояли теперь в нескольких метрах от нее, Олег продолжал рассказывать:

– В составе десанта – офицер, который очень хорошо тебе известен. С момента прибытия он возглавляет операцию. Ой, да у нас столько всего нового произошло, ты же ничего еще не знаешь. В общем, дуй в палатку умываться, а потом к нам в землянку, на совещание…

Седой почти не изменился с момента их последней встречи. Такой же строгий и собранный, опрятный, он внимательно склонился над картой и, делая пометки на ней и в своем блокноте, невозмутимо выслушал сбивчивый и до сумасшествия невероятный доклад Удальцова.

– Да ты не думай, что старик совсем выжил из ума, – после непродолжительной паузы заявил он Николаю. – Я бы, естественно, в жизни не поверил в этот бред, если бы не многочисленные перекрестные свидетельства, прямо указывающие на проведение подобных опытов фашистами. Между прочим, именно в рамках операции «Янычар» вашу группу и забросили в этот лес.

Седой потрепал Удальцова по плечу и, дав тому карандаш, потребовал еще раз, на карте уже, показать весь путь, сверить все ключевые точки.

– …Та-ак, – задумчиво протянул он. – Плясать мы, естественно, будем от «Ямы». А ты что стоишь? – спохватился он, взглянув на застывшего Удальцова. – Ну-ка немедленно спать! Завтра поведешь нас туда. Кстати, как ты назвал фамилию того офицера, которого вы встретили у сожженной деревни?

Старшой не отличался тугой памятью и старческим склерозом, просто он любил переспрашивать. Так ему лучше думалось, и Николай терпеливо повторил:

– Коловрат, Степан Коловрат, товарищ… – но Седой перебил его:

– Без званий, дорогой, без имен и званий, кхе… формально, меня здесь нет, ты понял? Вот что странно, я ведь лично готовил Степу, он талантливый и везучий разведчик, мы-то считали, что вся эта группа погибла, а он жив, вишь ты, – он пристально взглянул в глаза Удальцову и неожиданно произнес:

– Кстати, я рад тебя видеть. Надеюсь, что и твой друг Ваня пребывает в добром здравии…

– Я тоже рад видеть вас, – хрипло ответил Удальцов.

– А теперь немедленно спать! – не терпящим возражений тоном приказал Седой, и Николай с огромным удовольствием исполнил приказ, завалившись на застеленной в углу лежанке. Засыпая, сквозь пелену забытья он все еще слышал бормотание Седого, слышал скрип его карандаша по бумаге, но очень скоро сознание Удальцова накрыло мягкой пуховой подушкой долгожданного сна.

Во сне он почему-то отчетливо понимал, что находится вне реальности. Николай увидел Степана Коловрата. Только был его лесной знакомец в этом сне почему-то совершенно седым как лунь, с длинными волосами и бородой. Он ласково и печально улыбался Николаю, но ничего не говорил, и, исчезая насовсем, помахал ему рукой на прощание…

Затем по какой-то прихоти сознания видел Коля странного мальчишку с ангельскими белыми крыльями, порхавшего над верхушками деревьев, стремясь взлететь высоко-высоко, чтобы скрыться от преследовавших его фашистов. Он взлетал все выше и выше, но пущенная с земли беспощадная автоматная очередь настигла его в ярко-голубом небе. Николай увидел брызги алой крови, летящие от простреленного ангела, увидел, как тот, завертевшись волчком, сложил крылья и камнем полетел вниз.

Мерзкие серо-зеленые фигурки фашистов подбежали к лежащему телу, засуетились возле него. Николай почувствовал прилив грусти и тоски, словно изверги вырвали кусок его сердца, но сон повлек его дальше. Николай увидел бегущего к нему Ваню Конкина. Тот почему-то был одет в эсэсовскую форму, которая была ему к лицу. Он бежал к Николаю отчаянно, огромными прыжками, но приближался медленно, словно что-то мешало ему. Конкин остановился, присел на корточки и, выпрямляя свое могучее тело, прыгнул, прорвав завесу и приблизившись вплотную к Николаю. Иван кричал:

– Быстрее, Коля, быстрее! Просыпайся быстрее!

Удальцов открыл глаза и в темноте землянки увидел над собой обеспокоенное лицо Олега. Тот тряс его плечо. Олег озабоченно сообщил моргающему спросонья Николаю:

– Собирайся, в темпе! Скоро выход!..

* * *

Нет, теперь это не было провалом. Хотя и победой назвать такой исход поисковой операции назвать было нельзя. Изрядно потрепанные, эсэсовцы несли из чащи к избитой колее лесной дороги срубленные из жердей носилки с тяжелоранеными. Впереди гордо, словно штандарт победы, несли самого гауптштурмфюрера Грубера, которому военный врач настрого запретил вставать, заявив, что при малейшем движении рана откроется и кровотечение погубит молодого и многообещающего офицера СС. Следом за ранеными усталые немецкие егеря тащили тела убитых, в том числе и предателя, убитого очередью в упор, несмотря на категорический приказ взять его живым. Собирать останки русского диверсанта после взрыва противотанковой гранаты после короткого совещания не стали. Сбитого в воздухе «ангела» после инструктажа по радиостанции двое хмурых эсэсовцев тщательно упаковали в брезент и первым вынесли из леса под личным контролем фельдфебеля.

У самой дороги гауптштурмфюрер все же, несмотря на требования врача, остановил эсэсовцев, с почетом несших его носилки на плечах, и при помощи крепких рук своих подчиненных встал на ноги. На дороге их ждала целая кавалькада грузовых автомобилей, сопровождаемых бронетранспортерами, мотоциклами и личным автомобилем самого штандартенфюрера, прибывшего, чтобы услышать доклад об операции. Победоносный выход из леса Иоахима Грубера, побледневшего от боли, но стойко переносящего мучения, резко поднял его авторитет в глазах начальства.

Генерал СС Герхард Оттерс лично отвел гауптштурмфюрера в свой автомобиль, заботливо придерживая его под локоть. Сердито отмахнулся от назойливого гауптмана егерей, на оцарапанную руку которого был намотан нелепый ворох бинтов, и выслушал доклад Грубера только после того, как тот с комфортом устроился на заднем сиденье его автомобиля. Облегченно вздохнул, узнав, что плод «научных изысканий» возвращен, лишь махнул рукой на извинения гауптштурмфюрера:

– Пустое, Иоахим, это все пустое, – штандартенфюрер тронул за плечо своего шофера, – Поехали, Александр, только аккуратно, гауптштурмфюрер ранен.

Оттерс снова обратился к Груберу:

– Ничего страшного, главное, что вы уничтожили этого предателя. Кстати, что это был за русский фанатик?

– Мы пытаемся это выяснить, герр штандартенфюрер, – Грубер стиснул зубы и зашипел от боли, когда автомобиль, несмотря на усилия водителя, въехал в глубокую колею. – Этот русский взялся неизвестно откуда, мы даже не сразу поняли, что он присоединился к беглецам…

– Это был заговор внутри Объекта? – штандартенфюрер Герхард Оттерс озабоченно посмотрел на гауптштурмфюрера Грубера. – Поймите, Иоахим, мы должны выявить все корни, которые могли пустить эти негодяи, и если в наших рядах остались их сообщники, необходимо выжечь их каленым железом!

Задумавшись, Грубер ответил не сразу. Он помолчал, морщась от боли, с благодарной улыбкой принял предложенную штандартенфюрером южноамериканскую сигару, закурил. Выпустив ароматный дым из легких, он медленно произнес:

– Мне кажется, герр Оттерс, что это самое обыкновенное стечение обстоятельств, – он еле заметно кивнул головой, словно соглашаясь с самим собой, штандартенфюрер вопросительно изогнул бровь. – Знаете, на войне случается всякое. А здесь, на этом Объекте, и так творится немало чертовщины, так что у меня нет никаких сомнений, что бедняга эсэсовец – никакой не предатель. Он попросту свихнулся от расстрелов, а тут еще этот «ангел»…

– Я поднял его личное дело, – сказал генерал СС, – мои выводы полностью совпадают с вашими, дорогой Грубер. Вы молодчина, что так решили этот вопрос. Наш профессор в бешенстве, но мы найдем способ загладить свою вину. Но с русскими, праздно шатающимися около Объекта, необходимо покончить раз и навсегда! – штандартенфюрер в раздражении хлопнул ладонью по колену, – впрочем, профессор Габриэль Лортц просил разрешения освободить окрестные леса от наших поисковых групп – он хочет на деле испытать своих крошек. Я уже дал ему свое согласие. В любом случае мы ничем не рискуем, я видел его воспитанников в деле. Да-а, – промолвил он задумчиво, – мне даже жаль этого эсэсовца, как там его звали? Петер?..

Внезапно лицо Грубера перекосилось, глаза округлились, а рот открылся. Что-то словно щелкнуло в мозгу Иоахима, и картинка полностью сложилась в его голове. Он перегнулся вперед и хлопнул по плечу шофера, не обращая внимания на проснувшуюся от резких движений боль в раненой спине:

– Остановите автомобиль, Александр! – не обращая внимания на недоумевающий взгляд штандартенфюрера, Грубер распахнул дверь автомобиля и, высунувшись, громко позвал: – Фельдфебеля ко мне, живо!

От внезапной остановки автомобиля генерала СС, шедшего вторым за головным бронетранспортером, стала вся колонна. Крик гауптштурмфюрера за поднявшимся шумом расслышали не сразу, но он крикнул еще раз, громче. Мгновение спустя фельдфебель, сидевший в кабине следующего грузовика, уже бежал к нему.

– Немедленно доставьте мне этого новенького, как там его, кажется, Петера? – спросил Грубер, сделав спокойное лицо. – И на всякий случай возьмите с собой еще двух, нет, лучше трех бойцов…

Фельдфебель, козырнув, умчался исполнять приказ. Штандартенфюрер тронул Грубера за плечо:

– Что-то случилось, Иоахим? – спросил он обеспокоенно.

– Одну минуту, герр Оттерс, – сквозь зубы проговорил гауптштурмфюрер, – прошу прощения, но эту ситуацию необходимо прояснить немедленно!..

Он с тревогой глядел в сторону хвоста колонны, где уже поднялась суматоха. Не прошло и минуты, как встревоженный фельдфебель подбежал к автомобилю:

– Ничего не понимаю, герр гауптштурмфюрер, его нигде нет! – он почти кричал, его лицо покраснело от волнения. – Я лично обежал всю колонну…

Штандартенфюрер покраснел от гнева, сердито глянув на Грубера, но ничего не сказал. Открыл дверь, вышел из автомобиля и, хлопнув дверцей, громко крикнул:

– Общее построение! Выставить караулы! – гауптштурмфюрер Иоахим Грубер второй раз в жизни почувствовал себя дураком. Он вспомнил, где видел этого «простого немецкого парня».

* * *

Иван видел все благодаря хорошо выбранной позиции. Ему легко удалось исчезнуть в лесу из-за поднявшейся суматохи. Удивительно, но дотошные и педантичные немцы не обратили внимания на его исчезновение. Прочесывая лес, они криками вспугнули затаившегося мальчишку с крыльями, тот выпорхнул из ямы и взлетел над лесом. Страшно было наблюдать за его полетом над этим глухим, богом забытым лесом. Конкин испытал странное ощущение, словно все происходящее вокруг нереально, но быстро одернул себя. Все вокруг было реальным: и этот лес, и мальчишка, и немцы, которые, отчаявшись догнать «ангела», беспощадно расстреляли его в воздухе, что удалось им далеко не с первой попытки, а затем куда-то уволокли его замученное тело.

Видел Иван и их отступление из леса, больше смахивавшее на позорное бегство. Нагруженные телами убитых и ранеными, они вышли цепочкой, не устроив даже переклички, так что Конкин понимал – его уход остался незамеченным. Особой радости он не испытывал: измотанный постоянным напряжением, он прежде всего нуждался в отдыхе. Да и пережитые накануне воспоминания не прибавляли ему особой жизнерадостности.

Иван присел на травку и вздохнул. Сидя на склоне высокого холма, он видел, как немцы погрузились в ожидающую их колонну автотехники, тронулись и поехали вперед. Конкин снял эсэсовский рюкзак, хозяйственно прихваченный им в стане врага. Достал термос, который оказался до половины заполненным уже несвежим куриным бульоном. Не поморщившись, выхлебал его, как есть, чуть теплый, с застывшим жиром. Нашел в рюкзаке бумажный сверток, в котором оказались бутерброды с колбасой. Ваня набросился на трофейное пиршество, наслаждаясь вкусом немецкой колбасы и пытаясь вспомнить, когда в последний раз он ел так вкусно. Попутно он рылся в рюкзаке убитого на его глазах человека, не испытывая при этом ни малейшей брезгливости. Судьба распорядилась так, что ему достались вещи немца, оказавшего отпор своим озверевшим соплеменникам, так что он старался отнестись с уважением к памяти убитого. Впрочем, ничего ценного в рюкзаке не было, он сложил все обратно и аккуратно поставил вещмешок у корней раскидистой сосны, надеясь, что когда-нибудь вернется сюда, чтобы почтить память Степана Коловрата и немца Петера, дезертирством которого он так удачно воспользовался.

По облаку пыли, которое остановилось в одном месте, Конкин понял, что колонна остановилась. Достав бинокль, который он тщательно берег в чехле за пазухой, Иван всмотрелся в происходящее на дороге. Впрочем, с такого расстояния десятикратное увеличение много не дало, но главное он различил: немцы наконец-то догадались устроить построение и перекличку. Вот теперь его отсутствие наверняка обнаружат, но уже будет поздно. Вряд ли они решатся продолжать поиски.

Конкин довольно ухмыльнулся при мысли о том, как ловко он сумел провести этого самодовольного гауптштурмфюрера, добывая информацию у него под носом. Впрочем, расслабляться не следовало, день был уже на исходе, и до наступления тьмы Иван хотел оказаться как можно дальше отсюда. Была у них с Николаем одна договоренность по месту на случай, если они разделятся, но было это еще до начала всех перипетий, и Конкин, не зная, жив ли Удальцов, не мог надеяться на это. Поэтому он вздохнул и поплелся к точке сбора, на которой он договаривался о встрече с покойным ныне Коловратом.

Он добрался до места затемно. Прежде чем идти к груде камней, за которыми находился тайник, Конкин тщательно осмотрелся с удаления, но не обнаружил ничего подозрительного. Он знал, что немцам не удалось взять Коловрата живьем, так что теоретически узнать о существовании тайника им было неоткуда, но жизнь уже приучила его к осторожности. Убедившись наконец, что все спокойно, Иван ползком добрался до места, пыхтя, отодвинул большой плоский камень, скрывавший тайник, в котором хранились его пожитки. Схватил увесистый вещмешок, прополз метров сто и только тогда побежал.

Несмотря на неумолимо надвигавшуюся ночь, место для лежки Конкин выбирал очень тщательно. Он забрался поглубже в лес, отыскал непроходимый кустарник, дурно пахнущий из-за находившегося неподалеку болотца, продрался сквозь колючие кусты лесной малины и устроился поудобнее между корнями. Испытывая почти экстатическую радость, скинул с себя ненавистную эсэсовскую форму и натянул комбинезон разведчика. Достал лежалые припасы, перекусил теплым подтаявшим салом с окаменевшей галетой. Поел. Подумав, вытянул со дна вещмешка фляжку, полную теплого шнапса. Конкин не был алкоголиком, он вообще не любил спиртного, но сейчас он нуждался в успокоении. Сделал добрый глоток, нашарил портсигар и, плюнув на маскировку, закурил.

Над лесом царила тишина, нарушаемая лишь стрекотанием кузнечиков и криками далеких невидимых птиц. Место Иван выбрал хорошее, глубокое, запрятанное, но и сам обозревать местность почти не мог. Впрочем, побывав в стане врага, он был убежден, что немцы не готовы проводить крупную войсковую операцию по поиску. Куда больше его заботили плоды научных изысканий садистов в белых халатах. Впрочем, усталость быстро взяла свое, и Ваня, разувшись, чтобы отдохнули натруженные ноги, забылся тревожным сном.

* * *

Профессор Лортц был рассержен. Впрочем, сказать, что светило германской науки рассердилось, значило не сказать ничего. Габриэль Лортц был взбешен. Брызжа слюной, он орал на стоящих напротив него штандартенфюрера и гауптштурмфюрера СС. Ни их чины, ни принадлежность к могущественному ордену не значили ничего в глазах любимца самого фюрера.

– Да вы знаете, что он для меня значил?! – орал профессор, тыкая пальцами в пулевые ранения на теле «ангела». – А ваши головорезы его попросту расстреляли! Он нужен был мне живым! Понимаете, живым! Это все, о чем я просил!

– Господин Лортц, послушайте, обстоятельства сложились так, что солдаты вынуждены были стрелять, иначе предмет ваших исследований мог попасть к русским… – попытался было урезонить разбушевавшегося профессора штандартенфюрер, но тот перебил генерала СС:

– Плевать мне на обстоятельства! Плевать! Вы и ваши молодчики только путаетесь у меня под ногами! – Лортц шумно выдохнул и, зажмурившись, потер руками голову. – Неужели вы не понимаете, насколько важны мои изыскания?! Да если все пойдет как надо, мы сможем выиграть войну, не вставая со стульев! Разберитесь с этими русскими! Я хочу, чтобы ни одной живой души не было возле Объекта… Да, впрочем, не трудитесь! Позаботьтесь только о том, чтобы ни один немецкий солдат не выходил сегодня за территорию, хоть это вы сможете обеспечить?!

Профессор подозвал своего ассистента, они принялись о чем-то шептаться. Штандартенфюрер повернулся к Груберу:

– Видите, какая получилась неразбериха из-за вашего ротозейства? – генерал говорил сдержанно, с улыбкой, но в его голосе чувствовались сталь и недалекая перспектива разжалования, Грубер поежился. – Удвойте караулы, проследите, чтобы ваши солдаты не бездействовали, я хочу, чтобы каждый человек на Объекте был занят делом. И разберитесь с этим Петером. Завтра я жду от вас подробный доклад.

– Господа, – прервал их профессор Лортц. За эти несколько секунд он уже успел успокоиться и снова улыбался. – Прошу вас простить мне этот всплеск эмоций, все дело в постоянном утомлении, я прекрасно понимаю, что издержки возможны в любом деле, а война доставляет всем нам особенно много хлопот. Итак, этой ночью я выпускаю моих малышек на свободную охоту. Снабженные ночным зрением и сверхчеловеческой силой, они вычистят леса от коммунистической грязи. Штандартенфюрер, – Габриэль Лортц посмотрел на генерала СС, – прошу вас не ругать Иоахима, он хороший солдат, верный делу рейха. Он будет полезен мне в дальнейшем. А сейчас прошу вас всех пройти за мной. Вас ждет незабываемое зрелище – вы увидите секретное оружие Третьего рейха во всем его величии. Я выпускаю гарпий и церберов на свободную охоту…

* * *

– А я вас знаю, дяденька, вы – фашист! – Иван моментально открыл глаза, но ночная тьма растворила зрение, не позволяя увидеть, кто произнес эти слова. Впрочем, этот детский голос был хорошо знаком Конкину. Он задрожал всем телом и почувствовал, как по пересохшему рту растекается металлический привкус крови. Зрение понемногу сфокусировалось, и перед самыми глазами его из кромешной лесной тьмы проявился силуэт огромного неправдоподобного существа.

– Я не фашист, я советский солдат, – стараясь, чтобы голос его звучал ровно и спокойно, сказал Иван Конкин. – Если ты пришел убивать – убивай. Мне бояться уже нечего.

– Советский? Советский… сссоветссский… – зашелестело все вокруг, – нет, мы не тронем советского солдата… мы тоже советские. Фашисты нас заставляют, а мы не хотим…

Не выдержав, Иван плавно протянул свою руку, дотянулся до нагрудного кармана гимнастерки. Достал оттуда зажигалку и, несмотря на опасения, что эти твари кинутся и растерзают его, чиркнул колесиком. Огонь не схватился, шорохи усилились, но никто на Конкина не бросался, хотя шорохи и неясные вздохи слышались теперь отовсюду. Почувствовав себя увереннее, Ваня чиркнул зажигалкой еще раз. Со второй попытки пропитанный бензином фитилек вспыхнул наконец. Глазам изумленного разведчика предстала лесная поляна, выбранная им для ночлега. Прямо перед Конкиным, на колючих кустах сидела увиденная им в клетке немецкого Объекта гигантская белка с клыками, сложив лапки на груди, она пристально смотрела на сидящего на земле Ивана. Все пространство вокруг было заполнено разнообразными тварями: на ветках деревьев сидели крылатые «гарпии», неподалеку из темноты выступали силуэты еще двух «белок», по сторонам, почти касаясь своими телами изумленного разведчика, в траве шелестели зеленые пресмыкающиеся твари.

– Помнишь меня? – проговорила «белка» детским голоском. – Это я, Андрюша. Я тебя сразу узнал по запаху. А еще у тебя смешной шрам на лбу, – существо неожиданно быстро вытянуло вперед свою беличью лапу и осторожно коснулось длинным когтем лица Ивана. Разведчик вздрогнул, но не отстранился.

– Вы все – дети?! – уже зная ответ, но все равно не желая в него верить, спросил он.

– Да, – ответил за всех Андрюша. – Мы советские дети. Посмотри, что с нами сделали фашисты! – при этих его словах вся поляна одновременно огласилась шелестящими печальными вздохами. – Если ты советский солдат, давай дружить!

– Давай, я и есть ваш друг, – сказал Иван и пообещал. – За то, что они с вами сделали, мы отомстим. Пощады им не будет. Но вы должны мне все рассказать. Объясните, почему вы нападаете на партизан, почему гонялись за нами?

– Мы все тебе расскажем, – «белка» печально вздохнула и, повернувшись к другим существам, произнесла:

– Девочки, идите ближе.

Превращение

Обманом завлечен был витязь,

Чтоб пешкой стать в чужой игре,

Безвольный, пойман он был в сети,

Сверх меры силой одарен…

Иоахиму Груберу сильно нездоровилось. Он страдал от сильнейшей боли в раненой пояснице, но старался не подавать виду, чтобы не ронять боевой дух своих подчиненных.

Короткий сон, который по понятным причинам пришлось провести на животе, нисколько не освежил его. Скорее, наоборот. Иоахим проснулся подавленным, вялым. Зрение его помутилось. Тем не менее он постарался не попадаться дотошному врачу на глаза, желая избежать мучительной перевязки. Ему не пришлось прикладывать особых усилий – несмотря на ночное время, у врача и так хватало дел. Продрав глаза, Грубер взглянул на часы – стрелки показывали полтретьего ночи. Спать больше не хотелось.

Охая, Грубер натянул на себя форменные брюки и сапоги, начищенные до блеска заботливой рукой денщика, кривясь от боли, подошел к зеркалу, взбил пену, побрился опасной бритвой. Как следует умылся до пояса, начал обтираться полотенцем, но, неловко повернувшись, вызвал новый приступ боли. Не сдерживаясь, так как он был один в своей комнате в бараке, застонал, давая выход боли. Дверь в комнату приоткрылась, в щель просунулось подобострастно-обеспокоенное лицо денщика, но едва гауптштурмфюрер косо взглянул на него, денщик исчез, словно его ветром сдуло. Грубер натянул на себя рубашку, китель, портупею и, довершив свою парадную экипировку фуражкой, вышел из комнаты, оставив дверь нараспашку.

Он прошелся по Объекту, понаблюдал за работой заключенных, которые вывозили из подземного тоннеля полные землей тачки, посмотрел на своих эсэсовцев и, отмахнувшись от нелюбимого им лейтенанта, который приготовился к докладу перед Грубером, пошел к профессору Лортцу. Его интересовало, как проходит охота выпущенных ученым на свободу «малышей». Прошел три ряда ограждений, которые охраняли хмурые невыспавшиеся эсэсовцы, вошел в святая святых – оборудованные для исследований помещения. Несмотря на поздний час, профессора он застал за работой, тот возился со своими непонятными ретортами и аппаратами, которые, очевидно, были включены на полную мощность – от них шел заметный гул электрического напряжения.

– А, Иоахим! – обрадованно воскликнул профессор, поднимая глаза от заваленного бумагами стола и щурясь сквозь стекла очков. – Рад вас видеть, мальчик мой! Расскажите, как вы себя чувствуете?

– Ничего, господин профессор, – Грубер снова поморщился от боли в раненой пояснице. – Рана немного беспокоит, но это пустяки, бывали у меня ранения и похуже этого.

– Вы должны беречь себя, – произнес профессор и крикнул:

– Анна, принесите нам два кофе!

Из-за фанерной перегородки послышался звон посуды и гудение кипящего чайника. Профессор, охая, выпрямил затекшую спину, поднял руки над головой, сделал несколько взмахов, разгоняя кровь по телу, и повелительно-ласковым жестом позвал гауптштурмфюрера за круглый столик, стоящий в углу кабинета. Тот охотно повиновался, сел на удобный обитый кожей стул с мягким сиденьем из конского волоса, поерзал, выбирая позу, при которой его спина болела бы меньше.

Габриэль Лортц, сидевший напротив, озабоченно вглядывался в его телодвижения. Из-за перегородки вышла светловолосая красивая девушка со строгим и каким-то безжизненным лицом. Перед собой она несла серебряный поднос, на котором красовались две фарфоровые чашки на блюдечках, пышущий паром кофейник из нержавеющей стали и неизменная бутылочка французского коньяка.

– О, благодарю вас, Анна, – профессор довольно потирал ладони, глядя, как его ассистентка умело прислонила поднос к столу одним краем и расставила приборы перед ним и гауптштурмфюрером. Иоахим Грубер внезапно вгляделся в лицо девушки, которую он видел до этого только мельком, и почувствовал, как некое сладкое тепло, скрадывая даже невыносимую боль в спине, растеклось по низу его живота. Ловкие, точные движения красивых белых рук девушки нарисовали в воображении Иоахима разные скабрезные образы. Вот девушка ставит поднос на стол, подходит к нему вплотную. Садится на колени. Начинает гладить его своими ручками, тонкие длинные пальцы расстегивают пуговицы его формы, забираются под рубашку, в штаны. Начинают гладить его мужские принадлежности.

Усилием воли гауптштурмфюрер подавил свое разыгравшееся воображение и, вздохнув, взялся за чашку, наполненную заботливой рукой девушки. Та постояла какое-то время у столика, бросая на Иоахима странные взгляды, словно вдруг заглянула в его мысли и увидела картины, что рисовало воображение молодого еще мужчины. С невозмутимым лицом девушка повернулась на каблуках и вышла из комнаты, скрывшись за перегородкой. Оба мужчины невольно проводили ее взглядами. Наступила неловкая пауза. Молчание прервал профессор Лортц:

– Что, вас очаровала красавица Анна? – с добродушной усмешкой спросил он гауптштурмфюрера, тот смущенно улыбнулся и спрятал глаза от пронзительного взгляда профессора.

– Да, господин Лортц, ваша Анна – настоящая красавица, – выговорил, наконец, Иоахим, почувствовав, что его щеки запылали от смущения. – У нее очень интересный взгляд…

– О, у нее есть еще множество других интересных способностей, – улыбаясь, проговорил Габриэль Лортц. – Впрочем, вы наверняка пришли по делу, да, господин гауптштурмфюрер?

– Действительно, господин профессор, – Иоахим Грубер принял наполненный коньяком бокал из рук профессора, с благодарностью кивнул, выпил, чувствуя, как рожденное благородным напитком тепло разливается по его телу, заглушая тупую ноющую боль в пояснице. – Меня очень интересуют результаты свободной охоты, которую предприняли ваши питомцы. Есть ли какие-нибудь радостные новости?

Профессор потянулся к стоящей на столе деревянной коробке с сигарами, приподнял крышечку и, ухватившись длинными ногтями за кончик, выудил одну для себя, подтолкнув коробку в сторону офицера СС, предлагая и ему. Грубер взял сигару и по привычке откусил кончик. Оба закурили, наслаждаясь кофе и коньяком. Осушили по второму бокалу. Профессор, лениво откинувшись на стуле, прищуренными глазами наблюдал, как клубы сигарного дыма разносятся по помещению. Наконец, он лениво произнес:

– Для результата еще слишком рано, дорогой Иоахим, но поводов для волнения нет, мои питомцы наверняка превосходно справятся с заданием. – Внезапно он опустил глаза на Грубера и произнес:

– Куда больше меня волнует ваша рана.

– О, это пустяки, царапина, – отмахнулся гауптштурмфюрер, но профессор озабоченно произнес:

– Нет, это совсем не пустяки, дорогой Иоахим. Взгляните на себя в зеркало, – Лортц нахмурился. – Цвет вашего лица говорит о том, что вы получили изрядную дозу инфекции. Расскажите, как вы получили ранение…

Услышав про ветку, проткнувшую поясницу, профессор Лортц охнул и скорбно покачал головой:

– Дорогой друг, нельзя быть таким беспечным, нельзя так наплевательски относиться к собственному здоровью! – он еще раз наполнил бокалы. – Сейчас мы допьем кофе, а затем вы покажете мне вашу рану. И я не приму никаких возражений, – он выставил вперед свою руку, – согласно моему опыту, именно такие «пустяшные» ранения и приносят больше всего беспокойства и бед.

* * *

Лежа на животе, Иоахим не видел, какие именно манипуляции проделывает профессор с его поясницей. Он услышал шипящий звук и краем глаза увидел, как Лортц ставит на медицинский столик какой-то блестящий баллончик с раструбом. Увидев, что гауптштурмфюрер наблюдает за его действиями, профессор рассмеялся:

– Не бойтесь, Грубер, это всего лишь заморозка, чтобы обезболить рану… так… а сейчас я полью повязку перекисью водорода, чтобы бинты отошли от раны как можно легче. Так, дорогая, подайте мне пузырек, – профессор почему-то захихикал, как шаловливый ребенок.

Анна что-то подала Лортцу. Действительно, вскоре что-то холодное потекло по коже Грубера, затем послышалось металлическое щелкание ножниц, и офицер почувствовал, как его поясница освободилась от давления тугой повязки. Концы бинтов сползли с его тела, а затем Иоахим увидел, как Анна подошла к нему поближе и внезапно навалилась своим стройным телом на его плечи. Грубер почувствовал рывок, а затем острая боль внезапно пронзила все его тело, заставив мышцы напрячься в спазмах. Но Анна держала его крепко, и ему не удалось вскочить на ноги. Стиснув зубы, чтобы не закричать от боли в присутствии женщины, гауптштурмфюрер, повернув голову набок, наблюдал за манипуляциями профессора. Тот, протянув руку, снова взял блестящий баллончик с раструбом и снова пшикнул. Грубер почувствовал, как боль покидает его измученное сознание, с облегчением расслабил сведенные судорогой мышцы.

Внезапно он снова почувствовал тепло внизу живота, ощущая, как его голова начинает кружиться от возбуждения. Видимо, так на него подействовала пьянящая близость стройной и привлекательной Анны. Его половые органы отреагировали моментально: затвердев, они превратились в очередное неудобство, не позволяя ровно лежать на животе. Он задышал глубже и чаще, но скрипучий голос профессора вырвал его из сладостного плена эротических фантазий.

– Да-а, ранение действительно скверное, – голос невидимого профессора звучал обеспокоено. – Милый мой, вы получили крайне опасное заражение. Рана инфицирована и уже начинает гноиться! Этот растяпа-докторишка не обработал ее как следует!

– Нет, нет, господин Лортц, – глухо проговорил Иоахим. – Врач был настойчив, он занялся моей раной немедленно. Я сам виноват – врач ждал меня на перевязку, а я не пришел.

– Это все уже не важно, – голос профессора звучал глухо, словно он говорил откуда-то издалека. – Ваш растяпа-врач не обратил внимания на то, что у вас задета почка. Все очень серьезно, вашей жизни угрожает нешуточная опасность. Не переживайте, к счастью, я здесь и собираюсь приложить все усилия для того, чтобы спасти вашу жизнь, дорогой Иоахим. Сейчас пойду, приготовлю все необходимое для того, чтобы обработать вашу рану, посмотрим, может быть, нам удастся избежать распространения инфекции. Анна, – обратился Лортц к ассистентке, – пожалуйста, побудьте пока с Иоахимом, ему нужны забота и женское участие.

Хохотнув на прощание, профессор вышел, громко хлопнув дверью. Грубер почувствовал, как пальцы Анны скользят по его спине. Возбуждение нарастало.

– Иоахим, – нежным голоском произнесла его девушка. Грубер и не подозревал, что ее голос может звучать так приятно. На мгновение ему показалось, что воздух в помещении наполнился ароматом фиалок, – сейчас я приготовлю вас к процедурам. Лежите спокойно и постарайтесь расслабиться.

Грубер почувствовал ее пальцы на своем плече, они заскользили вниз, дотянулись до его предплечья. Анна присела на корточки, так, что ее прекрасное лицо оказалось на одном уровне с его лицом. Она улыбнулась и взглянула на Иоахима, одновременно, не глядя на руку, она крепко привязала запястье Грубера к металлическому поручню. Затем встала, обошла стол и невозмутимо привязала его вторую руку:

– Это, чтобы вы не мешали при манипуляциях, – с улыбкой сообщила она удивленному офицеру, а затем принялась стягивать с него сапоги, аккуратно поставила их в углу кабинета, сняла носки – Иоахим похвалил себя за то, что не поленился надеть свежие, – и потянулась к застежке ремня. Грубер попробовал возразить, повернув красное от натуги лицо, но Анна проворно накрыла его своей ладошкой, призывая молчать. Он почувствовал, как от смущения его уши вспыхнули красным цветом, но тут она наконец разобралась в устройстве пряжки его ремня, расстегнула и одним движением стянула с него штаны.

Иоахим поразился силе ее рук, но Анна к крайнему его смущению не остановилась на достигнутом. Обхватив его за талию, девушка приподняла его торс и просунула под живот тугой валик, а затем спустила с него трусы так, что он остался лежать на процедурном столе совершенно голым.

– Лежите смирно, господин офицер, – немного насмешливо произнесла ассистентка профессора и положила свою теплую ладонь на его обнаженную ягодицу, а затем, когда гауптштурмфюрер расслабился, покорившись озорнице-судьбе, неожиданно уколола его иглой в расслабленный зад.

Укол не был особенно болезненным, но подействовал достаточно быстро, по всей области таза волной пошло тепло, подарив Иоахиму комфорт и избавление от боли, терзавшей его непрерывно с момента ранения. Он закрыл глаза и даже застонал от удовольствия, когда Анна принялась массировать место укола, легонько пощипывая и пошлепывая задницу гауптштурмфюрера.

Тут ее рука скользнула ниже, к обнаженной промежности Иоахима. Длинные тонкие пальцы неожиданно крепко ухватили напряженный детородный орган мужчины. Грубер открыл глаза и встретился с пристальным, тяжелым взглядом девушки, ярко контрастировавшим с ее искривленным улыбкой ртом. Взгляд светловолосой ассистентки подействовал на гауптштурмфюрера странным образом, его словно загипнотизировали. Лишенный воли к сопротивлению, он превратился в стороннего наблюдателя.

Рука Анны, сжатая на его половом органе, задвигалась. Ее движения были механическими, словно к телу Грубера подключился какой-то аппарат, но сама ситуация подействовала на него так возбуждающе, что сердце его забилось до чрезвычайности часто, отдаваясь ударами в висках. Он задышал тяжело, чувствуя, что без ума от этой девушки, но стоило ему поднять на нее свои помутневшие глаза, как он вновь встречал все тот же холодный изучающий взгляд.

– Сейчас… придет… профессор… – проговорил гауптштурмфюрер, не чувствуя себя в этот момент ни офицером элитных войск СС, ни сильным и ловким мужчиной. В руках этой загадочной женщины Грубер ощущал себя игрушкой, созданной и используемой для каких-то непонятных ему целей. – Вы мне очень… ох… нравитесь, но все это как-то… странно… что вы… делаете?!

– Не смущайтесь, господин офицер, – ровным голосом проговорила ассистентка. – Расслабьтесь и постарайтесь не смущаться. Вы мне тоже симпатичны, но эта процедура вовсе не является признанием в любви, – она издала смешок, – это – самая обычная медицинская процедура, ну, может и не самая обычная, но вы – офицер СС, кроме того, вы мне симпатичны, поэтому я решила сделать это собственноручно. Процедура необходима для того, чтобы вы расслабились, кроме того, мне необходимо взять образцы вашей биомассы для лабораторных исследований.

Она говорила спокойным ровным голосом. Парадоксально, но ее речь подействовала на Грубера, словно мощный афродизиак, он задышал еще чаще, в закрытых глазах пошли цветные круги, и наконец произошло то закономерное, что и должно было произойти после подобных манипуляций.

Когда он открыл глаза, Анна заворачивала крышечку небольшой стеклянной баночки, в которой, как догадался гауптштурмфюрер, находились его «образцы биомассы», стопроцентно арийские сперматозоиды. Он вздохнул, чувствуя, как спадает напряжение. Но возникшее после странного укола приятное оцепенение не пропадало. Напротив, чувство расслабления усилилось и наконец дошло до самой головы, достигло корней его волос, они будто зашевелились.

– Когда все закончится, я женюсь на вас, – проговорил гауптштурмфюрер заплетающимся языком. Он хихикнул, чувствуя появившуюся в нем некую дурашливость. – Анна, я люблю вас…

Девушка хихикнула в ответ и, вильнув своим округлым задом, ушла. Послышался стеклянный звон, в воздухе запахло чем-то приторно сладким. Какой-то очередной медицинской тошнотворной жидкостью. Внезапно гауптштурмфюрер вновь почувствовал, что Анна подошла к нему, прислонилась запрятанной под белый медицинский халат соблазнительной грудью, почувствовал давление ее тела и вновь ощутил волны возбуждения.

– Сейчас вы уснете, господин офицер, – снова хихикнула ассистентка профессора Лортца, – а когда проснетесь, будете совершенно другим человеком. Нет, лучше сказать, что вы будете совершенно другим. Я буду вас крепко любить, но никогда не выйду за вас замуж.

Он попробовал взбрыкнуть, почувствовав смутные признаки тревоги, но Анна сильно навалилась на него сверху, придавив к столу так, что гауптштурмфюрер вновь поразился ее неженской силе. Затем ее рука с зажатой в ней маской протянулась к его лицу и плотно прижала эту маску к его рту и носу. Другой рукой ассистентка крепко взяла его за волосы, так что, несмотря на все усилия, Грубер не мог сопротивляться. Поневоле ему пришлось сделать вдох, внутренности маски оказались пропитаны этой сладко пахнущей медицинской субстанцией.

От первого вдоха голова Иоахима закружилась, вспыхнувший было страх пропал, второй вдох он сделал уже расслабленнее, затем безвольно обмяк, лежа на столе, но беспощадные руки Анны продолжали держать маску у его лица. Последнее, что уловило затухающее сознание Грубера, был торжествующий женский смех и энергичные шлепки по его голому заду, которые были ему уже совершенно безразличны. Все завертелось перед его внутренним зрением: война, бои, визуальные образы, увиденные им на Объекте и ставшие теперь совершенно чудовищными. Заполненная трупами людей «Яма» возникла перед его глазами, а затем уплыла прочь.

Гауптштурмфюрер впал в глубокое забытье.

* * *

Когда сознание начало возвращаться к нему, разум долго не мог осознать, в каком положении находится тело. Он мучительно долго вспоминал, кто он, что с ним. Воспоминания о собственной личности всплывали мучительно медленно, так что он крайне медленно выползал из ставшего мучительным оцепенения.

Наконец память рывком вернулась к нему, словно до этого момента ждала его призыва. Он вспомнил свое имя, фамилию, воинское звание. Гауптштурмфюрер открыл глаза.

Когда зрение понемногу стало возвращаться к нему, он обнаружил себя в затемненном помещении, лишь округлое пятно света оживляло тьму. Царящий сумрак не позволял ему сфокусировать зрение окончательно, кроме того, когда Иоахим попробовал пошевелить головой, оказалось, что та плотно зафиксирована в одном положении. Все тело Грубера было также плотно зафиксировано в одной позиции. Он не мог пошевелиться, но почувствовал, что рот его свободен. Грубер открыл рот, попытался пошевелить вялым языком, но почувствовал, что тот вываливается меж зубов, невероятно большой и тяжелый. Иоахиму даже показалось, что язык его стал таким длинным, что касается своим влажным концом его обнаженного живота, но это он списал на бред больного и усталого воображения. Голова его закружилась от внезапно нахлынувшей усталости, и он снова потерял сознание.

– Господин Грубер, проснитесь, – насмешливо произнес женский голос. Иоахим очнулся и открыл глаза. Яркий свет ударил его в глаза так, что на мгновение ему показалось, будто он ослеп. Зажмурившись, он переждал, пока яркие световые круги в глазах померкнут, превратятся в пятна, а затем точки, и медленно открыл глаза снова. Перед его лицом, то расплываясь, то фокусируясь снова, возникла прелестная ассистентка профессора. Анна смотрела на него сверху, Грубер понял, что он находится в горизонтальном положении.

– Господин Грубер, – снова обратилась к нему Анна, выждав, пока он восстановит связь с реальностью. – Прежде всего я хочу извиниться перед вами за то, что мы сделали, вынуждены были сделать, – голос ее был серьезен и тверд. – Прежде всего позвольте заверить вас, как патриота Германии и человека, верного делу фюрера, что у нас не было другого выхода для того, чтобы сохранить вашу жизнь. Заражение проникло глубоко и быстро распространялось, поэтому профессор вынужден был использовать для вашего спасения сыворотку. Только она могла дать вашему телу достаточно сил для того, чтобы победить инфекцию.

Голос Анны звучал так официально, что поступающая информация не сразу дошла до затуманенного сознания Иоахима. Он открыл пересохший рот, чтобы засыпать ее вопросами, но язык не повиновался ему, а из горла вместо связной речи вырвался порывистый хриплый кашель.

– Как вы уже знаете, у сыворотки есть свои побочные эффекты, – продолжала Анна, спокойно глядя на Грубера. – Мы заранее просим у вас прощения за дискомфорт, который вы можете испытать, когда увидите… изменения своими глазами. Но я очень прошу вас… прошу тебя отнестись спокойнее к произошедшему. Ничего уже не изменить, поэтому постарайся просто извлечь максимум преимуществ из своего нового положения…

– Что со мной произошло? – сумел наконец с усилием произнести гауптштурмфюрер. Он поразился звучанию собственного голоса, ставшего хриплым и каким-то каркающим. – Я хочу… видеть. Что со мной сталось?..

Анна подошла к нему ближе, так что он обостренным обонянием ощутил всю палитру ее ароматов. Протянула руки, с щелканием повернула какой-то рычаг, затем положила свои руки на изголовье ложа, на котором пребывал Иоахим, прикладывая заметные усилия, стала поднимать. Грубер почувствовал, что его голова поднимается все выше и выше, практически под самый потолок помещения. Крепления с металлическим щелчком замкнулись, ложе встало в почти вертикальное положение. Анна снова показалась в поле зрения, подошла к какому-то крупному прямоугольному предмету, стоящему у стены, сдернула с него занавеску. Грубер увидел, что это зеркало.

Оттуда, из мира отражений, на него уставилось невообразимо жуткое, покрытое чешуей цвета металлического отлива чудовище. Пасть чудовища была распахнута, между острых зубов на полтора метра вниз свесился длинный раздвоенный язык. Длинный хвост свисал почти до самого пола. Все могучее тело его было привязано к массивному металлическому ложу широкими кожаными ремнями, на шее блестел стальной ошейник, длинная цепь от которого шла к петле, вделанной в бетонную стену.

– Что вы наделали?! Лучше бы я умер! – с громогласным сипением, басовито проорал он так, что сам воздух в камере затрясся, а Анна заметно побледнела. – Кто я теперь?! Кто я?!

Его голос грохотал глубоким басом, но постепенно начал подниматься вверх, доходя до невыносимого, практически ультразвукового визга. Казалось, что даже прочнейшие стены подземного укрытия вот-вот не выдержат и рассыпятся в пыль. Анна сжала свою голову обеими руками, ее глаза начали выкатываться из орбит, рот открылся, не выдерживая давления, она завизжала в ответ:

– Заткнись! Заткнись! Прекрати истерику, ты же офицер, гауптштурмфюрер! Возьми себя в руки! – она кричала так громко, что на мгновение даже перебила чудовищный визг, рвавшийся из перерожденной глотки Грубера. – Ты давал присягу, так что, в каком бы ты ни был обличье, ты обязан выполнять ее! Ты на службе у Гитлера!..

Цена доверия

Между стенок есть пространство.

Кому душно, кому рай,

Если ты там очутился,

Пропадай – не унывай!

Полковник НКВД Александр Бирюков шумно вздохнул и отодвинул от себя папку с делом, которую он перечитывал снова и снова до рези в глазах. Вцепиться было не во что, как он ни напрягал свое воображение и хватку матерого чекиста. Бирюков был разочарован, более того, он был не на шутку перепуган ответственностью за операцию «Янычар». Ответственность хороша, когда ты контролируешь ситуацию. А то, что происходило все эти дни, даже отдаленно не походило на контролируемую ситуацию. Приказы разведгруппам давались мимо него, связь шла параллельно, не касаясь полковника даже краем, так что данные о прохождении спецоперации он получал лично от генерала Трофимова, если тот считал нужным делиться с подчиненным. А делился информацией генерал крайне скупо, Бирюков не знал практически ничего.

Полковник крепко обхватил свою голову руками и издал стон. Война продолжалась, она была в самом разгаре, весь народ прикладывал усилия для победы, только он – полковник народного комиссариата внутренних дел Александр Бирюков – как будто стоял в стороне. В роли наблюдателя. Будь он следователем, ведущим дело о самом себе, он давно осудил бы себя за саботаж и приговорил к расстрелу. Но выстрелить в себя из собственного наградного пистолета у себя в кабинете у полковника не поднималась рука. Бирюков встал и, нервно ломая пальцы, подошел к занавешенному по случаю светомаскировки окну.

Город жил своей обычной военной жизнью. По широкой площади проносились выкрашенные в зеленый цвет грузовики, пролетали черные легковые автомобили. Звучно печатая шаг, прошел строй солдат с примкнутыми штыками. Александр Бирюков потянулся за портсигаром, достал папиросу, по привычке смял гармошкой картонный мундштук и закурил. Пара затяжек крепкого табака, как и ожидалось, принесли некое равновесие в беспокойную душу полковника. Он задумался.

– Ну и к черту! – сказал он сам себе. – Пусть все будет, как будет, и трупы наших врагов проплывут мимо нас вниз по течению реки.

Операция с самого начала пошла наперекосяк. Несколько разведгрупп, выброшенных практически наугад, не вышли на связь. Исчезли. В военное время исчезновение выброшенной в тыл врага разведгруппы было делом обычным. Но когда пропадали шесть групп подряд, иначе, как саботажем, ситуацию назвать было уже нельзя. А саботажником автоматически становился он, полковник НКВД Александр Бирюков, ответственный за выполнение этой мутной спец-операции.

Ему необходимо было срочно найти выход из создавшейся ситуации: кем-кем, а козлом отпущения он становиться не собирался. Бирюков задумался.

Один выход был, рискованный и довольно-таки неприятный. Но если бы этот выход сработал, Бирюков убил бы сразу двух зайцев: снял ответственность с себя и уничтожил генерала Трофимова. И как генерала, и как советского человека.

У Бирюкова было правило: принял решение – выполняй! Он сел за стол и, стиснув до скрипа зубы, взял лист бумаги, пододвинул к себе выполненную в форме глобуса чернильницу с пером и принялся писать.

Донесение пошло не по партийной линии, как вначале думал поступить Бирюков. Он быстро передумал: правило не выносить сор из избы в его ведомстве действовало четко. Нарушители-жалобщики и осведомители рано или поздно однозначно кончали плохо. Не всегда на первом витке карьеры, отнюдь нет. Но они автоматически заносились в список «на съедение» и съедались Системой, или Органами, съедались обязательно хоть за месяц, хоть за несколько лет. А заносить себя собственными руками в список «на съедение» дальновидный полковник, обожавший шахматы, вовсе не собирался. Нет, жрут пусть других, а он – полковник Бирюков – будет стоять в сторонке и, улыбаясь, наблюдать.

Подумав и перетасовав в уме «колоду» из своих командиров, полковник остановил свой выбор на одном из заместителей, третьем лице в наркомате.

Именно этот человек и должен был стать адресатом обличительного письма Бирюкова, в котором тот обвинял Трофимова в пособничестве врагу – немецким фашистам. Речь шла и о загубленных разведгруппах, и об использовании разоблаченных врагов народа в совершенно секретном мероприятии, и о том, что сама операция «Янычар» являлась фикцией. Про задокументированные факты и свидетельства полковник не упомянул, справедливо посчитав, что раз в деле фигурируют враги народа, то остальные обстоятельства точно не имеют значения. А серьезный человек, которому адресовал свое письмо Бирюков, был руководителем разведывательно-диверсионного направления. Полковник даже ухмыльнулся при мысли о том, что теперь сделают с Трофимовым. Сожрут, переварят и выгадят!

Единственным неудобством и риском оставался этап с передачей письма, его следовало осуществить технично и незаметно. Бирюков понял, что не может доверить это дело никому. Оставалось только решить, как осуществить эту передачу. Подумав, полковник решил осуществить передачу донесения не высокому лицу лично, а его поверенному. Этот ход также следовало осуществлять с осторожностью.

Полковник решил действовать наверняка. Майор Иванов, приближенный к высокопоставленному адресату, обедал в общей столовой. Там и надо было осуществить контакт.

Бирюков сложил письмо в конверт, заклеил сургучом, подумав, приложил к нему личную печать. На лицевой стороне конверта мелкими буквами написал фамилию адресата. Сложил письмо в шесть раз, гармошкой, и убрал в рукав своего кителя. Затем терпеливо сел за стол и принялся ожидать обеденного времени. Оставалось минут сорок, которые полковник провел за чтением материала по операции «Янычар».

Столы были расставлены далеко друг от друга, и полковник в который раз чертыхнулся про себя. Как осуществить передачу незаметно в общем зале, он не знал. Внезапно полковника осенило. Он встал у окна ближе ко входу в столовую и принялся потягивать теплый сладкий чай из стакана. Он поджидал майора. Оставалось секунд тридцать. Полковник Бирюков одним глотком допил сладкий чай, поставил чашку на подоконник и направился к выходу. Он шел не спеша, понимая, что может промахнуться и все придется продумывать заново, но судьба была на его стороне. Майор подходил к дверям. Посторонился, чтобы пропустить старшего по званию. Полковник шел неторопливо, но как-то неловко повернулся, когда поворачивал из двери столовой налево. Чуть пошатнулся, взмахнул левой рукой, пошел дальше.

Именно так и должно было показаться стороннему наблюдателю. Во всяком случае, полковник Бирюков был уверен, что так и покажется. Но сложенное в бумажную полоску письмецо попало в руки майора, который к удовольствию полковника и глазом не повел. Прошел, как ни в чем не бывало, да еще и извинился за неловкость. Вот так!

Бирюков подал сигнал и с нетерпением ожидал реакции. А в том, что реакция неминуемо последует, полковник не сомневался.

Удальцов был в растерянности. Разведгруппа обладала достаточной информацией, не была обнаружена противником, более того, с приходом партизан и прибытием усиления из Центра они обладали достаточными возможностями для проведения доразведки и даже нападения на Объект противника. Но старший почему-то медлил. Он скрылся в землянке вместе с радистом. Николай попробовал было сунуться к нему с вопросами, но Седой только отмахнулся от него:

– Погоди ты со своим Объектом, – его осунувшееся, посеревшее лицо выдавало нешуточное волнение. – В Центре медлят с принятием решения. Все полученные вами данные, включая координаты немецкой базы, были переданы шифрограммой. Теперь дело за Большой Землей. Там наверняка есть свои соображения по ходу событий…

– А как же Иван? – спросил дрожащим голосом Удальцов. – А Коловрат?

– Ничего с ними не сделается, – стальным голосом сказал Седой. – Выйдут к нам самостоятельно. И вообще, эти темы не подлежат обсуждению, это приказ, ты меня понял? Пока не будут получены указания из Центра, мы будем находиться в режиме скрытного ожидания.

Партизан было всего девятнадцать человек. Их обнаружили разведчики вскоре после ухода Конкина и Удальцова. После краткого совещания, яростного обсуждения шепотом, Сухопарый под прикрытием остальных разведчиков вышел из леса к сидящим на траве партизанам. Выставленные партизанами караульные прошляпили приближение профессиональных диверсантов. После переговоров партизаны поступили в распоряжение отряда.

Это был разномастный народ: несколько местных мужичков, беглые военнопленные, несколько окруженцев, которые проскитались по лесам долгое время, иные – до года. Их выдавали дикие глаза, лохмотья вместо форменной одежды, бережно сохраненные личные документы и яростное желание сражаться с оккупантами-немцами.

Командир партизан Иван Голубев – местный пятидесятипятилетний мужчина, секретарь парткома захваченного немцами райцентра – рассказал разведчикам, что именно окруженцы планировали и руководили большинством дерзких налетов на немчуру. Но в последнее время отряду партизан сильно не везло, немцы объявили на них настоящую охоту. В последнем бою каратели потрепали их так сильно, что от группы в семьдесят человек осталось всего девятнадцать. Голодных, израненных, практически без боеприпасов. Но готовых биться насмерть.

Разведчики не могли довериться им сразу. А устраивать проверку своими силами не представлялось возможным. Сухопарый гадал, не этих ли партизан они должны были найти, но их командир погиб в схватке с карателями, а лезть с откровенными расспросами к остальным по понятным причинам он не решался.

Десант прибыл на следующий день, свалился как снег на голову, в буквальном смысле слова. По связи поступила продублированная шифрограмма, весь смысл которой укладывался в короткое слово: «Встречайте!» Ни количество, ни состав группы указаны не были. В спешном порядке разведчики вместе с партизанами подыскали место выброски, тут здорово помог Голубев. Он хорошо знал окрестные леса и без особого труда указал разведчикам пустошь километрах в двадцати от бурелома, где была оборудована база Отряда.

Десант прибыл на исходе ночи, когда на востоке уже появились первые всполохи зари. Высадка прошла удачно, без потерь, досадных травм, только отрядный старшина сломал большой палец на руке, что никак не сказалось на его боевых качествах, а только придало ему злости.

Сброс парашютистов прошел на сверхмалой высоте, всего каких-то двести метров. Также были сброшены контейнеры с пищей, амуницией, одеждой, питанием для рации, лекарствами, в общем, всем необходимым для функционирования группы в лесу. Контейнеров было много, и партизаны пришлись кстати. Они помогли донести оборудование.

Седой сразу взял бразды правления в свои руки. Невысокий, жилистый, он производил впечатление материализовавшегося сгустка энергии. Одобрил выбор места базового лагеря, сказав, что «в такую глушь ни один приличный немец не сунется».

Сразу по прибытии на место стоянки он организовал проверку партизан. Каждого из них вызывали в землянку, где Седой лично беседовал с ними. Выяснял все досконально, но разговаривал емко, быстро. Одновременно он приказал начать обустройство нормального постоянного лагеря для большого количества людей. Разведали близлежащие водоемы с питьевой водой. Бойцы облюбовали небольшую лесную речушку, которая в одном месте, неподалеку от бурелома, переходила в запруду. В этом озерце можно было купаться и стирать обмундирование.

Седой не скупился – сразу раздал запасные комплекты маскировочных комбинезонов наиболее плохо одетым партизанам, приказал всем привести свой внешний вид в порядок, побриться.

Бурную деятельность развил старшина, седоусый Никита Ковалев. Никита Петрович был личностью хозяйственной. Невзирая на трудности, он умудрился прихватить с Большой Земли настоящий двадцатипятилитровый котел, которого хватало, чтобы приготовить еду на всех. Так что теперь отряд был объединен общим приемом пищи.

Но никаких активных действий против немцев, чувствовавших себя хозяевами здесь, в глубоком тылу германской армии, разведчики не предпринимали. Они ждали команды из Центра.

* * *

Полковник видел, как Трофимов в сопровождении трех незнакомых офицеров вышел из своего кабинета. Стараясь не выдавать себя ничем, Бирюков вглядывался в невозмутимое лицо генерала, пытаясь уловить в нем хоть какие-то нотки беспокойства, хоть что-нибудь, напоминающее отчаяние. Но лицо генерала, прошагавшего мимо него по коридору, было невозмутимо. Сопровождавшие его офицеры, два капитана и подполковник, были так же молчаливы и спокойны.

Торжествующий Бирюков ворвался в свой кабинет. Отослал ординарца Андрюшу за лимоном и сахаром, достал из сейфа бутылку марочного армянского коньяка. Посланный в столовую за закуской ординарец пулей прилетел обратно, неся на вытянутых руках накрытый полотенцем поднос. Поставил его на стол перед полковником, торжественно сдернул полотенце.

На мельхиоровом блестящем подносе красовались свежайший нарезанный белый хлеб, несколько стеклянных лоточков с маринованными грибами, соленьями, красной икрой, маслом и паштетом. Лежали кругляши сырокопченой колбасы, с полкилограмма. Помедлив, краснощекий лейтенант государственной безопасности, Андрюша, как его называл в моменты нежности Бирюков, выудил из кармана галифе стеклянную баночку, доверху набитую драгоценными зернышками черной икры! У полковника началось бурное слюноотделение.

Щедрым жестом он достал из-под стола два граненых стакана, разлил коньяк, граммов по сто, барским взмахом руки указал ординарцу на стул. Хлопнул себя ладонью по лбу, лично встал, вышел в приемную, запер ее изнутри, затворил вторую дверь в свой кабинет. И только после этого подошел к столу. Стоя взял свой стакан, ординарец тут же вскочил со своего места со стаканом наготове:

– За что пьем, Александр Борисович? – с подобострастной улыбкой спросил Андрюша своего начальника.

– А за большие звезды, Андрюша! – залихватски махнул рукой полковник и ухмыльнулся. Они хлопнули по полстакана, коньяк пошел на удивление хорошо. В груди у полковника разлилось тепло, день моментально стал светлее. Бирюков набросился на закуску, Андрей только успевал намазывать хлеб маслом. Налили по второй, быстро выпили, так, «чтобы между первой и второй даже муха не пролетела». Расселись, стали закусывать.

Пиршество было роскошным даже по меркам мирного времени, а уж в войну, когда перебои с продовольственным снабжением были повсеместными, достать такую закуску было проблематично. Полковник Бирюков, расстегнув китель, насыщался, краснея от закуски и выпитого, чувствуя, как деликатесные икринки тают на языке.

– Скажи-ка, друг мой любезный, – проговорил полковник с набитым ртом, держа бутылку с коньяком в вытянутой руке и примериваясь к стаканам. – А где ты достал все это великолепие?

– Да ну, скажете тоже, великолепие, Александр Борисович! – улыбаясь, ответил ординарец, держа в руке приготовленный для любимого начальника бутерброд с черной икрой. – Лучшие достойны лучшего!

– Как-как? – переспросил полковник. – А что, хорошо звучит, Андрюша! – он улыбнулся. – Давай-ка этот тост мы поднимем за самых лучших людей. Нас. Выпьем за то, чтобы нам всегда улыбалась удача!

Ординарец был по-настоящему близок к холостому Бирюкову. Крайне близок. Близок до неприличия.

Подобные связи не поощрялись в их ведомстве, но знающий много нелицеприятных фактов из личной жизни видных деятелей полковник в какой-то момент перестал бояться своих желаний. Андрюшу он подобрал еще молодым курсантом. Зеленому юнцу грозила нешуточная опасность стать жертвой конвейера, но Бирюков спас его от неминуемого дела по статье «за анекдот», рассказанный по глупости и в очень узком кругу. Тем он приблизил его к себе. Вот и теперь, после приятных новостей и отменного коньяка с царской закуской, полковнику захотелось близости.

Он встал, смерил разомлевшего от выпитого спиртного ординарца осоловевшими от внезапного возбуждения глазами. Андрюша был хоть куда: краснощекий, голубоглазый, с соломенными волосами. У полковника затвердело в промежности. Бирюков подошел к ординарцу и рывком поднял его на ноги, развернул.

– Александр Борисович, что вы делаете?! – игриво попробовал возразить улыбающийся Андрюша, но Бирюков только еще больше завелся от его кокетства. С рычанием полковник прижал своего ординарца к столу, толкнул в спину, а затем, спустив штаны, проделал с ним то, что в простонародье именуется мужеложеством. Или педерастией.

Позже удовлетворенный полковник, сидя на кожаном диване и потягивая коньяк, делился с ординарцем последними новостями. Похвастался про ловкий ход, благодаря которому угроза в лице генерала была устранена навсегда.

– Вы настоящий гроссмейстер, Александр Борисович! – воскликнул ординарец, услужливо поднося зажженную спичку к папиросе, которую полковник рассеянно сунул в угол рта. – А что теперь будет, назначат нового начальника? – глаза юноши внезапно вспыхнули. – А может, назначат вас?! Вот будет здорово!

– Поверь мне, ты еще молод и зелен, – внушительно сказал Бирюков. – Всегда лучше оставаться в тени, номером два. Пусть все шишки сыплются на тех, кто стоит впереди. А мы будем ловить «врагов народа». Помнишь «дело студентов»?

Они оба улыбнулись друг другу от приятного воспоминания. Дело было интересным и возбуждающим. Тогда для того, чтобы уличить двух студентов в заговоре с целью свержения советской власти, Бирюков и его верный подручный изнасиловали их по очереди на глазах друг у друга. Студенты сломались не от самого насильственного полового акта, а из-за того, что это было сделано на глазах их товарища.

– Как я хочу вести дело Трофимова! – мечтательно проговорил полковник Бирюков. – Сделай-ка мне еще бутерброд… Да, вот его бы я ломал с искренним удовольствием…

Андрюша угодливо засмеялся и протянул полковнику бутерброд, сделал себе еще один. В дверь приемной постучали. Громко, четко. Любовники вздрогнули, Бирюков вскочил и с перекошенным лицом принялся приводить себя в порядок. Стук в дверь повторился. Сильный. Нетерпеливый.

* * *

– Не волнуйся, генерал, – засмеялся его друг детства. – Ты же знаешь, мы своих не бросаем, а ты мне как брат.

– Брат не брат, а обвинения серьезные, – отозвался генерал Трофимов, рассеянно размешивая сахар в стакане с чаем. – Саботаж – это практически измена Родине. Интересно…

– Да, действительно интересно, – подхватил его собеседник, пристально поглядывая на Трофимова своими хитрыми лисьими глазами. – Интересно, есть ли дубликат этого поганого письмеца?! Ведь из-за него ты сейчас и сидишь у меня на даче. Поэтому и не паришься на «конвейере», главным демоном на который обязательно поставят Бирюкова, этого педераста…

Оба товарища весело и непринужденно рассмеялись. В противоположность высокому и чрезвычайно крепко сложенному физически Трофимову, его друг детства, человек невысокого роста с умным лицом, с виду создавал обманчивое впечатление хлюпика. На деле же это был один из самых высокопоставленных офицеров системы государственной безопасности Советского Союза, человек, принимавший решения по линии разведывательно-диверсионной деятельности. Именно он и был адресатом Бирюкова. Если бы полковник умел заглядывать в свое будущее, он предпочел бы застрелиться. Сам.

– Что, так и будем пить чаек, Паша? – спросил Трофимов спокойно, хотя подергивание его скулы выдавало то напряжение, которое он испытывал. – Ребята сейчас в лесу гибнут, ждут приказа. Объект врага обнаружен, разведка готова сказать свое слово… – генерал замолчал, чувствуя, что говорит в пустоту.

– Главный в курсе операции «Янычар», – неожиданно сказал собеседник Трофимова. – Он крайне внимательно отнесся к этой информации. Ты же знаешь про проект… – он кашлянул, не желая договаривать то, что им, немногим из живых обладателей знания, не следовало никогда вспоминать. – Так вот, у немцев получается осуществить мечту нашего Вождя.

– Ты хочешь сказать, кошмар? – криво улыбнулся генерал.

– Мечту, дорогой, мечту.

– Сейчас, пока я здесь, руководит операцией полковник Бирюков, – устало сказал Трофимов. – Хорошо, если он тихо занимается мужеложеством в своем уютном кабинетике. А что если его обуяла жажда деятельности?!

– Да нет, этого не должно быть, – несколько неуверенно возразил его друг.

Их беседу прервал неслышно вошедший статный человек в офицерской форме без знаков различия. Он вежливо покашлял в кулак, чтобы на него обратили внимание. И лишь когда на него взглянули, вымуштрованный порученец произнес:

– Товарищ первый, есть значительная активность по операции…

– Говори нормально, здесь все свои.

– Есть! Наблюдаемый дал команду на срочный штурм Объекта после поступившей директивы от наших конкурентов. Большой авиадесант уже на аэродроме. Стартуют через несколько минут…

Генерал Трофимов чертыхнулся, его собеседник вскочил из-за стола, опрокинув на себя стакан с горячим чаем. Но вовсе не из-за обожженных бедер и испачканного мундира он и Трофимов воскликнули одновременно:

– Вот сволочь!..

* * *

Бирюков был горд собой. Еще бы, спланировать такую блестящую операцию по захвату секретного и особо охраняемого объекта врага в одиночку! Да еще и проделать это всего за четверть часа! Главное было проявить решительность и инициативу.

Сейчас он сидел за столом генерала Трофимова, в его личном кабинете, довольный, вяло рылся в бумагах генерала, продумывая, как он будет ломать своего бывшего начальника. Его ординарец готовился обживать новое помещение. Внезапно из приемной раздался какой-то писк, послышался звук сильного удара. Бирюков не обратил внимания, а зря.

Дверь в кабинет распахнулась от могучего удара ногой. Полковник поднял голову и обомлел. К письменному столу через весь кабинет размашистым шагом шел генерал Трофимов. У Бирюкова отвалилась нижняя челюсть, он начал вставать с места, но пошатнулся и шлепнулся задом обратно на жесткий деревянный стул.

– Та-таварищ генерал, вас выпустили?! – начал было Бирюков, но внезапно могучий генеральский кулак ударил его по лицу. Искры брызнули из глаз, вместе со стулом он повалился навзничь.

– Ах, ты пидор! – послышался ему спокойный голос генерала. – Ты уже к моему кабинету примеривался, гниль? Ну, если вы и здесь содомией занимались, я с тебя с живого кожу спущу! А теперь говори, дебил, хватит ли твоей крови, чтобы искупить погибший десант?..

Лежащий на полу с разбитым в кровь лицом, полковник Бирюков внезапно обмочился. Он понял, что уже не жилец.

* * *

Разговор был долгим и поначалу бессвязным. Но главным было то, что взаимопонимание установилось. Ивану было тяжело разговаривать с ними в полной темноте, но он постарался зарубить себе на носу, что говорит с детьми, а не с чудовищами, чьи уродливые силуэты мелькали во тьме вокруг него.

– А почему вы нападаете на своих? – спросил Конкин детей после того, как контакт с ними был наконец установлен.

Прежде чем ответить, Андрей шумно вздохнул своей гигантской грудью. Вздохнули и остальные существа, находившиеся поблизости. Наступила пауза, после которой кто-то из них пробормотал:

– Это все свисток проклятый…

– Какой свисток?!

– Такой! – резко ответил ему белка-Андрюша. – Стоит только им посвистеть, как мы сразу делаем все, что нам приказано. Не можем ослушаться…

– Я видел, как вы нападали на партизан… – произнес Иван, но вынужден был замолчать, так как повсюду вокруг из темноты послышались стоны и всхлипывания. Потом кто-то неподалеку заревел во всю свою глотку. Несмотря на всю чудовищность звучания, чувствовалось, что плачет ребенок. Выждав какое-то время, пока плач и стоны начнут стихать, Конкин повторил:

– Вы мне объясните, что происходит? Идет война, и нам надо понимать, на чьей вы стороне. Вы – дети, но сейчас и здесь вы представляете собой силу…

– В тот раз многие из нас нападали на своих родных, – произнес после долгой паузы Андрюша. – Некоторые убивали родных отцов. Представляешь, каково нам сейчас? Ты не сомневайся, мы свои, советские! – произнес он с горячностью. – Они нам все твердят каждый день, что мы – воины рейха, супероружие, – он старательно выговорил это слово, – но мы все помним. Помним, что они с нами сделали. И «Яму» помним…

– Ну, тогда давайте вместе решать, как нам победить этих гадов, – голос Ивана был тверд. – Давайте придумывать, как нам победить этот свисток. Я, кстати, никакого свиста тогда и не слышал.

– А его обычным слухом и не услышишь, дяденька, – произнесло из темноты что-то страшное, невообразимо огромное, но детским голосом, с интонацией десятилетней девочки. – Мы его слышим, как свист. Этот звук у нас в головах звучит. Нам не услышать его невозможно…

– Где бы мне такой свисток раздобыть… – пробормотал Иван почти про себя, но был услышан нечеловечески острым слухом чудовищ. Со всех сторон послышалось шипение, чирикание, затем где-то в отдалении раздался рев. Конкин вздрогнул, но раз приняв решение не бояться, был ему верен. Вообще пережитые им за последние несколько дней приключения изменили его. Теперь разведчик жил как во сне, и все происходящее с ним воспринимал, как будто дело происходило не с ним, а с кем-то еще. Он сидел на земле, не понимая, что ему предпринять дальше, оставаясь щепкой, плывущей в бурном потоке событий.

Рев повторился с новой силой. Иван вскочил на ноги, но белка-Андрюша хихикнул из темноты и сказал:

– Не бойся, дяденька-разведчик. Это Васька, он так дурачится, он еще маленький. Этой ночью с нами нет свистунов. Они побоялись идти в лес с нами.

На землю рядом с Иваном приземлилось что-то невероятно тяжелое и огромное. Он не видел в темноте, но почувствовав Это, невольно задрожал:

– Кто ты? – спросил он неожиданно твердым голосом.

– Это я, Вася, – буркнула тьма и хихикнула, – что, дяденька, страшно? Это я так летаю, жаль, что ты не видишь…

– Перестань шалить и хвастаться! – произнес Андрюша. – Мы тебя позвали по делу. Помнишь, ты рассказывал нам, что ты сделал?

– Помнишь, помнишь? – донеслись из темноты возгласы, повторявшие друг друга, далекие и близкие, они перекликались, словно эхо. Иван в который раз ощутил, что сходит с ума.

– Да! – гордо проговорило огромное и невидимое чудовище. – Я украл СВИСТОК! Я самый ловкий и умный! Пока вы все плакали и боялись фашистов, я украл его! Мне всего шесть лет, но я самый ловкий и смелый!

– Ну вот, – буркнул Андрюша. – Он такой хвастунишка. Теперь будет трепаться. Его даже в октябрята принять не успели. А я пионером был, пока не превратился…

– Ты украл свисток?! – не веря своим ушам, спросил Конкин и потребовал:

– Дай его сюда!

– А ты точно советский разведчик?! – недоверчиво спросил его страшный голос из темноты. – Не обманываешь?

– Честное слово! – как можно более искренне проговорил Иван.

– Поклянись по-вашему, по-разведчицки! – потребовал голос.

– Честное разведчицкое! – торжественно проговорил Конкин, встав и для усиления эффекта приложив ладонь к груди, к сердцу. Сидевший рядом в обличье белки пионер-Андрюша фыркнул, но смолчал.

– Вытяни свою руку, – потребовала темнота, и Ваня покорно вытянул вперед свою правую руку ладонью вверх. Мгновение спустя в нее опустилось что-то продолговатое и холодное, покрытое чем-то липким, вроде слизи. – Не бойся, бородавок не будет, – несколько обиженно проговорил невидимый в темноте Васька.

– А с чего это мне бородавок бояться? – спросил Конкин.

– У тебя фонарик есть?

– Ага…

– Так зажги его, – потребовал невидимый Васька. – Зажги и все увидишь!

Иван сел на землю и принялся рыться в вещмешке, набитом всякой всячиной. Как обычно, нужная вещь оказалась на самом дне и, пока он добрался до фонарика, половина пожитков оказалась выброшенной на землю. Наконец искомый фонарик – трофейный немецкий прямоугольник с кругляшком-светильником в верхней части – был найден. Иван, трепещущий от предчувствия, предупредил всех:

– Глаза поберегите, я зажигаю! – и, помедлив, спросил:

– Немцев-то поблизости нету?

– Здесь, кроме нас, вообще никого нет! – ответил Андрюша. – Давай уж, зажигай, только ты нас не бойся! Помни, что мы дети.

Дрожание кружка света, который он поначалу направил в землю, выдавало охватившее его волнение. Всмотревшись в зайчик света, ослепительно яркий вначале, Конкин дождался, пока его глаза привыкнут к нему, и только затем принялся светить по сторонам. Сначала осветил Андрюшу, тот дружелюбно кивнул ему, Иван кивнул в ответ и улыбнулся. В «белке» не было ничего неприятного, подумаешь, клыки метровой длины и роста целых три метра! Ель напротив облепили чудовищного вида крылатые твари, он всмотрелся в них, но Васькин голос откуда-то сзади потребовал:

– На меня посвети! – Конкин услышал, как рядом вздохнул Андрюша, но послушно посветил в сторону Васьки. Ему потребовалось все его мужество и сила духа, чтобы не выронить фонарик, не закричать, сдержаться. Тем не менее разведчик застыл как истукан.

Его взгляд уперся в огромное, трех-четырех метровой высоты чудовище. Оно было похоже на жабу как две капли воды, глаза, сантиметров по сорок в диаметре блестели в свете фонаря, словно плошки, а из открытой пасти, усеянной крупными полупрозрачными острейшими зубами, выдавался длинный, метров в пять, язык. Словно щупальце какого-то морского гада, тот порхнул вокруг лица Конкина и, облепленный комарами и мухами, отправился обратно в пасть жабы.

– Вот что они со мной сделали! – величественно и громогласно заявил Васька.

Потрясенный Иван молчал. Он сглатывал воздух пересохшим ртом и пытался найти слова, чтобы не потерять контакта с этими чудовищами, которые не переставали чувствовать себя советскими детьми.

– Как же ты все-таки украл свисток, – переведя дыхание, спросил Конкин.

– Нас против партизан идти заставили, – после долгой паузы проговорил Васька. – Я с ними воевать не хотел, старался в сторонке держать. Ну, наши-то в меня стреляли, да только пули их мою кожу не пробивают. Один фашист за меня спрятался, а я его к дереву прижал! – Васька громогласно расхохотался. – Сидел на нем минут пять, немец и задохнулся. Я языком свисток у него и вытащил, язык у меня хороший – ловкий и длинный…

Уже светало, когда они закончили свой разговор. Хилая батарейка трофейного фонарика давно закончилась, но утренние сумерки уже позволяли собеседникам различать друг друга. Дети наперебой рассказывали Конкину свои истории, трагичные и леденящие кровь, а разведчик внимательно слушал их, стараясь запомнить каждое слово. Не только для того, чтобы извлечь максимум пользы, он хотел навсегда запечатлеть память об этих детях в своем сердце. Наконец они стали прощаться с Иваном. «Гарпии» теперь превратились для него в девчонок, страшная клыкастая «белка» навсегда стала серьезным пионером Андрюшей, а чудовищная жаба – хвастунишкой и шалуном Васенькой.

– И помните, мы должны доверять друг другу, – сказал им напоследок Конкин. Дети согласно закивали, разведчик хотел добавить что-то еще, как вдруг с востока послышался знакомый гул. Рев двигателей самолетов.

Они выскочили на открытое пространство и задрали вверх головы. Конкин с дрожью в душе разглядел несколько десятков крупных самолетов с красными звездами на крыльях и фюзеляже. Он чертыхнулся, совершенно не понимая, что происходит, а сидящие вокруг него на земле превращенные в чудовищ дети внезапно встрепенулись и повскакивали, а затем, словно по команде, рванулись в сторону Объекта.

– Эй, куда вы?! – недоумевая, крикнул Конкин.

– Это Свист! – убегая, провозгласил белка-Андрей. – Нас зовут обратно…

Они полетели, поползли и поскакали, а разведчик глядел вслед им и улетающим вперед самолетам. Он выхватил из висящего на груди кожаного чехла бинокль. Всмотрелся. Там, вдали, замирая от ужаса, он увидел крохотные белые и зеленые купола раскрытых парашютов.

– Твою мать! – во весь голос выругался Конкин. – Они что там все с ума посходили?! Это же провал!

Разведчик разжал кулак и посмотрел на свою ладонь. На ней, блестя в первых лучах утреннего солнца, лежал длинный серебряный свисток.

Восстание: дети против взрослых

Приходит время – рвутся цепи,

Свободу воспевает звон,

Когда несутся к свету дети,

Последний издавая стон…

Видели самолеты и в лагере Отряда. Там тоже не спали, ожидая известий из Центра. Только ждали новостей по рации, а дождались утреннего рева с предрассветных небес. В недоумении все повскакивали с лежанок и принялись всматриваться в просветы лазури между вершинами деревьев.

– Это наши! – прокричал Удальцов, разглядев красные звезды на фюзеляжах далеких небесных гигантов. – Какого … ? Почему они здесь?! – Николай с ненавистью взглянул на Седого, но тот и сам, недоумевая, лишь развел руками. В ярости Удальцов плюнул и схватил командира за грудки. Но Седой не зря был руководителем разведывательно-диверсионного отряда. Командир Отряда имени Сталина сделал круговой взмах правой рукой, одновременно немного шагнув вперед, так что оказался рядом со своим взбунтовавшимся подчиненным. Правая рука его сжала руки Удальцова, а левой он приобнял Николая за плечи так, что окружающим казалось, будто он утешает товарища.

– Тихо, тихо, дурачок! – вполголоса проговорил он. Гул самолетов в небе уже стихал, и Николай почувствовал, что сильно перегибает палку. Он моментально разжал пальцы, Седой тут же ослабил давление правой руки и по-настоящему обнял Удальцова:

– Успокойся, я сам об этом ничего не знал. Кто-то в Центре дуркует…

Они снова посмотрели на небо. В лесу воцарилась привычная тишина, но сердца бойцов выстукивали в едином ритме, тревожном и напряженном. Внезапно тишина прервалась.

– Сюда, командир! – из землянки высунулась чумазая голова радиста. – Скорее!..

Из своего убежища Конкин мог видеть все происходящее как на ладони. Закусив губу от досады, он смотрел на то, как с неба сыплются десятки куполов парашютов, как с земли их крошат немецкие крупнокалиберные зенитные пулеметы, как выжившие советские солдаты прячутся на голой пустоши, тщетно пытаясь укрыться от выбегающих эсэсовцев и бронетранспортеров, стреляющих на ходу.

В небе тоже происходила настоящая бойня: транспортники без прикрытия истребителей представляли собой беззащитную добычу, и быстро подоспевшие немецкие МЕ-109 расстреливали их, как мишени в тире. Сдерживая слезы обиды, Конкин увидел, как сверху, из-за облаков, прямо на беззащитных транспортников упал хищный «мессершмит», скорострельной пушкой расстрелял транспортник, тот, дымя, полетел к земле, взорвался… Иван держался от бойни на значительном удалении, понимая, что теперь немцы обязательно устроят масштабную войсковую операцию для поиска и тотального уничтожения десантников. Вздохнув, он спрятал бинокль в футляр и потер свои глаза, слезящиеся от бессонной ночи, а может быть от увиденного.

Это был настоящий, оглушительный провал. Провал всей работы разведчиков. Такого вредительства не мог бы сделать и враг. Так горько Конкину еще никогда не было. Видеть, как гибнут товарищи, многих из которых он наверняка знал лично, было невыносимо больно. Так тяжело, что в груди спирало дыхание. В голове его воцарилась пустота, Иван не знал, что ему теперь делать, руки опустились. Тем временем перестрелка на пустоши угасала сама собой, эсэсовцы умело загоняли парашютистов, слаженно действуя небольшими звеньями, поодиночке отстреливая их.

Крупный воздушный десант – грозное оружие, но в таких случаях, когда людей, пусть даже хорошо подготовленных и вооруженных, сбрасывают на укрепленные позиции врага, десант беспомощен. Оружие зачехлено, а парашютист в воздухе может оказать не больше сопротивления, чем мишень в тире. Знать бы, кто устроил это кошмарное поражение. Наверняка какой-нибудь немецкий шпион, затесавшийся в святая святых – командование разведки.

Чтобы обезопасить себя, Конкин решил уходить. За день он прошел километров десять. Ощущая невероятную усталость, он забрался в густую чащу с намерением как следует выспаться. Выбрал уютное местечко в естественной ложбинке под лежанку, подложил вещмешок под голову, растянулся и закрыл глаза. Его сознание выключилось моментально.

* * *

Иоахим Грубер открыл глаза. Несмотря на царивший в помещении сумрак, нактолоскопия работала отлично, он прекрасно различал все предметы вокруг. Он вновь поразился произошедшим с ним переменам, несмотря на то, что и раньше неплохо видел в темноте, такой яркой картинки в темноте у него никогда еще не было. Иоахим вспомнил университетский курс по офтальмологии, на ум пришел термин «родопсин», он же «зрительный пурпур». Основной зрительный пигмент, от количества которого зависит качество зрения, в том числе и ночного. Он вспомнил зрительную гимнастику, бесчисленные кусочки сахара, которые он клал под язык перед каждым ночным выходом, рыбий жир, выпиваемый литрами. Все это теперь было ему не нужно. Он попробовал напрячь свои мышцы, поразился тяжести в конечностях. Широкие ремни, которыми он был намертво пристегнут к столу, держали крепко, но он напрягся изо всех сил не для того, чтобы высвободиться, а чтобы понять, на что он теперь способен. Неожиданно ремни начали с треском рваться. Грубер напрягся чуть сильнее, осознавая, что не достиг предела, и наконец громкий треск ознаменовал венец его способностей и свободу. Впрочем, не полную.

За шею он был прикован массивным ошейником из стали на стальной же цепи, закрепленной на бетонной стене. Порвать ее не представлялось возможным, утомленный Иоахим не стал даже пытаться.

– Все так делают сначала… – произнес хорошо знакомый женский голос. – А потом начинают понимать бесплодность своих усилий и успокаиваются.

Грубер в пылу борьбы с ремнями не обратил внимания на дверь, в которой распахнулось смотровое окошко за толстой решеткой. Оттуда, из внешнего мира, на него смотрели красивые женские глаза, холодные и в то же время любопытствующие. Какие они были изучающие, эти глаза! Иоахим оглушительно зарычал и рванулся к двери, забыв про цепь и ошейник. Однако факты, такие как бетон со сталью, оказались крайне упрямой вещью. Его огромное, наверное, в целую тонну весом, тело швырнуло на пол. Полупридушенный, хрипя, он отполз обратно, так чтобы ошейник перестал его душить. С ненавистью уставился на ослепительно яркий после густой тьмы прямоугольник света, откуда на него смотрела Анна, ассистентка профессора Лортца, его мучителя и злейшего врага.

– Если ты не научишься себя хорошо вести, я не буду тебя кормить, – произнесла девушка холодным голосом после продолжительной паузы. – Я буду дрессировать тебя, пока ты не станешь шелковым, а ты им станешь. Я тебя обломаю. Даже пока ты там, у меня есть средства воздействия на тебя!

Словно в подтверждение своих слов, она щелкнула выключателем, этот звук обостренный слух перерожденного гауптштурмфюрера уловил очень ясно. Одновременно тело Грубера почувствовало могучий удар боли – оно изогнулось в спазмах, словно от электрического разряда. Грубер понял, это и был электроудар.

– Вот видишь? А мы могли бы обойтись и без крайних мер, ведь ты – верный солдат рейха! – голос девушки звучал теперь умиротворяюще, так что Иоахим и поверить не мог, будто это она угрожала ему голодной смертью и мучила электричеством. – Послушай, Иоахим! Нам лучше подружиться. Надо научиться сотрудничать! Профессор Лортц верно рассудил, что главное в деле, которое мы затеяли, это материал. А ты – превосходный материал, лучший из того, что мы могли бы когда-нибудь найти.

– Как вы могли пойти на такое преступление?! – прорычал Грубер. – Обманом заманили меня, опоили! И превратили в это чудовище! – он бессильно ударил когтистыми лапами по полу, отчего металл, которым он был покрыт, издал громкий гул. – Я больше не человек, я не солдат! Я – тварь, кошмарная тварь! Мне незачем больше жить, ты понимаешь? Вы, вы предали меня!.. – Грубер бессильно завыл, суча когтями по гладкому полу. Но постепенно вой его стих. Успокоившись, он снова взглянул на дверь и увидел, что половина лица Анны, видимая в окошке, приобрела насмешливое выражение. Это окончательно успокоило, охладило бесновавшегося в бессилии Иоахима. Грубер начал остывать, задумался.

– А я знаю, о чем ты думаешь, – спокойно проговорила Анна сквозь окно «кормушки». – Ты думаешь, что сможешь провести нас, притворившись таким смирненьким, покорившимся судьбе? И не думай даже, я уже поднаторела в дрессировке.

Грубер улыбнулся, вытащив свой длинный ослепительно красный язык. Он задумался о собственном положении, понимая, что в нем наверняка есть и свои преимущества. Страшная сила, которой он теперь обладал, наверняка не достигла еще своего пика, ее надо было развивать, надо было научиться пользоваться ей в полной мере. Пользоваться, чтобы отомстить своим мучителям. Превращение в чудовище перевернуло все взгляды Грубера на врагов, коммунистов и русских, а на друзей ему теперь было наплевать. Друзья стали ненавистными врагами. Теми, кого он намеревался рвать в клочья своими могучими когтями и клыками.

Внезапно откуда-то сверху донеслись едва слышные здесь в подземелье автоматные и пулеметные очереди, звуки взрывов. Обостренный слух Иоахима легко уловил эти звуки нападения, услышала их и Анна. Грубер с удовлетворением заметил, как красивое личико ассистентки Лортца исказила гримаса животного ужаса, но девушка моментально взяла себя в руки. Глазок захлопнулся. Иоахим снова остался один в темной камере. Наедине с самим собой.

Появление профессора Лортца в подземелье обостренное восприятие Грубера уловило моментально. Еще до того, как профессор открыл дверь, Иоахим знал, что Лортц идет к нему. Вообще, за то время, что преображенный Грубер провел наедине с самим собой в подземелье, он понемногу начал разбираться в своих новых способностях и возможностях. Оказалось, что помимо обостренного восприятия у него появились некие новые чувства, о возможности существования которых раньше он даже не подозревал. Грубер ЗНАЛ, что Лортц придет к нему, он предвидел содержание будущего разговора. Впрочем, приобретенная интуиция подсказывала ему, что рассказывать о ней профессору, да и кому-либо еще, не следует. Поэтому он вел себя как обычно, веря, что скоро вырвется из заточения. А уж тогда он заставит предателей заплатить за все.

– Кто здесь? – глухо спросил Грубер, когда шаги профессора послышались рядом с камерой, в которой он был заточен.

– Доброе утро, дорогой Иоахим! – любезнейшим и оптимистичным голосом отозвался из-за прочнейшей стальной двери профессор Лортц. – Это всего лишь я, ваш верный друг, Габриэль. Пришел осведомиться о вашем самочувствии, настроении и планах на будущее. Анна рассказала мне, что вы весьма рассержены на меня из-за того, как я поступил с вами. Спешу заверить, что у меня не было другого выхода.

Иоахим уловил в голосе профессора тщательно скрываемые нотки страха. Лортц боялся его, несмотря на стальные двери, прочнейшие засовы и ошейник с цепью, намертво прикрепивший тело Грубера к его тюрьме. Грубер выждал паузу, внутренне посмеявшись над Лортцем. Свой ответ он тщательно обдумал еще до того, как профессор произнес свои слова.

– Я на вас, конечно, сержусь, – Иоахим говорил спокойным голосом, стараясь вселить в свой тон нотки отчаяния, надрыва. – Но у меня было время обдумать слова вашей ассистентки. Скажите, неужели моя рана действительно была так плоха, что у вас не было другого выхода? Только говорите мне правду, как бы горька она ни была.

– Безусловно! Неужели вы думаете, что я посмел бы использовать вас – гауптштурмфюрера СС – в своих экспериментах просто так?! – воскликнул профессор. Но Грубер почувствовал бы фальшь в его словах даже без своей приобретенной проницательности. – Поверьте Иоахим, – продолжил Лортц проникновенно, – рана ваша была смертельна и единственное, что нам оставалось сделать – это ввести вам в кровь сыворотку.

– Неужели вы не могли сказать мне честно? Я – офицер, и стоически воспринял бы правду! – сердечно ответил Иоахим, поражаясь тому, как ловко он фехтует словами. Его длинный, метра в два, могучий чешуйчатый хвост, о силе которого он мог пока только догадываться, мерно вилял над стальным полом камеры. Все время, что он разговаривал с профессором, Грубер разминал свои конечности, мускулистую шею и язык, который, как он уже догадался, также можно было использовать в качестве оружия. – Скажи вы мне, что другого выхода нет – и я мужественно воспринял бы перемены, не сердился бы на вас, понимая их необходимость…

– Выхода не было, – с напускной горечью сказал профессор. Весь он был пропитан фальшью, и Грубер почувствовал, с каким удовольствием его длинные острые зубы разорвут хилое тельце Лортца на куски, перемелют его кости. – Поверьте, мальчик мой, вы начали бы метаться, побежали бы к этому растяпе-доктору. Драгоценное время, которое я потратил на ваше спасение, было бы потеряно впустую. Промедли я хотя бы на час, и все! Вас не спасла бы даже моя сыворотка!

Профессор замолчал, молчал и Грубер, не желая первым прерывать паузу. Он не хотел упускать нить разговора из рук, понимал, что должен вести себя естественно, сделать все, чтобы профессор поверил. Прежде чем поддаться, он должен был немного пококетничать с Лортцем, который не должен был ни на мгновение усомниться в искренности Иоахима. Поэтому он выжидал.

– Мальчик мой, наверное, вы хотите спросить, почему я держу вас здесь, в этом постыдном заточении? – голос профессора задрожал от мнимого сожаления, и Груберу стало противно. Он решил не рвать Лортца зубами, чтобы не пачкать свой рот его кровью, а попросту растерзать его когтями могучих лап, которые при одной мысли о предстоящей расправе зашевелились сами собой.

– Если честно, мне понятны ваши мотивы, – расхохотался Иоахим неожиданно для самого себя, – так что я даже не обижаюсь на вас за это. Я уже отрешился от происшедших со мной перипетий. Мне хочется знать другое: какие у вас дальнейшие планы? И относительно меня, и всего вашего проекта. Это меня волнует куда больше.

– Рад, что вы сумели взять себя в руки… – неуверенно произнес профессор. Он замешкался. Грубер уловил его замешательство так же явно, как если бы оно было написано чернилами на листе бумаги. – Понимаете ли, Иоахим, мне бы хотелось посвятить вас во все детали моего плана. Ведь теперь это и ваш план – вы его непосредственный участник.

– Я весь внимание, – Груберу действительно было безумно интересно узнать, что задумал этот сумасшедший ученый. Сейчас, если бы даже он был освобожден от оков, он внимательно выслушал бы Лортца… прежде чем сожрать его.

Профессор шумно придвинул стул поближе к двери, Грубер уловил сильный запах кофе и коньяка, ставший ему теперь почему-то неприятным. Лортц закурил свою сигару и, откашлявшись, приступил к объяснениям:

– Идея биологического оружия совсем не нова, еще в античные времена при осадах городов катапультами нередко забрасывались полуразложившиеся трупы за стены для того, чтобы вызвать эпидемии в стане врага… – профессор говорил тоном лектора перед аудиторией, но преисполненный терпения Иоахим спокойно слушал его, легонько постукивая хвостом по полу. – Использовались зараженные трупы людей, животных. В войнах также использовали животных, птиц. Кстати, в русской мифологии существует предание о голубях, которых направили для сожжения целого города, привязав к ним горящую серу и трут, завернутые в тряпицы. Я просто развил эту мысль. Вначале я хотел создать абсолютную болезнь, которая выкосила бы врага лучше любой бомбы. Кстати, над этим сейчас работают и мои японские коллеги, правда, со своим азиатским примитивизмом, так что дальше холеры и сибирской язвы они не продвинулись. Но идея использовать болезнетворные штаммы, а я могу создать крайне разрушительные, была мной отвергнута. Дело в том, что выпущенную однажды на свободу заразу контролировать уже невозможно. Такая болезнь выкосит и их, и нас…

Грубер внимательно слушал профессора, не переставая пробовать свои новые возможности. Оказалось, что он умеет перемещаться совершенно беззвучно, может легко карабкаться по стенам и даже по потолку. Так что объяснения профессора он слушал теперь сидя на потолке, вниз головой.

– …Идеальный солдат, вот, что нужно рейху, – все более увлекаясь своей речью, вещал профессор. – Солдат невероятно сильный, лишенный страха, умеющий видеть в темноте, обладающий сверхчеловеческими способностями. Вы, Грубер, и есть венец моих творений, лучший результат, которого я мог только ожидать! – голос Лортца, шедший из-за двери, становился выше и тоньше, профессор действительно был преисполнен торжества. – Эти русские детки полезны, но они ничто по сравнению с тем великолепным биологическим материалом, полученным Анной от вас…

Если бы профессор в этот момент увидел Грубера, он немедленно избавился бы от него. Такую ненависть, которую Иоахим испытывал к нему, нельзя было утолить ничем, кроме крови. Но Иоахим был спокоен, он знал, что обязательно доберется до Лортца, до Анны, сожрет их всех. Он внимательно слушал планы профессора, с изумлением воспринял его идею распылять сыворотку с воздуха над армиями врагов, так, чтобы обращенные в чудовищ солдаты противника пожирали друг друга.

– Как же вы собираетесь добиться повиновения от чужих детей, чьих родителей мы уничтожили у них на глазах, сбросили тела в зловонную яму? – Грубер говорил нарочито спокойным тоном, не давая профессору повода заподозрить хотя бы малейшую фальшь в его голосе.

– Все очень просто, дорогой Иоахим, – захохотал профессор. – Все дело в сыворотке. Мои создания, включая и вас, нуждаются в ней. Как только они… вы перестаете ее получать, ваши тела начинают неумолимо стареть, причем очень быстро. Вся жизнь будет пройдена за какие-то месяцы. Так что даже если моя армия взбунтуется против меня, я легко усмирю ее воздержанием. Есть еще ультразвуковые свистки, но это ерунда, так, погонялки. Главное – сыворотка, животворящая и смертоносная!..

Потрясенный Грубер поник. Его хвост поник, а оскаленная пасть вытянулась в гримасу разочарования. Его словно подкосило. Этот проклятый Лортц, этот профессор знал, что делал. Кому захочется прощаться с жизнью?!

– Мы создадим целую армию, истинно арийскую армию. Я назову ее Войском Дракона. Вы ведь теперь Дракон, Иоахим, вы уже осознаете это? – несся из-за двери беспощадный голос маньяка, именующего себя профессором. – Вы поведете эту армию вперед, к великой и полной победе! Эта армия будет подчиняться вам беспрекословно, ведь она будет плоть от плоти ваша! Кровь – вот самый важный элемент человеческого естества. Как вы думаете, почему я отбирал детей строго по группам? По внешности, по происхождению? Я не могу контролировать изменения в организме, произведенные сывороткой. Но я знаю, как сыворотка влияет на различные виды человеческих тел. От одних расовых типов появляются жабы, от других – белки-переростки, от третьих – гарпии! А из вас, мой дорогой Иоахим, получился Дракон!..

* * *

На территории Объекта царила неразбериха. Подобравшийся довольно близко Конкин отчетливо видел в свой старенький бинокль, как суетились фигурки караульных. Вдоль разложенных в ряд тел расстрелянных десантников и их оборудования важно прохаживалась фигура, которую Иван мысленно окрестил «генерал». Возле него подобострастно суетились несколько приближенных. Поодаль возле заведенных грузовиков строились солдаты.

Он снова поглядел на свисток, подаренный ему жабой-Васьком. Иван крепко задумался, что можно было бы сделать при помощи этого тускло блестящего куска металла. В любом случае он был уверен, чтобы свисток подействовал, наверняка нужно было подобраться как можно ближе к Объекту. В нынешних условиях это не представлялось возможным. Конкин в растерянности почесал голову и отполз подальше в лес, спустился с небольшого возвышения, которое использовал как наблюдательный пункт, и поднялся на ноги. Он понял, что в одиночку никак не справится. Задумался.

Боеприпасов у него было в избытке, а вот пищи оставалось буквально на один зуб. Хотя душа и требовала активных действий, но разум говорил, что необходимо добраться до своих. Две головы лучше.

Нищему собраться – только подпоясаться. Конкин забросил вещмешок за спину, подправил ремни, повесил автомат, проверил завязки на комбинезоне. Попрыгал, в который уж раз проверив себя «на звон», быстро взял примерное направление по компасу и, вздохнув, легкой трусцой побежал к своим.

Конкин присел у лесного озерца, чтобы перевести дух. По его подсчетам, Ваня удалился от Объекта или приблизился к своим километров на двадцать. С удовольствием отметил, что, несмотря на то, что преодолел неслабый кусок пути, вовсе не выдохся, хотя перед глазами уже появились разноцветные круги – верный признак утомления. Конкин вытянулся на земле, раскинув руки и ноги в разные стороны, наподобие морской звезды. Следовало снять сапоги, но чересчур расслабляться он опасался.

Достал припасы. Мясо изрядно пованивало, но привередничать не приходилось. Иван выудил со дна вещмешка фляжку со шнапсом, потряс. Заполненная до краев «огненной водой» емкость даже не булькала. Иван аккуратно промыл шнапсом мясо, для верности хлебнул немного огненной воды сам. Быстро съел мясо, но сытость не пришла. Иван порылся в вещмешке и с радостью достал на свет божий кусок сала и зачерствевший кусок хлеба. Выхватил из-за голенища нож, острый как бритва, нарезал сало крупными кусками, принялся жевать его своими крепкими зубами, вприкуску перемалывая хлеб.

Дожевал. Цокая языком и ощущая наполненный слюной рот, Иван почувствовал, что хотя он и не насытился, но круги перед глазами растаяли.

Превозмогая навалившуюся истому, Ваня обнажился по пояс, подошел к озерцу и, отмахиваясь от налетевшей мошкары, начал умываться, фыркая и отдуваясь. Старательно помыл шею. Подумав, стянул с себя сапоги и снял мокрые насквозь портянки. Дал ногам подышать, помассировал ступни и, выудив из вещмешка сухие портянки, старательно намотал их на ноги. Споро упаковался, прицепив мокрые портянки по-уставному, снаружи вещмешка, приторочив к ремешку наружного кармашка. Как следует растянул ноги, готовясь к продолжению перехода. И замер, до глубины души потрясенный приятной неожиданностью.

Из леска со стороны противоположного берега на него пристально, с широкой радостной улыбкой смотрел Коля Удальцов. Ванино лицо невольно расплылось в ответ. Из-за спины Николая показался Седой, за ним гуськом потянулись остальные. Очевидно, длительный переход откладывался. Гора сама пришла к Магомету.

* * *

– …Значит, вы уверены в дальнейшем успехе проекта? – обеспокоено осведомился у профессора Лортца штандартенфюрер Герхард Оттерс. – Вы наверняка в курсе того, что за нашими действиями пристально следят в Берлине, на самом верху.

– Я прекрасно понимаю ваши тревоги, дорогой Герхард, – рассеянно отозвался профессор, оглядывая окрестности усталым взглядом. Он потянулся, устало помассировал плечо. – Ваш гауптштурмфюрер заставил меня изрядно повозиться. Он крепкий орешек, этот Грубер. Ценнейший материал. Настоящий ариец…

– Все же я недоволен вашими действиями в отношении Иоахима Грубера, – сердито сказал штандартенфюрер, постукивая стеком по голенищу зеркально начищенного сапога. – Он блестящий и многообещающий немецкий офицер, кавалер высших наград рейха и вдруг… превращается в подопытного кролика. Неужели не было другого выхода?!

– Поймите же! Ему грозила смерть! Его рана была инфицирована, – сорвался на крик профессор Лортц. Он поднял руки со скрюченными пальцами, словно намеревался вцепиться в генерала СС, но, подумав, опустил руки. – Спросите идиота-доктора, который обработал его рану так скверно, что та загноилась. Что, было бы лучше, если бы Грубер умер от пустяшной раны в этих вонючих русских лесах?! Его смерть была бы бесполезна, а теперь он превращается в великолепного воина, суперсолдата! Когда он будет готов, вы, штандартенфюрер, лично пожмете мне руку и поздравите с великим успехом! Пройдет всего полгода, и мои крошки под предводительством Дракона-Грубера захватят эту проклятую Москву и уничтожат коммунистическую армию!

Выдохшись, профессор замолчал. Потянулся в нагрудный карман белоснежной сорочки, выудил оттуда вышитый монограммами носовой платок, промокнул вспотевший лоб. Возбужденный, он не расслышал, как штандартенфюрер Оттерс потер свою гладко выбритую щеку и пробормотал:

– Да уж, этот военный врач умер очень даже кстати…

– Что вы сказали, господин Оттерс? – вскинулся профессор.

– Нет, нет, дорогой Габриэль, ничего особенно важного, ничего важного, – генерал СС важно выпятил вперед свою грудь, увешанную наградами. – Если не возражаете, я бы хотел услышать о вашем проекте подробнее. Я понимаю, что чрезвычайно сильно отвлекаю вас от дел, но мне необходимо знать все детали вашего мероприятия.

– Это верно, дорогой Герхард, – улыбнулся ему профессор. – Итак, все дело в сыворотке, которую я изобрел, и секрет которой известен лишь мне одному. Штандартенфюрер навострил было уши, но тут их разговор был прерван самым неожиданным и бесцеремонным образом.

Из самого центра Объекта, оттуда, где располагалась секретная часть с вольерами и классом «преобразования», донеслись истошные вопли… Штандартенфюрер и профессор переглянулись и, не сговариваясь, бросились на шум. Их изумленным взорам предстала ужасающая картина: выпестованные Лортцем чудовища, разорвав металл клеток, вырвались на свободу и сейчас рвали на куски научных сотрудников профессора и караульных эсэсовцев, в панике разбегавшихся во все стороны.

Дракон пожирает родителя

Однажды из огня рожденный,

Горит он жизнь свою, весь век,

И не поймет его страданий

Живорожденный человек…

Цепь была невероятной толщины, сантиметра четыре. Каждый изогнутый овалом стальной прут был прочен, как и безупречно сработанный широкий и толстый шипованый ошейник с огромным стальным же замком. Порвать эту связку было нереально, даже если бы сил у Иоахима было вдвое больше. Но было в этой комбинации слабое звено. Бетонная стена.

Прочно сработанная, она тем не менее не была нерушимой. Для обычного человека бетон – непреодолимая преграда, но для сверхсущества Дракона-Грубера этот материал был податлив. Находясь в подземелье в одиночестве, он, терзаемый неконтролируемыми приступами ярости, не раз бросал свое огромное тело вперед. Рвался, надеясь сорваться с привязи, но лишь причинял себе тем самым невероятные мучения в истерзанной шее и спине. Раз таким рывком он даже сорвал себе с загривка невероятно прочную чешуйчатую кожу, свалился, тяжело дыша, на металлический пол, роняя на него крупные капли синевато-бурой крови. Но рана зажила удивительно быстро, а ярость никак не проходила.

Улегшись на пол, он изучал себя от нечего делать, ощупывал лапами, вертел головой на длинной и гибкой шее во все стороны. С удивлением обнаружил на спине быстро вырастающие из костистого хребта перепончатые крылья. Попробовал расправить их во всю ширину, но пространства довольно крупной камеры явно не хватало. Да, такие крылья, снабженные могучими мышцами, наверняка могли поднять его тело в воздух. От нечего делать Дракон-Иоахим внимательно рассмотрел цепь. Он перебирал крупные звенья сверхпрочной цепи своими длинными когтями, внимательно оглядывая каждое из них, и с огорчением понял, что изъяна в них нет. В задумчивости Грубер добрался до самой стены, нащупал вделанную в бетон массивную петлю, к которой крепилась цепь. Рыча, Иоахим стукнул по цепи своей могучей массивной лапой и, к своему удивлению, обнаружил, что петля шатается. Торжествующее шипение вырвалось из стиснутой пасти Дракона. Еще одно усилие и он наконец-то освободится.

В промежутках между приступами неконтролируемого гнева, когда сам разум его мутился так, что в голове не оставалось ничего от прежнего Грубера, ничего человеческого вообще, Иоахим возвращался к себе. Он вспоминал себя, свою маму, почему-то в памяти всплывало его детство, школьная пора. Обостренный разум Иоахима отчетливо рисовал ему лица его учителей. Особенно отчетливо вспомнилось лицо учителя истории, старины Иоганна, который был невероятно добрым человеком. Он всегда старался примирять детей друг с другом, гасил в зародыше любые ссоры, вспыхивавшие между его учениками. Град беспощадных насмешек от детей он воспринимал с улыбкой, по-хорошему свысока. Его увезли неизвестно куда, после того, как он обрушился на действия нацистской партии с резкой критикой. Ха, «неизвестно куда»! Еще как известно! Наверняка несчастный старина Иоганн пополнил собой ряды безымянных пронумерованных узников какого-нибудь пригородного концентрационного лагеря. Где и сгинул…

Драконьи глаза Грубера внезапно заслезились. Он вспомнил, как Иоганн утешал его, когда Иоахима, третьеклассника, избили ученики старших классов. Такую доброту ему не дарил даже собственный отец.

С рычанием Грубер ударил могучей лапой по вделанной в бетонную стену петле. Неожиданно раздался глухой треск, и петля накренилась. Он рванулся всем телом прочь, вложив в этот рывок максимум усилий, и петля вылетела из надломленной ячейки в бетоне, пулей пролетела вперед и ударила его в голову. Грубер сел на пол и, переводя слегка сбитое в огромной груди дыхание, потер ушибленный череп своей распахнутой лапой. Он торжествующе улыбался, щерился всей своей широченной, распахнутой, вооруженной чудовищными зубами пастью.

После недолгого раздумья Иоахим подошел к стене и засунул петлю обратно в выломанное отверстие в бетоне стены. Он не хотел, чтобы его успехи стали известны наблюдателям раньше времени. Невероятно прочную дверь Грубер выломать не смог бы ни при каких обстоятельствах, поэтому ему необходимо было убедить своих тюремщиков открыть ее. Он лег на прохладный металлический пол своим брюхом и зевнул, выпростав свой длинный и сильный язык. Сверху, оттуда, где гуляли ветер и свобода, доносились стрельба, взрывы и дикие, истошные вопли людей, но до всего этого Дракону-Груберу уже не было никакого дела. У него теперь были свои заботы, но похоже, что уделом ему оставалось лишь терпение и ожидание. Тут у Иоахима возникла невероятная идея.

Раньше, когда цепь все еще мешала ему, он не мог ни подойти к двери, ни дотянуться до нее. Теперь, когда препятствие было устранено, он неожиданно вспомнил про зарешеченное окошко, через которое мерзавка Анна издевательски пялилась на него. Это окошко следовало изучить тщательнейшим образом. Но раньше Иоахиму следовало напрячь свой разум, человеческий разум, при помощи приобретенной драконьей логики и умения вспоминать мельчайшие детали из далекого прошлого. Тем более что прошлое, которое следовало вспомнить, вовсе не было далеким.

Его волновали воспоминания о том дне, когда профессор Габриэль Лортц впервые привел его в этот проклятый подвал. Что-то он увидел тогда, что-то такое, на что он поначалу не обращал никакого внимания, какая-то мелочь, незначительная деталь. Дьявол кроется в деталях.

Эти проклятые электрические шкафы у стены, которые так противно гудели и теперь. Что-то было там такое ровное. Дракон закрыл глаза и задумался. Память медленно, мазками нарисовала длинные, блестящие, металлические, цилиндрические… палки с набалдашниками. Рычаги. Рычаги?! Рычаги!!!

Он молниеносно переместился к двери, грациозно изогнув свое тело, придвинул морду к зарешеченному окошку, заглянул в него. Темнота, царившая в круглом зале, не была помехой его новому зрению. Моментально определил, что посажен в центральную камеру, пустовавшую при его первом появлении в подземелье, еще когда он был в человеческом обличье. Ощерил свои зубы. Что ж, опрометчиво.

Между зубов Иоахима со свистом вырвался его длинный раздвоенный язык. Этим языком Дракон-Грубер начал щупать по стенам, вначале справа, затем, не найдя ничего, перешел к левому промежутку. Ага, есть!

Рычагов было много и, не мудрствуя лукаво, Иоахим рывками опустил каждый из них, слыша, как двери камер распахиваются одна за другой. Наконец с хрустом распахнулась и его дверь. Грубер втянул свой язык обратно в пасть, чуть толкнул головой дверь, так что та распахнулась настежь. Выполз наружу, торжествующе улыбаясь. Он знал, что делать дальше, знал до мельчайших деталей.

* * *

Твари, порождения проклятого профессора Габриэля Лортца, взбунтовались. Они пожрали весь научный персонал, кроме пары ассистентов и Анны, которые сумели спрятаться в лаборатории. Штандартенфюрер СС и профессор чудом сумели добраться до лаборатории сквозь царящий повсюду хаос.

Очевидно было, что чудовища сговорились, очень уж организованно они действовали против своих воспитателей. Попытавшихся было сопротивляться эсэсовцев из охраны быстро смяли. Лортц с перекошенным от ужаса лицом застыл в паническом оцепенении, глядя, как гигантская жаба прыгает на визжащих эсэсовцев сверху и давит их, превращая в лепешки из плоти и переломанных костей. Поняв состояние своего подопечного, штандартенфюрер подскочил к профессору и залепил ему оглушительную звонкую пощечину. Это разбудило Лортца, он тихонько завизжал и рванул в сторону лабораторного комплекса. Видя, что эсэсовцам из охраны осталось недолго, генерал СС бегом рванул за ним.

Габриэль Лортц влетел в лабораторию, пулей пробежал мимо прячущихся на корточках за шкафами ассистентов и Анны, которые дрожали от страха, и подлетел к входной двери в подвал. Один он не справился бы с тяжелой шлюзовой цельнометаллической дверью, но подоспевшие ассистенты и штандартенфюрер помогли ему. Вместе они распахнули дверь и принялись спускаться по винтовой лестнице вниз. Спускавшийся последним ассистент, молодой, бледный от страха, принялся закрывать дверь. Совладавший с собой и обретший былую невозмутимость штандартенфюрер Оттерс вернулся и помог ему затворить шлюз. Затем они заблокировали дверь намертво так, чтобы ее невозможно было открыть снаружи. И вовремя! Оттуда, сверху, в металл двери забарабанили с такой силой, что толстая стальная дверь затряслась под ударами.

– Это не провал, досадная неприятность, но не провал, – успокаиваясь, говорил своим спутникам профессор Лортц, когда они шли по коридору к круглой зале. – Дайте мне только добраться до моей аппаратуры, и я усмирю этих негодяев. Русские – отвратительный материал, – с чувством произнес он, берясь за замковое колесо внутренней двери. – Заметьте, какое хорошее отношение они получали у нас, однако же ответили черной неблагодарностью! Всех их нужно будет уничтожить!

Пыхтя, общими усилиями они распахнули тяжелую дверь. Торопливо вошли внутрь, тут же принялись затворять люк, заблокировали его и только тогда почувствовали успокоение. Ад, царивший наверху, был теперь далеко. Лортц подошел к стене и включил общее освещение. Электрический гул аппаратуры подействовал на всех успокаивающе. Потихоньку они добрели до стульев. Штандартенфюрер уселся в кресло и, расстегнув верхние пуговицы своего кителя, принялся переводить дыхание, профессор Лортц плюхнулся на стул рядом.

– Анна, девочка моя! – довольно крикнул Лортц, не оборачиваясь. – Будьте так добры, налейте мне и генералу коньяку. И не сочтите за труд, взгляните, как там поживает наш дорогой гауптштурмфюрер Иоахим Грубер. Надо бы его покормить и дать ему еще сыворотки.

– Не волнуйтесь, профессор, – громогласный голос донесся откуда-то сверху, из-под самого потолка. – Здесь теперь много еды! Ха-ха-ха! Много вкусной и питательной пищи! Я вдоволь наемся и утолю свою жажду крови! А-а, мой дорогой штандартенфюрер, вы тоже здесь?! Вы составите отдельную строчку в моем меню!

Сидя на потолке, Дракон-Грубер с удовольствием наблюдал за тем, как ужас охватывает ненавистных ему существ. Он видел, вернее, почувствовал, как обмочился генерал, а вслед за ним и профессор, как завизжали от ужаса мучители-ассистенты, сломавшие не один десяток детских судеб. Иоахим был теперь самым миролюбивым существом, ведь единственная кровь, которой он все еще алкал, была кровь этих существ:

– О, кто же там царапается своими нежными пальчиками в стальную дверь шлюза?! Шалунья Анна! Ты будешь моим первым блюдом…

Дракон-Грубер в экстазе даже не заметил, что эти свои слова он произнес вслух. Анна завизжала и присела на корточки. В глазах Дракона она увидела свою судьбу…

Эпилог. Когда летают драконы

Песня имеет силу большую,

Радость рождает в сердцах,

Отчаянье гонит, тоску смурную,

Улыбку дарит в слезах!

Немецкие егеря, числом до батальона, целенаправленно и настойчиво гнали отряд в сторону Объекта. План фашистов был прост – выгнать советских диверсантов на пустошь, а там зажать в огневой мешок и уничтожить.

Десантники бежали, не тратя силы на то, чтобы отстреливаться, на плоской как стол местности не стоило задерживаться, превосходящие силы противника при малейшем замедлении моментально взяли бы их в кольцо и уничтожили. Они бежали изо всех сил, пытаясь оторваться от погони, но свежие, хорошо отдохнувшие и сытые немцы плотно висели у них на хвосте.

– Что будем делать, Старшой?! – хрипя, спросил Конкин Седого, который бежал, отчаянно перхая. – Давай отбиваться, все равно хана! Хоть помрем красиво!

– Не здесь… – задыхаясь, выплевывал слова Седой. Сорокалетний мужик держался из последних сил, подыхал на бегу, но держался. – Найдем высотку, оседлаем…

Они добежали до холма, километрах в пяти от Объекта. Холм этот был хорошо знаком Ивану. Именно отсюда он наблюдал за гибелью мальчика-«ангела». Странно рассудила судьба, вернув его сюда погибать. Вместе со своими товарищами по оружию.

Похоже, им все-таки удалось немного опередить егерей. Когда первые немецкие солдаты подошли к подножию холма, сводный отряд разведчиков и партизан уже успел перевести дух и приготовиться к бою.

Минут через двадцать после начала ожесточенной перестрелки склоны холма были усеяны телами убитых егерей, но и бойцов отряда полегло немало. Самым страшным было то, что боеприпасы подходили к концу. Еще пара минут такой перестрелки и… конец. Их можно будет брать голыми руками.

Конкин сидел у корней высокой сосны… Он понимал, что жить осталось совсем немного и спасения ждать неоткуда. Издалека, со стороны Объекта, доносились звуки стрельбы и взрывы, но это ничем не могло помочь гибнущему отряду. Седой, отвлекшись от дымящегося ствола автомата, повернулся к нему:

– Ты чего, Ванюша, ранен?! – обеспокоено спросил командир.

Иван не ответил. Его охватило странное оцепенение. Конкин гладил себя по нагрудному карману, внезапно глаза его загорелись. Пальцы сами потянулись к клапану, распахнули карман, выудили оттуда свисток, подаренный малышом Васькой. Он прижал конец цилиндрического свистка к губам и принялся коряво выдувать хорошо знакомую каждому советскому человеку песню:

Взвейтесь кострами, синие ночи!

Мы пионеры, дети рабочих!..

Свиста его никто, разумеется, не слышал. Краем глаза Конкин увидел, как Седой и Удальцов переглянулись, и Николай, скорчив сочувственную гримасу, едва заметно покрутил пальцем у виска. Ваня что есть духу продолжал дуть в блестящий цилиндр, уже ни во что не веря и ничего не желая, как вдруг у подножия холма раздались первые вопли. Вопли разрываемых на куски фашистов.

Иван оторвал свисток от напряженных губ и перевел дыхание. У него появилось время на передышку. Внизу, у подножия холма заработали, казалось, все стволы стрелкового оружия фашистов, так что стрельба одиночными и очередями превратилась в нестерпимый грохот. Затем, так же быстро, стрельба стала стихать, пока не угасла полностью…

– Что это?! – потрясенно спросил его Седой.

– Это наши дети, – сухо ответил ему Конкин, – разве ты не рассказал им, Николай?

– Рассказал, все рассказал, – хрипло ответил ему Удальцов. – Только, наверное, не все. Я ж и сам многого не знаю.

Они огляделись, Ваня увидел, как бойцы выцеливают мелькающих в зелени деревьев чудовищ, готовятся открыть огонь. Блестящие от пота ладони укрывшегося рядом партизана прижимали к груди ребристую гранату, круглые от испуга глаза зыркали во все стороны, кто-то рядом хрипло закашлялся, поперхнувшись собственными словами…

– Товарищи! – громко обратился к все еще укрывавшимся в напряжении бойцам Иван, а затем, спохватившись, махнул рукой и встал на ноги, выпрямился. – К нам неожиданно подоспела помощь. Это наши …люди. Не смотрите на их внешность, вам придется пообвыкнуться с ней как можно скорее. Это их фрицы так изуродовали. И постарайтесь не обижать ребят, ведите себя достойно. Помните – все они советские, наши… дети…

Бойцы слушали его внимательно, переглядываясь друг с другом, Старшой встал, выпрямился и хлопнул Ваню по плечу:

– Добре! Дети, говоришь? Что же, нашим мы всегда рады. Хороша ложка к обеду!..

* * *

– И куда вы пойдете теперь, ребята? – спросил их Седой, роняя крупные слезы и не стесняясь этого. Стоявшие рядом остатки Отряда имени Сталина тоже не сдерживались.

– На запад! Туда, где солнце заходит за горизонт, – важно ответил Васька. – Правда, Андрюха?! Там еще много фашистов! Этот поганый профессор сказал, что мы все равно скоро помрем, так что уж теперь…

Сидящие рядом девочки-гарпии дружно закричали:

– Не зря! Не зря!

Седой пристально посмотрел на «белку».

– Ты ведь главный, верно? – он с симпатией улыбнулся ему, ничем не показывая, что видит перед собой существ, чей вид способен повергнуть в шок любого неподготовленного к этому зрелищу человека. – Почему вы не хотите пойти с нами, ребята? Мы организуем вам всем эвакуацию, уйдем вместе. Давайте, ребята!

Андрей неотрывно смотрел в глаза Седому, и тот, не выдержав, отвернулся. Лицо «белки» тронула неожиданная, искренняя и добрая улыбка.

– Что же вы, дяденька, все говорите нечестно с нами! – сказал он укоризненно. – Хотите на нас эксперименты ставить?

Седой смущенно закашлялся.

– Ты пойми, мальчик, – ласково сказал он. – Идет война, по всему миру идет. Страшная война. А вы можете принести реальную пользу, с вашей помощью мы выясним, что такое эта сыворотка, как ее использовать. Мы поможем вам снова стать людьми, вернем вам нормальный облик. Посмотрите, ваших же тоже наверняка много положили, неужели же вы все хотите умереть?!.

Вокруг наступила тишина. Все замолчали: и дети и взрослые. Наконец Андрюша проговорил:

– Нет, дяденька, не верю я вам. – Он оглядел своих товарищей по несчастью, те сидели вокруг, потупив глаза в землю, одна из «гарпий» издавала звуки, похожие на хлюпание, но по ее нечеловеческому лицу нельзя было разобрать, что творится в душе девочки. – Нас уже не спасти, мы быстро стареем. Сегодня нам должны были давать сыворотку, но профессор мертв, а все запасы этой дряни мы уничтожили. А если наши, советские ученые найдут сыворотку, они начнут делать своих… – он напрягся, вспоминая слово – суперсолдат. И все продолжится. Нет, мы уйдем, чтобы отомстить, убить как можно больше фашистов. Мы уже давно так сговорились, вам нас не убедить. А терять нам нечего, родных фашисты всех извели. Все они лежат там, в «Яме»…

* * *

Белка-Андрюша повернулся к Ивану и положил свою руку-лапу ему на плечо, Конкин почувствовал тяжесть, но не дрогнул, в глазах его стояли слезы:

– А вы уходите домой, дяденьки! Вам здесь делать уже нечего, этот лес теперь наш! Спасибо тебе, Иван, благодаря тебе мы поняли, что бояться нельзя никогда и никого! Всем нашим передавайте привет, расскажите, как мы погибли!..

* * *

Сверху, высоко над ними, оглушительно хохоча, парил огромный сияющий Дракон. Теперь он был свободен и счастлив. Перед созданием, могучим и невероятно прекрасным, лишенным всего человеческого, расстилался огромный мир. Мир пищи, говорящей на немецком языке. Грубер помнил, кто превратил его в чудовище – это был не коммунист, а нацист, немец. Именно они, его собратья, и развязали эту чудовищную войну. Иоахим не боялся смерти, он не боялся уже ничего. Он просто хотел внести немного смысла в свое существование. Далеко внизу он видел порождения профессора, которые копошились вместе с русскими диверсантами, но ему было плевать на них, у него была своя война!

Дракон летал в лазоревом небе, расправив свои могучие крылья. Ему вспоминались древние барельефы горгулий, которые он видел в детстве. Иоахим Грубер превратился в могучее существо, великолепное и бессмертное. Во всяком случае, на данный момент. Он открыл свою пасть, усеянную великолепными и острыми зубами, и, наполнив легкие воздухом, издал пронзительный крик. Вдалеке, впереди, у самого горизонта он заметил силуэты «мессершмитов», резвящиеся в небе. Что ж, для разминки ему сгодятся и эти.

Взмахнув крыльями и вильнув огромным хвостом в воздухе, дракон ринулся вперед, к железным птицам с крестами, люди в которых еще не подозревали о своей участи. Грубер вышел на свободную охоту.

Примечания

1

С нами бог! (нем.).

Content

Артемьев Захар Артемьевич Штрафной бой отряда имени Сталина

Захар Артемьев Штрафной бой отряда имени Сталина

Операция «Янычар»

Обреченный убивать

Крысиный пир

Мертвые берегут живых

«Производное» людей

Когда кончаются слова, верят глазам

Дети-эсэсовцы

Школа зла

Уйти, не двигаясь

Смерть разведчика

Ночные знакомства

Превращение

Цена доверия

Восстание: дети против взрослых

Дракон пожирает родителя

Эпилог. Когда летают драконы