Барцевич Вадим

Должна быть!

Вадим БАРЦЕВИЧ

ДОЛЖНА БЫТЬ!

Заметки о белорусской фантастике

Два года назад, сетуя на страницах «Немана» на очевидный пробел в белорусской литературе — почти полное отсутствие приключенческих и научно-фантастических книг, Л. Леванович предсказал грядущий расцвет этих жанров. Но в каких осторожных словах: «Трудно сказать, когда это будет. Нам остается только ждать и надеяться».

Все верно, особенно если вести речь о фантастике: и пробел тут налицо, и желание восполнить его несомненно. Можно добавить, что прошедшие два года также дали скудный посев для оптимизма. И все же почему только ждать и надеяться? Не лучше ли всмотреться в нынешнее состояние литературы, в те факты и признаки, которые способны как-то прояснить вопрос и конкретизировать надежды?

Думается, время для этого пришло.

Новое качество иногда проявляется в литературе взрывом, иногда же ищет себя долго и неторопливо. В разных темах, жанрах и стилях. Сначала оно робко тычется в дернину старых, сложившихся форм, проклевываясь в виде редких и как будто случайных ростков, которые либо вообще могут остаться неузнанными, либо воспринимаются как незначительные и невольные отклонения от традиций. Постепенно эти «отклонения» сами превращаются во что-то похожее на традицию, становясь все более весомыми, разнообразясь, совершенствуясь, но существуя по-прежнему «внутри» традиционных жанров. Попытки развить их в нечто самостоятельное, создать суверенную форму далеко не всегда бывают удачными, если за дело берется недостаточно даровитый художник и если литература не накопила еще материала для успешного синтеза.

Именно в таком положении находится сейчас белорусская фантастика. Темы, образы, мотивы, идеи, свойственные этому жанру, подготавливающие его нарождение в качестве самостоятельной формы, встречаются все чаще, все отчетливее в творчестве разных писателей, в статьях критиков, в монографиях, не имеющих подчас прямого отношения к фантастике или вообще не еоприкасающихся с ней по предмету исследования.

Так формируется закономерность.

В жизнь современного человека наука вошла прочно и бесконечно разнообразно. Дискуссия о научно-технической революции (НТР), длившаяся много месяцев, захватившая чуть ли не всю нашу периодику, дает очень убедительные свидетельства этому. Вот что писал, например, Ю. Суровцев в журнале «Дружба народов» (№ 11, 1973): «НТР изменяет всю предметную среду человеческого существования: от интерьера квартир до планетарной экологии. Сохранение и использование природы, сфера нового быта, проблемы досуга и вообще свободного времени, революционные изменения в средствах массовой информации («информационный взрыв»), внедрение науки в производство как силы непосредственно производительной, обширнейший круг вопросов профессиональной ориентации молодежи... и т: д. и т. д.»

Современная научная фантастика имеет самое непосредственное отношение к этому процессу: она—результат мощного воздействия науки на литературу. Здесь налицо необычайно сложная диффузия, в процессе которой фантастика приобретает новые качества, присущие и науке и литературе, но не являющиеся каким-то средним арифметическим того и другого.

В отличие от науки, например, где все время происходит дробление, отпочковывание, выделение новых подразделов, фантастика вбирает в себя, синтезирует элементы и разных литературных направлений, и публицистики, и науки. Наука, поскольку все же ей принадлежит определяющий момент, своего рода доминанта содержания (идея), пытается подчинить себе образные элементы литературы, абстрагировать их. В фантастике—и в этом ее отличие от других жанров художественной прозы—нет равновесия общего и конкретного, обобщающие тенденции в ней преобладают. Вообще реалистические развернутые характеры не противопоказаны фантастике, но они сравнительно редки в фантастике наших дней. Изображая людей будущего, помещая их чаще всего в космос, писатель лишает себя возможности с реалистической полнотой рассказать о взаимодействии характеров и обстоятельств, представляемых в самом общем виде.

Меняется не только соотношение общего и частного. Меняется само обобщение, его масштабы: они приобретают глобальный «планетарный» характер. При встрече с инопланетянами герои фантастического произведения выступают в большей мере как представители человечества, чем как индивидуальности. То же можно сказать и об инопланетянах. В обоих случаях устанавливаются родовые признаки мышления, психики, поведения, образа жизни и т. д. Зато идеологические различия у представителей разных социальных систем бывают очерчены гораздо полнее.

Фантастика, как и вообще художественная литература; конечно же есть человековедение, но осуществленное в таких масштабах, что получает право именоваться человечествоведением. Писатель- фантаст не только мыслит «планетарными» масштабами, но, если так можно сказать, и чувствует ими. Таковы некоторые особенности современной фантастики. Дальнейший разговор пойдет с их учетом.

Исследователи установили эстетическое родство сатиры и фантастики. Оно проявляется в обоюдном пристрастии к гиперболе, к доведению до предела тенденций сегодняшнего дня, к парадоксу, к широкоохватному — хотя и несколько одностороннему — обобщению. Поэтому обращение К. Крапивы к жанру фантастической комедии не может восприниматься как неожиданность.

«Врата бессмертия»—не стопроцентная фантастика. Сюжетный механизм пьесы работает на фантастическом горючем, но работает по законам реализма. В основе конфликта—излюбленный прием сатириков и фантастов: а что было бы, если бы?.. Как повели бы себя разные люди, если бы ученые открыли секрет бессмертия?

Это и есть так называемое фантастическое допущение, благодаря которому появляются широкие возможности для сатирического исследования характеров. Но прием этот использован не только в сатирических целях. Он столь же успешно помогает решить и задачу противоположную. Благодаря предложенной автором фантастической ситуации с высокой степенью убедительности проявлены такие качества советских людей, как бескорыстие, скромность, та нравственная щепетильность, которая не позволяет им воспользоваться собственным открытием.

И все же, если бы автор ограничился только этими нравственными вопросами, его пьеса была бы реалистической сатирической комедией с фантастической затравкой. Но это не так. Во «Вратах бессмертия» художественно исследуются не только характеры, но очень серьезно (при всей комедийности ситуаций и типов) рассматривается глобальная проблема времени—проблема так называемого демографического взрыва. «Бессмертие такая проблема,—говорит генетик Ободовский, один из персонажей комедии,— что мы должны думать в масштабе вечности и за все человечество». А экономист Бобрович конкретизирует эти опасения применительно к будущему Белоруссии: «За сто лет население нашей республики увеличится в двести сорок три раза и будет составлять два миллиарда сто восемьдесят семь миллионов человек». Подсчет, конечно, весьма приблизительный, но дело не в этом. Категории вечности, человечества, демографический прогноз—не внешние аксессуары комедии. Фантастический допуск— изобретение бессмертия советскими учеными—требовал своего логического продолжения, проекции в будущее, в область футурологии и фантастики, безмерно раздвинул границы художественного обобщения. Фантастика перестала быть служанкой сатиры, как это нередко бывало в прошлом (например, в повести Гоголя «Нос»), Она влилась в поэтику пьесы, решительным образом повлияла на ее концепцию.

Ни обращение К. Крапивы к жанру фантастической комедии, ни удача автора не должны расцениваться как случайность. Здесь наиболее открыто и пока наиболее завершенно обнажилось звено того процесса, который во многом подспудно, набирая силы, происходит в белорусской литературе.

В начале. 1973 года в Гродненском пединституте выступал В. Короткевич. Ему был задан вопрос: не собирается ли он творчески приобщиться к фантастике? Ответ последовал самый положительный. Не только собирается, но уже заготовил впрок несколько фантастических сюжетов для будущих произведений, над которыми предполагает работать в ближайшем будущем.

Станут ли эти намерения литературным фактом, гадать не стоит. Но и самый вопрос читателей, и ответ на него весьма любопытны. Вопрос не был случайным. Он был порожден впечатлениями от произведений В. Короткевича, которые не только вызывают предощущение фантастики, но уже вобрали в себя ее элементы. Только элементы эти не совсем обычны, по крайней мере, для белорусской литературы. Не о будущем, как большинство современных фантастов, пишет В. Короткевич. Он тяготеет к исторической тематике. Но ведь между историческими и фантастическими жанрами нет неодолимых рубежей. А. Толстой, например,—автор исторического романа «Петр Первый» и фантастической повести «Аэлита». И. Ефремов, казалось бы, закоренелый фантаст, написал исторический роман «Таис Афинская».

Да и самому Короткевичу совсем не чужда устремленность в будущее. Некоторые его стихотворения могли бы служить эпиграфами к фантастическим произведениям:

Плывет низиной горький запах дыма.

Деревья облетают шелестя.

О вы, которым здесь встречать любимых

Под кленами столетия спустя,

Поймете ли, что вот и мы когда-то

Любили, жили, так же, как и вы.

Но вечна лишь земля, ее закаты

И желтый лист на зелени травы.

В. Короткевич — ярко выраженный романтик. Романтика же, как и сатира, хотя и по-своему, близка фантастике (необычностью ситуаций, контрастностью красок, экзотичностью обстановки).

Все эти задатки для перехода к формам современной фантастики обнадеживающе совпадают с намерениями самого В. Короткевича.

Теперь предложим несколько анонимных цитат, не называя до поры до времени ни произведения, из которого они взяты, ни его автора. В тех же целях придется засекретить и персонажей, которые будут вести диалог. Окрестим их условно Оптимистом и Пессимистом.

Оптимист развивает гипотезу, заимствованную совершенно откровенно из какого-то фантастического романа: «Мы, земляне, с высоты этой гипотезы не сами по себе, а под наблюдением: какая-то сверхцивилизация ставит опыт, чтобы решить, можно ли допустить, подключить нас к себе. Или же—«закрыть опыт».

Он же. Раньше сколько поколений рождалось, жили, помирали—и все это при одной формации. Казалось людям, что нероны, людовики, Николаи—это навеки, что рабство, что абсолютизм, что капитализм не кончатся никогда. А сейчас в одну человеческую жизнь вмещается и первое, и второе, и четвертое. Можно умнеть—и врозь и скопом. Одной ногой—в крестовых походах, второй—на далеких планетах... Разве нет у тебя такого чувства, что на одной плоскости нероны, людовики, гитлеры, а на второй— гармоничный мир ефремовской Андромеды?

Пессимист. Восемьсот тысяч лет «мы» бродили стадами по холодным плато, расставшись с обезьяньими райскими кущами, каких-то полста тысяч лет «мы» существа, так сказать, разумные. Но как только ими стали, разумно разбежались в самые дальние концы планеты, подальше от других, которые для нас уже не «мы». Потом снова обнаружили друг друга, открыли, узнали, обрадовались, а заодно и колонизировали тех, кто послабее и попроще. Аж до атомной энергии gomo sapiens поразумнел! И что же? Не по второму ли витку идем? Не тот ли самый разумный рефлекс подталкивает, подначивает нас разбежаться снова, уже по всему Млечному пути?

Не из фантастического ли романа выхвачены эти отрывки? Кто это так легко манипулирует тысячелетиями, ведя отсчет в обоих направлениях—в прошлое и будущее? Участники «Клуба фантастов»? Или ученые, прокатившиеся взад и вперед по земной истории в машине времени? Или, может, это землянин беседует с пришельцем из космоса?

Возможно, наша уловка и наивна, ибо кто же не знает «Хатынсной повести» А. Адамовича. А принадлежат цитаты центральному герою повести Флориану Петровичу Гайшуну и его постоянному оппоненту Борису Бокию.

Может показаться искусственной попытка подключить земную, трагическую, насквозь белорусскую тему «нашей святыни—Хатыни» (Г. Буравкин) к фантастике. Но давайте разберемся.

Споры близкого автору Гайшуна и скептика Бокия нужны, можно сказать, для «масштаба»: чтобы включить материал повести в события и проблематику современности. Мысли автора не укладывались в границы образного отражения. Его тревога выплескивалась в публицистику, которая врывается в повесть как слегка завуалированное дыхание сегодняшнего дня (напомним, что повесть была написана и опубликована до окончания войны во Вьетнаме, до «потепления» политической атмосферы во всем мире). На этих небольших и немногочисленных публицистических островках, четко отделенных от основного текста, бушует полемика о том, «быть или не быть человечеству?» и что нужно сделать для того, чтобы «быть».

Хатынь у А. Адамовича—не только предмет изображения, но и своего рода прожектор, с помощью которого он высвечивает историю во всех ее измерениях. Впереди видится «гармоничный мир ефремовской Андромеды», достижимый в том случае, если каждый сделает максимум того, что он может сделать. В этом смысле повесть ультимативна. Она не только показывает. Она зовет, она требует дела во имя мира. Война кровавила и пепелила землю Вьетнама и по временам казалась запалом к новой мировой катастрофе. И этим святым и понятным каждому человеку желанием—предупредить, остановить—идейно., и эмоционально оправдывается авторская публицистика, искрометная, оригинальная, хотя и контрастирующая в какой-то мере с пластикой чисто изобразительных решений.

Масштабы осмысления хатынских событий обусловили включение в повесть элементов, очень напоминающих текст фантастического произведения, обращение к терминологии науки и научной фантастики. Сцепление разновременных событий, их «вселенское» осмысление необычайно повышают эмоциональное напряжение повести, глубину авторской (и читательской) боли, гнева, тревоги. Пожалуй, именно поэтому «Хатынская повесть» написана непривычно суровыми красками: огненными, слепящими, кроваво-черными. Это поэтическое следствие авторской концепции, которая намечена уже в эпиграфах к повести. Их три: первый—из документов второй мировой войны (об уничтожении фашистами в Белоруссии людей в деревнях), второй—из «Исповеди» американского лейтенанта Колли, повинного в уничтожении вьетнамской деревни Сонгми, третий — из «Обращения» советских космонавтов к людям Земли из Космоса 22 июня 1972 года. Если, читая повесть, все время держать в уме эпиграфы и через них всматриваться в текст, обнаруживается очень своеобразное, но тем не менее очевидное единство авторского замысла. Тогда резко очерченные внешне границы между обнаженной публицистической мыслью и мыслью художественной начинают размываться, публицистические островки оказываются соединенными с «материком» повести многочисленными, незаметными на первый взгляд переходами

Но почему же в публицистике «Хатынской повести» слышны фантастические мотивы? Да все по той же причине: фантастика едва ли не самая естественная и удобная форма художественного выражения космического мышления современного человека.

Интересны и некоторые (а их немало) формулировки Адамовича-исследователя, выполненные, в отличие от «Хатынской повести», без всякого образного прикрытия. Вот фрагмент из статьи о белорусской литературе, в которой проблемы собственно фантастики не затрагиваются вовсе: «Сегодня мы, земляне, делаем научные, технические усилия, чтобы услышать, уловить из глубин космоса сигналы вероятных мыслящих существ, внеземных цивилизаций. Занялись этим мы, люди, и оттого, что возможность техническая появилась, а человек ненасытно любознателен, и оттого, что мы сами, благодаря спутникам, «Союзам» и «Аполлонам», становимся космической цивилизацией, и еще—от сдвоенного чувства надежды на открытие иных цивилизаций и желания поскорее убедиться, что мы во вселенной не одиноки, не «случайность», что мы не могли не «возникнуть».

У А. Адамовича нет фантастических произведений, но фантастические темы, фантастические мотивы уже вошли в его творчество—и художественное, и исследовательское. Аналитик стремится к образной форме и блестяще владеет ею. Художник настроен на обобщения глобального охвата. Какие прекрасные предпосылки для работы в жанрах современной фантастики!

Большинство крупнейших современных писателей-фантастов—люди с «двойным зрением», «двойным мышлением»—художественным и аналитическим. Да, здесь есть над чем подумать!

Среди белорусских писателей мы видим не только потенциальных фантастов или фантастов «по совместительству». Есть и готовый; так сказать, «фантаст-профессионал». Это Владимир Шитик. Он упорно уже больше десяти лет работает в «своем» жанре.

Рассказы и повести В. Шитика занимательны, но недостаточно самобытны и напоминают эскизы, где сюжет и тема обозначены старательно и в то же время робко. Нет в них того полета мысли, который, собственно, и дает жизнь фантастике. Нужно, правда, сказать, что в последних рассказах В. Шитика наметились отрадные сдвиги.

Критика доброжелательно и в общем справедливо отнеслась к нему, но редкие рецензии и обзорная скоропись в монографиях, думается, мало помогают одинокому пока белорусскому фантасту.

Роман М. Гамолко «Шестой океан» в свое время привлек к себе внимание затейливым детективным сюжетом и негодующими отзывами критики. Наиболее резким было выступление М. Черненко в «Литературной газете» (1962, 26 июня). Рецензия на русский перевод романа называлась «Космическая пошлость» и была выдержана в духе заголовка. Критический шлагбаум настолько решительно опустился перед начинающим фантастом, что отбил у него желание продолжать работу в этом направлении. Огромное, на пятьсот страниц, произведение действительно «не получилось». Критики были правы. Но их справедливо-негодующие отзывы были не конструктивны, они отпугнули от фантастики других начинающих авторов. Что же касается самого М. Гамолко, то ему следовало бы оказаться более «критикоустойчивым» и учесть опыт первой неудачи.

Основоположником современной белорусской фантастики, конечно же, был Янка Мавр. К сожалению, его повесть «Фантомобиль профессора Циляковского», опубликованная двадцать с лишним лет назад, с тех пор ни разу не переиздавалась. Нельзя не отметить удивительной чуткости Я. Мавра к потребностям времени и специфике жанра. В основе «Фантомобиля...»—современная и перспективная идея, которая должна была дать мощный импульс сюжетному развороту. «Для так называемых фантастических путешествий,—утверждает профессор Циляковский,—можно использовать энергию самой фантазии». Идея такого типа получила широкое распространение в современной фантастике. Но самому Я. Мавру не удалось развить ее достаточно плодотворно и последовательно. «Задуманный интересно как прославление силы и безграничности человеческой фантазии,—пишет о «Фантомобиле» Э. Гуревич в книге «Беларуская дзіцячая літаратура»,—он тем не менее не стал большим литературным событием».

Не станем вести подсчетов, кто больше виноват в незадавшейся судьбе повести: автор или те, от кого зависело ее издание и переиздание (повесть сложна и требует обстоятельного разговора. Э. Гуревич, как и другие исследователи, отмечает достоинства «Фантомобиля»). Но для проблемы этой статьи важен итог: повесть не стала литературным событием.

Почему же недюжинный, по-своему уникальный талант Я. Мавра не смог воплотить фантастического замысла на уровне других его произведений, ставших событием в полном смысле слова?

Ответ важен не только для понимания фантастики Я. Мавра, но и для понимания судеб этого жанра в белорусской литературе.

Грандиозность, планетарность фантастических обобщений сопряжена с заметным ослаблением индивидуальных (а стало быть, и национальных) признаков. Связи фантастики с национальной литературой далеко не всегда видятся с достаточной определенностью. Может даже покаказаться, что фантастика в своем возникновении и развитии вообще независима от национальной почвы. Это совсем не так.

Фантастику вызывают к жизни высокоразвитые литература и наука. В наиболее благоприятных условиях находятся писатели там, где налицо оба эти показателя, причем более важен из них все- таки первый—литературный. Определенная «недостаточность» национальной науки может в какой-то мере компенсироваться за счёт информации со стороны. «Недостаточность» же литературной основы невосполнима. И фантастика растет из национальной почвы, обусловлена в своем развитии (или отставании) богатством (или бедностью) национальных литературных традиций.

В 25-томной «Библиотеке современной фантастики» собраны лучшие произведения десятков писателей из семнадцати стран. Один том из двадцати пяти— и это обстоятельство требует особого внимания—занимает роман украинского писателя-фантаста В. Савченко «Открытие себя». В библиотеку могли бы войти и некоторые другие широко известные вещи украинских писателей, например, повесть «Черные звезды» того же Савченко или «Записки из будущего» Н. Амосова. Украинская литература имеет свою фантастику, а фантастика — своих исследователей, о чем может свидетельствовать хотя бы академическая монография Н. И. Черной «В мире мечты и предвидения» (Киев, «Навукова думка», 1972). По условиям своего развития, по своим «показателям» украинская литература особенно близка белорусской, достижения которой общепризнанны. Да и наука в Белоруссии может служить вполне полномочной союзницей литературы. Этот творческий союз необходим. Фантастика—не прихоть, не кратковременная литературная мода, а жанр перспективный, долговечный, но пока еще только становящийся. Важнейшие проблемы времени в самом поистине необозримом охвате могут получить художественную жизнь прежде всего в фантастике.

Без нее все равно не обойтись: закономерность всегда пробивает себе дорогу.

Это уже произошло не только в украинской литературе (не говоря уже о русской), но и в литовской, грузинской, казахской... Нужно искать сознательно, целеустремленно, не боясь ошибок.

Фантастика нужна не только читателям, и ею нужно заниматься не только потому, что спрос велик. Фантастика нужна самой литературе: она расширяет ее горизонты, требует раздумий о «третьей действительности» (М. Горький)—о будущем. С высоты этой «третьей действительности», в отблесках ее титанической проблематики становятся понятнее н самые сложные наисовременнейшие вопросы. Понятней—и, значит, доступней для писателей в смысле художественного освоения.

«Всю нашу действительность,—говорил Леонид Леонов молодым писателям (1956 г.),—мы равняем по будущему, и как до убожества мало мы смотрим в него глазами нацщх книг, которые должны приглашать туда современника». Упрек прозвучал вовремя. Уже в следующем, 1957 году, был опубликован роман И. Ефремова «Туманность Андромеды». И мы, в сущности, впервые увидели художественную, выполненную в завидном согласии с наукой картину радостного, зовущего, многомерного, гуманного коммунистического мира эпохи Великого Кольца. Роман пробудил и направил творческую мысль многих фантастов...

Кто из белорусских писателей попытался пойти по звездному пути, на который приглашал большой фантаст современности Иван Ефремов?

Нельзя ограничиться одним укоризненным: никто. Дело сложнее. Белорусский аналог «Андромеды» не мог быть написан ни в 1957 году, ни десять лет спустя. Вспомним, «Фантомобиль» появился незадолго до романа И. Ефремова (1955). Уж если у самого Янки Мавра не все получилось, то это неспроста. Значит, дело не в отсутствии или слабости таланта.

Каждый писатель живет во времени и, так сказать, в литературе. И чем крупнее талант, тем прочнее, многообразнее, глубже его связи с жизнью и литературой. Любое творческое свершение подготавливается долго, с участием многих писателей, которые чаще всего не думают, как отзовется их деятельность на успехах преемников. Но они создают трамплин, без которого невозможен качественный скачок.

Ни в 50-е, ни в 60-е годы такого трамплина для взлета белорусской фантастики не было, контуры его лишь сейчас начинают обозначаться. Поэтому даже такой мастер, как Янка Мавр, не мог рассчитывать на полную удачу с «Фантомобилем». Поэтому жестокая критика романа М. Гамолко была не совсем правомерной. Но именно поэтому уже сейчас нужно подумать о судьбе новых талантов.

Откуда же они возьмутся? А что если писатели, названные выше, не проявят энтузиазма, не поверят по-настоящему в высокое призвание фантастической литературы? И прогнозы по их адресу не подтвердятся?

Что ж, может случиться и так. Но суть вопроса не в этом. В статье названы далеко не все эмбрионы белорусской фантастики. Можно было бы вспомнить еще ряд авторов, произведений, деталей этого же плана. Общая картина от такого добавления существенно не изменилась бы. Но автор статьи остановился на тех фактах, в ноторых, по его мнению, наиболее отчетливо проявилась созревающая закономерность. Если же она угадана верно—должны появиться, не могут не появиться новые имена.

Только нужно помнить, что молодой талант не сразу находит свой жанр, свой стиль, свою тему. И мастерство тоже приходит не сразу. И нужно повышенное внимание к пробам пера начинающих фантастов.

Очень поучительно выглядит в этом отношении интервью, данное Станиславом Лемом корреспонденту журнала «Вопросы литературы».

«Как-то, в самом начале 50-х годов,— рассказывает Лем,—я жил в Доме творчества в Закопане, доделывая свой роман об оккупации «Непотерянное время». В свободные часы я совершал прогулки в горы, в которых меня сопровождал один из моих соседей по Дому творчества.

Однажды мы заговорили о фантастике, и мой спутник выразил сожаление, что в Польше нет своей научно-фантастической литературы. Я ответил ему, что вся беда в равнодушии наших издательств к подобному жанру. Заинтересуйся издательства—и фантастика нашлась бы.

Вскоре я вернулся к себе домой в Краков и начисто забыл о предмете своих недавних рассуждений. Прошло какое-то время, и вдруг из Варшавы, от издательства «Чительник» я получаю договор. Он был подписан моим недавним собеседником по Дому творчества, который оказался директором этого издательства. Требовалось только проставить название романа и скрепить договор своей подписью. Я вписал заглавие «Астронавты», хотя ни самого романа, ни даже замысла его, в самой общей форме, еще не существовало...»

Вероятно, не эта счастливая случайность—встреча писателя с проницательным издателем—предопределила рождение Лема-фантаста, она только ускорила его продвижение в этом направлении. Но тем не менее, факт знаменательный... Если же говорить о предопределении, то оно—в факторах объективных, о ноторых говорилось выше. Польская литература была «готова» к тому, чтобы произвести на свет фантаста мирового класса Можно даже раздвинуть границы проблемы: Лема выпестовала не только польская литература и наука, но и вся польская культура, включая Коперника, Шопена, киноклассику.

Видимо, можно расширить постановку вопроса и о фантастике в целом. Тогда ее определение приобретет такой вид: фантастика есть порождение высокоразвитой национальной культуры. Причем литературе в этом сложнейшем конгломерате принадлежит решающая роль. Конечно, здесь не может не быть каких- то отклонений, добавлений, переплетений. Но в принципе дело представляется именно так.

Успехи науки могут не только оплодотворить фантастику, но и временно притормозить ее развитие. Так, первые спутники и первые «посещения» космоса человеком дали мощный импульс фантастике 60-х годов. Писатели решительно переселили в космос подавляющую массу своих героев. Сказались земные критерии: предполагалось, что путешествия космические, как некогда земные, приведут к скорому и неизбежному открытию новых миров и их обитателей. Ждали появления космических Колумбов. Но все оказалось сложнее. Новые открытия ученых, доказавших отсутствие разумной жизни в Солнечной системе, научное обоснование колоссальных трудностей в преодолении пространства и времени, в безмерности космоса подсекли воображение фантастов. Еще бы: Марс, населенный ими не менее густо, чем Земля, оказался мертвой планетой. Ее воображаемые и ставшие привычными для нас обитатели были «убиты» наукой. Но ведь фантастика никогда не претендует на достоверность. Да, вымышленные фантастами обитатели Марса оказались покойниками с научной точки зрения. Да, художественно слабые книги не переживут этого удара. Но лучшие вещи о марсианах останутся. Просто персонифицированные фантастами гипотезы сдвинутся в читательском сознании в другое место и время. Сегодняшняя «недостоверность» фантастических книг осветится новым светом завтра.

В фантастике сейчас затишье. И это последствие не только научных «разоблачений», но и той моды на космические темы, которая обуяла фантастов в 60-е годы. Да и чрезмерное увлечение сугубо научными проблемами, «технизация» фантастики тоже отрицательно повлияли на ее судьбу. В наши дни «космический плен» утратил значительную долю своего обаяния; роботы, как и всякая техника, стареют даже в качестве героев фантастических книг.

Но где-то в недалеком будущем фантасты, не забывая о космосе, вернутся на землю, не забывая о разных киборгах (кибернетических организмах), повернутся вновь к человеку, как это, собственно, и было в лучших произведениях. Если говорить о поэтике фантастики, то ее обновление—в творческом союзе с классикой, которую подчас третировал этот популярный жанр.

Чтобы лучше ощутить перелом, происходящий в фантастике и в ее критическом сознании, стоит остановиться на двух определениях, данных в разное время и отражающих разное состояние жанра. Книга А. Бритикова, первая наша монография о советской фантастике, создавалась в 60-е годы. В ней утверждается: «Если сформулировать объект научной фантастики в самом общем виде, это прежде всего взаимодействие научно- технического прогресса с человеком». А в 1973 году появляется определение Ю. Смелкова, почти дублирующее по форме высказывание А. Бритикова, но противоположное по смыслу: «В сущности, тема современной фантастики—человек и научно-технический прогресс, человек и результаты его познания и изменения мира».

Мысль Бритикова тут как бы повернута на 180 градусов, определение выдвигает на первый план человека. Фантастика снова понимается как особая форма человековедения.

Вторая формулировка выражает становящийся все более авторитетным взгляд на фантастику. Это «человековед- ческое» определение противостоит техническому, но не снимает его. Им суждены, видимо, долгое сосуществование и борьба—в формах литературных и критических.

Белорусские фантасты могут избежать тех ошибок, которые преодолеваются сейчас, могут начать сразу «с человека». Залоги для успеха есть. Пусть не очень богатые, но на удивление разнообразные и обнадеживающие. Есть, должен быть и резерв, еще не заявивший о себе чем-то весомым, но способный в любой момент выдвинуть своего представителя в малочисленный пока отряд белорусских фантастов.

Белорусская фантастика должна быть!

Content

Барцевич Вадим Должна быть!