Грубер Марианна

В Замок

Марианна Грубер

В Замок

К. проснулся незадолго до полудня. Он потянулся, не меняя своего положения, и прищурился, с удивлением глядя на блеклый свет дня. Небо было словно затянуто пеленой из пепла и свинца, и тусклое солнце напрасно силилось пробиться сквозь эту хмарь. К. долго лежал не шевелясь, неподвижным взглядом уставясь в мнимую пустоту неба. Никакого движения не было в этом небе.

Вскоре К. почувствовал, что левая рука замерзла. Рука лежала на снегу, а на его груди высилась гора одеял и шкур, от которых несло тленом и гнилью. Выходит, он провел ночь под открытым небом? Он лежал в углу между стеной жилого дома и хлевом, примыкавшим к какому-то полуразвалившемуся строению. Как собака, подумал он, на подтаявшем льду, в грязи, и удивился: с какой стати он в этом жалком положении без стыда выставляет себя напоказ? Разве не советовали ему, кажется, когда-то раньше, давно, держаться скромнее? Или то было во сне, который он успел уловить в миг пробуждения? Вдруг вспомнилось имя: Фрида. И еще, какая-то Хозяйка... До сих пор в ушах звучали ее слова — слова из сна: «Завтра у меня будет новое платье, вот тогда я, может быть, позову тебя». Она не позвала.

Его взгляд упал на человека, который стоял, подавшись вперед, возле его ног и глазел на К. разинув рот, а рядом с ним стояла женщина, одетая старомодно, но не без изысканности.

— Что я говорила? Очнулся все-таки, — сказала женщина, заметив, что К. открыл глаза. — Пустое, значит, болтали. — И кинула укоризненный взгляд на стоявших поодаль людей.

— А почему, собственно, я не должен был очнуться? — пробормотал К. и попытался сесть, но оказалось, что шкуры и одеяла на морозе за ночь успели покрыться коркой глины и снега, сковали тело словно панцирем и не давали пошевелиться. Голова была тяжелой и гудела так, будто накануне вечером, прежде чем заснуть, он слишком много выпил вина, которое все здешние трактирщики разбавляют, а чтобы меньше ощущался вкус воды, сдабривают пойло всевозможными приправами... — Почему, собственно, я не должен был проснуться? — повторил он, все еще чувствуя себя неловко.

Женщина пропустила вопрос мимо ушей.

— Вот ведь наглость, — сказала она. — Сперва — весь этот переполох из-за того, что Замок не известил нас о его предстоящей кончине, а теперь, нате вам, самое обыкновенное пробуждение, да где, в каком месте!..

— Замок? — переспросил К.

— Ну да, Замок, — хмуро подтвердила женщина. Люди, стоявшие вокруг, по-прежнему не сводили глаз с К. Подошли еще несколько человек, и К. сразу обратил внимание на двоих очень похожих друг на друга, как близнецы. Они, точно невоспитанные дети, показывали на К. пальцами.

— Ха! — ухмыльнулся один, и другой подхватил: — Ха!

К. снова попытался выбраться из своей тюрьмы. Он согнул ноги, стараясь приподнять шкуры с одеялами, забарабанил пятками по земле, задергался что было сил, пытаясь разломать панцирь, сковавший его тело. Наверное, со стороны было смешно наблюдать, как он, лежа на земле, крутит головой, чтобы хоть немного ослабить железную хватку, которая — он чувствовал — не давала свободно вздохнуть и скоро — так ему казалось — задушит насмерть. Но еще страшней этих оков была мысль, что теперь, когда все считают его положение совершенно естественным, когда стало очевидно, что он не умирает, люди потеряют к нему интерес и бросят его здесь, одного, оцепеневшего под этим панцирем[1].

— Мне приснился сон, — заговорил он, надеясь пробудить сочувствие в собравшихся вокруг людях; только бы его не бросили одного, — но, вдруг умолкнув на полуслове, задумался, вспомнив мимолетное чувство, которое коснулось его в момент пробуждения. Сон не был связан с прошлым; хотя, кажется, приснился родной дом, но в чужих краях всем снится родной дом, и сны мгновенно забываются, едва откроешь глаза, кроме тех случаев, когда никто тебя не будит и просыпаешься сам, по своей воле, без спешки, и постепенно осознаешь вокруг некое пространство, в котором время не существует... Но сейчас К. проснулся оттого, что на него глазели. Он снова попытался сесть и снова безуспешно, под насмешливыми, как ему казалось, взглядами людей.

Двое, похожие друг на друга как две капли воды, принялись распевать:

— Он не умер, он не умер, умирать ему нельзя! Ха!

— Что, нынче требуется разрешение даже на смерть? — с досадой спросил К.

— Нынче! — Это опять выскочила вперед та женщина. Она ни на секунду не спускала с К. пристального и строгого взгляда, однако обращалась не к нему, а к стоявшим вокруг: — Немало времени ведь провел в Деревне, а так до сих пор ничегошеньки и не понял. Да он и впредь ничего не поймет.

— Немало времени? Здесь? — К. ничего не понимал. Слова доносились до него точно издалека и казались абсурдными, как и вся эта сцена: абсурдно, что он лежит на земле, и то, как с ним обращаются, и то, о чем они говорят; может быть, эти люди вообще не с ним разговаривают. Сейчас ему казалось, что все это неважно. Значение имело лишь то, что люди остались. Все-таки не бросили его. А раз так, можно надеяться, что пройдет какое-то время, и они, вдоволь натешившись его мучениями, насытятся, им надоест дразнить его и смеяться, и тогда удастся все-таки уговорить их — и его освободят.

— Вот ведь какая история, — сказала женщина и пренебрежительно махнула рукой; похоже, она собралась уходить.

— Это не история, — возразил К., чтобы вновь привлечь внимание стоявших вокруг людей. — И о смерти не может быть речи. Скорее, раз уж пошел такой разговор, это не история, а размышления об истории, в которой рассказывается о том, что ты умер, но еще не похоронен. А пока ты не похоронен, на свете еще существует что-то твое, и оно, то, что от тебя осталось, понимает, что теперь суть всех вещей стала ясней, чем когда либо...

Из толпы вышел мужчина, он приблизился и окинул К. внимательным взглядом, без всякого любопытства, сочувственно, однако вдруг его глаза потускнели, он опустил голову и сказал:

— Мы, конечно, понимаем — нам следовало это предвидеть. Но откуда нам было знать? Разве хоть кто-нибудь однажды задумался о том, что здесь всесилен снег, а не только Замок и дорога к Замку? Тут всесильно буквально все, и если кто-нибудь вопреки всякой осторожности все же осмелится поднять голову, на него наваливается огромная тяжесть и пригибает к земле, и остается одно — молчать. Не можешь сохранить даже воспоминаний. Вот и я однажды ...

— Ну конечно, конечно! Наш Учитель любит пофилософствовать, — перебила говорившего женщина. — Учитель философствует, этот господин, — она указала на К., — видит сны, а наш брат тем временем беспокоится о нем, пренебрегает своими трудами и забывает о насущном. Уж не приснилось ли уважаемому господину жаркое из голубей?

— Мне приснилось, что я снова дома... — начал К., но тотчас умолк и, насколько мог лежа на земле, попытался разглядеть людей и окружающую местность. Над Деревней повис густой туман, вместо домов виднелись с трудом различимые призрачные тени, но все-таки можно было догадаться, что дома стоят вплотную друг к другу, в ряд, сплошной линией, которая где-то начиналась и где-то заканчивалась. Дома. Такие же, как в его сне. И еще, Замок. Люди ведь упомянули о Замке, ну да, люди в его сне тоже были. Правда, люди в его сне не имели ничего общего с гнусной сволочью, которая сейчас пялила на него глаза, наслаждаясь его беспомощностью. Он удивился этой неожиданной вспышке злости и сказал скорее шутливо, без раздражения:

— Мне снилось, что все необходимое совершается, так как написано.

— Что же необходимо, по-вашему? — прежним тоном спросила женщина. Эта особа, видимо, была не из крестьянок. Она явно взяла на себя роль предводительницы собравшихся жителей Деревни, которые приняли это без возражений, даже почтительно. Она всячески старалась подчеркнуть свое особое положение, кривлялась и чуть ли не приплясывала, потом замахала руками, призывая деревенских последовать ее примеру. А те и обрадовались: принялись корчить рожи, передразнивать судорожное дерганье К., пытавшегося освободиться, вздыхать да охать.

Опустив голову на землю, К. глубоко вдохнул сладкий дух земли и немного успокоился. В небе началось движение. Солнце прорвалось сквозь облачную пелену, больно ударило по незащищенным глазам К., туман над землей начал рассеиваться. Безликая красота света, мнимо беспредельная красота, была гнетущей. Как легко погибнуть в этой золотой катастрофе, не чувствуя боли, даже не заметив собственной гибели. Может быть, он все-таки умирает? Ведь вот же он лежит, не в силах пошевелиться, почти ослепший... может быть, все-таки правы люди из Деревни и Замок? К. закрыл глаза. «Нет», — пробормотал он, и это слово немного его успокоило. О чем тревожиться? Все опять было сном, всего лишь сном. В один прекрасный миг он проснется на кровати с белыми простынями и будет размышлять о своих странных видениях, отыскивать их скрытый смысл и, возможно, находить как раз полное отсутствие смысла, цепь случайностей, которой ты произвольно придаешь то или иное значение, или же он откроет, что смысл заключается как раз в бессмысленности видений; эти поиски, пожалуй, равнозначны стараниям взглянуть на жизнь так, чтобы увидеть в жизни ее естественные, трудные подъемы и падения, но в то же время постичь, что жизнь — Ничто, сон, дым... «Сон, — повторил он мысленно, — дым... и потом проснуться в белой комнате, в белой постели». И тут же промелькнула другая мысль: белый цвет наверняка что-то означает, даже если и не имеет смысла; быть может, белый означает гибель всех цветов. Знамение конца света? Значит, ему приснилась его смерть, и он, наверное, претерпел бы смерть, продлись сновидение еще немного.

Нет, какой же сон? Он знал этих людей, хотя они и были ему чужими, он знал и дорогу, и дома, и угол, где лежал сейчас, несмотря на то что не находил ничего этого в своих воспоминаниях. Все это было и будет, ничто не заставит исчезнуть эти тени, эти фигуры, эти взгляды. Он смотрел на деревенских с возрастающим страхом. Как же он оказался здесь? Когда? И главное, ради чего? Разве он не уехал из дома, имея совершенно определенный план действий, намерения и надежды, от которых, должно быть, уже отказался, судя по теперешнему его положению. Всякое замеченное им движение, всякий образ говорили о чем-то забытом, стершемся в памяти. Замок, неизбывная томительная жажда... Отец ничего не говорил К. о Замке, и все же казалось, что он уехал из дому по воле отца, поручившего ему проверить то, что проверить невозможно.

— Довольно, — тихо сказал К. Но деревенские не перестали суетиться. Один подбадривал другого, и все приплясывали, обступив К. с трех сторон, они, чего доброго, окружили бы его совсем, взяв в кольцо, но, к счастью, сделать это не позволяла стена, под которой он лежал. И только молодая женщина с бледным лицом неподвижно стояла в стороне, опустив голову. Остальные радостно вопили, подбегали, дергали за края панциря, этого застенка, в котором оказался К., однако никто, очевидно, не собирался его разламывать. В конце концов они, похоже, просто забыли о К., — толпа вдруг куда-то направилась, приплясывая, охая на разные голоса, вскидывая ноги, размахивая руками, как будто эти люди нашли себе новое развлечение и решили немедленно предаться ему до полного изнеможения. Между тем страх К. усилился, и от этого день замер. Уже несколько часов как день застыл на месте, хотя в небе произошла перемена и земля начала растворяться в потоках света. В небе какая-то птица, неподвижная и черная, наклонно парила над домами, которые даже теперь, когда на них низвергался яркий поток света, остались призрачными, какими казались раньше, в тумане. Здесь были и другие тени, люди, а в самом центре, в средоточии омерзения и безнадежности, лежал он, К., отданный воле отца, Замка, всего мира и своей собственной воле, и должен был признать, что он даже не приступал к порученной ему проверке. Все качнулось, все — небо, дорога, земля — закружилось. Ужас стал нестерпимым и вдруг обратился в гнев.

— Хватит! — крикнул К. и сам испугался силы своего голоса и того, что он вообще осмелился повысить голос. Однако продолжал по-прежнему громко: — Хватит, дальше уж некуда! Человек оказался в таком положении, вы же видите, в каком! Вряд ли это делает честь Деревне, а стало быть, и господам. Возмутительно, неужели надо объяснять вам, что сейчас необходимо! Неужели вы сами не понимаете, это же дураку ясно! — Люди замерли, испугавшись окрика. — Не угодно ли вам, господа, все-таки дать себе труд и освободить меня? Не то, смотрите, придет посыльный из Замка или, еще того хуже, чиновник и увидит, в каком положении я тут нахожусь! Он сразу поймет, что вся Деревня потешается надо мной, вместо того чтобы исполнить свой долг. Именно это ведь от вас требуется.

При упоминании о Замке суета и движение в толпе прекратились, впрочем, лишь на минуту.

— Тут не вся Деревня, — раздался голос.

— Смотри-ка, оказывается, он помнит, что в Замке были посыльные, — сказал кто-то другой. К. удивился — какие посыльные? Чьи-то руки ухватились за панцирь, сдавливавший грудь К., и принялись ломать, однако эти старания мгновенно превратились в игру и ни к чему не привели. Кто-то из деревенских сообразил, что нужен топор, другой сказал, лучше взять нож, сразу все пустились обсуждать, где да как будут орудовать топором, куда ударять ножом. Сначала переговаривались шепотом, украдкой поглядывая на К., потом загалдели без стеснения, пустились спорить, чей топор и чей нож принести, топор, дескать, можно сыскать у кого-нибудь в Деревне, а за ножом надо, мол, послать в графское хозяйство, затем принялись обсуждать, есть ли вообще разница между крестьянскими и графскими орудиями, поскольку все, что принадлежит Деревне, одновременно является и собственностью Замка, хотя, — это подал голос Учитель, который подошел поближе, — хотя известное различие все же имеется, вопрос лишь в том, какого оно свойства и в каких терминах может быть описано, ибо в известном смысле все без исключения, разумеется принадлежит Замку, но вместе с тем всякий знает, что пивные кружки принадлежат хозяевам трактира, бороны — крестьянам... и так далее, и тому подобное.

В конце концов Кузнец, скорей по оплошности, избавил К. от его унизительного положения. Желая показать народу, как объяснил сам Кузнец, свое великое отвращение ко всему, что валяется по углам без присмотра и не приносит пользы, этот силач грубо и резко рванул шкуры — панцирь треснул. Извиваясь, как червяк, К. начал выползать из своего кокона, долго ерзал по земле, дергаясь всем телом, в конце концов встал на четвереньки и выбрался. С огромным трудом пошевелил затекшими плечами. Руки и ноги не желали слушаться, но кое-как он выпрямился во весь рост. Все это было унизительной процедурой, не только из-за постыдной зависимости К. от деревенских, но еще и из-за жуткой вони, которой несло из лопнувшего кокона и от самого К. Деревенские шарахнулись в стороны, зажав носы, и больше всех опять кривлялись те двое, похожие точно близнецы. Гримасничая, исполнили пантомиму — слегка наклонились вперед, описали правой рукой широкий полукруг в воздухе и зажали нос двумя пальцами, а левую руку подняли, выставив вперед ладонь, как бы защищаясь.

Артур, а как звали второго? — промелькнуло в голове К. Он осмотрел себя. Всякий раз, глядя на свое тело, не сильное и не красивое, но и не безобразное или уродливое, хотя отнюдь и не привлекательное, он непременно открывал что-нибудь несуразное, даже отталкивающее. К. почувствовал отвращение к своему телу, особенно мучительное сейчас, под взглядами деревенских, его душил стыд, что, впрочем, случалось и раньше, но, кроме стыда, он ощутил в себе некое совершенно новое, незнакомое чувство. В нем нарастал гнев.

— Ванну! — бросил он резко.

Снова началось обсуждение. Ванну! Требование представлялось вполне уместным, более того — крайне необходимым, но где же, у кого устроить мытье? Кто согласится взять на себя ответственность за подобное дело?

— А сам пускай отвечает, — предложил Кузнец, и все радостно завопили, но женщина в элегантном старомодном платье, которую кто-то назвал Хозяйкой, упомянув при этом «Господский двор», живо заставила толпу замолчать.

— Что за глупость! — воскликнула она, возведя глаза к небу, потом вперила взор в землю и снова воззрилась на небо. — Да если бы этот человек был в состоянии взять на себя хоть какую-то ответственность, вряд ли он предстал бы перед нами в таком состоянии. Стало быть, насчет ответственности и всего необходимого придется решать Деревне, хочешь не хочешь. Потому как надо признать, хотя нам, может быть, совсем это не нравится, может быть, нам это даже отвратительно, однако надо признать: этот на редкость противный человек не прав в каком угодно другом случае, но прав в том, что и Деревне, и Замку не сделает чести, если кто-то из посыльных или, чего доброго, чиновник самолично увидит К. в столь жалком состоянии.

— Да-да, нельзя позволить ему оставаться в таком виде, подумайте о детях! — поддакнул Учитель, который, по ехидному замечанию Хозяйки, вел себя в точности так же, как остальные деревенские.

Снова поднялся общий шум, снова бросали косые взгляды в сторону К., все повторилось, словно некий назначенный свыше или, по крайней мере, привычный ритуал. К. из-за распространявшегося от него зловония не смел приблизиться к людям, хотя ему очень хотелось послушать, о чем совещаются деревенские. Наконец раздался громкий голос Учителя:

— Скорейшее решение проблемы имеет приоритет перед любыми иными соображениями. При таком положении дел, — Учитель указал на К., — мы решительно не можем представить Замку наши жалобы на этого человека. Он должен немедленно, здесь же, снять свои вещи, — продолжал Учитель, — лучше всего сжечь тряпки прямо на улице; надо полагать, удастся раздобыть где-нибудь одеяло, чтобы прикрыть постыдную наготу этого человека, хотя до ближайшего дома идти всего ничего, да-да, надо прикрыть его наготу, подумайте о детях. Перво-наперво устраним причину всеобщего омерзения, а уж потом, в спокойной обстановке, можно обсудить со старостой Деревни, что делать дальше.

Ах вот оно что. Решили подать на него жалобу в Замок. К., услышав это, остался равнодушным. Пусть делают что хотят, лишь бы прекратился наконец этот унизительный спектакль. Он обернулся к Замку и увидел, что кое-где в его окнах поблескивало солнце. Значит, там есть окна, их можно открывать и закрывать, и, конечно же, есть люди, которые смотрят оттуда, сверху, на Деревню. «Любые иные соображения», — так, кажется, сказал Учитель. Похоже, деревенские — великие охотники до размышлений. Так и сяк вертят мысли, фразы и слова, пока те не превратятся в полную противоположность того, что означали первоначально, пока не станут отрицанием исходной посылки и мысли говорящего, пока от мыслей и слов вообще ничего не останется. Замок. Казалось, Замок совсем не так далеко, как можно было предположить по словам Учителя. «Странно, — подумал К., — странно, что я не добрался туда, если действительно пытался туда попасть».

Он потянулся.

— Прикрыться, — потребовал он. Мигом принесли какую-то тряпку, судя по запаху, из конюшни. К. поспешно снял одежду, буквально сорвал с себя, тем временем деревенские, отвернувшись, стояли вокруг плотной стеной и ждали, пока он закутается в конскую попону. Затем процессия деревенских сопроводила его в ближайший дом, где уже грелась вода и посреди кухни была поставлена лохань для мытья.

— У меня еще лежит узел с его одеждой, — неожиданно объявила женщина, которая, судя по разговорам деревенских, была хозяйкой постоялого двора «У моста»; удивительно, однако в захолустье, кажется, было две гостиницы. — На чердаке узел, — сказала она, — там брюки его, куртка и сапоги. Сейчас принесу! — и женщина вышла.

Вскоре раздобыли кусок мыла. К. уселся в лохань, и пожилая сноровистая крестьянка принялась растирать его мочалкой. Мыла его, как ребенка, следя за тем, чтобы он сидел в лохани тихо и спокойно, К. безропотно подчинялся и в самом деле был послушен, как запуганный, робкий ребенок.

— Ну-ка, теперь еще разок, — сказала крестьянка и вновь подвергла К. процедуре мытья. Намылила его, растерла щеткой и во второй раз взялась мыть ему голову.

Когда теплая вода, которую всё подносили и подносили, потекла К. на голову и по лицу, К. почувствовал, как от благотворного тепла понемногу начинает ослабевать холод, пронизывавший его насквозь, и снова становятся гибкими суставы, а голова приятно легкой. Согревшись в теплой воде, покорно предаваясь чужим заботам, — не беда, если они не шли от чистого сердца! — он слегка задремал; проснулся, услышав голос крестьянки.

— Готово! — сказала она. — Чистое белье и одежу принесли.

— Это мой узел? — спросил К. Крестьянка кивнула. — И вещи мои?

— Ну да, сказано же, — ответила она ворчливо. К вылез из лохани, вытерся согретым на печи полотенцем, потом тщательно оделся. Крестьянка наблюдала за ним без любопытства и ничуть не удивилась тому, что одежда, которую надел К., оказалась куда более респектабельной, нежели та, что была на нем раньше. Она бросила равнодушный взгляд на шелковую рубашку и бархатную куртку. Когда он оделся, крестьянка распахнула дверь на улицу и крикнула:

— Готов, можете забирать!

К. шагнул навстречу сияющему полудню. Стоя в дверях, увидел Замок, сверкающий вдали. Башня Замка была похожа на ту, что привиделась ему во сне, от которого его пробудили деревенские. Вспомнилось: он куда-то шел, очевидно, без цели, но шел сюда, так ему, во всяком случае, казалось.

Во сне здание Замка было обветшалым и словно бы нарисованным неумелой детской рукой, башня высилась вдали на холме, над другими зданиями. Теперь она была словно знак, указывавший дорогу, по которой он должен идти. И вообще этот день вдруг показался К. самым подходящим для того, чтобы продолжить путь и преодолеть любые препятствия. Во всем теле он теперь, избавившись от непосильного бремени, ощущал легкость, свет вдали сиял приятно, мягко. Но вдруг поднялся ветер, принесший запахи земли, смешанные с другими запахами и ароматами, посланцами далекой торжествующей и в то же время мучительной чужбины, абсурдному соблазну которой ты не можешь не поддаться и блуждаешь в ней без пути и дороги, все забыв и всеми забытый. К. стоял, жадно вдыхая принесшиеся издалека запахи, в надежде, что порывистый ветер подхватит его и увлечет за собой, поглотив и рассеяв, умчит туда, куда не в силах умчать даже воображение. Этот день начался без К., и ночь без него начнется. Все будет без него начинаться, заканчиваться и существовать между началом и концом, и ни начала, ни конца не будет видно. Пусть эти люди делают с ним что угодно. В таком вот благодушном настроении К. обернулся к деревенским и спросил:

— Что теперь?

— Это Замок решит, — сказал Учитель.

— Замок? — К. посмотрел на возвышенность вдали. — Ладно, доложу в Замке о своем прибытии.

Хозяйка «Господского двора», женщина, с самого начала взявшая на себя роль предводительницы деревенских, засмеялась.

— Он опять издевается. Вот негодяй! Замок даст знать, что следует делать, если надо.

— А до того?

— До того! До того! Нет, вы только полюбуйтесь на этого человека!

Все уставились на К., словно на диковинного зверя, нет, хуже — словно на тяжелобольного. В К. снова проснулся гнев. Он стиснул зубы.

— Поскольку не предусмотрено ничего определенного, извольте позвонить в Замок и сообщить, что сейчас туда придет К.

После этих слов все примолкли. Если раньше они глазели на него с явной издевкой и старались унизить его своими ухмылками, то теперь на их лицах отразилось недоверчивое изумление. Кузнец переспросил:

— Чего-чего?

— Доложите Замку о моем приходе.

— Вот так, просто? — это сказала хозяйка «Господского двора».

— Вот так, просто, — холодно повторил К.

Снова настало молчание. К. и не думал, что когда-нибудь ему случится вот так стоять перед людьми, выпрямившись во весь рост, не склоняя головы, с самым что ни на есть господским видом, да еще в шелковой рубахе и бархатной куртке. Он смотрел на деревенских слегка прищурясь, не только чтобы уберечь глаза от солнца, но и желая придать лицу высокомерное выражение и скрыть свою нерешительность. Эти люди еще узнают его, уж он им растолкует, что необходимо. Однако он понимал: этот миг, который как нельзя лучше подходил для того, чтобы погибнуть, долго не продлится. День ускользал; с каждым мгновеньем, пока они стояли в ожидании, вели разговоры, молчали или глазели друг на друга, день неудержимо скользил под уклон со своей вершины, приближаясь к закату, а с закатом, К. знал, угаснет свет и придет ночь, бессонная ночь, полная видений, которые становились действительностью, в то время как действительность превращалась в кошмарный сон, явь и сон перетекали одно в другое, и не было между ними различия. К. совершенно отчетливо представил себе, как он час за часом томится без сна, мучительно переживая чьи-то истории, чужие, кем-то навязанные, как напрасно борется с собой, потому что и он, в свой черед, навязывает эти истории другим людям, словно поручение, смысл которого неизвестен никому, даже ему самому. И наконец засыпает, уже на рассвете, в изнеможении, не найдя мира и покоя.

Но пока еще стоял день. Сейчас день, твердил про себя К., и он будет защищать этот день до самого заката, всеми силами отстаивать этот день, бороться за него с Деревней и, если иначе нельзя, с Замком.

Хозяйка, обладавшая, по-видимому, тонким чутьем, когда дело касалось человеческих слабостей, быстрее всех пришла в себя от изумления.

— Интересно, кто вы такой, чтобы предъявлять подобные требования? — поинтересовалась она не без иронии.

— Я Йозеф К. — простодушно ответил К.

— Как же, знаем: землемер, — ответила она. — Это всем известно.

— Я не землемер, — возразил К., — просто Йозеф К.

Хозяйка разозлилась.

— Ну, это уж ни в какие ворота! — воскликнула она возмущенно. И продолжала, обернувшись к стоявшим вокруг деревенским: — Уж, конечно, сразу можно было догадаться, что с этим человеком что-то не так, нет, еще того хуже: он подлый, изолгавшийся бродяга, обманщик. Но в Замке его все-таки назвали землемером, хотя и не признали таковым. Раз такое дело, выходит, он тот самый землемер и есть. — И, с угрожающим видом снова повернувшись к К., махнула рукой в сторону тех двоих, похожих как две капли воды: — А с ними, что с ними-то теперь будет? Ведь это ваши старые помощники, Артур и Иеремия. Уж, наверное, вы не забыли, как их зовут, помните, поди, и то, как обошлись с ними!

— Я этих двоих не знаю, — сказал К.

— Вот как, не знаете! Конечно, ведь это просто стыд и срам, как вы, господин землемер, обошлись с добрейшими молодыми людьми. Понятно, неохота признаваться, что вы их помните. Ну что тут скажешь... Зато вот тот человек небось вам знаком? Варнаву-то узнаете?

К. мельком взглянул на того, кого Хозяйка назвала Варнавой, и покачал головой.

— А как насчет сестер Варнавы, Ольги и Амалии? Вы, господин землемер, водили тут с ними шашни.

К. посмотрел и на них.

— Это сестры молодого человека?

— Ну да! Его сестры! Разумеется, не секрет, что у вас, господин землемер, имеется серьезная причина не помнить о своем близком знакомстве с этой семейкой. Что и говорить, лучше в таком не признаваться, такие знакомства никому чести не делают.

Хозяйка назвала его господином, причем без всякой насмешки. В то же время она обрушила на его голову сразу несколько тяжких обвинений: он поступил несправедливо и даже жестоко, он водился с дурным обществом, хотя, если судить по внешности Варнавы и обеих его сестер, ни о какой дурной компании не могло быть и речи; наконец, он лгал. Мнение Хозяйки, похоже, разделяли и жители Деревни. Как они опять на него уставились! На К. снова напало раздраженное, озлобленное настроение.

— Голубушка, — сказал он, — довольно говорить обиняками. Отправляйтесь-ка куда велено и доложите обо мне в Замке. На это у вас, без сомнения, имеются полномочия, коль скоро вы тут всеми командуете. Можно подумать, у всех остальных пропал голос и они ничего не могут сказать. Можно подумать, в Деревне нет старосты сельской общины. Или все-таки есть?

— Конечно. — Хозяйка смутилась и замолчала, но ненадолго. — Выходит, К. и... ну, ту, что стоит вон там, тоже не желает вспомнить? — Она указала на молодую женщину, которая все это время находилась поблизости, держась, однако, в стороне от остальных.

— Впервые вижу эту женщину, — заверил К.

— Так он, значит, отрекается и от своей возлюбленной, от Фриды! А ведь она всегда относилась к нему только по-хорошему, да еще отказалась из-за него от выгодного места и порвала с Кламмом, и всегда-то она все терпеливо сносила, пока в конце концов уже не смогла больше терпеть капризы К.

Услышав имя Кламма, К. вздрогнул как от удара. Он схватился за голову, его вдруг бросило в жар. О Кламме, этом жутком образе его ночных кошмаров, никто не мог знать. Никто не мог знать, что по ночам он становился одержимым из-за Кламма, и все-таки Хозяйка произнесла его имя.

— Кламм, — сказал он. — Какое мне дело до Кламма?

Снова воцарилась тишина.

— Он и в самом деле отважился на страшную вещь, он отрекается от Кламма, — нарушил молчание Учитель. — От Кламма, которого подстерегал с невероятным упорством, которого чуть ли не преследовал, кстати, не в последнюю очередь именно из-за Фриды. Итак, нам следует задаться вопросом, что же нужно этому господину? Уж конечно, не дорогу в Замок он ищет, он хочет лишь одного — причинить вред Деревне и погубить ее жителей. Из-за этого святотатца нас всех привлекут к ответственности. И не без основания, скажу я, — добавил Учитель. — Осмелюсь заявить, за дело.

К. видел его как бы с огромного расстояния. Пленник Деревни или пленник Замка? — подумал он и перевел взгляд на Фриду, которая, как и раньше, стояла поодаль, но слушала все, о чем говорили, с большим вниманием. Она стояла вполоборота, чуть наклонив голову, с напряженным выражением в глазах.

Неужели он и правда умудрился довести дело до помолвки и мечтал о самой что ни на есть заурядной семейной жизни, даже, может быть, хотел обзавестись детьми? Словно в кинематографе, мимо проносились картинки — вот дети карабкаются к нему на колени, хнычут, смеются; говорят, дети своим появлением на свет способны исцелить от недуга, что зовется жизнью, ибо благодаря детям поневоле начинаешь любить этот недуг. И что же, все — с этой Фридой? Он пристально вглядывался в ее лицо и не отводил глаз, пока она, словно завороженная, пройдя сквозь круг деревенских, не подошла к К.

— Что? В чем дело? — тонким, еле слышным голосом спросила она, опустив глаза.

— Дело в проигрыше, — сказал К. Теперь она посмотрела прямо ему в лицо, недоверчиво, как ему показалось, с выражением детского отчаяния.

— Но... — она вдруг умолкла.

Вместо нее заговорил Учитель:

— Простите, уважаемый, но это же абсурд. Причины очевидны. С одной стороны, немыслимые претензии на то, чтобы вас приняли в Замке, с другой стороны — ваши рассуждения о проигрыше, который вам, разумеется, гарантирован.

К. по-прежнему не сводил глаз с Фриды. Какая она маленькая, какая хрупкая...

— Но что же еще нам остается? — сказал он, обращаясь не столько к окружающим, сколько к себе. — Только одно: в том, чего достиг, видеть свой проигрыш. Нет, лучше сказать: проигрыш считать достижением.

— Вот-вот, я же говорю — полнейший абсурд. Это же абсолютная бессмыслица, — сказал Учитель.

— Но, если стремишься к проигрышу, то стремление к нему, наверное, перечеркивает сам проигрыш, — заметил К. — Если цель достигнута, значит, обретен смысл.

— А вот этого не говорите, — возразил Учитель. — Бессмысленно стремление к чему-то, что, так сказать, само по себе гарантировано. Не бывает чего-то одновременно и абсурдного и не абсурдного.

К. ничего не ответил. Деревенские, сбитые с толку, притихли и молчали, только Фрида волновалась все больше.

— Конечно, каждый сам должен решать, как подходить к какому-то вопросу, — с позиций логики или с позиций абсурда, — продолжал Учитель после паузы. — Тут Замок предоставляет полную свободу, — пояснил он, — но К. убивает надежду, и с этим мириться нельзя. Ведь в конце концов все мы надеемся, более того, мы живем надеждой, каждый на свой лад. Так, например, Деревня надеется, что К. наконец образумится, далее, крестьяне надеются на то, что соберут хороший урожай, что дождь и вёдро будут чередоваться наиболее благоприятным образом, служанки надеются, что господа останутся ими довольны, а господа — что каждый будет исполнять свой долг. А разве сам К. ни на что не надеется? И разве надежда не спасает от абсурда, уничтожая его? Впрочем, в случае с К. этого не происходит, поскольку сама его надежда абсурдна, а не только то объяснение, которое К. сию минуту дал.

— Значит, надежда все-таки может быть абсурдной? — улыбнулся К.

— С чего вы это взяли? — воскликнул Учитель. — В таком случае у вашего дела был бы смысл бессмыслицы и получилось бы, что мы ходим по кругу. С какой стороны ни зайди, как ни поверни, прийти к разумному выводу не удастся.

— Но именно это и угодно Замку, — сказал К.

— Насчет того, что угодно и что не угодно Замку, я не смею высказывать суждения, — ответил Учитель.

— Вот видишь, — К. перешел на ты, — нет уверенности даже в смысле бессмыслицы. Очень легко впасть в заблуждение — что как раз и происходит с нами сейчас, — потому что все вокруг, во всяком случае, все в этой Деревне напоминает мне о некоторых событиях. Я пережил их вместе с другими людьми, но ничего не помню. О чем бы мы ни рассуждали, — все равно, существует мир, в котором есть дома, дороги, двери, столы, и существует мир представлений и, самое главное, ощущений и чувств, то есть мир, зависящий от того, как мы воспринимаем окружающее. Эти два мира очень часто противопоставляются друг другу, и очень часто, чтобы выразить их противоположность, не находишь слов. И потом, есть еще это странное, необычайное беспокойство, которое ничем не объяснимо, если речь идет о простых вещах — пусть это будут стол, ящик, кровать, дом, дорога или там тележка. Потому что, в сущности, именно существование простых вещей должно все объяснять и избавлять нас от непонятного беспокойства. Да, безусловно, то, что свойственно всему на свете, это поражение. Его можно назвать, почувствовать и обнаружить благодаря простым фактам: человек куда-то не прибыл, письмо не пришло по адресу. Значит, цель может быть только одна — проиграть.

— Проиграть, — повторила Фрида. — Но это не разрешается, — она закончила начатую раньше фразу. — Нам не дозволено стремиться к проигрышу или выигрышу. Позволить что-то или отнять — решает Замок. И мы принимаем его разрешения и запреты, не требуя объяснений. Нам нечего выигрывать и нечего терять. Мы не должны вынашивать подобных желаний! — вдруг воскликнула она с жаром.

К. только отмахнулся. Он мог бы ответить, что хорошо понимает Фриду, и ее саму, и ее томительную жажду беспричинной доброты, которая, как мы надеемся, будет дарована нам лишь за то, что мы существуем, — не в награду за то, что все мы обречены в течение жизни делать что-то такое, чего никто не в состоянии ни постичь до конца, ни даже просто понять. Уже одна эта обреченность заслуживает доброты и сочувствия. Но в то же время он, К., мог бы сказать Фриде, что любая доброта, как бы она ни понимала ее, не находит объяснения, никогда не имела даже шансов найти объяснение и уже стала бессмыслицей. Но он ничего не сказал. Он был, как всегда, не уверен в правильности своих мыслей и вдобавок чувствовал усталость после ванны. Усталость и безразличие. Если они не желают отвести его в Замок сегодня, что ж, он готов подождать до завтра или до послезавтра.

— Стало быть, сегодня звонить не надо? — ехидно спросила хозяйка гостиницы, слово прочитав его мысли.

— Надо, — возразил он. — Разумеется, надо.

— Но как же господин землемер доберется в Замок?

К. пожал плечами:

— Ничего нет легче. Идешь все вперед и вперед. И если, никуда не сворачивая, идти по дороге, которая ведет в Замок, доберешься до его ворот, а дальше пройдешь в ворота и окажешься во внутреннем дворе. А если и там идти все время вперед, попадешь и в само здание. Слева и справа там поднимаются две лестницы, они ведут в господские покои. Проходишь по коридору в комнаты управляющего...

— Стойте, — прервал его Учитель. — Даже отсюда вы можете увидеть, Замок — это не какая-то старинная рыцарская крепость, а довольно обширный участок, на котором имеется лишь небольшое количество трехэтажных домов, но зато довольно много тесно сгрудившихся низких построек. Если не знать, что это Замок, можно принять его за маленький городок. Там есть башня, а вот никаких роскошных хором нет. Наши господа своим богатством не бахвалятся.

— Разве ты когда-нибудь был там? — спросил К.

— Боже упаси, никогда! — клятвенно заверил Учитель.

К. носком сапога начертил на мягкой земле несколько кружков, составивших некий рисунок или орнамент.

— Вот внутренний вид Замка. Ничего похожего на ваше описание.

Учитель наклонился и долго разглядывал линии на земле. Потом он покачал головой, еще через некоторое время сказал:

— Лабиринт? Вас бы это устроило. Ведь если Замок — это лабиринт, то тем самым всему дано оправдание. Лабиринт избавляет от всякой ответственности. Лабиринт невозможно понять. С ним нельзя разговаривать, ведь слова в нем разбегаются и превращаются в тысячекратное эхо, а если бы лабиринт вдруг заговорил, то разве только из сострадания к заблудившемуся путнику, который без умолку кричит. Или лабиринт заговорил бы не из сострадания, а потому, что постоянно усиливающееся эхо его раздражает, нарушает его покой. И все равно ничего нельзя было бы понять, ведь слова не нашли бы выхода. Вполне возможно, что какой-нибудь непосвященный потеряется и заблудится в Замке, как в лабиринте, и его собственные слова будут возвращаться к нему тысячекратным эхом, от этого возникнет впечатление, будто на все вопросы незваного гостя существуют ответы, расслышать которые мешает только эхо. Но Замок — не лабиринт. Тому, кто призван, в нем все понятно. Призванный найдет путь.

— Как я и сказал, — кивнул К. и быстро стер ногой свой чертеж на земле. — Надо идти по дороге.

— Ну вот, теперь К. говорит точно пьяный! — Учитель пришел в негодование. Стоявшие в толпе два трактирщика, услышав это, забеспокоились.

— У меня он ничего не пил, — заверил один, и то же самое сказал другой: это, дескать, может засвидетельствовать крестьянка, под присмотром которой находился К. А уж что с ним стряслось, все видели.

— Да и как бы мы могли? — дуэтом затянули трактирщики. — Вот уж несколько недель он ни гроша не платил. Мы не виноваты, если он дошел до такого состояния.

— Да? — робко спросила Фрида. — Но разве может кто-то уверенно сказать, что он в чем-то не виноват? Разве все мы не...

— Оставь, — не дал ей договорить К. — Этот разговор не имеет отношения к моему сну. Если бы я, как говорят, и правда был тем дурачком...

— Браво! — Хозяйка постоялого двора «У моста» перебила К. и захлопала в ладоши. — Вот это вам по душе! Какой спрос с дурачка? Дурак он и есть дурак, Деревня должна его кормить, Господь на него не прогневается, случись что, — дурачок, что с него взять? Вот он и говорит да и делает что хочет, ничего не знает и ничего не понимает. С ним разговаривают, а он себе думает, если, конечно, вообще способен думать, об обеде, о женских юбках, которые где-нибудь заприметил, о снеге, о чем угодно, только не о том, о чем идет речь. Конечно, такая роль вас устраивает!

— Слово, — сказал К. — Да, слово постичь трудно. Если я был тем, о ком вы говорите, и пережил в действительности то, что мне сейчас кажется увиденным во сне, то, значит... — он обратился к Варнаве, — значит, ты бывал в тех комнатах, в приемной канцелярии. И знаешь Замок. Говори же.

Варнава смущенно разгребал ногой снег. Наконец он сказал:

— Ты вот уже несколько недель пытаешься проникнуть в Замок или хотя бы встретиться с Кламмом, ты был в доме у Лаземанна, красильщика, а Герштеккер, возница, тебя возил, ты был у старосты Деревни, у нас дома, и в школе, и на постоялом дворе «У моста», и в «Господском дворе», Ольга тебя провожала, ты своим Замком нам все уши прожужжал... — Он замолчал.

— Продолжай, — потребовал К.

— Да это, в общем-то, все.

К. глубоко задумался. Если, как они говорят, он действительно был тем дурачком, мелочным и начисто лишенным мужества человеком, однако упрямым, правда, упрямство его было как раз того рода, что свойственно глупцам, или... нет, надо подойти к делу с другой стороны. Если он был твердолобым и самонадеянным...

Его размышления прервал Кузнец. Он как-никак пустил в ход свою силу и разломал панцирь гнусного насекомого, теперь-то отмытого, чистенького, и вот уже больше двух часов — какое там, скоро три часа, как он, Кузнец, торчит тут без всякого дела, а ему, между прочим, есть чем заняться, короче, он уходит. Учитель бросился вдогонку и остановил Кузнеца, схватив за локоть. Неужели Кузнец не понимает, что дело касается всех?

— Этот К. все отрицает. Он отрицает, что вообще когда-то жил у нас. Он отрицает, что мы пытались растолковать ему, какая судьба ждет Замок. Он, по-видимому, отрицает даже то, что из Замка пришло известие, и, возможно, он отрицает существование самих господ! Так продолжаться не может. Нельзя терпеть подобный чудовищный вздор, необходимо что-то предпринять! — Учитель говорил с таким пылом, что создавалось впечатление, будто его страстность вызвана, главным образом, желанием отвлечься от своих же собственных прежних доводов. Как будто из-за своих недавних рассуждений он чувствовал себя глубоко виноватым и теперь должен был искупить свою вину, правда искупить за счет К. — Как мы убедились, К. с самого начала был упрямым и не способным чему-то научиться, — продолжал Учитель, — а отсюда следует только то, что нужно от него избавиться. Оставаться в Деревне ему нельзя. Его отрицание всего на свете может распространиться и достичь самого Замка. Этого нельзя допустить. И вот тут-то крайне необходим сильный человек.

Выслушав Учителя, Кузнец засучил рукава своей линялой голубой рубахи и оглянулся. К следил за этим поворотом событий с неприятным чувством. Насчет лабиринта он, пожалуй, преувеличил. Но ведь все-таки он был прав, разве нет? Разве всякий замок, такой же недостижимый и далекий, как здешний, не уместно сравнить с лабиринтом, где так легко заблудиться и стать получеловеком-полуживотным, которому остается лишь дожидаться решения — кем ты в конце концов сделаешься — окончательно превратишься в животное или останешься человеком... К. не удалось продолжить эти размышления. Деревенские, приободрившись при виде решительной физиономии Кузнеца, сузили свой круг и обступили К. плотнее.

И тут против них выступила Фрида.

— Неправильно будет, — сказала она, — принимать какие-то решения без одобрения Замка и уж тем более вносить какие-то изменения и поправки в постановления Замка. Хозяйка ведь только что сама сказала, что господин К. был принят Замком на службу в качестве землемера. И если он не исполнял своих служебных обязанностей и всеми прочими порученными ему работами занимался небрежно, так их-то никто не уполномочил судить за это К. А насчет того, что он все отрицает, тут господин Учитель составил себе совершенно неправильное представление о Замке. Не существует отрицания, которое могло бы достичь Замка, как не бывает, чтобы сам Замок на что-то сказал «нет». Замок не говорит «нет», — он забывает. В тех случаях, когда мы говорим «нет», Замок просто забывает. И всякий, кто говорит «нет», исчезает из памяти господ. Кроме того, нельзя с уверенностью утверждать, что К. намеревался сказать «нет». Что касается упрямства, о котором сейчас говорили, то К., по-видимому, и правда не помнит, что был таким упрямым.

— Говорят, бывают такие провалы в памяти, — поддержала ее Амалия. — Например, после тяжелых переживаний. Никто из нас не знает, что стряслось с К. той ночью на дороге. Выходит, К. нуждается в помощи Деревни. Надо ему помочь.

Варнава шепотом одернул Амалию: мол, незачем ей с такой горячностью защищать К., хватит с него и заступничества Фриды, сплетничают в Деревне и без того предостаточно. Однако Варнава шептал слишком громко, и все стоявшие вокруг прекрасно его слышали.

— Ай! — подал голос один из близнецов, и второй по обыкновению подхватил: — Ай! — правда, с печальным выражением лица.

Значит, она с ним живет, подумал К. С Артуром. Или с Иеремией.

— Две женщины и один мужчина, да и тот какой-то недоделанный, — проворчала крестьянка, та самая, что мыла К. — Это ж курам на смех. А что еще за провалы в памяти? Слыхали вы про такое?

— Слыхали! — взволнованно ответила Фрида. — Может быть, он и в самом деле ничего не помнит.

— Ну так мы ему напомним, — разочарованно сказал Кузнец и опустил закатанные рукава рубахи.

— Если он захочет, — заметил Учитель.

— Да уж захочет, — сказал Кузнец. — Возьмем вот за шкирку да отволочем, коли сам не пойдет, силком. Туда, куда нам надо.

— Но нужно-то другое! Нужно, чтобы он действительно вспомнил, сам вспомнил, без чужих напоминаний, — сказал Учитель. — Силой этого не добьешься. Кроме того, невозможно установить, правда ли он хочет вспомнить...

— Хватит! — оборвал его К. — Давайте попробуем. Шансов мало, конечно, но все же...

— Тогда пошли, — сказала хозяйка постоялого двора «У моста». — Ради Фриды придется мне ввязаться в это дело, потому как не заслужила девушка, чтобы ее подставляли под удар. У меня ведь началось-то все, в моем трактире.

К. послушно отправился следом за ней, в надежде обрести долгожданный покой и, может быть, даже мир.

Длинной вереницей, друг за другом потянулись они к постоялому двору и наконец остановились перед воротами.

— Вот, значит, где все началось, — сказал К., глядя на ворота с вывеской «У моста». Но в мыслях у него всплыла другая картина: темная ночь, деревянный мост, который вел с проселочной дороги в Деревню, и надо всем — небо, казавшееся пустым.

Они стояли в трактирной зале постоялого двора, и Хозяин рассказывал о том, как К. пришел сюда и спросил комнату, но оказалось, что ни одна комната не прибрана, и поэтому ему предложили вместо постели мешок соломы. Хозяин показал место в зале, — вот здесь К. положил мешок на пол и улегся; Хозяин показал, где в это время сидели крестьяне, где находился телефон, с которого звонили в Замок, а потом позвонили из Замка. Он рассказал и о том, что Шварцер, сын одного из младших кастелянов Замка, разбудил смертельно усталого К. и грубо потребовал, чтобы тот предъявил документ, разрешающий находиться в Деревне, поведал и о том, что К. вначале приняли за бродягу с большой дороги и вообще не хотели пускать на ночлег. И еще он сказал, что они звонили в Замок, но там слыхом не слыхали о господине К., землемере, но позже вдруг раздался звонок и по телефону подтвердили факт существования землемера. Хозяин показал комнату, в которой К. жил вместе с Фридой и помощниками, и К., войдя, с удивлением огляделся среди царившего там запустения.

— Так доложили вам все-таки о моем прибытии или нет? — спросил он.

— На самом деле — нет, — признался Хозяин. — Были только слухи, как выяснилось впоследствии, больше ничего. Ну, вспомнили? — спросил он.

К. отрицательно покачал головой, и они спустились в залу трактира, где ждали Хозяйка и Фрида. Там же были и оба помощника. У дверей, прислонясь к стене, стоял Кузнец. Он спросил, нужно ли его присутствие, и, получив отрицательный ответ, ушел не попрощавшись. В открывшуюся дверь К. увидел, что на улице стоят в ожидании остальные деревенские.

— Ну что, вспомнил? — спросила Хозяйка.

— Нет, — ответил Хозяин.

Тогда она сказала, что ей с Фридой и К. стоило бы вместе подняться в комнату еще раз.

Они втроем стали подниматься по лестнице. Женщины говорили без умолку, но К. почти не прислушивался. Он думал о кровати, стоявшей в комнате, какой бы убогой эта комната ни была.

Когда они поднялись на второй этаж, Хозяйка предложила, мол, надо бы поставить все вещи в комнате так, как они стояли раньше, когда К. там жил.

— И мне можно будет опять поселиться в этой комнате? — К., сунув руку в карман бархатной куртки, вытащил золотой. - Валюта, конечно, не здешняя, но, наверное, вы сможете без убытка обменять эти деньги.

— Ради бога, не надо, — всполошилась Хозяйка. — Все, кто принят на службу в Замке, живут у нас совершенно бесплатно.

— Но я не состою на службе в Замке, — возразил К. — Я здесь гость.

В таком случае требуется удостоверение, документ, из-за которого и начались тогда все недоразумения, связанные с его личностью.

— Ладно, — сказал К. и вышел из комнаты.

Уже на лестнице его догнала Фрида. Все вышло не так, как она хотела, сказала она, глядя на К. огорченно, она уверена, что комнату К. предоставят. К вечеру все будет устроено и комната приобретет в точности тот вид, в каком она сохранилась в его памяти.

В его памяти совершенно ничего не сохранилось, возразил К. А как он должен понимать ее слова: все вышло не так, как она хотела? Нужно им, в конце концов, это проклятое удостоверение или нет?

Фрида прижала палец к губам:

— Да ведь все в порядке, а если что-то пока нехорошо, то скоро уладится.

Она повела К. вниз по лестнице, взяв за левый рукав. Он послушно сделал несколько шагов, но на середине лестницы вдруг остановился и спросил, что ей теперь от него нужно. Фрида опять прижала палец к губам и покачала головой. В зале сидели за столами несколько крестьян, они пили и о чем-то разговаривали. При появлении К. все разговоры смолкли. Фрида повлекла его дальше, на улицу. В зале тут же снова послышался говор, зато деревенские, ждавшие за дверями перед постоялым двором, молчали, будто потеряв дар речи.

На улице было уже не так светло, как полчаса тому назад. В это время года темнеет рано, силы у солнца хватало лишь на то, чтобы около полудня давать немного тепла. К. в бархатной куртке стало холодно. Фрида тотчас это заметила. Можно натопить комнату, предложила она. Неужели он не помнит?

— Печку я там заметил, — сказал К. — А что будет теперь? — спросил он спустя некоторое время. Фрида не знала.

— Странно, — заметил К. Все это время у него было такое впечатление, будто она всегда все прекрасно знает.

Да уж, кое-что ей известно, поэтому она и заботится о нем. Они замолчали, деревенские тоже стояли молча. Свет еще больше потускнел, улица и дома померкли в тени, и только окна Замка кое-где еще вспыхивали, отражая свет. К. не сводил глаз с Замка. Наконец он снова взглянул на Фриду, и тогда она сказала, что ему не следует так часто смотреть на Замок, говорят, это не хорошо. К. отвернулся. Так почему же она о нем заботится? — поинтересовался он через некоторое время.

— Да уж потому, — сказала она небрежным тоном, — кто-то ведь должен заботиться. — И снова они оба замолчали и, чтобы немного согреться, начали ходить взад-вперед по дороге, все так же молча.

— Пойдем назад, — потребовал наконец К. — Все равно сегодня ничего не получается. Между прочим, совсем неплохая была идея — предварительно составить план, может быть, надо сделать это вместе с Учителем. И хорошо бы вернуться на постоялый двор, закусить или даже поесть как следует, — К. уже некоторое время чувствовал, что порядком проголодался. Они посидят там и все спокойно обсудят, если Деревня действительно всерьез намерена осуществить свой замысел, надо признать, весьма абсурдный.

Почему он сомневается в серьезности намерений Деревни?'

— Видишь ли, — ответил К., — сегодняшнюю сцену, конечно, нельзя принимать всерьез. — Хотя Кузнец, пожалуй, не на шутку меня напугал.

— Ты сам в этом виноват.

К. кивнул.

— Согласен, — сказал он. Если бы только у него было хоть какое-то объяснение того, что произошло с ним. Ведь ни одну проблему невозможно решить, не имея объяснения.

Фрида спросила, что он имеет в виду.

— Это очень просто, — сказал К. — Если хочешь решить проблему, нужно знать, в чем она заключается и как к ней подойти.

— Например?

— Например, Замок.

— Так ты все-таки не отказываешься от своего желания быть принятым в Замке?

К. кивнул.

— Но если ты помнишь о своем желании быть принятым в Замке, ты должен помнить и все остальное.

— Я хочу этого сейчас, а хотел ли раньше, не знаю.

На лице у Фриды снова появилось огорченное выражение, которое он заметил уже раньше, она покачала головой. Неужели он не может относиться ко всему просто, не усложняя, и принимать вещи такими, какие они есть?

К. слишком устал, чтобы объяснять что-то или спорить. Он мягко улыбнулся:

— Пойдем лучше назад.

Они вернулись в трактир. И опять при их появлении разом смолкли все разговоры. Крестьяне обернулись и, вытянув шеи, с надеждой уставились на Фриду.

— Нет, ничего, — сказала она им. — Но погодите, всему свое время. Во всяком случае, господин землемер прилагает все усилия.

— Но прежде всего, господин землемер голоден, — заявил К. и подсел за стол к крестьянам, которые поспешно отодвинулись от него подальше. К. уселся удобнее. Уж он покажет этим мужланам.

— Вина всем! — потребовал он.

Поднялся невнятный ропот. Требование К. было не просто неожиданным, — этим людям оно, похоже, показалось чем-то неподобающим, но К. упрямо стоял на своем, и в конце концов крестьяне согласились с ним выпить. Пришел Учитель и сел рядом с К. Деревенские с готовностью подвинулись, освободив для Учителя место, и, после того как был выпит один, а там и второй кувшин вина, крестьяне перешли за другие столы и расселись небольшими группами.

— Вот, смотрите. Это предварительная протокольная запись, составленная Замком, — сказал Учитель. - Полная хроника всех происшествий и событий, всего, что случилось за то время, что вы находились в Деревне, пока не поступила, придется какое-то время подождать.

— Протокол? — переспросил К. — Можно взглянуть?

Но хозяйка трактира оказалась проворнее. Она выхватила из рук Учителя пачку исписанных листков и протянула Фриде, та сразу принялась читать и, довольно быстро добравшись до конца, заплакала. Она сидела за столом напротив К., сгорбившись, и беззвучно плакала, глядя прямо перед собой широко раскрытыми глазами. Крестьяне за соседними столами притворились, будто ничего не замечают. Они сидели неподвижно, уставясь кто в стол, кто на почерневшие от дыма и копоти стены, которые К. разглядел только сейчас. Фрида все так же беззвучно плакала. Не зная, как быть, К. попытался было взять ее за руку. Фрида, ни слова не говоря, отняла руку. Хозяйка подсела к ней, погладила по голове и начала что-то шептать ей на ухо, то и дело бросая на К. укоризненные взгляды. Фрида изредка кивала головой, но не отвечала, и только слезы все бежали и бежали из ее широко распахнутых глаз. К, чувствуя, что он здесь лишний, взял со стола протокол и внимательно прочитал все от начала до конца. Несмотря на канцелярскую громоздкость стиля, было очевидно, что документ составлялся в большой спешке, он пестрел пропусками и незаконченными обрывочными записями, в которые, судя по специальным пометкам, следовало внести еще какие-то дополнения. И он не содержал ровным счетом ничего нового — обо всем, что сообщалось в протоколе, К. уже знал из не слишком толковых объяснений Хозяина и прочих деревенских. Но главное, К. не нашел в протоколе ничего, что могло бы объяснить причину Фридиных слез. Слегка обескураженный, он отложил бумаги в сторону и спросил, скоро ли подадут обед. От вина, выпитого на голодный желудок, да и слишком поспешно, он почувствовал только еще большую усталость, мысли путались. Однако он заказал новый кувшин, подумав, что если выпить еще, то будет легче заснуть и всю ночь проспать крепким сном без сновидений.

— Вот ведь какой человек! — сказала Хозяйка. — Вот так человек! Подумать только, что делает!

— Что же я такое делаю? — поинтересовался К.

— Обедаете! — презрительно объявила хозяйка. — Обедаете и вино пьете, и еще женщин губите, вот что! А между прочим, именно женщины Деревни — это негромкие голоса Замка.

— Разумеется, — ответил К. Именно поэтому Фрида и сопровождает его, а он именно поэтому терпит ее общество. Но что же такое ужасное написано в этом протоколе, чтобы из-за него надо было плакать, и почему потребность в еде и питье воспринимается как нечто неприличное? И почему Хозяйка говорит, что он якобы губит каких-то женщин?

— Здесь-то бумага казенная, — сказала Хозяйка. В ней небось не написано, как он всех тут морочил да за нос водил и как Фриду опозорил.

Несмотря на усталость, после выпитого вина одолевавшую его еще сильнее, К. почувствовал раздражение и возразил:

— Да здесь вообще ничего не написано. В сущности, ничего важного.

Фрида наконец перестала плакать.

— Оставь его, — сказала она Хозяйке, и в ее голосе прозвучала, казалось, не только горечь всех поражений, испытанных ею в жизни, но и безысходность всех поражений и неудач, какие может испытать человек, и даже тех, которые еще ждут впереди; во всяком случае, в голосе Фриды не было ничего, хотя бы отдаленно напоминавшего о победах. — Оставь его, — повторила она, — он и в самом деле ничего не понимает. Принеси ему поесть. А я пойду поставлю вещи в комнате по-старому, чтобы там все было таким, каким могло бы сохраниться в его памяти, не потеряй он ее. — Она хотела встать из-за стола, но, должно быть, слишком устала — со вздохом опустившись на место, бессильно опустила голову на плечо Хозяйки.

К. снова взялся за кувшин, но, поймав укоризненный, нет, хуже — враждебный взгляд Хозяйки, с раздражением отставил, так и не налив себе вина.

Делать было нечего, К. дожидался ночи, сидел, мрачно уставившись в одну точку. Что они знают, все эти люди, собравшиеся тут, эти крестьяне, трактирщики, простые люди, живущие так называемой простой жизнью? Все в их — простой, как они считают, — жизни, конечно же, определяется Замком, эти люди живут, не имея своей воли, и, возможно, он был бы рад тоже жить как они, смирился бы, сумел прийти к согласию с жизнью, как эти люди... Что они знают о его воспоминаниях, из-за которых он не спит ночи напролет, потому что ничего не может ни истолковать, ни оправдать...

— Наверное, это правда, — заговорил он вслух. — Меня откуда-то изгнали, и, мне кажется, вместе со мной изгнали всех, кто сейчас находится здесь, в этом трактире. Только никто об этом не догадывается, но в каком-то смысле оно, пожалуй, и к лучшему, что не догадываются. Да, совершенно очевидно, меня изгнали, но нельзя же ставить это мне в вину, я же не знаю, кто меня изгнал и за что, не знаю даже, откуда. Я, как актер, играю свою жизнь, хотя не хочу быть актером, не знаю своей роли и не вижу, что нарисовано на заднике сцены, где происходит спектакль...

— Не надо было позволять ему пить, — вмешался Хозяин. — У него, видать, нет привычки к вину.

Хозяин велел жене отправляться на кухню, а Фриду, не обратив внимания на ее заплаканное лицо, послал наверх устраивать там вместе со служанками комнату для К.

— А может быть, все к лучшему, — сказал Учитель, — в вине ведь как-никак истина. Во хмелю ни один человек не способен притворяться и лицемерить. Сейчас нам кое-что станет понятнее, разберемся, что за человек этот К. Хотя, признаюсь, — сказал Учитель, — сам я тоже моментально пьянею, если пить приходится слишком быстро. Но, похоже, для этого человека, для К., вообще не существует ничего серьезного на свете, об этом можно заключить из того, как настойчиво он приглашал деревенских выпить с ним. Он, этот К., все превращает в игру, у него в голове полнейшая неразбериха. На это обстоятельство стоило еще тогда, раньше, обратить особое внимание, ну а сегодня все стало ясно, когда он сравнил Замок с лабиринтом. Да-да, с самого начала не следовало принимать его всерьез, однако в том, что мы отнеслись к нему серьезно, никакой вины с нашей стороны нет, потому что Замок поощрял такое отношение, подбадривал, и, может быть, намерение Замка как раз состояло в том, чтобы дать примерный урок Деревне, научить людей различать, что заслуживает серьезного отношения к себе, а что нет.

В то время как Учитель произносил свою речь, К. уронил голову на стол. Теперь же, проснувшись из-за внезапно наступившей тишины, он вздрогнул:

— Вокруг башни Замка летают вороны?

— Летают, — ответил Хозяин, одновременно вполглаза следивший за Хозяйкой, которая теперь принялась кормить К., с трудом одолевавшего дремоту. Между делом Хозяйка потирала свое колено.

— Быть нынче снегу, — вздохнула она. — Чувствую. — И снова кормила К. Он, без стеснения, покорно раскрывал рот, когда она подносила ложку, и глотал, когда Хозяйка кивала. Кормила она его каким-то местным блюдом, К. не знал, как оно называется, но вкус напоминал какое-то другое кушанье, которым, кажется, его часто кормили в детстве. И то, что его кормили с ложки, напомнило детство. Некоторые крестьяне тоже ужинали. Услышав слова Хозяйки о том, что скоро пойдет снег, все дружно закивали головами.

— Иначе вороны разлетелись бы, — заметил кто-то. Крестьяне уже не пили, то ли потому, что Хозяин больше не подносил, то ли не хотели, напившись, уподобиться К. в его теперешнем состоянии.

Когда Хозяйка закончила кормежку, К. заснул, тут же, за столом. Помощники — Артур и Иеремия — подхватили его под руки слева и справа,

Хозяин подталкивал в спину, втроем они отволокли К. наверх в его комнату. Он едва замечал, что с ним происходит, не заметил и того, что возле дверей его поджидала Фрида. Когда мужчины его отпустили, он ничком повалился на кровать и мгновенно уснул.

Глубокой ночью К. проснулся. Ему приснилось, что его схватили и держат двое. Эти люди искали нож, но ножа нигде не оказалось. По-видимому, они хотели убить К., убить немедленно. Они отволокли его к печке, затем сбросив с его ног башмаки, приставили его босые ступни к докрасна раскалившейся дверце и держали так, пока пятки не начали дымиться, потом оттащили от печки, дали ногам немного остыть, а затем снова прижали их к печной дверце. Пытка продолжалась до тех пор, пока он не проснулся от своего вопля, с вытаращенными от ужаса глазами[2]. Рядом лежала Фрида, она тоже проснулась, разбуженная криком К., и смотрела на него. В сумрачной комнате он смутно различил еще две нечеткие фигуры, походившие на какие-то бесформенные темные мешки. И снова закричал. Фрида погладила его по щеке и начала массировать ему плечи.

— Пустое, — сказала она. — Это всего лишь Артур и Иеремия. Все сейчас так, как было несколько недель назад.

Тяжело дыша, К. сел.

— Печь, — сказал он.

— Печь прогорела. Тебе холодно?

— Нет. Наоборот.

Фрида пощупала его лоб.

— Да ты вспотел! Наверное, страшный сон приснился. Но раньше с тобой никогда не бывало ничего подобного.

— Никогда! — эхом откликнулись из угла помощники.

К. вздрогнул, услышав их голоса.

— И теперь бывает, и раньше бывало, — сказал он зло и опустился на подушку. Непривычное опьянение все еще не прошло, хотелось спать. Он решил, что больше кричать не станет, что бы ни приснилось, что бы ни стряслось с ним во сне.

— Опять он спит, — услышал К., и кто-то в темном платье приблизился и сказал, что К. должен сию минуту исповедаться. И К. приснилось, что он находится в исповедальне, а по ту сторону перегородки кто-то стоит на коленях и с мучительным трудом пытается исповедаться и покаяться в грехах, но К. не удавалось расслышать ничего, кроме слов: «Не помню, не помню». Голос, который, пожалуй, был похожим на его собственный, ответил: «В таком случае, отпущения не будет». Человек за перегородкой прижался губами к дверце, разделяющей кающегося грешника и исповедника, и жалобно заскулил. В тот же миг К. услышал свой собственный голос: «Не закричи! Такова заповедь». К нему ненадолго возвратилось сознание, еще смутное, он повернулся на бок и ощутил ладонью женскую грудь. К. убрал руку, и тут возникло другое видение.

Он проходит через большой зал, попадает в другой, затем в третий. Возле каждой двери, через которую он проходит, стоит человек, и К. почтительно, даже с неким тайным страхом кланяется ему. Он не знает, куда и зачем идет, знает только, что от него этого ждут, и идет, чувствуя сильнейшее напряжение. Миновав один за другим несколько залов, он, наконец собравшись с духом, спрашивает стража у дверей, много ли помещений впереди, через которые надо пройти. Страж отвечает: да, еще много. К. ускоряет шаг. Он идет и идет, усталый, выбившийся из сил, но впереди по-прежнему простирается анфилада залов, которой не видно конца. И вот уже он еле плетется, словно по привычке, совсем медленно, постепенно успокаиваясь. В какой-то момент он вдруг оказывается на улице, на дороге и дальше идет по ней. Идти становится приятно и, против ожидания, совсем не утомительно. Даже наоборот. Чем дальше он идет, тем бодрее чувствует себя. Он совсем успокоился и понял, хотя никто этого не говорил, что идет по дороге, ведущей в гавань, на корабль, который увезет его в Америку. Потом начался дождь, но, присмотревшись внимательнее, он видит, что с неба падает не вода, а какая-то темная липкая влага. И снова он проснулся весь в поту, с крепко стиснутыми зубами, сведенными челюстями.

Осторожно, боясь опять кого-нибудь разбудить, он сел в постели. Фрида спала, свернувшись калачиком, прижав руку к щеке, помощники негромко похрапывали. Последний сон был черно-белым, первый же, о котором К. даже сейчас вспомнил с содроганием, был цветным. Сумерки за окном поредели. Нарождающийся свет потихоньку приближался к спящим. К. решил бодрствовать, хотя бы ради того, чтобы не пропустить предстоящей игры света, но главное, чтобы не видеть больше никаких снов. Он осторожно пошевелил пальцами ног, потом начал считать. Спустя некоторое время принялся повторять про себя детские стишки, но вспомнились только две строчки, да и те были совсем не из детских стихов. «Твои рыжие волосы, мертвые волосы, разметались по бурой земле...» Когда-то у него была няня с рыжими волосами, ее пригласили, чтобы избавить мать от хлопот о ребенке. Сейчас он снова увидел ее лицо, однако не мог бы его описать. Эту женщину нанял отец, вероятно, хотел, чтобы мать меньше занималась сыном. Отец хотел, чтобы мать принадлежала ему одному. Отец редко разговаривал с К. и если говорил, то непременно лишь о своих сделках и никогда — о том, что было интересно К. А мать всегда хотела его женить на ком-нибудь.

«Значит, ты помнишь все это, — подумал К., — но где был твой дом, каким он был, твой дом, и почему ты из него ушел, — не помнишь». Он помнил только, что на эту мысль — об уходе из дома — его навели. А может быть, сейчас, в сумерках, он вспоминает другие сновидения? И может быть, эти сны снились не ему самому, а кому-то другому, кто рассказал о них. Может быть, в такие моменты, когда сливаются два мира, мир сна и мир яви, человек становится своим собственным двойником и не знает наверное, что пережил наяву, о чем вспоминает, а о чем слышал от кого-то? Он не знает наверное и того, является ли человек, переживший что-то наяву, тем же, кто вспоминает о пережитом. К. повернулся к Фриде. Она крепко спала, все так же свернувшись калачиком, одетая. Одеяло она натянула на плечи до самой шеи, а длинную шерстяную юбку, перед тем как лечь, плотно обернула вокруг лодыжек и завязала на узел, — наверное, чтобы во сне юбка не задралась, чтобы, не дай бог, не скомпрометировать себя. Должно быть, Фрида считала неподобающим лежать раздетой рядом с чужим мужчиной. Но ведь он не был для нее чужим, — она сама это сказала. Если он ей и правда не чужой, она, видимо, решила все делать так же, как он, чтобы его не подвести. К. разглядывал спящую. Он не мог понять, почему эта незнакомая женщина заботилась о нем, прогоняла его страшные сны и делила с ним убогое ложе. Без причины так великодушно никто не поступает. Так поступают, когда любят или хотя бы чувствуют симпатию. К. подумал: нет, наверняка не это истинная причина. Какая-нибудь корысть, скрытый порок, — вот что заставляет человека вести себя так, будто он к кому-то неравнодушен. Его отец выказывал к нему, К., интерес из ненависти и переставал интересоваться им тоже из ненависти. Почему, в таком случае, отец вообще дал ему жизнь? Вполне возможно, сын был ему нужен в точности так же, как бывает нужен кто-то в качестве партнера для игры в карты, ведь в одиночку не поиграешь, или как нужен нам слушатель, которому рассказываешь анекдоты, — себе самому опять же не расскажешь; может быть, впрочем, так он решил избавиться от неукротимых и необъяснимых порывов, вновь и вновь заставляющих восставать тело, — ему нужен был человек, которого можно ненавидеть, ибо иначе от ненависти не избавиться. Ненависть, как все, что обладает силой, должна находить выход и иметь цель. Поэтому тела льнут друг к другу, поэтому кулаки ищут драки. Может быть, Фрида ненавидит его, но он не видел причин ее ненависти, как не находил и причин ее приязни. Судя по намекам Хозяйки, Фрида его оставила, а не он от нее ушел. Если так, лучше бы ей с легким сердцем предаться ненависти, иначе та не найдет себе выхода. Но, как ему казалось, Фрида ничего не делала с легким сердцем. Она горбилась и вздыхала, с трудом поднималась по лестнице, словно несла пудовую тяжесть, говорила так, словно каждый звук ее голоса преодолевал некий трудный барьер, и только плакала она, словно изливая в слезах себя самое, всецело предавшись горю. Наверное, легче всего ненавидеть человека, похожего на тебя. К тому же такой ненависти легко найти оправдание. Можно оправдаться тем, что твоя ненависть обращена как бы на тебя самого, — тогда никто не посмеет тебя упрекнуть. Что бы ты ни сотворил с самим собой, это никого не касается. Но ведь у него с Фридой нет ни малейшего сходства...

Он снова посмотрел на спящую. В оконце напротив кровати показалась полоса света, бледного и пасмурного из-за снега. Потом он подумал о Замке, и страшное предчувствие заставило его снова искать убежища во сне.

На следующее утро пошел снег. Небо было таким бесцветным, что казалось, снег падает на землю из пустоты. К. сошел в залу трактира, рассчитывая получить завтрак. Одна из служанок подметала там полы.

— Снег идет, — хмуро сказал К. вместо обычного пожелания доброго утра. Вскоре Артур и Иеремия спустились по лестнице и сели в дальнем углу пустой комнаты. Немного позже пришла Хозяйка и принесла традиционный крестьянский завтрак — деревенский хлеб, сало и горячую похлебку.

— Вам сейчас в самый раз такая еда, — заметила она. — Поешьте-ка сальца — сразу протрезвеете.

К. не без опаски попробовал суп. Он всегда плохо переносил тяжелую пищу.

— Где Фрида? — спросил он, дуя на горячую похлебку.

— Пальто купить пошла, — ответила Хозяйка, — и сапоги. Да, верно, еще шапку с шарфом и рукавицы. А то как же вам, в таком виде, на улицу-то идти?

— Может быть, я вообще не собираюсь выходить на улицу, — возразил К.

— Нет уж, придется, хочешь не хочешь. Рано или поздно, а только Учитель сюда пожалует, и пойдете вы с ним к господину Старосте общины.

Может, хоть этот старый больной человек напомнит вам о чем-нибудь. Тогда-то, раньше, все мы думали, у Старосты обыкновенный приступ подагры и хвороба скоро пройдет, да только он до сих пор не поправился. Неудивительно, что и говорить, при нынешней погодке... Однако даже на одре болезни наш Староста по мере сил исполняет свои обязанности.

— Да, у вас тут все, кого ни возьми, очень ответственно относятся к своим обязанностям, — сказал К. равнодушно. Итак, придется выйти на улицу, несмотря на снегопад. — Зачем мне к Старосте? — немного помолчав, спросил он.

— Староста желает вас видеть, — таков был ответ.

— А-а! — вырвалось у К. — Уж не подал ли кто жалобу на меня? Вчера ведь говорили об этом?

— Нет, — равнодушно ответила Хозяйка. Подавать жалобу или не подавать, это должен решить Староста. Именно поэтому К. сейчас следует хорошенько подкрепиться и согреться, тогда и настроение у него сразу улучшится, а стало быть, он произведет на Старосту благоприятное впечатление.

— Но я не хочу идти, — упрямо возразил К. — Ведь, если не ошибаюсь, начался снегопад, хотя на дворе середина марта.

— Снегопад в разгар весны — будут закрома пусты! — закаркали Артур с Иеремией. — Снегопад в разгар весны — будут закрома пусты!

Хозяйка окинула их ласковым взглядом.

— Ах, дети вы, дети... — Она хотела еще что-то добавить, но в эту минуту раздался телефонный звонок. Хозяйка сняла трубку.

— Вас, — сказала она, послушав, и передала трубку К. Он назвал себя и в ответ услышал ни на что не похожие звуки. Он несколько раз крикнул в трубку: «Алло! Алло!» Прислушался, снова крикнул: «Алло!» — но так и не получил внятного ответа и со злостью повесил трубку.

— Кто звонил? — обернулся он к Хозяйке.

— Кто звонил? Так вы, значит, ничего не поняли?

К. кивнул:

— Связь никуда не годится. Наверное, на линии повреждения из-за снега.

Хозяйка решила призвать к порядку Артура и Иеремию — те без зазрения совести набивали себе животы.

— Хватит, — сказала она им, как детям, которые сами не понимают, что уже хватит. И снова обратилась к К.: когда она сняла трубку, связь работала превосходно. Она отлично расслышала, к телефону попросили господина землемера.

— Да, но кто?

— Кто?! Да Замок же! Все линии идут в Замок и никуда больше.

— Вы хотите сказать, что здесь, в Деревне, никто не может разговаривать друг с другом по телефону?

— Ну да, не может, — подтвердила хозяйка. — А зачем? Если кому-то что-нибудь понадобится от другого, проще сбегать к соседям, верно?

Вошел Учитель, по обыкновению запыхавшийся, с затравленным видом.

— Ага, вы, слава богу, уже встали. Впрочем, у нас есть еще немного времени. Староста попросил, чтобы вы не приходили раньше десяти. Ему нездоровится.

— Хозяйка предупредила меня, что он захворал.

— Да-да, тому уже несколько недель.

— Нет, — поправил его К. — Хозяйка сказала об этом минуту назад, какие же несколько недель!

Учитель в недоумении наморщил лоб.

— Как же так? — сказал он, не ожидая ответа. К. улыбнулся. Учитель тяжело опустился на скамью возле изразцовой печи. Он отказался от завтрака, предложенного Хозяйкой, вздохнул, прислонился спиной к печке и, почувствовав, что она чуть теплая, спросил: — Здесь не топили?

— Топили, — Хозяйка покраснела и быстро вышла: надо было строго наказать служанкам на кухне, чтобы не жалели дров. Учитель наклонился вперед и уперся локтями в колени, он сидел как крестьянин после тяжелой работы в поле.

— Он долго размышлял, — заговорил Учитель, — о том, в какой последовательности им лучше всего проходить все известные этапы пребывания К. в Деревне. Между прочим, он сомневается в том, действительно ли нужно, чтобы при всех мероприятиях присутствовали жители Деревни. Все-таки снег на улице. С другой стороны, Деревне надлежит давать свидетельские показания...

К. подошел к окну и посмотрел на безлюдную улицу. Снег валил все гуще, плотными, крупными, влажными хлопьями.

— Поскольку дело касается всей Деревни... — продолжал Учитель, — ...но нельзя же доставлять подобные неприятности Старосте... таким образом, мы с вами должны отправиться вдвоем. Впрочем, помощникам надлежит сопровождать К. везде и всюду. Ведь в тот раз они ходили вместе с К. к Старосте.

Помощники недовольно заворчали в своем углу. Снег валил все гуще, ветер вздымал вихри снежинок, и ничего уже не было видно, кроме белого кружения и пляшущих теней.

В школе, продолжал Учитель, он, напротив, не думает встретить какие-либо препятствия, потому что детей он отпустил домой, в «Господском дворе» все должно пройти хорошо, даже если туда явится такое множество народа — не беда, потому что улица перед «Господским двором» расширяется и образует площадь, может быть, К. ее помнит? Нет? Во всяком случае, он, Учитель, наметил следующий план: Староста, школа, затем «Господский двор», хозяевам уже сообщено, что к ним придут сегодня или, самое позднее, завтра; наконец, Варнава и его родня. Или наоборот: сначала — Варнава с его родней, затем — «Господский двор», на сей счет Учитель пока еще не пришел к окончательному решению. Кроме того, Староста, может, посоветует, как лучше. Сам же он, Учитель, принимает участие во всей этой истории лишь по той причине, что Староста прикован к постели. Решить вопрос далеко не просто, дело в том, что составленный ими временной график не совпадает с первоначальной последовательностью событий. Если К. полагает, что явился в Деревню лишь позавчера к ночи, то его теперешний визит к Старосте может состояться не раньше послезавтрашнего дня.

— Вид у вас утомленный, — добавил Учитель, завершив свои рассуждения. — Ничего удивительного.

К. все еще стоял у окна. От Деревни к постоялому двору брела по снегу какая-то фигура. Когда она добралась до двери, К. узнал Фриду, всю в снегу. Снег облепил ее голову и плечи, белел даже на бровях.

— И это в марте, — сказала она, входя. Одной рукой она прижимала к себе какой-то узел. Артур и Иеремия не потрудились взять у нее ношу, и узел подхватил К. Он оказался на удивление тяжелым. Фрида развязала его после некоторых колебаний — видимо, сомневалась, уместно ли это в зале трактира. В узле были сапоги и нечто вроде плаща или, скорей, накидки из толстой тяжелой материи; с первого взгляда было видно, что на своем веку она выдержала не одну бурю, — и наконец шарф.

— Перчаток не достала, — сказала Фрида с сожалением. Она старалась, целых два часа усердно разыскивала и собирала по крестьянским домам необходимые вещи, на самом-то деле ей хотелось раздобыть для К. пальто, такое, как носят чиновники, но до «Господского двора», где, наверное, нашлось бы подходящее пальто, идти было слишком далеко. Не в том дело, нет, ей было бы совсем не трудно пройти туда, но она непременно хотела вернуться вовремя. Саней раздобыть тоже не удалось.

К. поблагодарил, сказав, что накидка его вполне устраивает, а чиновничье пальто ему едва ли подошло бы, потом примерил сапоги. Они оказались великоваты. Фрида забрала сапоги и набила в их носки бумаги. Помощники, зевая, издали наблюдали за ней.

К. угрюмо посмотрел на них.

— Из-за сходства, — сказал он, — этих двоих совершенно невозможно различить, как ни старайся.

— Они однажды это уже обсуждали, вскоре после прибытия К. в Деревню, — хмуро ответил один из помощников. И К. следует дать себе труд называть их обоих Артуром, так же как тогда.

— Еще чего выдумал, Иеремия! — прикрикнула на него Фрида. — Тогда вы оба были вежливы, предупредительны и послушны. И теперь вы тоже должны вести себя как подобает. Не забывайте о том, какая поставлена цель.

— Его воспоминания, ха! — с ухмылкой сказал другой помощник. Это, значит, был Артур.

— Эта цель недостижима, — сказал К., внезапно вновь охваченный мрачными предчувствиями.

Учитель покачал головой, взял К. за руку и потянул к дверям.

— Нельзя терять мужества, — пробормотал он. — Вы же всех заразите вашими умозрительными страхами, а сейчас всем нам надо мужаться. — Он повысил голос и обернулся к Фриде: — Эту бедную девушку давайте-ка оставим в теплой комнате. — Потом Учитель взглянул на помощников: — Этих двоих — тоже, — и, кивнув на прощанье, вышел, ведя за собой К., на улицу.

Снегопад тем временем немного стих, а ветер почти совсем улегся. Лишь изредка он, словно легкий вздох, пролетал над Деревней и ласково касался щек стоявших на улице людей. Зимой, подумал К., при сухом морозе, ветер легко закружил бы снег и затеял игру, как бывало в детстве в дни перед Рождеством. Снег тогда лежал всюду, куда ни посмотри, и был похож на мелкий порошок, и был он таким белым, что глазам становилось больно глядеть, а ветер заставлял снег плясать то низко над землей, то над парапетами и крышами, превращаться во всевозможные летучие фигуры, можно было видеть сны наяву и придумывать названия этим легким белым образам. А здесь, в Деревне, снег лежал на всем тяжелым бременем, пригибал к земле кусты и скрывал отчетливые линии домов. Крыши на фоне неба казались лишь слабыми голубоватыми тенями, дорога терялась в бескрайней широте.

Староста принял К., лежа в постели. Это был приветливый толстяк, держался он так, словно они с К. знакомы. Он велел жене принести стул и сказал:

— Садитесь же!

К. ответил, что предпочитает постоять, если это никому не мешает.

— Конечно, конечно, как вам угодно, — сказал Староста и попытался приподняться в постели, чтобы лучше видеть лицо К. После этого К. все-таки сел. Он терпеливо выслушал пересказ того, что они якобы обсуждали здесь несколько недель тому назад. Рассказ получился длинный — о том, что много лет назад вышло распоряжение, согласно которому надлежало нанять землемера, но почему-то дело пошло вкривь и вкось... К. подумал: типичная служебная неразбериха, где один чинуша не знает, чем занимается другой. Потом Староста упомянул о добросовестном, — К. подумал: не в меру усердном, — чиновнике по имени Сордини. Изредка рассказ Старосты прерывался стонами, боли усиливались, стоило бедняге хотя бы слегка пошевелиться, порой он на минуту умолкал или звал жену, которую называл Мицци, и просил ее принести для К. ту или иную папку, чтобы тот не сомневался — все идет чин чином. Никакой жалобы деревенских жителей к Старосте пока не поступало.

К. слушал вполуха и смотрел на горы сваленных в комнате папок, затем осторожно осведомился о том, как деревенские отнеслись к его появлению, ведь он оказался в таком постыдном положении, и добавил, что, несмотря на самые искренние старания вспомнить, от прошлого в его памяти не осталось никаких следов.

Староста вздохнул. Он сообщил все. о чем знал или, точнее, думал, что знал, — он и сам-то пребывает в полнейшей растерянности относительно этого странного дела. Обычно по всем, буквально всем вопросам, чего бы они ни касались, из Замка поступают инструкции, указания и запросы. На сей раз, однако, ничего подобного не было. За все время своей службы Староста еще ни разу не сталкивался с подобным казусом, не слышал и о том, чтобы кто-нибудь из его предшественников оказался в аналогичной ситуации.

К. сидел, уставясь на свои сапоги, потом перевел взгляд на свои руки с длинными, слегка покрасневшими пальцами, на кровать Старосты, наконец, извинился за причиненное беспокойство, поблагодарил Старосту за доброжелательный прием, еще раз извинился за то, что нарушил покой пожилого больного подагрой человека, доставив ему совершенно напрасные волнения, и встал, собираясь уйти.

Староста в свою очередь извинился за то, что ничем не может посодействовать К. Хоть и не подобает опережать в своих суждениях мнения Замка, но, сказал Староста, он приведет в качестве примера один факт. Люди по собственному разумению сочли найденного ими К. умирающим, несмотря на то что в Деревню не поступило предварительного уведомления из Замка. Или взять хотя бы самовольное предположение деревенских, что они будто бы обнаружили бродягу, о котором в Замке ничего не знали заранее, — так вот, один только этот факт подтверждает то, что К. прав: в памяти жителей Деревни существует не К., а кто-то другой, в каком-то смысле этот другой — его двойник. К. не должен обижаться на людей. Вот ведь какая странная двойственность: два разных человека зовутся Йозеф К., имеют одинаковую внешность, да еще оба явились в Деревню, где никакой землемер не требуется, — странная двойственность, и она пробудила в деревенских желание думать, а равно и подозрения. Никто не уверен в своем мнении, это вытекает из того, что каждый житель Деревни готов изрядно потрудиться ради установления истины. А самому-то К., наверное, тоже приходила мысль о двойнике?

К. ответил утвердительно, однако подчеркнул, что появление настоящего, а не какого-то идеального, умозрительного двойника, вероятным не считает, впрочем, сказал он, всякое бывает.

— Двойник, — сказал Староста, — единственно возможная разгадка. Надо будет осторожно навести справки в Замке касательно вопроса о двойнике. — Староста сказал это таким тоном, будто хотел утешить К., и тот, в очередной раз извинившись, пожелал больному скорейшего выздоровления и вышел.

За дверью его ждал Учитель. Взглянув на равнодушное лицо К., он ни о чем не стал спрашивать. Они молча отправились обратно на постоялый двор. Снег теперь шел вперемешку с дождем, и по дороге Учитель насквозь промок. Он то и дело чихал и кашлял. К. извинился и перед ним — за то, что невольно вызвал столько хлопот, оказавшихся в итоге напрасными, и сказал, что Учителю надо бы поскорее лечь в постель; будем надеяться, добавил он, что в школе топят.

— В это время года уже не топят, как-никак середина марта. Кто бы ждал, что зима вдруг вздумает вернуться.

К. предложил пойти в его комнату на постоялом дворе, но Учитель резко отверг его предложение, после чего К. снова извинился, теперь уже за то, что вообще что-то предложил. Тут Учитель остановился посреди дороги.

— Ну и странный же вы человек! — сказал он. — Ладно, я пошел домой. Сами найдете дорогу на постоялый двор?

К. кивнул.

Фрида, похоже, не слишком удивилась, услышав, что с памятью К. дела все так же плохи. Она сняла с него мокрую накидку, стянула с ног сапоги и постелила ему на скамье возле печки.

— Тут, на первом этаже, теплее, — сказала она. — В твоей комнате печь дымит.

Около полудня в трактир пришли крестьяне, поглазели на лежащего возле печи К., выпили горячего вина, настоянного на травах, и ушли. К. немного поспал, ненадолго очнулся и снова заснул. После бессонной ночи ему нужно было хорошенько выспаться. Примерно через час его разбудила Хозяйка. Она приготовила обед, не угодно ли К. поесть?

— Угодно.

— И от вчерашнего кое-что осталось. — Она сказала, как называлось то кушанье, но К. опять не запомнил название. Он сказал, что привык есть что дают, в еде он не привередлив, главное для него — не чувствовать голода. Служанки засмеялись при этих словах, на серьезном лице Фриды тоже промелькнула улыбка.

— Наконец-то, — буркнула Хозяйка, и К. не понял, относилось ли ее замечание к улыбке Фриды или к тому, что он сел за стол. Хозяйка поставила перед ним миску с густой картофельной похлебкой и жаркое из мяса с фасолью, рядом положила нарезанный хлеб. Хозяйка предложила и вина, но К. отказался.

— Может быть, вечером, — сказал он, — перед сном. Очень любезно с вашей стороны. Но не сейчас.

Поев, он опять улегся на лавку возле печи, однако долго не пролежал. От жестких досок заболела спина. К. встал и пошел бродить между столами. Вскоре Хозяин потребовал, чтобы он перестал расхаживать туда-сюда, потому как своим беспокойным поведением всех посетителей распугает. Тогда К. вышел на улицу.

Тем временем похолодало и дождь со снегом сменился настоящим снегопадом. Через некоторое время на улицу вышла Фрида, следом за ней — помощники, и в сгущавшихся вечерних сумерках все трое потянулись за К. Было, наверное, часа четыре, но уже начинало смеркаться.

— Как зимой, — заметила Фрида.

— Тебе лучше вернуться на постоялый двор, — сказал К. — Я хочу немного пройтись. Или гулять без сопровождения и охраны запрещается? — Он бросил взгляд на помощников.

— Да ведь они и раньше всегда ходили за тобой по пятам, — возразила Фрида.

— А теперь не будут, — отрезал К. и энергично махнул рукой, прогоняя всех троих обратно в трактир, сам же направился к мосту, через который проходила дорога в Деревню. Он долго глядел в скрытое за снеговой завесой небо, потом на дорогу. Немного пройдя по ней, повернул назад и вскоре оказался на старом месте. Этот путь он проделал трижды, пока наконец не отыскал угол, где днем раньше его нашли жители Деревни. Кто-то уже унес отсюда грязные одеяла и шкуры. Чуть позже, миновав несколько деревенских домов, К. обнаружил их на куче навоза. От тряпок все еще распространялось зловоние. От них пахло смертью.

Заснуть и не проснуться, подумал К. Но он-то проснулся. Его вернули к жизни. Или это он, не захотевший умирать, потому что не умел жить, сам заставил себя вернуться к жизни? Может быть, он пробудился для того, чтобы его тощее изможденное тело взбунтовалось и опровергло домыслы о том, что ему пришла пора умереть? К. снова двинулся вперед по дороге, время от времени поднимая голову и глядя на Замок. Там, в одном из зданий, почти точно в центре маленького городка, ярко светился длинный ряд окон. Они горели так ярко, что К. невольно представил себе бальную залу и приглашение к танцу, и по его телу пробежал трепет, вызвавший внезапное смятение мыслей. К. бегом бросился вперед, туда, где были освещенные окна, он бежал, не разбирая дороги, не замечая ничего вокруг, как вдруг споткнулся и упал, растянувшись во весь рост.

Дорога в Замок, это она и есть, подумал К., глубже увязая в снегу, он начал барахтаться, добрался до земли, вонзил в нее пальцы и стиснул зубы. Он рвал в клочья снежное одеяло и рыл снег, словно одержимый, зарывался в снег и стряхивал его с себя, хватал снег ртом. Дорога пыталась сбросить его, как норовистый конь неумелого всадника. Но всадник упрямо поднимается на ноги и вскакивает на коня снова и снова, пока не обуздает его! Он должен победить дорогу, ее, а не Замок, он должен одолеть снег, а не людей. В этой стране, где пахло вечной зимой, нужно одолеть дорогу. Если он победит дорогу, то будет свободным всюду, куда бы ни пошел. Ну чего, подумал он затем, чего ты от себя требуешь, что ты можешь здесь, где все перевернуто, все наоборот, где самое что ни на есть понятное становится чем-то необычайным. К. перевернулся на спину. Звезд не было — лишь темнота и единственный, насколько хватало глаз, свет в освещенных окнах Замка. Лежа в снегу, К. снова почувствовал приближение смерти; нет, она не придет немедленно, сию минуту, но она близка. Не было свиста ветра, но не было и тишины — было легкое веяние ветра, от которого трепещет огонек свечи и ярче вспыхивает пламя, перед тем как погаснуть. Он всецело отдался этому чувству, в то же время ясно сознавая, что в любую минуту может напрячь мускулы и подняться на ноги. Он крепче прижался спиной к земле и стиснул кулаки. И долго лежал и не отрываясь глядел на Замок. Наконец в серых утренних сумерках окна погасли, или их свет померк при слабом проблеске занимавшегося рассвета, и К. почувствовал долгожданное глубокое изнеможение, которое, он надеялся, позволит ему забыться сном и скоротать остаток этой ночи. Он встал и двинулся в обратный путь. Замок живой, подумал К., еще раз оглянувшись и устремив взгляд во тьму, скрывавшую теперь Замок. Живой, и в этом — его уязвимость.

К. бесшумно вошел на постоялый двор, дверь которого на ночь не запиралась. С внутренней стороны в замке торчал ключ. К. дважды повернул его и, замирая на каждом шагу, крадучись поднялся в свою комнату.

Но Фрида и помощники не спали. Они зажгли свечу, а окно плотно занавесили, чтобы света никто не заметил с улицы. И все это время они сидели втроем и ждали.

Иеремия, подумал К., она живет с Иеремией. Но по какой-то причине и он и она начали забывать, что живут друг с другом. Вот потому и получилось, что ей пришлось обручиться с ним, с К., и между ними что-то возникло, но, впрочем, это осталось в прошлом. И К. вспомнил о письме, которое однажды написал и отправил, с надеждой, что письмо прочтут, но нет, письмо не прочитали. Он снова написал, отправил второе письмо, и написал в нем точно те же слова, что и в первый раз, но этим только окончательно все испортил.

— Наконец-то, — встретила его Фрида. — Завтра мы идем в школу.

— Уже сегодня, — уточнил К.

В то же мгновение помощники дружно повалились навзничь на кровать. Оба заснули, едва коснувшись головами подушки. К. задул свечу, разделся и забрался под одеяло. Школа. Ему не хотелось туда идти.

К. проснулся с мыслью, что сегодня предстояло посещение школы. Это было неприятно. Что бы ни ждало в школе, все будет скучным и ни к чему не приведет, опять он лишь попусту потеряет время. Ну что ж, хотя бы дали выспаться как следует. Всех, похоже, устраивало, что он проспал до полудня, — простудившегося Учителя, которому, очевидно, пришлось сегодня лежать в постели и лечиться, Фриду и обоих помощников, несколько часов вчера дожидавшихся его возвращения; позднее пробуждение К. наверняка устраивало и Хозяина с Хозяйкой, и прислугу. Пока К. спал, жизнь шла своим чередом... Что касается исполнения намеченного плана, то, похоже, ждать подолгу здесь умели. К. подумал: должно быть, не только крестьяне в этой Деревне свыклись с неторопливой сменой времен года, изредка нарушаемой каким-нибудь бедствием вроде бури или наводнения, но и сам Замок, должно быть, привык к медленному течению любых событий. В Замке, конечно, считают желательным скорейшее избавление от докучливой неприятности, называемой К., но произойдет избавление сегодня или днем позже, для Замка не имеет значения. В дальнейшем, подумал К., это может оказаться даже выгодным. Пока все вокруг пребывают в сосредоточенном ожидании, он успеет принять свои решения.

Он еще раз мысленно пробежал страницы протокольной записи, присланной Замком, насколько смог вспомнить текст, и, как и тогда, когда прочитал впервые, пришел к выводу, что в этих записках не все верно. Протокол содержал описание лишь нескольких дней, между тем деревенские жители говорили, что К. провел в Деревне много недель. Были и другие несоответствия. Так, ему безвозмездно предоставили кров и бесплатно кормили, но стоило мимоходом упомянуть о лабиринте, как его вдруг начали укорять за то, что он якобы пьян, а ведь он напился допьяна только позавчера ночью, причем совершенно намеренно, назло всем, и, кстати, это случилось с ним впервые в жизни, насколько он помнил. Когда его нашли под кучей грязного тряпья, хозяева обеих гостиниц решительно не желали признавать, что он когда-нибудь пил у них вино, причем главным их доводом было то, что у него в те несколько недель не было ни гроша, значит, он не мог расплатиться за вино. А теперь от него вообще не требовали платы, теперь они считают его каким-то землемером без земель, который может позволить себе капризничать и пребывать в дурном настроении. Что на самом деле произошло тогда, в неопределенный промежуток времени, по-видимому, вообще никто не знает. Они словно отсекли или перечеркнули несколько дней. Но, может быть, этот пробел в сознании всех здешних жителей — лишь условие игры, которую он затеял с деревенскими, пусть даже и не совсем по своей воле. Сейчас эта игра все-таки показалась ему странной. Они затеяли игру с прошлым, вместо того чтобы расшифровать настоящее и попытаться представить себе будущее. Ах, да пускай делают что угодно, все равно им не перехитрить время. Как бы мы его не обозначали, оно остается единым течением, потоком, который иногда задерживается, так нам кажется, иногда мчится как бешеный, и, возможно, его течение действительно то мчится стремглав, то вдруг замирает, ход его неравномерен, но этот поток увлекает каждого, хочет он того или нет, — его, К., Фриду, Хозяйку, чиновников Замка и даже Кламма, который, судя по всему, действительно существует. И в этом — смысл справедливости. Время справедливо.

Прежде чем спуститься на первый этаж к остальным, К. выглянул в окно. Солнце, давно взошедшее над Замковой горой, заливало ее сверкающим, блестящим светом. К. потянулся, расправил плечи. Вот теперь пора, он готов, подумал К., теперь он померится с ними силой, да, вот сейчас, в эту минуту, он готов. Он открыл, в чем слабость Замка, отыскал ошибку в его механике. Нужно еще раз встретиться со Старостой деревенской общины. В протоколе, присланном из Замка, ничего не говорится о целых неделях. Вот об этом он скажет Старосте. А школа может и подождать. Днем раньше, днем позже, не все ли равно.

— Неотвязные, — сказал он, увидев помощников. Те корчили рожи и потихоньку подкрадывались все ближе, но К. эти ужимки настроили враждебно. Вдобавок ему показалось, что помощники корчили рожи и кривлялись через силу, их веселость была лицемерной, вымученной.

— Хорошо спали? — спросил он. — Или не выспались? Но главное, наговорились-то вдоволь?

Помощники растерялись и молчали.

— А что тут такого? — к ним подошла Фрида. — Надо же было как-то убить время.

— Я спрашиваю о ночи, — сказал К. таким тоном, что Фрида вспыхнула от стыда. — Интересно, как ночью втроем убивают время?

— Что ты хочешь сказать?

— То, что сказал.

— Вначале ты был со мной добрым и приветливым.

— Если считать, что я — тот К.

— Но ведь ты и есть тот К.! — Фрида топнула ногой.

В эту минуту она почти нравилась К. В ней чувствовалась жизненная сила и решительность, которая делала ее привлекательной. Бывшая любовница Кламма — о да, теперь он прекрасно мог представить себе Фриду в этой роли, хотя, в сущности, его это вообще не касалось. Тут К. явственно услышал шуршание ее крахмальной нижней юбки. Сегодня Фрида была одета не так, как вчера, и не так, как в первый день. Когда она топнула ножкой, нижняя юбка зашуршала вызывающе громко. К. попросил Фриду успокоиться, ее дела его вовсе не интересуют. Даже если когда-то раньше она, как говорят, была с ним помолвлена, сейчас ее, разумеется, ничто с ним не связывает, и следовательно, она не имеет перед ним никаких обязательств, и разумеется, не обязана давать ему отчет » в чем бы то ни было.

— «Как говорят», — повторила Фрида, — «говорят»!

Иеремия вдруг вскочил и принял странную, чуть ли не угрожающую позу, К. не предполагал, что от этого тщедушного паренька можно ожидать подобной прыти.

— Ха! — К. передразнил Иеремию и сел завтракать. Поев без аппетита, он, не мешкая, встал из-за стола и оделся, чтобы выйти на улицу. Помощники тотчас тоже вскочили, но К. решительно объявил, что уходит один, и пожелал всем им с Фридой приятного времяпрепровождения.

— Вы же собирались пойти сегодня в школу вместе с Фридой и помощниками! — закричала Хозяйка.

— Это не к спеху, — ответил К. Он уходит ненадолго, а впрочем, наверняка ничего обещать не берется. Оглянувшись, он увидел, что Фрида вот-вот заплачет, остановился и даже сделал было шаг назад, решив сказать, что не хотел ее обидеть, что имел в виду другое, но внезапно сообразил, что именно такое извинение Фрида воспримет как грубость.

На улице он несколько раз вздохнул всей грудью, свободно и глубоко. Как ни старались эти люди сделать его пребывание здесь приятным, постоялый двор показался ему глухим закутом, в котором буквально нечем дышать. Испещренные оспинными рытвинами стены, громоздкие столы и лавки, черные половицы и крохотные оконца напоминали, прямо скажем, темницу, а не место, где оказывают гостеприимство. Все, кроме хозяев, там чувствовали себя незваными гостями. Наверное, из-за этого у него минуту назад вырвалась грубость, которой он сам теперь удивлялся. Грубость ему вообще-то была несвойственна, если, конечно, память его не обманывала.

Староста очень удивился при виде К., явившегося во второй раз, да еще без предварительного уведомления.

— Никаких дополнительных собеседований не предусматривается, — сказал он. К. извинился за вторжение, заверил, что причина его вторичного прихода — отнюдь не легкомыслие, а надежда получить совет многоопытного человека, хорошо знакомого с обычаями Замка и сведущего в законах и распоряжениях. К. не знает никого, кроме Старосты, кому он, чужой здесь человек, мог бы довериться.

— Дополнительные собеседования не предусмотрены. Согласно установленному графику, сегодня вам следует обратиться к Учителю, — неприветливо ответил Староста.

— Учитель лежит больной, у него, судя по всему, очень серьезная простуда. Опасаясь заразить других, он не принимает.

Староста вновь повторил:

— Но дополнительные собеседования не предусмотрены. Если бы дело обстояло иначе, из Замка заблаговременно поступило бы соответствующее сообщение. Поскольку таковое не поступило, вам лучше удалиться.

К. не уходил и настойчиво растолковывал Старосте, что хочет поговорить с ним еще раз. Ведь это же просто нелепо: с одной стороны, требовать соблюдения инструкций, а с другой — отказывать в выдаче необходимых справок!

Если бы второе собеседование действительно надлежало провести, то ему, Старосте, непременно дали бы об этом знать. К. следует дождаться, пока не поступит соответствующее извещение. Староста откинулся на подушки и закрыл глаза. В комнату вошла его жена, она принесла стул, но, увидев, что Староста лежит закрыв глаза, не поставила стул перед К., а спросила мужа:

— Надо?

Тот недовольно покачал головой. К. подождал, пока жена Старосты выйдет из комнаты, и лишь тогда заговорил. А нельзя ли считать, что сегодняшний разговор является продолжением их первой беседы? Таковое допущение позволило бы рассматривать собеседования как два, так сказать, раунда одной встречи? Или, может быть, существует инструкция о том, сколь долгими или, напротив, короткими должны быть подобные собеседования?

— По возможности короткими, но и настолько длительными, насколько требует дело, — ответил Староста, запинаясь на каждом слове и охая от боли.

К. продолжал: вполне очевидно, что в данном случае нужен сравнительно долгий разговор, но он постарается изложить свои соображения как можно короче. Ведь господин Староста не пожелает взять на себя ответственность за то, что К. по неведению совершает ошибку за ошибкой? Да, разумеется, неведение не освобождает от наказания, но отчасти все-таки может служить извинением. Оно, то есть неведение, извиняет, конечно, лишь неосведомленное лицо, в то время как лицо осведомленное несет ответственность за себя и за неосведомленного, пока тот пребывает в неведении. Затем К. еще раз заверил, что прийти к Старосте его побудило отнюдь не легкомыслие, — напротив, он явился сегодня опять именно потому, что не может дольше оставаться в неведении. Ознакомившись с протоколом, он обнаружил, что в этом документе имеются существенные лакуны, следовательно, можно предполагать, вернее, нельзя полностью исключить того, что в потоке сообщений, исходящих от официальных ведомств, произошел сбой. Если будет позволительно напомнить о состоявшемся несколько лет тому назад приглашении специалиста по землемерным работам, о каковом приглашении вчера рассказал господин Староста, то сделанное им, К., предположение отнюдь не носит злонамеренного характера, но проистекает от горячего желания уяснить себе волю Замка.

Действие этой речи превзошло всякие ожидания. В душе Старосты началась жестокая борьба: какое решение принять? Он вытянул шею, но голова снова упала на подушку, он дернулся еще и еще раз, словно пытаясь освободиться от сдавившего грудь панциря. Мучительный приступ подагры, уложивший его в постель, был вызван переменой погоды и неожиданным снегопадом, причем боли начались не тогда, когда пошел снег, а раньше, теперь же Староста страдал из-за внезапного прекращения ненастья и улучшения погоды. Однако, сказал Староста, он никоим образом не хотел бы обременять К. своими личными неприятностями и уж тем более не хотел бы, чтобы у К. сложилось впечатление, будто недомогание является истинной причиной его отказа. Далее. Он, Староста, вовсе не склонен подозревать К. в легкомыслии, однако нельзя не признать, что появление К. вызывает множество недоразумений.

— Тогда, раньше, вы были здесь всего один раз, господин землемер, — сказал он. — Распоряжением Замка предусмотрено, что все процессы непременно должны повториться, причем при повторении все должно происходить в точности так же, как в прошлом.

— Но это невозможно, — возразил К. — Ведь тогда люди нашли бы меня поздним вечером, а на самом деле, когда они меня нашли, стоял полдень. Во-вторых, на мне была бы моя старая одежда, а не та, которую вы видите на мне сейчас, и, в-третьих, я не имел бы возможности принять ванну. Но даже если мы как-то объясним эти расхождения, нам не решить проблему дат. По свидетельствам всех, с кем мне до сих пор удалось поговорить, я прибыл в Деревню несколько недель тому назад. Неужели Замок полагает, что деревенские ухитрятся повернуть вспять время?

— Только не это! — громко воскликнул Староста, и тотчас же в комнате появилась его жена. Однако он, как и в первый раз, велел ей уйти. — Это привело бы к полнейшему хаосу, это означало бы окончательный крах, это немыслимо!

К. исподлобья поглядел на Старосту и подумал: прекрасно, он со мной разговаривает. И раз начал, будет продолжать: любопытный по натуре человек иначе не может, а Староста был любопытен, это К. понял, когда заметил, с каким заинтересованным видом прикованный к постели больной старик следил за каждым его движением.

— Ну, почему же полный крах? — сказал К. Если он правильно уразумел смысл вчерашних рассуждений господина Старосты, после того как разразится катастрофа, будут незамедлительно изданы новые распоряжения и указы, ибо установленный Замком порядок сводится к перемещениям с места на место, иначе говоря, перетаскиванию туда и сюда различных папок, дел, документов, прошений, которые сложены штабелями и ждут обработки, а в конечном счете сгинут в хорошо отлаженной системе. Ведь именно этим объясняется, — конечно, если он все правильно понял, — то, что документы бесследно исчезают, вопреки утверждениям, что в этом ведомстве ничто никогда не может исчезнуть. Полный крах тут ничего не изменит. Потом, ведь четкая последовательность не установлена. Просто берется из штабеля первое попавшееся дело, обычно — то, что лежит сверху, и производится его обработка. Здесь ничто не может измениться, здесь все остается неизменным. Кое-кому в Деревне приходится ждать ответа дольше, чем они надеялись, зато другие, подав прошение, нежданно-негаданно получают ответ из Замка уже назавтра. Не так ли?

Под ожидающим ответа, требовательным взглядом К. Староста заворочался в постели. В конце концов он пробормотал:

— Вы хотите невозможного...

— Ну, давайте условимся: сегодня меня здесь не было и мы с вами сегодня не вели разговоров о странных, непостижимых уму и нарушающих порядок вещах, не говорили о необходимой при подобных обстоятельствах бдительности.

Любопытство Старосты пробудилось. Он повторил:

— О странных, непостижимых уму и нарушающих порядок... Что, если мы попробуем не смотреть друг на друга? — спросил он после недолгого раздумья.

— Отлично. Вы меня не видите.

— А то, что я слышу, — мои собственные мысли?

— Или ваши сны, — сказал К. — Кому под силу различить, где мысли, а где сны?

— Мицци! — позвал Староста. — Поставь-ка стул, вот сюда, возле кровати.

— Господин землемер?..

— Никто, — отрезал Староста. — Просто поставь стул! На всякий случай, вдруг кто-нибудь зайдет и захочет посидеть.

— Ты кого-то ждешь? — удивилась жена.

— Никого я не жду. Никто и не приходил. Никого тут нет! — И Староста в очередной раз выставил из комнаты вконец растерявшуюся Мицци. Затем он, отвернувшись от К., заговорил, делая вид, будто разговаривает с собой:

— Ваш тезис — что никакая катастрофа ничего не изменит в порядках Замка, следовательно, что система Замка несокрушима, — представляется разумным, он вселяет спокойствие. Ведь система Замка соответствует системе самой жизни, системе, которую никто не в силах изменить, лишь поэтому она и определяет жизнь людей. Кто-то умирает, кто-то рождается на свет, но по отношению к целому всякая часть, а равно и последовательность частей, имеет лишь подчиненное значение, посему не имеет значения и последовательность обработки документов. Это согласуется со свободой Замка, равно как со свободой в жизни, и совершенно не связано с предписаниями, которые надлежит исполнять. В отношении жителей Деревни Замок располагает известными свободами, а вот жители Деревни могли бы иметь свободу по отношению к Замку лишь в том случае, если бы всякий человек обладал столь же глубоким, как у Замка, пониманием жизни и, следовательно,, системы. Это ли К. имел в виду? — Староста пожевал губами. — Действительно, с его тезисом можно согласиться, даже определенно его нужно принять, чего никак не скажешь относительно заявления К. насчет странных, нарушающих порядок вещей. Что же касается непостижимых уму вещей, тут Старосте как раз все понятно. Замок — это великая мистическая тайна, по крайней мере так ему однажды объяснили, тайна, подобная той, какую представляет собой сама жизнь. Этим объясняется и то, почему столь важным является неукоснительно точное соблюдение инструкций, каким бы второстепенным ни казалось это требование. Ибо лишь посвященным дано постичь мистическую тайну. Следовательно, если некто заводит речи о непостижимых вещах, то он, Староста, прекрасно все понимает. Но если некто употребляет такие слова, как «странный» и «нарушающий порядок», то он такого человека не понимает, тем более что этот человек минуту назад весьма разумно и с завидной проницательностью описал деятельность ведомств, — можно подумать, он хорошо знаком с нею, — и сделал вполне логичное заключение о несокрушимости ведомственных порядков.

— Когда лежишь прикованный к постели и можешь тратить время на размышления, начинаешь недоумевать: что же имел в виду этот человек? — подвел итог Староста.

К. осторожно опустился на стул — он вдруг сообразил, что лежащему в постели, должно быть, тяжело, да и унизительно смотреть на него снизу вверх. Он не поднимал глаз, догадываясь, что Староста искоса поглядывает на него, желая удостовериться, соблюдает ли К. соглашение, — они ведь договорились не смотреть друг на друга, с тем чтобы потом чистосердечно утверждать, будто они второй раз не встречались.

К. сказал, что ему показали документ, присланный из Замка, судя по всему, он не был составлен на основании каких-то бумаг или актов, а представлял собой своего рода запись, сделанную для памяти. Как всегда, когда имеешь дело с подобными документами, запись оказалась чрезвычайно неточной, однако неточности не имеют существенного значения. Правда, можно надеяться, что чиновники, которые занимаются данным вопросом, сумели в общих чертах воспроизвести ход событий. Но воспроизвели по памяти, и вот тут начинаются сложности. В протоколе Замка относительно точно отражены события, произошедшие в течение нескольких дней, на другие протокол лишь намекает, но далее в нем отсутствуют какие-либо указания на то, что К. вообще находился в Деревне.

— Двойник, — глубокомысленно произнес Староста.

— Значит, первый К. уехал несолоно хлебавши. Но тогда я, второй К., очевидно, в какой-то день прибыл сюда. На этот счет в протоколе сведений нет.

— Как же прикажете это понимать? — спросил Староста.

— А как странность, неточность, короче говоря, как ошибку. Допустим, К.-первый и К.-второй являются одним лицом, тогда отсутствуют не только записи, но и сведения о том, где он находился в течение многих недель. Другая возможность — К.-первый и К.-второй не тождественны, в таком случае все просто: никто не заметил отъезда первого К. и прибытия второго, что, однако, опровергает тезис о непогрешимости работы ведомств. Ибо протокол — это не просто ответ на прошение, который полагается давать в установленные сроки. Следовательно, не соответствует истине утверждение о несокрушимости замковых порядков. В протоколе Замок по собственному почину высказал свои соображения и, мягко говоря, совершил изрядный промах.

— Вот теперь вы отступили от логики, — возразил Староста с явным недовольством. Он давно уже повернулся лицом к К., словно они не заключали никакого соглашения. — Запись о К. или там о К.-первом и К.-втором, могла попасть на хранение в другой отдел, не тот, где был составлен документ, направленный Замком для передачи К.

— Нет, в протоколе не высказывает свое мнение какой-то отдел, в нем выступает сам Замок, — возразил К.

Староста кивнул, покачал головой и опять кивнул, потом заметил — верно, на официальных бумагах Замка ставится особый индекс, и на протоколе он тоже есть, откуда К. узнал об этом? Уж не состоит ли он на службе Замка, уж не подослан ли, чтобы подвергнуть его, Старосту, проверке? На лбу у старика выступили бисеринки пота, он снова попытался сесть, но не смог и с мольбой поднял руку, взывая к жалости, как ребенок, который надеется избежать заслуженного наказания.

К. спокойно ответил, что не состоит на службе в Замке.

Но чего же, чего он хочет? Уж не подвергает ли сомнению существование Замка?

К. посмотрел прямо в глаза Старосты:

— Поверьте, я говорю честно. Я не сомневаюсь в существовании Замка.

После этих слов Староста успокоился и опустил голову на подушку. К. продолжал:

— Он стоит там, на горе, всякий может его видеть, этот маленький городок, в котором живут люди, они открывают двери и окна, в окнах отражается свет, а ночью чернеет тьма. Днем он виден издалека, он господствует над простершейся вокруг равниной и, следовательно, господствует над людьми, которые взирают на него снизу. К нему ведут дороги, их, правда, не всякий знает, но достаточно хорошо известно, что дорог много, поэтому можно предполагать, что рассказы о них правдивы. По дорогам доставляется продовольствие, по ним ездят в Замок или из Замка повозки и экипажи. Так что, безусловно, Замок существует, и он обитаем. Однако, несмотря на все эти признаки, К. не может избавиться от впечатления, что все, с кем он говорил, помимо чисто физического существования Замка, подразумевали и некое иное его бытие, то, которое, по мнению господина Старосты, окутано некой мистической тайной. Конечно, слова господина Старосты можно отнести исключительно к ведомствам, однако он, К., считает, что они справедливы и по отношению к Замку в целом. Тот, кто говорит о Замке, говорит о некоем центре, таинственном источнике силы, средоточие которой находится там, наверху, куда обращают свои взоры все мучимые страхами и лелеющие надежды. Даже издалека можно разглядеть там подходящее для этих целей строение. Вполне вероятно, это резиденция графа Вест-Вест, если именно так звучит фамилия владетеля Замка и если графу угодно там проживать. Задавая свой вопрос, он, К., имел в виду прежде всего это высокое здание. И его же, несомненно, подразумевали все деревенские, — все эти люди, кто благоговейно и робко, кто с печальной покорностью говорили о своем преклонении перед Замком. Любые вопросы К., любые намеки жителей Деревни были связаны только с этим зданием. Но существует ли оно? Не есть ли это плод разыгравшейся фантазии или, быть может, очень простой, но раздутый до гигантских размеров факт, который при ближайшем рассмотрении, — коль скоро таковое дозволено, — объясняется самым нехитрым образом, если, конечно, в данном случае позволительны простые объяснения. А именно: как отец кажется гигантом детям, ибо сами они малы и беспомощны, без отцовской силы им не выжить, и даже повзрослев, дети живут по указке отца, — вот так и здесь люди, вероятно, начали преувеличивать, раздувать в своем воображении значительность Замка, и раздували до тех пор, пока стало уже невозможно воображать, чувствовать и представлять себе все окружающее, не именуя его Замком. И так же, как ты не можешь попросту отбросить имя, которое получил от своего отца, а, напротив, привыкаешь всему давать его имя, так и Замок нельзя выбросить из головы или забыть, как нельзя забыть отца, пусть даже оставившего семью или умершего. Быстрее всех справились с этой проблемой крестьяне, — работая в поле или убирая навоз в хлеву, они, конечно, привыкли думать только о своей работе, а не о чем-то еще. А вот их детей уже не просто азбуке учили в школе, — их учили именем Замка, не объясняя, однако, что это имя в действительности означает: ведь так легче держать людей в страхе и повиновении, особенно в тех случаях, когда кто-нибудь осмеливается возражать. А ради чего все? Возможно, при серьезной и глубокой проверке выяснилось бы, что на самом деле там, наверху, сидит самый заурядный человек, может быть, даже кто-то из Деревни, получивший взятку и ради денег давший обязательство молчать, и этому человеку поручено каждый вечер зажигать и под утро гасить свет в старом доме, и где-нибудь еще сидит другой человек и на потеху своим приятелям, также подкупленным, сочиняет всевозможные указы, используя тайком подслушанные в Деревне разговоры.

— Короче говоря, я хотел бы узнать, существует ли вот такой, другой Замок, — заключил К., — и если существует, то не правильнее ли считать его пустым местом?

Наконец-то он все высказал! — На душе у К. сразу стало легче. Посмел высказать, посмел сделать этот шаг. К. в изнеможении откинулся на спинку стула, запрокинув назад голову.

— Но... — Старосте хотелось крикнуть, заорать во всю мочь, но он не посмел. Рассуждения К. его напугали, в то же время он жадно ловил каждое слово. — Но кто же так думает? Кто это говорит? Уж не собираетесь ли вы идти к людям с такими речами? Вы отдаете себе отчет в том, что вы тут наговорили?

К. кивнул. Он пришел сюда, чтобы устранить ничем не оправданное и безосновательное достоинство Замка и спасти его подлинное достоинство.

Получив такой ответ, Староста несколько минут лежал, тупо уставившись в одну точку, мучаясь болью, которая упорно не оставляла в покое его тело. Он уже не стонал и не кряхтел, — лежал неподвижно и молчал. Наконец он заговорил:

— Итак, вы хотите согнать нас с насиженных мест, нет, должно быть, вы замышляете более страшное, вы задумали погубить нас, лишить жизни. А я, выходит, соучастник, ведь я слушаю ваши речи. Уходите.

К. сразу встал. Если бы не задача, которую он поставил себе, не думая об осторожности, он пожалел бы сейчас, что пришел к Старосте и все ему рассказал. «Поистине, — подумал он, — когда речь заходит о моей задаче, я забываю об осторожности и буквально теряю рассудок».

— Дело ведь не во мне, — сказал он, обернувшись уже в дверях. — А если и во мне, то лишь косвенно. И главное, я совершенно не намерен лишать людей чего бы то ни было.

Но Староста в ответ только повторил:

— Уходите. — Он прошептал это слово так тихо, что оно подействовало сильнее любого крика. К. покинул Старосту, не попрощавшись. На улице он побрел вперед, не думая о том, куда идет, просто шел по дороге. Чем больше он размышлял о последних словах Старосты, которые все еще звучали в его ушах, тем больше убеждался: старик прав в своем чудовищном предположении.

На постоялом дворе его дожидались больной Учитель, у которого поднялась температура, Фрида, хозяева и помощники, все они были сильно встревожены и засыпали К. попреками: где он пропадал столько времени, как отважился на такую дерзость — второй раз побеспокоил Старосту, старого больного человека, да еще досаждал какими-то вопросами, и вообще, что ему понадобилось обсуждать со Старостой, почему он не выяснил все, поговорив с кем-то из них?

— Ничего нового, — сухо сказал К. Он отсутствовал добрых три часа, — К. бросил взгляд на стенные часы в зале трактира — и чувствовал себя страшно усталым. — Ну да, — сказал он, — хотел поговорить со Старостой, однако разговор вертелся вокруг того, что разговор состояться не может, поскольку это не предусмотрено. Следовательно, разговор не состоялся, — подвел итог К., соблюдая свое тайное соглашение со Старостой. — Если кто-то не верит, пусть спросит жену Старосты, она подтвердит — принесла стул в комнату, а муж уверил ее, что там никого, кроме него самого, нет.

— Тогда почему возник слух, что вас прогнали от постели больного? — спросил Учитель. — Об этом судачит уже чуть ли не вся Деревня.

К. пожал плечами:

— Я просто пошел прогуляться. Неподалеку от дома Кузнеца стал свидетелем драки. Крестьянские парни повздорили из-за девушки, кто эта девушка, понятия не имею. Миновав еще несколько домов, я встретил человека, искавшего свою собаку, старого, почти слепого кобеля с отнявшимися задними лапами. Пройдя дальше, я увидел эту собаку, но хозяину ничего не стал говорить, потому как меня, постороннего, это не касается.

— Да как же ты мог! — воскликнула Фрида.

— А что тут такого? — равнодушно ответил К. — О собаке позаботился мальчик, его зовут Ганс. Я не спрашивал, мальчик сам назвался.

— Это сынок сапожника, — кивнула Хозяйка, которая, по-видимому, была в курсе всех деревенских происшествий. — Хороший мальчик.

— А о нашей договоренности вы, уважаемый, совершенно забыли? О намеченном на сегодня посещении школы?

— О договоренности? Не помню, чтобы я давал согласие куда-то идти сегодня, — надменно сказал К. — Я не рассчитывал, что Учитель так быстро поправится и сможет выйти. А сейчас подавайте обед, — К. опустился на скамью возле печки.

— Этот господин только и знает чего-нибудь требовать. — Хозяйка сзади подошла к Фриде и положила руки ей на плечи, словно вставая на ее » защиту. — Требует чего-нибудь, грубит, опять требует.

К. поглядел на нее презрительно прищурясь.

— Это право гостя, — сказал он, — если он платит. Я заплачу. — Потом К. спросил, носила ли Фрида раньше платье, которое на ней сегодня.

Фрида робко кивнула. — А эту шуршащую нижнюю юбку? — Фрида покраснела. К. пожелал узнать, есть ли у Фриды своя комната.

— Да, в «Господском дворе».

— А у этих двоих?

— У Иеремии тоже есть комната в «Господском дворе», а у Артура — в Замке.

— Так, — сказал К. — У каждого из вас есть свое жилье. Не вижу никаких причин ютиться на этом постоялом дворе и вчетвером спать в одной комнате.

Неужели он испытывает какие-то неудобства? Ведь комната довольно большая, в ней вполне достаточно места для четверых. Раньше они все четверо там ночевали, и К. это не раздражало. Если надо, Фрида готова, как тогда, спать на полу, кровать будет предоставлена ему одному. Фрида сказала «тогда», и К. показалось, что она говорит о какой-то другой жизни. Он вздохнул.

— Все дороги тут неблизкие, — заметила Хозяйка. — До «Господского двора» идти порядочно, а до Замка чтобы добраться, надо, считай, все равно что целое путешествие совершить. К тому же идти придется пешком.

— Да, дорога... дорога. Нелегко будет ее осилить.

— Осилить? Э, ерунда. Идти надо, и все тут.

— Нет, этого мало. — К. обхватил лоб руками и изо всех сил надавил. Головные боли, которых у него не было в течение двух последних дней, внезапно вернулись с прежней мучительной остротой. К. просидел некоторое время молча, с силой сдавливая лоб, напрасно пытаясь заглушить одну боль другой.

Глядя на него, бледного, с выражением муки на лице, Фрида почувствовала жалость.

— Что с тобой? — спросила она, подходя ближе.

— Голова раскалывается, — сказал К., тяжело дыша. — По ночам мне не дают спать сны или эта невыносимая головная боль. Весь день и весь вечер до поздней ночи я хожу, хожу разными дорогами, без остановки, без отдыха, я стараюсь довести до изнеможения свое тело, чтобы ночью не видеть снов и ни о чем не думать. Но этого мало. Вот, ты сказала «тогда», как будто говорила о какой-то другой жизни. Действительно, тогда была другая жизнь. Но я не помню никакой другой жизни, когда меня не мучили бы проклятые головные боли... От этого можно стать убийцей! — крикнул он. — Убить себя или другого человека. От этих болей ты готов с разбега расшибить голову о первую попавшуюся стену, чтобы голова по-настоящему, в прямом смысле раскололась, но мозг мыслит и мыслит, безостановочно, без отдыха. И боль, вечная боль... Я ищу ответа на свои вопросы, и вечно эта боль... И никто, кому бы я ни задал вопрос, не знает ответа. Можно закричать, но разве это поможет? Не поможет. Ничто, ничто, ничто не поможет.

Не зная, что делать, в полной растерянности Фрида хотела погладить К. по щеке, но он отшатнулся.

— Нет! Больно от всякого прикосновения, даже от солнечного света. Нам кажется, что свет мягко касается лица, но он впивается словно железными клещами и сдавливает, стискивает голову. Ночью, в темноте, ничуть не легче.

— Что же делать, чем тебе помочь? — спросила Фрида шепотом, как будто боялась, что громкий звук ее голоса причинит К. новые страдания. Она, конечно, сделает все что угодно, — да и не только она, другие тоже, — лишь бы избавить К. от мучений.

Фрида опустилась на корточки перед К. Он схватил ее за плечи.

— Что делать? Дать мне возможность спать одному! — крикнул он. — Ради всего на свете, оставьте меня одного! Никакой Фриды, никаких помощников, я один, совсем один в моей комнате! Не желаю видеть во сне никаких нижних юбок!

— Да ведь я хочу тебе помочь. — Фрида сказала это с мольбой, подняв лицо и глядя в глаза К.

— Ну да, — ответил он хмуро. — Но все становится только еще хуже, когда хочет помочь чужой человек, случайно оказавшийся рядом. Вдобавок чье-то присутствие напоминает о долгих часах, когда рядом никого не было, а я погибал от тоски по совсем простой жизни. Ведь моя жизнь никогда не была простой. Как мне хотелось порой, чтобы кто-нибудь захотел помочь, пришел бы и просто побыл рядом, пусть даже он не мог бы помочь по-настоящему. — Фрида, — сказал он, — я бьюсь ради чего-то, что пропало и никогда не найдется, а я все-таки ищу. Это задача, которую я сам себе поставил, такие задачи всегда самые трудные. Никто не может освободить тебя от такой задачи. Я уже давно поставил ее перед собой и с тех пор странствую, я странник, скиталец, хотя иногда может показаться, что остаюсь где-то на долгое время. Этот Замок — не первый, но, думаю, он будет последним.

— И ты ни разу не достиг того, чего хотел?

К. забарабанил кулаками по лбу.

— В решающий момент я всегда отступал. Звала мать, приказывал отец. Меня устроили на должность, мои родные, — кажется, состоятельные люди, не богатые, но, безусловно, не бедняки. Я учился в университете, потом на фабрике я видел рабочих, измученных, искалеченных машинами, которые они создали, искалеченных машинами, которыми они делали другие машины, а в конце концов приделывали самих себя к машинам, и уже невозможно было понять, где человек, где механизм. И вдруг у меня появилась задача, вернее, она и раньше была, я всегда видел ее перед собой, — когда перекладывал бумажки в конторе, когда происходили мои столкновения с отцом, когда я беседовал с друзьями. Но тут я взялся за ее решение и ушел из дома. Знаешь ли ты, сколько в этой стране замков? О да, здешний Замок — далеко не первый. А равнодушие, которым я прикрываюсь, как маской, служит всего лишь защитой, потому что иначе я не смогу вынести...

— Чего ты не сможешь вынести? — воскликнула Фрида.

— Чего? — Он все еще держал ее за плечи, теперь же резко встряхнул. — Ты не знаешь, чего? Нет? Не знаешь? — Он кричал и тряс Фриду за плечи, ее швыряло из стороны в сторону, волосы растрепались, шпильки веером полетели на пол, пряди разметались по плечам.

Учитель закричал:

— Опомнитесь!

К ним бросились Хозяин и помощники. Иеремия схватил К. за одну руку, Артур за другую, и тут К. повалился наземь, словно потеряв сознание.

Невероятно долго они, стоя над простертым на полу К., молча смотрели на него, затем помощники подняли его и уложили на лавку у печи. О Фриде, понемногу пришедшей в себя, позаботилась Хозяйка. Учитель придвинул стул к печной лежанке и сел рядом с К. Фрида устроилась возле на полу и взяла К. за руку.

— Какое счастье, что у нас сегодня нет посетителей, — услышал К. Он был точно оглушен, но в сознании. По голосу он узнал Хозяина. И словно откуда-то издалека донесся до него голос Учителя, тот сказал, что понемногу начинает понимать этого странного человека. К. лежал неподвижно и слушал, что думают и говорят о нем.

— Головные боли кое-что проясняют, — сказал Учитель. — Говорят, они могут довести до того, что человек вообще не помнит, кто он такой. И кем раньше был, — уточнил Учитель.

— А если он не наш землемер? — забеспокоилась Хозяйка. — Говорят, Староста размышлял о двойнике. Он же совсем не такой, как тот, совсем, совсем не такой.

— Совсем не такой — нельзя сказать, — возразил Иеремия. — Надменные его повадки нам крепко запомнились. Да и кто говорит, что в происходящем теперь, в этой новой истории содержится хоть крупица истины?

— У него такой же шрам, — Фрида отвернула левый рукав К. — Вот. Зубчатый рубец, но это не след от клыков зверя, по-моему, никаких сомнений. Вероятно, шрам остался после несчастного случая с какой-то машиной. И потом, одежда ведь оказалась ему впору.

— А с двойником так и должно быть. У двойника такое же сложение, такой же рост, такой же вес, а как же иначе?

— Но он прекрасно знал, в каком кармане лежал золотой, — помните? — когда хотел заплатить. Сразу достал, а не шарил по всем карманам, вытащил из потайного нагрудного кармана куртки. Да таким уверенным, быстрым движением!

— Если он не наш землемер, кто же он? — услышал К. еще чей-то голос и тут впал в беспамятство окончательно.

— Третий день всегда самый тяжелый, — услышал К. голос Хозяйки, спускаясь по лестнице. — На третий день всегда решается, как оно дальше пойдет. Жить будет или преставится. Поправки ждать или ухудшения, спасения или катастрофы. Еще одна история вроде вчерашней... Да сможет ли он вообще прийти?

— Он уже пришел, — сказал К. и устало опустился на лавку у стола. — Опять суп с хлебом?

— Кофе, — сказала Фрида. — От кофе сразу сил прибавится. — Сегодня на ней была новая блузка, не та, что вчера, но крахмальная нижняя юбка опять шуршала. От этого шороха, раздававшегося при каждом шаге Фриды, на самом деле едва слышного, в голове К. гудело. Он отвернулся от Фриды. Помощники опять все поняли неверно — решили, что К. хочет, чтобы они подошли, и поспешили сесть за его стол. У обоих был заспанный вид, и сегодня они вопреки обыкновению не притворялись веселыми.

— Погожее утро нынче, — заметил Хозяин и вытянул губы, отчего его безбородое лицо приобрело детское выражение. К. почти ничего не ел, только отпивал маленькими глотками кофе, неотрывно глядя на изрытую рябинами стену. Не висела ли здесь раньше картина? Или просто помещение трактира напоминает ему какое-то другое?

— Господину землемеру не нравятся наши шутки, — заметил Артур и зевнул. — Да и нечего ожидать от нас веселья после таких ночей, как в последнее время. Сперва сидели без сна до самого рассвета, потому что надо было ждать, пока не уйдут последние посетители, вторую ночь провели на полу в трактирной зале, а на другой день нас заставили подняться чуть свет, — прислуге, видите ли, надо было подметать и скоблить полы.

— Разве Фриды с вами не было? — спросил К. Болтовня помощников действовала ему на нервы, как, впрочем, любые звуки.

— Конечно, была, — сказал Иеремия. А где же еще, по мнению господина землемера, она должна была ночевать?

— Что ж, вы приятно провели время, — сказал К.

Фрида слушала их, опустив голову.

— Ты не должен так относиться ко мне, — сказала она.

— Правильно. Но если я хочу!

— Ты не должен так гадко обращаться со мной!

— Нет, должен!

Она предприняла еще одну попытку.

— Пожалуйста, прекрати, — сказала она. — Мы не привыкли к таким речам. Может быть, там, где носят шелковые рубашки, как та, что на тебе, люди привыкли к подобному обращению. А у нас это не принято. Не надо огрызаться на каждое приветливое слово.

— Нет, надо, — упрямо возразил К. — Я отлично понимаю, что ни одна собака не обратила бы на меня внимания, если бы меня не считали землемером. И ты тоже не сидела бы сейчас тут, со мной.

— Да что я тебе сделала?

— Ничего, — искренне сказал К. — Да и не важно, сделала или не сделала. Вообще не имеет никакого значения, делает кто-то что-нибудь или нет, не имеет значения и что именно делает. Прошлой ночью мне снилось, что я оказался в Замке, пришел туда, чтобы на словах высказать свои желания. Ну и что? В Замке надо мной посмеялись.

Фрида встрепенулась:

— Сон!

— Сон.

— И поэтому ты так грубо со мной обращаешься? Ты не способен отличить сон от яви?

— Не могу, — сказал К. — Потому что в глубине всякого сна лежит реальность и истина.

Она тряхнула головой:

— А какое желание ты собирался высказать в Замке?

— Я не хочу об этом говорить. Вообще, хватит разговоров, я хочу побыть, наконец, в покое.

— Так ты и сегодня не пойдешь в школу? Ведь люди ждут.

— Какие люди? — заинтересовался К.

— Да деревенские же! Стоят на улице за дверью. Не вошли, чтобы не мешать тебе, остались на улице. Ну чего, чего тебе еще?

К. ответил:

— Ничего.

Однако он поднялся из-за стола, очень устало, очень медленно, — казалось, каждое движение стоит ему огромного труда и крайнего напряжения сил. Его взгляд случайно, — хотя что здесь случайно? — если не все и ничего одновременно, — упал на лицо Фриды, на котором застыло выражение печали, и эта печаль показалась К. такой же безысходной, как и его печаль. Он мягко взял ее за локоть. Не надо принимать всерьез его слова, он говорит то слишком много, то, наоборот, мало, но всегда не к месту. Его опять мучает страшный сон, который часто снился и раньше: во сне он тщетно умолял ответить на его вопросы, но ответ, который он в конце концов все-таки получил во сне, даже теперь, наяву, гнетет его, подобно тяжкому бремени — в ответ раздался ужасный смех, хотя он, конечно, сознает, что его жизнь стала смешной, смысл ее стал низким, и все возвышенное, что было в его жизни, исчезло.

— Ну вот, опять завел какие-то неподобающие речи. Да, впрочем, все, что он говорит, никуда не годится, — хмуро проворчала Хозяйка и взмахнула рукой, отметая любые возражения. — И все, что он делает, недопустимо, все его поступки могут лишь привести других людей к погибели. День, когда он уберется из Деревни, будет поистине благословенным.

Фрида прижала ладони ко рту, как испуганный ребенок — или как делают женщины, привыкшие к тому, что в горе молчат. Она смотрела то на К., то на Хозяйку, и когда К. встал, молча — все молчали — пошла за ним.

На улице появление К. было встречено оживленным гомоном. В толпе деревенских К. краем глаза увидел Кузнеца. Кто-то сказал, Учитель ждет их в школе, Учительница тоже там и тоже ждет. Наверное, К. помнит красивую высокую девушку? — чуть не добавила Фрида, но вовремя спохватилась и уточнила: К. познакомят с Учительницей.

Молчаливой процессией, один за другим, потянулись они по улице в этот поздний утренний час. На всем пути до школы всюду были только солнечный свет и молчание. Небо, словно отделенное преградой из матового стекла, излучало слепящий свет, и казалось, хотело поставить заслон между собой и землей, и К. подумал, что этот яркий свет, которому он раньше всегда так радовался, сегодня не приносит даже слабого утешения. Где-то вдалеке послышался свист и залаяла собака, над башней Замка кружили вороны. При каждом шаге по мокрому месиву снега и земли раздавался чавкающий звук, и никто не произносил ни слова. Серьезные и безрадостные шли люди; наверное, даже в похоронной процессии лица у них более живые. Рождения, свадьбы, похороны, — да, таковы здешние празднества, на которых изливается все жизнелюбие и вся радость этих людей. К. отравил им радость. Остался жив, хотя и непонятно, как же это получилось. Он был жив, и это всем досаждало. Никогда раньше он не осознавал с такой ясностью, что в одном этом уже состоит его вина. Безусловно, он виновен. Но он виновен, потому что этого пожелал Замок.

Войдя в здание школы, К. поздоровался с Учителем, который уже почти выздоровел, осмотрел два учебных класса, так называемый гимнастический зал и еще одну комнату, потом к ним вышла Учительница. Она взглянула на К. злобно. Пусть не надеется, она не простила ему истории с кошкой. Прежде чем К. успел спросить, что за история стряслась с кошкой, вмешалась Фрида. Тогда, в первую ночь, которую они провели в школе, после того как К. получил место школьного сторожа, они устроились в почти пустой комнате, где не было даже кроватей, легли спать прямо на полу, на мешке с соломой. А кошка Учительницы, старая, разжиревшая и неуклюжая, забралась на спящую Фриду и так ее напугала, что она, спросонок ничего не поняв, вскочила. И тут испугалась уже кошка, в страхе спрыгнула на пол и, так как уже утратила ловкость и силу, расшиблась или что-то себе повредила.

— Ах, бросьте! — перебила Учительница. — Это вы, вы что-то ужасное сделали с моей кошечкой. От такого человека, как вы, можно ожидать чего угодно, уж нам-то это хорошо известно. Настоящий мучитель животных!

— «От такого человека, как вы», — повторил К. и в упор посмотрел на Учительницу. — Значит, я — мучитель животных, и вам это хорошо известно? — спросил он, глядя на нее свысока. — Значит, Учительнице хорошо известны такие вещи, она узнает мучителей животных по характерной садистской складке возле губ, а растлителей детей — по их похотливым глазам, а убийц по их рукам. Соответственно, о деяниях человека должно судить по его внешности. — Госпожа Учительница, — сказал он, — вам следует предложить свои услуги полиции, или, еще лучше, поступить на службу в Замок, вашему столь необычайному таланту, несомненно, найдется наилучшее применение. Всего-то надо — послать Учительницу пройтись по Деревне, чтобы освидетельствовать жителей, и сразу станет ясно, от кого ждать неприятностей. Все будет известно заблаговременно, поскольку поступки людей заранее предрешены, деяния, так сказать, заложены в самих людях и только дожидаются благоприятного случая, чтобы проявить себя. А так как все будет известно заранее, отпадет надобность в полиции, выслеживающей преступников, не нужны станут и следователи, и суды, которые вершат правосудие, и судьи, которые выносят приговоры, нужна будет только госпожа Учительница, она всех заменит — собак-ищеек, судей и присяжных. Какая экономия труда, времени и денег!

Деревенские, столпившиеся в школе, но до сих пор державшиеся в стороне, тут подошли поближе и принялись обсуждать необычную речь. Быстро образовались две партии. Одна пребывала в уверенности, что Учительница действительно обладает талантом, о котором говорил К., и поглядывали на нее с робостью и страхом. Другая партия, возглавляемая Кузнецом, простодушным малым, объявила все сказанное К. чистейшей бессмыслицей. Так говорить может только чужак, заявил Кузнец, — однако К. успел заметить, что одновременно Кузнец с опаской оглянулся на Учительницу. К. не ожидал, что его слова произведут такое действие, и развеселился. Он с усмешкой смотрел на деревенских, которые вдруг утратили уверенность и задумались о своих сокровенных желаниях, мысленно произносимых ругательствах, не высказанных вслух угрозах и тайных пороках.

Выходит, у всякого человека есть свои призраки и своя тайна, — подумал он, — а значит, у него, К., тоже есть призраки, потому что есть у него и своя ничтожная тайна, которую хочется скрыть даже от себя самого, тайна, которая связана с тем, что появляется только ночью, прокладывает себе дорогу в сновидениях, — все то, что тебе хотелось бы совершить, но чего ты никогда и ни при каких условиях совершить не посмеешь, но прежде всего — этого никогда не смели совершить те люди, кого почитают более других. И приходится загонять призраков и тайну в ночной сон, и во сне ты ищешь укрытия, словно преступник в поисках надежного убежища, где можно спастись от любых преследований, даже от укоров совести, и ты прячешься в сон и во сне наконец становишься тем, кем ты являешься на самом деле, — жадным, алчным и безоглядным, а наутро просыпаешься чистым, избавившимся от пороков, ибо спящий не грешит.

Фрида, испуганно следившая за переменой, происходившей с К., подошла к нему и сказала:

— Той ночью, о которой говорит Учительница, мы очень замерзли, и ты взломал дверь дровяного сарая, а наутро отрицал это, и из-за тебя помощников едва не избили. — Фриде хотелось пристыдить К., но он спросил о другом:

— Нас оставили замерзать?

Учителю был неприятен этот вопрос.

— Бросьте, — сказал он, — дело прошлое, забудем. Фрида тогда все расставила по своим местам. Она все объяснила, и никто помощников не избил.

— Погодите, — возразил К., — я хочу услышать историю от начала до конца, иначе я не пойму ее правильно. Как я понял, нас заставили мерзнуть, да-да, и эту бедную девушку тоже, а ведь достаточно посмотреть на нее — сразу ясно, крепким здоровьем она не отличается. И все, кто тогда тут был, поневоле оказались в такой ситуации, когда потребовалось мужество, чтобы признать: да, взломавший дверь сарая принял решение, которое было тогда необходимо. Это все вы устроили, господин Учитель?

— После истории с дверью сарая вы уволили своих помощников, — сказал Учитель, пытаясь отвлечь К.

— Но не за это, — возразила Фрида. — То есть, может быть, за это тоже, но главное, они тебе докучали, а под конец и мне начали надоедать, я почувствовала облегчение, когда ты их прогнал. Ты... — она запнулась в нерешительности, — чуточку ревновал, ведь я все время с ними дурачилась.

— Вот как, — сказал К. — Стало быть, тот, с кем ты здесь жила, ревновал. И он же, по свидетельству Учительницы, истязал кошку и, как нам поведал Учитель, взломал дверь дровяного сарая. Вдобавок он солгал. Что еще натворил этот негодяй?

Фрида показала, где раньше лежал мешок с соломой, рассказала о разбитом кофейнике и об их разговорах, касавшихся помощников. Ее поведение тогда и все шутки были совершенно невинными, но К. любые дурачества принимал за чистую монету.

— «Бедные, бедные», — напомнила она, — так я говорила о них, и это тебя ужасно злило. Вот здесь, за этим окном, они стояли, после того как ты их прогнал, стояли и просили, нет, умоляли пустить их в дом.

Тут Иеремия и Артур решили, что пора им самим наконец вставить словечко:

— Мы барабанили в дверь кулаками и ногами, крича: «К тебе, всемогущий, взываем, пусти нас!» Мы были как утопающие. Учитель молился за нас.

— Молился?

— Ну, не по-настоящему. Я молил вас пустить их в дом. Но вы не пустили, а они не хотели уходить. Шум поднялся ужасный...

— Что же заставило их уйти? Они ведь ушли?

— Учитель прогнал, — ответил Иеремия. — Да еще пригрозил палкой. Правда, мы не хотели уходить. Мы стучали в окно гимнастического зала и умоляли пустить нас, однако долго мы не могли оставаться там, под окном.

— Ты должен помнить, — подхватил Артур, неожиданно переходя на фамильярное «ты», — вся округа лежала под глубоким снегом. Под окном он был, наверное, не меньше метра глубиной. Ну, мы и забрались на садовую ограду, что напротив окна, вернее, мы встали на ее каменное основание и уцепились за прутья решетки.

— Разве ты не помнишь, — снова вмешался Иеремия, — как мы цеплялись за решетку и, взывая к жалости, протягивали к тебе руки, как, замерзшие, просились в дом и один из нас, смертельно усталый, все стоял там до позднего вечера, стоял, уже не держась на ногах, — повис на решетке, почти примерз к ней, едва не окоченел, а ты так и не сжалился над нами. Ничто не помогало — ни закаченные глаза, ни воздетые руки. Неужели ты и правда ничего этого не помнишь? А мне тогда показалось, тебе приятно было смотреть, как мы мучаемся.

— Образцовая непреклонность, — сказал К. — И все из-за тебя, — обернулся он к Фриде. — Сознайся, что непреклонность тебе понравилась.

Фрида опустила глаза, покраснела, но не ответила. К ним подошел Кузнец.

— Что вы тут шепчетесь? Как потом прикажете свидетельствовать, если ничего не слыхать?

— Да-да, это никуда не годится, — поддержал его Учитель. — Мы должны воскресить воспоминания, а не устраивать судилище. Вам, К., следует воздержаться от комментариев. А теперь надо еще раз пройти по всем классам и прочим помещениям, побывать в пришкольном саду, осмотреть дровяной сарай и сорванный замок на его двери, а также садовую решетку, и пока что относительно всего прочего нужно молчать. Деревенские жители приглашены сюда в качестве свидетелей, а не для развлечения.

Они вышли на улицу, и К. постарался представить себе глубокий снег и трескучий мороз, но сейчас, около полудня, потеплело и солнце уже начало превращать дороги в черное месиво из земли, камней и темного растекающегося льда.

— Черный снег, — сказал К., — такое бывает только во сне.

— А тогда всюду было белым-бело, — отозвалась Фрида, — и никакой это был не сон.

— Не сон, — повторил К. и подумал о белых склонах гор, которые оставил на дороге позади, когда шел в эту Деревню: безымянные горные склоны, и заснеженные равнины, и зимний лес, погруженный в молчание, и холмы, протянувшиеся в безмолвную даль, и он сам посреди равнины — темная, маленькая, потерянная тень. Вспомнилась история, которую он прочел когда-то давно: некий человек на могиле возлюбленной, его постепенно заметает снегом, и, замерзая, он чувствует, как в его груди становится тепло. Неукротимое одиночество снега всегда повергало К. в смятение. Он не любил снег — он им восхищался, словно из всех природных явлений снег — самое неукротимое и в то же время самое нежное. Снег был чем-то особенным и как явление — в силу своей природы, и как ощущение — для наблюдателя. Он превращает стремительно летящие тени птиц в голубоватые волны, а надежду — в хрупкое строение. Он придает неподражаемый блеск утру и возвышает полдень, выделяя его как особенную вершину дня. Снег — торжество одиночества, триумф потерянности. Может быть, К. его любит, и если он, как говорят, действительно был тем самым землемером К., то он прекрасно понимает, по какой причине не пустил тогда помощников в дом, не позволил им вернуться с холода в теплую комнату, а равнодушно бросил замерзать в снегу, не вняв их просьбам. Он и сам был на пути в снег.

— Тебе следовало тогда думать о снеге, а не о помощниках, — сказал он Фриде. — Это здесь мы проводили ночи? — спросил он затем.

— Иногда, — ответила она.

— Ну так заночуем здесь снова. Сегодня ляжем спать в гимнастическом зале и во сне увидим снег. — Он обернулся к Учительнице: — Кошку вам лучше забрать к себе.

— Кошка умерла. Бедное животное не вынесло ужасов той ночи.

Они сидели на полу, при свете жалкой керосиновой лампы, и каждый пытался скрыть смущение, нанизывая слово за словом. Деревенские ушли из школы, помощники и Учитель с Учительницей тоже.

Они говорили о том, какие одеяла были здесь тогда, где, на каком расстоянии от них спали помощники, и о том, что их отношения, безусловно, ни к чему не могли привести, потому что интимность постоянно нарушалась кем-то третьим или даже четвертым; они говорили и говорили, несмотря на то что все уже было сказано.

Наконец после множества уклончивых и неточных фраз К. счел, что Фрида теперь, пожалуй, готова ответить на вопрос, почему они с ней расстались.

— Меня об этом спрашиваешь! — вздохнула она. - Хочешь, чтобы я об этом говорила! — Однако, запинаясь и умолкая, она рассказала, что К. все чаще уходил, надолго оставляя ее одну в школе, что она посылала следить за ним Иеремию, и тот, вернувшись, докладывал, что К. опять ходил к Варнаве и его сестрам, пробирался в их дом тайными дорожками, надеясь, конечно же, обмануть ее, и Фрида становилась все печальнее, все боязливей, слабела, грустила. Покинутая и обманутая К., она сошлась с Иеремией и снова поселилась в своей маленькой комнатке в «Господском дворе». Позже у них с К. был разговор, уже в «Господском дворе», куда К., впрочем, пришел не ради нее, а потому, что Эрлангер, первый секретарь Кламма, назначил ему встречу в гостинице. Фрида и К. встретились случайно, он попытался все ей объяснить, и ее вновь неукротимо повлекло к нему. Они ходили взад и вперед по узким коридорам «Господского двора», взявшись под руку, и она настолько забылась, что положила голову на плечо К., у нее разрывалось сердце, и К. ее обнял, но эта случайная встреча была лишь окончательным прощанием.

— Что я делал потом? — спросил К. — В протоколе, который прислали из Замка, лишь бегло упоминается о разговоре К. с неким Эрлангером. Но что было потом? О тех днях или неделях в протоколе нет ни слова.

Фрида печально покачала головой. После встречи в «Господском дворе» она его больше не видела.

К. встал на колени и серьезно посмотрел в глаза Фриды, заметив в них печальное выражение, которое уже так хорошо знал.

— В Деревне, да еще такой маленькой, как эта, всегда ходят какие-то слухи, — сказал он. — В сущности, ни одно событие не остается чьим-то частным делом. Деревенские вечно судачат и шушукаются, подслушивают и подглядывают. Все знают, если кто-то надел новую юбку, знают, чьи дети разбили окно и кто кого приглашает на танцах, кто поколачивает жену, а у кого жена — хозяин в доме.

— Я ничего не слышала, — упрямо ответила Фрида.

К. начал объяснять: он не хочет ее смутить, в данном случае безразлично, он это был или другой. Он очень внимательно прочитал протокольную запись, потом расспросил Старосту обо всем, что в ней сообщалось, но Староста, конечно же, не может знать более того, что ему дозволено знать Замком, больной старик, получающий сведения из вторых рук. Далее. Он, К., был школьным сторожем. Он ночевал в «Господском дворе», и ему удалось вступить в контакт с одним чиновником, тем самым Эрлангером. Кроме того, в протоколе упоминается об известии, которое было решено довести до сведения К., а именно, ему сообщили, что он должен снова отослать Фриду в пивную «Господского двора», как будто он имел такое право — распоряжаться Фридой! Между прочим, это вообще нелепость, ведь к тому времени, как говорит сама Фрида, они уже расстались и она вернулась в «Господский двор».

— А после этого — ничего, — продолжал К. — Спустя несколько недель меня находят в самом жалком состоянии, под кучей грязного тряпья, прямо на улице, думают, я умираю... Что, — воскликнул он с силой, но тотчас понизил голос, неприятно пораженный — гулкое эхо раскатилось в пустом пространстве, и Фрида вздрогнула, — что произошло за этот промежуток времени? Как я очутился в углу возле хлева? Очевидно, после твоего ухода я потерял место школьного сторожа, как будто на самом деле место предоставили тебе.

— Ну да, — робко подтвердила Фрида, — так ведь часто бывает. Мужчина числится на должности, а вся работа достается женщине.

— Но что вселило в деревенских такую твердую уверенность, что я лежал при смерти?

— Наверное, твоя неподвижность.

К. недовольно тряхнул головой:

— Тогда всякого, кто спокойно спит, надо считать мертвым. — К. встал и широким ровным шагом начал ходить взад и вперед, от стены к стене, от двери к окнам на противоположной стороне и обратно, — казалось, он решил измерить шагами комнату. — А это не было их желанием? Чтобы я и правда умер? — вдруг спросил он. — Землемер, который всем в тягость, всем доставляет хлопоты, наконец умер — и нет проблем! Никто не спросит, куда подевался странный парень, никто не призовет деревенских к ответу. Недели, несколько недель я провел в Деревне, и никто ничего не знает! — К. охватил гнев. — Все твердят: К., брошенный Фридой, тайком, никому ни слова не сказав, покинул Деревню, а он, то есть другой К., в это время неизвестно как прибыл сюда. Однако это лишь смещает загадку во времени, но не дает решения. Итак, в Деревне появляется посторонний человек, чужак, он устал до изнеможения, может быть, болен, а люди равнодушно оставляют его подыхать в грязном углу, развлекаются, наблюдая за ним, и недовольство испытывают лишь оттого, что он не умер, и еще, может быть, недоумевают, почему из Замка не пришли соответствующие инструкции о том, как надлежит поступить. Я вот что подозреваю: деревенским предоставили на свой страх и риск принимать решение, то ли похоронить К., то ли бросить труп на свалку возле живодерни.

— Нет, — сказала Фрида. Она встала, чтобы подбросить дров в печку, и похлопала себя руками по плечам. Ей было холодно, холод был внутри, в ней самой, так показалось К., сам он, вообще очень чувствительный к холоду, сейчас не мерз. Конечно, помещение с высокими потолками было нелегко натопить, но от печки шло приятное тепло, и дров было достаточно.

Словно прочитав его мысли, Фрида сказала:

— Дров достаточно, — и сунула в печку полено. Потом она снова уселась на полу и потерла озябшие руки. Лишь теперь К. заметил, какая глубокая тишина наполняла все пространство. Слышалось лишь слабое потрескивание огня и его собственное дыхание, но не дыхание Фриды. Всякое слово будет лишним, подумал К., лишним, как в те заполненные молчанием вечера, что укрывались разговорами, точно маской, давние вечера в том месте, которое кто-то другой называл его домом. Свистящий шепот и невнятное бормотание тех далеких вечеров, пронизанных то выкрикиваемыми, то безмолвными упреками, целью которых была окончательное, на все времена, отторжение К.

— Фрида, — сказал он, — Фрида... Я должен узнать, что там наверху, хотя речь вовсе не об этом Замке. Один раз, один-единственный раз кто-то должен мне ответить.

Она молча подняла на него пустые глаза с покрасневшими от усталости веками.

— Лучше бы ты перестал задавать свои вопросы, — наконец сказала она, — и сосредоточился на тех пунктах, которые упомянуты в протоколе Замка. Все, что нам надо знать, указано Замком, а все прочее, каким бы важным это тебе ни казалось, не имеет значения. А что касается ответов, ты сам должен их дать. Ответы — в твоих воспоминаниях.

— Да, — ответил К. — Пожалуй, это правильно: никаких вопросов, никаких ответов, жизнь течет равномерным потоком, как время. Она себе течет и течет, и все в порядке, пока течение не остановится. Я бы с великой радостью перестал задавать вопросы и делал бы то, что от меня требуют, будь я уверен лишь в одном-единственном.

— В чем же?

— Что все происходило в действительности, что все, о чем в Деревне говорят без умолку, было правдой. Мне мало слов и деклараций, я должен убедиться: то, что считают существующим, действительно, реально существует.

Фрида переменила положение, стараясь устроиться так, чтобы можно было долгое время сидеть не шевелясь, поджала ноги и расправила юбку на коленях, из-под нее были видны только ее щиколотки и носки туфель.

— Во всем, что ты говоришь, отзывается твоя досада на Деревню. За что же ты на нас сердишься? — Фрида задумчиво теребила цепочку на своей шее, до сих пор К. ни разу не видел на ней этого украшения. Он попытался незаметно разглядеть подвеску в виде медальона, но пальцы Фриды, перебиравшие цепочку, мешали, то ли случайно, то ли намеренно. Возможно, подарок Иеремии или — как знать? — Кламма. — За что ты держишь зло на Деревню? — снова спросила Фрида, однако, по-видимому, не ожидала ответа.

К. по-прежнему пытался разглядеть медальон.

— За то, что Деревня позволяет себя морочить, а это значит, что и сама она косвенным образом совершает обман.

— Обман? — в испуге подавшись вперед, Фрида выпустила медальон, тот закачался на цепочке, и К. разглядел на портрете в медальоне женское лицо. — Кто же обманывает Деревню? Уж не думаешь ли ты, что ее обманывает Замок? — Фрида снова сделала движение, которое К. подметил еще утром, — прижала ко рту ладони, как будто даже возглас, подтверждавший то, что она услышала слова К., уже был проступком.

— Фрида! — К. наклонился, отвел ее руку от рта, взял и другую руку, но Фрида была вне себя от страха и все сильнее и сильнее качала головой, как будто кто-то тряс ее за плечи. Она тяжело дышала и вдруг закатила глаза, К. испугался — вдруг с ней случится приступ удушья — так сильно она задыхалась.

— Я не должна не только слушать, — даже допускать подобные речи. Твои мысли могут погубить все, в чем состоит жизнь людей, — наконец с мучительным трудом, задыхаясь, сказала она. — Никто не сделал тебе ничего плохого. Тебя никто сюда не звал, ты явился незваным! Незваным! Незваным! — Она повторила это несколько раз, и К. показалось, что он слышит эхо.

— Незваные многие среди нас... — Он отпустил ее руки, встал, отошел в сторону и дождался, пока Фрида успокоилась. — Я не буду ни о чем спрашивать, раз это так сильно волнует тебя, вообще ничего не буду говорить, — пожалуй, это лучше, потому что всякий раз, что бы я ни сказал, ты приходишь в растерянность или обижаешься.

Фрида обеими руками уперлась в пол. Дышала она тяжело, но уже немного успокоилась.

— Если я растеряна, то лишь оттого, что ты изменился, ты теперь совсем другой, не тот, каким я тебя помню. Я совсем, совсем ничего не понимаю, когда пытаюсь разобраться в твоих мыслях.

— Да, терпеливый рохля, голодающий, несчастный чужак, которого можно прогнать с порога пинком, посмел дать волю гневу. На него глазеют, а он не опускает глаз, смотрит в упор на любопытных. Из-за этого люди краснеют от стыда. Вот и ты стыдишься.

Она покачала головой:

— Нет. Мне страшно.

— Итак, больше никаких вопросов.

Она опять покачала головой:

— Как же не задавать вопросов? — Она уже вполне овладела собой. — Ты хочешь вернуть свои воспоминания, значит, надо спрашивать.

— Если эти воспоминания — мои.

— Спрашивай. Я теперь буду держать себя в руках. Постараюсь не огорчать тебя, но и ты не сердись, если я не смогу дать ответ. А я наверняка не смогу. — Она сжала губы, и возле них появилась резкая складка, и от этого при тусклом свете керосиновой лампы Фрида стала казаться старше своих лет. К. посмотрел на нее неприязненно: неужели он, как говорили, неужели эту женщину он желал и она была его возлюбленной? Но все же Фрида в эту минуту показалась К. трогательной, он почувствовал, что его тянет к ней. Чтобы отвлечься, он принялся разглядывать убогий гимнастический зал, насколько позволял тусклый и сумрачный свет, облупившуюся краску стен, грязные доски пола. Впереди, против двери, стояли стол Учительницы, несколько обшарпанных спортивных снарядов. А больше ничего. Как можно проводить здесь занятия, осталось загадкой. Впрочем, кто знает, может быть, столы и стулья находятся в другой комнате школы, которую Учитель, прежде чем уйти, неизвестно по каким соображениям запер на ключ, он ведь и дровяной сарай закрыл.

— Что мы, собственно, делали, когда оставались одни? — спросил К., нарушив долгое молчание, гнетущее, почти невыносимое. — Я хочу сказать, что мы делали, после того как я прогнал помощников, по вечерам, когда Учитель, Учительница и дети уходили из школы, а я нигде не бродил.

Фрида сказала, после увольнения помощников они в известном смысле никогда не оставались наедине, — она теперь совершенно успокоилась и снова стала прежней Фридой, сдержанной и уверенной в себе, заботившейся о нем женщиной, рядом с которой он чувствовал себя глупцом.

— С нами всегда был третий, Кламм, — неважно, если его присутствие не было материальным. Ты говорил о нем непрерывно. А если не произносил имени Кламма, то говорил о Замке, выходит, опять-таки о Кламме. Как же я тогда хотела быть вдвоем с тобой, по-настоящему вдвоем! Была готова уйти отсюда. Любую чужбину и любые невзгоды чужбины вынесла бы радостно, если бы только осталась наконец вдвоем с тобой.

— А что же Кламм? — спросил К.

— Вот видишь, опять происходит то же самое, — сказала Фрида. — Мы с тобой вдвоем, а ты спрашиваешь о Кламме. Мне хоть бы слово сказал, до моей тоски тебе дела нет, а я ведь призналась в ней.

— По-видимому, Кламм играл важную роль в моих пропавших воспоминаниях, — холодно ответил К. — Поэтому нет ничего странного в том, что я о нем спрашиваю. А ты точно знаешь, что я и раньше серьезно интересовался этим человеком?

— Еще бы! — воскликнула Фрида.

— Ну да, — К. начал размышлять вслух. — Вполне вероятно. Кламм снился мне, и это, наверное, что-то значит, хотя и не удается выяснить, какой тут смысл. Впрочем, то, что ты сейчас рассказала, можно истолковать и по-другому. В том смысле, что я не упоминал о Замке, который служит как бы представителем Кламма, а как раз наоборот, говорил о Кламме, видя в нем представителя Замка.

— Ну конечно, Кламм — представитель Замка, хотя и не единственный. Не вижу разницы, — Фрида недоумевала.

— Разница огромная! — возразил К. — Тот человек, о котором ты все время говоришь, за кого все время принимаешь меня, тот К. просто не мог иначе, ему необходимо было говорить о Кламме, когда он имел в виду Замок, потому что Кламм реально существовал. Кламм был материальным, у него было тело, которое можно видеть, голос, который раздавался, когда он звал. А вот слово «Замок», напротив, обозначает очень многое, как видимое, так и незримое. И потом, Фрида, из всего, что известно, можно сделать вывод, что тот, другой, человек, тот К., произнося имя Кламма, чего-то ждал от тебя, с одной стороны, как от бывшей любовницы Кламма, и при этом интересовался твоей косвенной связью с Замком, да-да, этого нельзя отрицать, а с другой стороны, потому что он познакомился с тобой как раз из-за Кламма, Замка и всего, что имело к ним отношение. Но в то же время тот К. только Фриду называл просто по имени, и для него только она была реальна.

— Ах, если бы и правда так, — вздохнула Фрида. — Но в твоих мыслях мое имя, как и многие другие имена, появлялось лишь вместо прямого именования Замка, в качестве его будничного и упрощенного обозначения... А почему ты предположил, что Кламм кого-то звал? Он и правда звал. Но, насколько мне известно, тебе никто об этом не рассказывал.

— Верно, — задумчиво согласился К. Что еще сказать, он не знал. Он снова принялся ходить по залу, передвинул спортивного коня, подергал канаты и кольца, прикрутил фитиль керосиновой лампы.

Тишину внезапно нарушил голос Фриды:

— Я никогда бы не позволила тебе уйти от меня.

К. был ошеломлен.

— Но ведь ушла — ты!

— Это только кажется, — возразила она. — В действительности, — и я уже тогда это понимала, — это ты сделал все для того, чтобы я тебя бросила, а не ты меня. На самом деле ты меня бросил, ты вынудил меня уйти своими частыми отлучками.

— Неужели это правда? — не поверил К.

— Да, — тихо ответила Фрида. — А я тебя действительно любила, больше, чем Замок, во всяком случае, не меньше.

— Любовь? — К. подхватил слово, точно поймав эхо, ненароком прилетевшее издалека, преодолевшее на своем пути множество преград, искаженное ими. — Любовь? Так это и есть любовь — собачья преданность, которую я столько раз замечал у всех деревенских, по крайней мере у всех, с кем успел познакомиться? Неведение, непонимание того, что является самым главным, и смиренная приверженность этому неведению, подобная покорности перед лицом стихии, когда бушуют бури или наводнения, палит зной или стоит трескучий мороз... Это и есть любовь?

— А что же еще — любовь, если не полная преданность? — сказала Фрида. — Конечно, со временем я догадалась, что ты не способен этого понять. Я не вправе упрекать, такой уж, видно, у тебя характер, и, наверное, твоей вины в этом нет. Но мне было больно, потому что я поняла все слишком поздно, хотя меня не раз предостерегали, особенно Гардена, хозяйка постоялого двора «У моста», она раньше других все поняла и пыталась меня предостеречь. В конце концов, я скрепя сердце, согласилась с Гарденой: да, ты не способен любить. Любовь — это преданность, — повторила Фрида.

К. долго молчал.

— Может быть, я не способен любить, — сказал он через некоторое время. — Вероятно, мне знакома лишь та выжидательная тишина, которая наступает после слов «я люблю тебя», лишь это бесконечное молчание, когда жизни еще нет или, напротив, прежняя жизнь обрывается[3] — не знаю. Тем хуже для тех, на чьей совести мое рождение, ведь они в ответе за то, что я существую. У меня всегда было собственное представление о том, что люди так легко, так просто называют любовью: тебя принимают целиком, тебе ни в чем не надо оправдываться, ты совершенно бесполезен для другого и все же любим.

Фрида посмотрела на К., подняв голову, в свете керосиновой лампы блестели ее белки. В ее глазах снег, — внезапно подумал К. Фрида печально вздохнула:

— Я всегда знала, ты меня не поймешь. Разве любящий не хочет быть для любимого всем? Быть полезным и нужным, готовым в любую минуту прийти на помощь, пожертвовать собой?

— Да, — сказал К. — Такова натура женщин. Готовность пожертвовать собой... Но ведь именно ею любовь опровергается. Самопожертвование означает, что любимый должен остаться в одиночестве, в результате жертвы возникает пустота. — К. помолчал. — Впрочем, человек всегда одинок. — С этими словами он отвернулся от Фриды и, подойдя к окну, стал глядеть в темноту. Скоро они лягут спать, улягутся рядом на этом дурацком мешке с соломой и все же не будут вместе. А потом начнутся его сны. В них появится Кламм или, быть может, Замок и он сам, и он опять будет добиваться ответа на свои вопросы; или приснится отец, который потребует ответа от него.

— Ложись, — сказал он Фриде. — Я пока не хочу спать. Надеюсь, это тебе не помешает.

Она безропотно повиновалась: встала, расправила мешок, постелила на него грубые одеяла и легла. К. остался у окна, по-прежнему глядя в темноту и размышляя об их странном разговоре.

Разве он хотел говорить о любви? Неужели он верит, будто, произнося какие-то слова, можно вернуть то, что исчезло? Безусловно, нет. Он одинок. Во всем, что вызывало размышления и вопросы, лишь это несомненно. Был одинок раньше, одинок и теперь. Сложив руки за спиной, беззащитной грудью повернувшись к темноте, он стоял у окна, за его спиной плыл тусклый свет лампы, слабо освещавший его и спящую женщину.

Но Фрида не спала. К. заметил, что она лежит совершенно неподвижно, не шевелясь и не поворачиваясь во сне, как обычно спящие.

— Не хочешь — не спи, — сказал он. — Просто, я подумал, ты устала.

— Устала, — Фрида вздохнула, словно хотела сказать: «устала до смерти». — В этот раз все кончилось, даже не начавшись, и ты ничего не узнаешь.

Он сел рядом с ней и начал массировать ей плечи, как тогда, раньше, она массировала его.

— Иногда мне кажется, что ответ я уже знаю. Страшный ответ... — сказал К. — Почему же ты не спишь, если устала?

— Но и ты не спишь, — ответила она. К. засмеялся. Она спросила, как его голова, не болит?

— В тишине почти не болит.

— Тогда лучше не разговаривать.

— Нет, отчего же? Тебе, наверное, хочется поговорить?

— Мне не дает покоя наш разговор. Любовь для тебя и в самом деле всего лишь слово, за которым не следует ничего, кроме новых слов? Вот сейчас ты массируешь мне плечи, а раньше только Гардена, хозяйка постоялого двора, так обо мне заботилась, даже мать никогда не массировала. Почему ты это делаешь?

— Мать? — К. был застигнут врасплох. Он вдруг с удивлением подумал: странно, Фрида, хрупкое и вместе с тем полное силы создание, не какое-то порождение Замка, родилась от обычных человеческих отношений, у отца и матери.

— Мать однажды, желая наставить меня на истинный путь, со слезами и вздохами, скрепя сердце, как она говорила, и еще потому, что все-таки я должна это узнать, чтобы научиться истинной благодарности, рассказала, как случилось, что я родилась на свет. Минутная неосторожность, короткое мгновение с одним очень обходительным, но, в сущности, чужим мужчиной, с которым мать по легкомыслию провела ночь. А потом тот мужчина покинул ее, правда, не по своей воле: начальник по службе велел срочно вернуться, отцу пришлось повиноваться и уехать. В те времена нравы были куда строже, чем нынче. Когда у матери не осталось сомнений относительно ее положения, она во всем призналась акушерке, и та уже приготовила все необходимое, чтобы уберечь девушку от позора, несчастья, нужды и бед, но тут мать одумалась. Акушерка славилась своим искусством, если, конечно, можно сказать, что подобные дела кому-то приносят славу, как бы то ни было, любой талант имеет пределы, а тут недалеко и до беды. Короче говоря, мать решилась родить ребенка и заранее настроила себя на то, что будет непременно рада его появлению на свет. В этом решении выразилась ее любовь, как и в ее заботах и стараниях указать мне правильный путь. И я должна быть благодарной, ведь, в конце концов, я родилась в плохие времена, ты, наверное, кое-что слышал о них? Матери, видит бог, выпала несладкая доля. Это — любовь. Ну, а что касается меня, я ждала, когда позовет Кламм. В какое время — не имело значения. В тот же день, через неделю, через месяц, — я всегда была готова прийти. Любовь Кламма опять-таки выражается в его доверии, в том, что он не сомневается во мне, знает, что я непременно приду, стоит ему позвать. А когда в Деревне появился ты, моя любовь выразилась в том, что я была готова следовать за тобой повсюду, отказаться от хорошего места, от обеспеченной приятной жизни и не ломать себе голову, обдумывая, разумно ли это, а всегда и везде, при любых условиях быть с тобой.

— А что же было с твоим отцом? — спросил К. подавленно.

— Начальник еще раз предоставил ему отпуск, родители поженились. Видишь, все вышло к лучшему.

— Ты родом не из Деревни?

Фрида кивнула.

Настало тягостное молчание. Фриде хотелось еще поговорить, но она не находила слов, а К. разговаривать не хотел. Итак, Фрида понимает, что с ней плохо обошлись, но не желает этого признать.

Ее принесли в жертву. И с тех пор она вновь и вновь должна отдавать себя в жертву — Замку, Кламму. И К. тоже? Она готова пожертвовать собой, отдав все без остатка, или все-таки существует какой-то предел?

— Я в долгу перед тобой? — спросил К.

Она посмотрела на него удивленно. О чем он? В конце концов, ведь это она его покинула!

— Но только потому, что я тебя к этому вынудил, ты же сама сказала.

— Нет, — ответила она. — Нет, мне позволили вернуться в «Господский двор», на зависть Пепи, ты помнишь Пепи? Тогда, раньше, ты о чем-то говорил с Пепи, не знаю, о чем. Эта девушка, как и я, работала в «Господском дворе», иногда она замещала меня, когда я была с тобой, какое-то время мы с Пепи жили в одной комнате. Пепи, должно быть, об этом рассказывала, она вообще болтлива, да, наверное, хвасталась, что мы с ней дружили, давно, еще до того, как ты появился в Деревне.

К. смотрел на Фриду пустыми глазами.

— Ночь таит в себе что-то ужасное, — сказал он, — что-то совершенно неумолимое, бесповоротное, ночью, если не светит луна, вокруг кромешный мрак, все окрашено одинаково темным, лишенным оттенков цветом и поэтому не имеет никакого цвета. А ты этого не чувствуешь?

— Чувствую. Ночь вызывает ужас.

— Вызывает ужас? — К. повторил ее слова и нахмурился. — Ужас? Здесь есть некая связь с тайной. Светлыми ночами мы различаем тени, стало быть, светлые ночи допускают догадки, хотя и не точное знание. Но вещи все-таки угадываются. А я о другом, я имею в виду непроглядный ужас, выползающий из кромешного мрака, ужас, подобный огромной, не имеющей названия прожорливой твари, чье приближение и чью алчную пасть увидеть невозможно, следы ее клыков видишь, когда дело уже сделано. Такой страх мгновенно превращает страну в ничто, в населенную людьми пустоту. Правда, известно, что там, в пустоте, раздаются крики и стоны, что кто-то отчаянно и тщетно пытается начать тихое, неощутимое движение, чтобы привлечь к себе внимание, но в непроглядном мраке эти слабые судороги затихают, словно даже наша плоть поглощена мраком.

— И тогда, когда все люди, дома и деревья становятся неразличимо похожими друг на друга, мы засыпаем. Что тут странного?

— Ничего. Странно не это, а сходство, уничтожающее любые различия.

Фрида зевнула:

— Как ловко и неожиданно ты сменил тему. Я спросила про Пепи, а ты вдруг о ночи стал рассуждать.

— Ты спросила о воспоминаниях. И я хотел сказать, что различия постепенно стираются и исчезают. Почему же не говорить об этом, если речь о воспоминаниях? Ночь — чудовище, которое поглощает все. Как, в таком случае, человек может что-то помнить?

— С твоими воспоминаниями и при свете дня дело обстоит не лучше.

— Днем воспоминания укрыты снегом.

— А летом? — Фрида попыталась обратить все в шутку.

— Да разве ты хоть раз видела настоящее лето...

— Ну, хватит, пора прекратить дурацкую игру! По этим речам я определенно узнаю в тебе того человека, землемера Йозефа К., можешь отрицать это сколько угодно. Теперь, когда ты рассказал о своих ночных страхах, не сомневаюсь: ты и есть тот самый Йозеф К. Тебе ненавистна ночь, а меж тем ночь поистине благословенна для каждого, кто днем трудится не покладая рук. Ты ненавидишь ночь, потому что ночью исчезают различия, ты упрямо отстаиваешь свою непохожесть на других людей, и как раз в этом — твое несчастье.

— Вот уж о чем думать не думал, когда приехал сюда! Вовсе нет! — запротестовал К. — Я, чужак, приехал в Деревню, потому что искал место, которое мог бы вспомнить, узнать благодаря его сходству с теми местами, которые я знал раньше, в прежней жизни. Я хотел снова испытать то отрадное умиротворение, которое чувствуешь, когда возвращаешься к себе домой — входишь в комнату и думаешь: «Вот я и дома». Это совсем не то, что ночь, о которой я говорю, и мне кажется, эта ночь не покидает меня с тех пор, как себя помню. Она ни на что не похожа, у нее ни с чем нет ни одной общей черты, и в ней нет никакой логики, ни оснований, ни причин, это сплошная масса чудовищной безликой тьмы и страха. Страх ночи похож на страх перед Замком.

Фрида, сломленная усталостью, боролась со сном и едва следила за мыслью К.

— Вот и прекрасная причина отказаться от желания быть принятым в Замке, — пробормотала она, закрыв глаза.

— Хорошо, предположим, я откажусь. Разве от этого уймется мой страх? Разве я смогу забыть о ночи, забыть о том, что она существует? Ты только что заметила, ночь — это истинное благословение, так же как и Замок, по-видимому, — истинное благословение для всех, кто трудится не покладая рук. Но только не для меня. Ночь и Замок, они преследуют меня, с тех пор как я странствую, и точно так же меня преследовал отец.

— Замок никого не преследует, — вдруг живо, словно забыв об усталости, возразила Фрида и села. — Скорей уж, — такое складывается впечатление, — ты преследуешь Замок. И если ты с такой легкостью перескочил от мысли о Замке к мысли о своем отце, то это, уж верно, означает, что не отец тебя преследует, а наоборот, ты преследуешь отца. За что же? Ты всем ему обязан, ведь он дал тебе жизнь.

К. сел рядом с Фридой на мешке с соломой.

— Это он мне всем обязан, потому что дал мне жизнь.

— Ах, Йозеф, — Фрида пренебрежительно махнула рукой. — Мы, видно, и правда, живем в разных мирах. Лучше бы ты вернулся в свой мир, где даже в будние дни носят шелковые рубашки и бархатные куртки. Вот там и будешь спрашивать ответа у отца, если он, конечно, это потерпит.

— Нет мира, который был бы моим.

— Бедный!

— Не построил дом, не посадил дерево, не вырастил сына. Если б у меня был сын, все уже не упиралось бы только в меня одного. Может быть, это и есть счастье, о котором мне рассказывали: смотреть на собственных детей и думать, что не все возложено только на тебя. Но сын призвал бы к ответу меня, своего отца.

— Тут никуда не денешься, рано или поздно это должно случиться, — сказала Фрида уже сквозь сон, но К. вдруг снова спросил:

— Так я ни в чем не виноват перед тобой?

— Не больше, чем перед всеми остальными. Я же вернулась на мою старую работу.

— Значит, для тебя все, видимо, обернулось к лучшему. — К. напомнил ее слова. — Деревня тебя приняла, Замок признал.

— Что дальше? — спросил К. Утро ворвалось в дом, ясное, морозное и немилосердно светлое. Глубокое теплое спасительное счастье пробуждения после долгого отдыха ночью — К. никогда в жизни не испытал этого. Но не только он — одного взгляда на серое от усталости лицо Фриды было достаточно, чтобы К. понял, как много у них общего, и испугался своего с нею сходства. Значит, и она не находила покоя; ей передалось беспокойство К., она не могла от этого защититься. Он все же надеялся, что, бросив его, — ведь, если верить слухам, она его бросила, — она стала к нему равнодушной, и прекрасно, равнодушие убережет ее, не даст запутаться в его проблемах. Но может быть, она думает, что должна ему сочувствовать, что из любви к Замку должна разделить его судьбу? Неужели она ничего не поняла? Полуприкрыв глаза, он разглядывал Фриду, пока вдруг не встретил ее удивленный взгляд. Да где ей понять. Он и сам-то не понимает, как же другому человеку понять и его самого и его беды? Вдобавок все убеждены в том, что он в любую минуту может положить им конец.

Но это было невозможно. К. чувствовал.

Фрида принялась варить кофе, как и тогда, раньше, — сказала она, — как в тот раз, когда она готовила завтрак для другого К., или в какой-то другой жизни, а может, это было все-таки в его жизни, которая сейчас казалась К. нереальной, выдуманной, как и он сам.

— Что дальше? — снова спросил он, чувствуя угрызения совести, но в то же время радуясь — ведь отвечать за дальнейшее будет Фрида.

— Теперь ты пойдешь к Варнаве и его сестрам, — сказала Фрида. — Деревенские провожать тебя не будут, пойдешь один, ты ведь любишь одиночество. Я туда тоже не пойду. Их дом — для жителей деревни запретное место. Настоящего запрета, разумеется, нет, но деревенские этим домом брезгают.

— Разве сегодня я не должен идти в «Господский двор»?

— Нет, иди к Варнаве! — взволнованно воскликнула Фрида. — Сделай одолжение, пойди сперва к ним, а потом уж в «Господский двор». У всякой истории всегда не одно начало, а несколько, наша с тобой история началась в «Господском дворе», значит, туда ты пойдешь после всего прочего, А дальше будет видно.

К. взял поданную Фридой чашку кофе. Белая чашка с голубыми цветочками, горячая, К. долго грел о нее руки, потом начал пить. Фрида стояла рядом и смотрела на него с досадой, кофе себе она даже не налила.

— Разве я не должен придерживаться определенного порядка в том, когда и куда идти и с какими людьми встречаться?

— Порядка давно нет, — ответила Фрида. — Ты его нарушил, когда во второй раз отправился к Старосте Деревни и второй раз с ним говорил. Нарушил и тем, что стал ходить на прогулки, которых раньше не совершал. Но, может быть, порядок совсем не имеет большого значения. Кто его знает, может, мы вспоминаем о чем-то без всякой последовательности и не перебираем события одно за другим в том порядке, в каком они происходили? Может быть, вспоминая о чем-то, мы выстраиваем картинки одну за другой как нам хочется, находя в них сходство? Но тут, правда, нас всегда одергивают, потому что такие воспоминания означают, что мы непокорны. Они противоречат закону.

— Они следуют своему собственному закону, — возразил К.

— Нет никаких собственных законов!

— Разумеется, есть. — К. медленно пил кофе мелкими глотками. — Судя по тому, что ты сейчас сказала, можно предположить, что ты тоже иногда сомневалась в справедливости указаний Замка.

— Сомневалась? — Словно защищаясь, Фрида выставила перед собой руки. — Никогда! Хотя не все указания были понятны. Но, видишь ли, благодаря нашим непокорным воспоминаниям они становились абсолютно понятными, во всех деталях. — Фрида помолчала, затем спросила: — А почему ты сказал «тоже»? Никто не сомневается в справедливости решений Замка, кроме Амалии. Впрочем, ты сказал, что не знаешь ее.

— С ней мне еще предстоит познакомиться. — Беглый взгляд, в первый день брошенный К. на Амалию, когда та стояла в толпе глазевших на него деревенских, конечно же, нельзя было считать знакомством.

— Пойдешь? — спросила Фрида.

К. равнодушно ответил:

— Раз это предусмотрено...

— Значит, идешь! В гости к мертвым идешь, — вдруг объявила Фрида. — Вот именно, к мертвецам, которые уже ничего не помнят о жизни, да и живут в гробу. — Она подлила К. еще кофе, потом свернула одеяло, встряхнула и убрала мешок с соломой. — Кофейник и чашки оставим здесь, их дала Учительница, а все остальное уложено. Сюда мы больше не вернемся. — Она открыла окно. Вероятно, неподалеку кто-то стоял и ждал. Во всяком случае, Фрида кому-то помахала из окна. Немного позже вошел Иеремия. Не поздоровавшись, он молча погрузил все, что приготовила Фрида, на маленькую ручную тележку и быстро ушел.

— Вы с ним договорились заранее? — спросил К.

Фрида кивнула.

— Когда?

Она не обязана давать ему отчет.

— Нет, конечно. Конечно!.. А почему бы тебе не позавтракать со мной?

С каких пор для него имеют значение такие вещи? — Фрида направилась к двери. К. решил, что резкий тон Фриды можно объяснить ее усталостью, и не задерживал ее, уходит так уходит, но потом встал и подошел к Фриде.

— Я не хотел тебя обидеть, а если все же обидел, то готов извиниться по всей форме.

— По всей форме! — крикнула Фрида. — По всей форме! Разумеется, вполне в твоем духе! Позавтракаю на постоялом дворе.

— С Артуром и Иеремией?

— С Иеремией, а может, и с Артуром. В конце концов, ты идешь к Варнаве и его сестрам.

— Ты сама меня к ним посылаешь.

— Нет, это ты зачастил к ним! Тайком! Сразу же, как только приехал в Деревню! — закричала Фрида, и вдруг в ее глазах заблестели слезы. — Если уж тебе так надо туда идти, иди открыто, у всех на виду, и входи через главную дверь, а не тайком с черного хода. И не думай, что, скрываясь от меня, получишь больше удовольствия, тебе же приятно не подчиняться Замку и водить за нос бедную Фриду, это тебе доставляет удовольствие, не правда ли?

Она выпалила все это со злостью, и чем больше она злилась, тем спокойнее становился К. Значит, он ей и в самом деле не безразличен, каким бы невероятным это ни казалось. Его удивили слова Фриды о том, что он якобы пытался что-то скрыть. В этом захолустье, где обо всех судачили и сплетничали, не было ни малейшей возможности что-либо утаить. Лучше и не пытаться. Лучше с высоко поднятой головой пройти мимо деревенских, словно они — пустое место.

— Скрывать! — К. покачал головой. — Я мучительно ищу слова, чтобы описать то, чему нет имени. Ты думаешь, у меня есть тайна, которую я скрываю от тебя, но это не тайна, это загадка. А загадки придуманы для того, чтобы их разгадывать. Будь тут какая-то тайна, я бы смирился. Но ведь небо не опустится на землю. Если б оно опустилось, я замер бы в страхе и обнял землю, которой коснулось небо. Я был бы счастливейшим из людей, нет, может быть, я не был бы счастлив, но я бы избавился от моих вопросов, я даже смирился бы с моими ночными призраками. Но небо не сойдет на землю. Посмотри на него. Оно словно в прозрачном стеклянном панцире, не возникает даже иллюзии того, что его хоть где-то можно коснуться.

— Красиво ты умеешь говорить! — Фрида бросила на К. взгляд, полный презрения. — Как нежно звучит твой голос, когда ты уклоняешься от прямого ответа. Из всех твоих речей ясно лишь одно: ты пойдешь к Варнаве.

— Если тебе это неприятно, не пойду, — спокойно ответил К. — Я и сам-то не знаю, зачем это нужно.

— Ах, да иди уж, иди! — крикнула Фрида и выбежала из школы, с силой хлопнув дверью. И в ту же минуту в школу влетел Учитель с побагровевшим от ярости лицом. Похоже, там, где К., без скандалов не обойтись! Вчера Учитель сказал детям, что уроки отменяются, но сегодня, сегодня-то уроки должны идти как обычно! В соседнем классе занятия проходят в- ужасающей тесноте по причине недостатка помещений. Но устраивать шум — это уж слишком!

— В этой школе что, и правда ведутся занятия? — удивился К. — Странно.

— Что тут странного?

— Нигде нет ни книг, ни учебных пособий, ни книжных полок.

— Все это здесь, в голове, — пояснил Учитель. — У детей, впрочем, есть тетради, в них они записывают то, что им задают для заучивания. Таким образом, они получают упражнение в письме и одновременно тренируют память.

— Чтобы в итоге ничего не знать, — сказал К.

— Что вы хотите сказать, господин землемер? — Учитель едва не сорвался на крик.

— Господин землемер ничего не хочет сказать, — ответил К., повернулся и вышел из школы.

Некоторое время он шел по следам Фриды, которые вели к постоялому двору «У моста». Он подумал, что час слишком ранний и нельзя, не договорившись заранее и не получив приглашения, явиться в такую рань в чужой дом. Пожалуй, будет приличнее, если он заглянет к Варнаве перед обедом и договорится о том, что придет во второй половине дня. Но, пройдя еще несколько шагов, К. увидел самого Варнаву, который стоял посреди дороги и, удивленно подняв брови, смотрел на него.

— Это не та дорога, господин землемер, — сказал он. — К нашему дому надо вот сюда, — и он указал как раз в ту сторону, откуда пришел К.

— А сейчас не слишком рано?

— Слишком рано? Вас ждут, поскольку о вас сообщено.

— Значит, надо идти?

— Нет.

К. удивился. Он уже сделал несколько шагов в ту сторону, куда указал Варнава, теперь остановился и спросил:

— Так идти не надо?

Варнава пожал плечами:

— Может, лучше не ходить. Сестры, наверное, возлагают на твой приход надежды, которые ты, конечно, не оправдаешь. — Почему-то он перешел на ты, К. это было неприятно.

— Ты хочешь сказать, из-за моего прихода возникнет путаница, неразбериха?

— Неразберихи и теперь уже хватает, — сказал Варнава.

— Ну так я не пойду к вам.

— Да ведь доложено о твоем приходе. Впрочем, время есть, ты можешь изменить свое решение.

Оба растерянно поглядели в чистое небо с темной грядой облаков, нависших вдали у горизонта.

— Опять, видно, снег пойдет, — сказал Варнава, — такой уж сумасшедший март нынче. Крестьяне ворчат, думают, все из-за того, что ты объявился в Деревне.

— Вот как... Что же ты мне посоветуешь?

— Ничего. Я вообще не даю советов.

— Но тебя больше устроит, если я не приду?

— Наоборот. Я беспокоюсь только из-за сестер.

— Мы были почти друзьями, — сказал затем Варнава, — но теперь в это даже не верится, ты теперь важным господином стал, а важные господа с такими, как мы, не знаются. Правда, Ольга, наверное, все еще надеется на что-то, она у нас простодушная и доверчивая, не то что Амалия, та порядком ожесточилась.

Топая ногами, чтобы согреться, они прошлись по кругу; К. кутался в свою накидку, стараясь запахнуть ее поплотнее. На Варнаве была теплая расшитая богатыми узорами куртка, она совершенно не подходила простому посыльному, каким был Варнава.

— По-моему, Фриде тоже не нравится, что я должен к вам идти, — сказал К.

— Фрида! — Варнава засмеялся. — Она говорит, я плохой посыльный. По всей Деревне разнесла. Давно ли ты стал слушать ее болтовню?

— А раньше не слушал?

— По-моему, ты вообще никого не слушал, — ответил Варнава задумчиво, — но мне не подобает судить об этом. Да я и не знаю наверняка. Ну, так что ты решил? — спросил он. — Хочешь, зайду за тобой попозже, или, — пожалуйста, могу проводить до нашего дома. Идти далековато, а если, как ты говоришь, ты все забыл, то, наверное, и дорогу сам найти не сумеешь.

К. подумал о предстоящих пустых, ничем не занятых часах. Можно вернуться на постоялый двор и отдохнуть в комнате наверху, если, конечно, его туда пустят. На постоялом дворе, наверное, сидят помощники, и хозяева тоже там, да еще крестьяне, которые опять начнут пялить на него глаза, да еще Фрида с ее нелепыми претензиями к нему, если он правильно все понял. А потом? Можно, конечно, поесть и поспать, но нельзя же все время только есть да спать.

— Пошли, — решил он, и Варнава согласился, облегченно вздохнув.

— Тогда, в первый раз, я чуть не всю дорогу тащил тебя. Ты был до смерти усталым. Но и сейчас ты выглядишь, пожалуй, ненамного лучше. — Он взял К. под руку и размашисто зашагал вперед, таща К. за собой. К., принявший решение скорее от скуки, а не потому, что действительно ждал чего-то от посещения этого семейства, безвольно поплелся за Варнавой. Этот парень — посыльный, вот и пускай ведет. Посыльные знают дороги, которыми ходят, и даже если в каком-то другом отношении им не стоит доверять, то по части путей и дорог на них можно положиться со спокойной душой.

Они шли по главной дороге, которая петляла, то поднимаясь в гору, то сбегая под уклон, потом свернули с нее, и как раз когда К. хотел остановиться и перевести дух перед настоящей долгой дорогой, Варнава неожиданно сказал:

— Пришли. — Он толкнул дверь приземистого дома и что-то крикнул, слов К. не разобрал. На пороге появилась девушка. Должно быть, Ольга, подумал К., вспомнив сцену своего пробуждения под грязным тряпьем и меховыми шкурами. Она сказала:

— A-а, господин землемер, потерявший свою память! Или все-таки его двойник? — Ее слова прозвучали слегка насмешливо, но в то же время чувствовалось, что она растеряна и не знает, как держаться с К. Видимо, она хотела намекнуть на то, что неплохо осведомлена относительно его дел.

К. заглянул в большую темную горницу, освещенную лишь тусклым светом, сочившимся в окно. Он снял шапку, кивнул в знак приветствия и сказал:

— Я не единственный, кто потерял свои воспоминания. Мне кажется, это можно сказать обо всей Деревне, по крайней мере о многих ее жителях. Дело в том, что многие люди перечисляли все места, где я был во время моего пребывания в Деревне, однако никто не мог сообщить, что же все-таки произошло после того, как я оставил место школьного сторожа, каким образом я лишился узелка с вещами и всех наличных денег и как я оказался в том злосчастном положении, в каком меня нашли. И совершенно не ясно, является ли К., который стоит здесь перед вами, тем человеком, которого помнят деревенские.

— Так ты это хочешь узнать? — спросил Варнава, уже собравшийся проводить К. в потемках туда, где он мог бы сесть. — Ты ошибся адресом. Ольга, конечно, может рассказать, как ты приходил сюда, и о разговорах, которые вы с ней вели, но на большее не рассчитывай. Она не скажет тебе, кто ты такой.

— Ну что ты болтаешь! — Ольга, улыбаясь, подошла ближе. — Человек больше своих воспоминаний, а кто он такой, всякий легко может узнать, поговорив с другими людьми. Они, правда, не скажут ему, кто он, но он сможет понять это из разговоров, если те, с кем он будет разговаривать, проявят терпение и понимание. Разве сам ты, Варнава, не знаешь, что ты — наш добрый брат, лишь благодаря тому, что мы тебя так называем, и что ты сын — потому что так зовут тебя отец и мать; в глазах Амалии ты человек, не склонный к глубоким размышлениям, а для меня ты тот, от кого иногда пахнет Замком, иногда снегом, и еще ты, Варнава, тот, кто привел в наш дом К.

От ее слов К. весь сжался.

— Значит, человек, — тот, кого в нем видят другие? Я — землемер, потому что так меня называют в этой Деревне, я — Йозеф, потому что так меня звали дома, и если кто-то утверждает, что я пропащий, значит, я и есть пропащий?

— Ты — землемер, потому что Замок признал тебя таковым, и значит, никакой ты не пропащий, потому что тот, кого признал Замок, не пропадет. — Приветливость Ольги внезапно исчезла, сменившись печалью. — А мы вот — пропащие, потому что в Замке о нас забыли.

— Надо напомнить о вас Замку, — предложил К.

— Нет, ты и впрямь ничего не помнишь. — Ольга вздохнула, в точности как раньше Фрида. — Воспоминаний-то мы и должны больше всего бояться. Только из-за воспоминаний становится необходимым забвение. — Она помолчала. — Ах, К., я так много рассказывала тебе о нас, о наших горестях, о нашем проступке... Так много, не хочется все это опять повторять. Амалия — это имя тебе тоже ничего не говорит? Моя гордая сестра.

К. ответил отрицательно.

— Можно, я сяду? — спросил он.

— Извини! — Варнава подскочил к столу и пододвинул К. кресло. — Прошу! — он взмахнул рукой, приглашая К. сесть, однако тон его говорил другое: «Ты же не собираешься остаться здесь надолго».

К. посмотрел на него задумчиво:

— Варнава, что за игра здесь происходит?

— Игра?

— Ты пригласил меня. Я спросил, может быть, тебя больше устроит, если я не приду. Ты сказал, нет. В то же время ты ответил отрицательно и на мой вопрос, надо ли мне сюда приходить. А теперь что? Я пришел, но тебе хочется, чтобы я как можно скорей покинул твой дом.

— Поступай как тебе угодно, — ответил Варнава, не глядя на К. Он крутил пуговицу на своей куртке, которую расстегнул, однако не снял.

— Ты же оторвешь пуговицу, — бесцеремонно заметил К.

Ольга смущенно засмеялась:

— Вообще-то нервным нашего братца не назовешь!

— Он только из-за меня нервничает, да и ты тоже, — сказал К.

— Раз уж ты сам заметил... Скажи, чего ты хочешь, а потом уходи. — Варнава повернулся спиной к К., подошел к буфету и стал что-то на нем переставлять. — Если тебе угодно приходить сюда, мы должны тебя принимать. Выбора у нас нет.

— Ты же сам сказал, мы были почти друзьями!

— Забудь об этом.

— Но как же... — вмешалась было Ольга.

— Да, как же так? — подхватил К. — Разве это не странно?

— Что тут странного? — Ольга смотрела на него своими детскими глазами, в которых открывалась ее беззащитность. Достаточно лишь руку протянуть, да, может, и этого не надо, — просто кивнуть, и она наконец все ему расскажет, правда, расскажет не так, как он предполагал раньше. Не словами. Слова... это как раз его задача: найти слова, назвать все своими именами, что бы это ни было, все прояснить, понять и, поняв, не погибнуть.

— Ты — как темный ангел, — вдруг сказала Ольга. — Когда ты явился к нам, ты не был даже загадочным незнакомцем, ты просто оказался тут чужим, и, может быть, в Деревне с тобой плохо обошлись. Что поделаешь, такие в Деревне люди. Я, конечно, знаю только эту Деревню, но, думаю, люди везде одинаковы.

— Конечно, — согласился К. — Если знаешь что-то одно, то и все остальное знаешь.

— Ну да. Чем больше мы тебя узнаем, тем больше ты нам задаешь загадок.

— Расскажи! — попросил К. — Чем больше ты меня узнаешь... Расскажи, как ты со мной познакомилась. А я запишу. Когда слова записаны, они становятся более значительными. И уже не приходится верить болтовне, ведь когда идет разговор, в любой момент можно заявить, что ты имел в виду что-то совсем другое. Написанные слова имеют силу доказательств.

— А вот это что-то новое! — раздался чей-то голос. В дверях смежной комнаты стояла Амалия. Высокая девушка с бледным лицом.

К. встал и поклонился.

— Я Йозеф К. Мне сказали, что мы с вами уже встречались, но я этого не помню, вернее, вспоминаю об этом очень смутно. Когда меня обнаружили лежащим под тяжелой грудой тряпья, вы, то есть ты, — поправился он, — ты, кажется, была при этом.

Амалия смерила К. холодным взглядом.

— До сих пор ты говорил, что хочешь восстановить пропавшие воспоминания, но не упоминал о том, что собираешься что-то записывать.

— Я не хотел об этом говорить. Вначале у меня, пожалуй, и не было такого намерения, но теперь я хочу записать все, что мне рассказывают, иначе потом может оказаться, что на самом деле говорилось что-то другое.

— Крестьяне не умеют читать, — возразила Амалия. — А если б умели, не стали бы. А если бы даже стали, то все равно ничего не изменилось бы в том, из-за чего ты так страдаешь: что слова могут означать то одно, то другое.

— Но слова Замка всегда однозначны, — сказала Ольга. — разве нет?

Амалия с досадой отмахнулась, не ответив на замечание сестры.

— Значение слов изменяется даже из-за почерка. Иначе на что были бы нужны ученые? А так они сидят и ломают себе головы, уж они-то были бы счастливы, если бы нашелся кто-то, например, вставший из могилы мертвец, и поговорил с ними, тогда бы они разобрались и поняли — что же это было когда-то написано и что на самом деле имелось в виду. Ну и как же ты думаешь написать о том, что существует помимо слов: вздох и улыбку, опущенные глаза? Напишешь: «Она вздохнула». Ну и что? «Она улыбнулась». И все, что ли? Дальше-то что? Как описать словами стеснение сердца, что предшествует вздоху, и преграду горя и безнадежности, которую одолевает вздох, рвущийся из груди? А как передать тот озаряющий все лицо внутренний свет, что является предвестником улыбки?

— Верно... Это может выразить только речь, — согласился К. — И это истина, которая каждую минуту способна изменяться, оставаясь истиной. Но я говорю о другой истине. Нас постоянно обязывают быть верными ей, однако она распространяется лишь в виде слухов. Кроме того, у меня нет выбора. Я должен обо всем написать.

— Ну вот, опять что-то новенькое! Да кто же тебя заставляет писать?

К. помедлил и не сразу ответил:

— Я сам. Иногда мне кажется, будто кто-то обращается ко мне издалека, а я должен переводить то, что слышу. Но это трудно. — Он помолчал. — Это не выразить в словах! Дрожь — это дрожь, и ужасное — ужасно, и страшное и пугающее остаются страшным и пугающим. Изменить здесь что-то никто не может, но я должен, просто должен найти слова для всего этого.

Амалия подошла к скамье у печки.

— Вот на этой скамье вы сидели и разговаривали с Ольгой. О многих вещах, должно быть. Знаю только, что она выболтала тебе все наши беды. Деревенские говорят, ты задумал всех нас погубить, и на сей раз я в порядке исключения разделяю мнение Деревни. Ты нас выслушивал, потому что хотел раздобыть что-нибудь весомое, эдакий подарок для чиновников Замка, с его помощью надеялся обеспечить себе их расположение, — как будто их можно подкупить! Но роковая для тебя и милостивая к нам судьба стерла твои воспоминания. А теперь ты хочешь, чтобы Ольга снова рассказала тебе все, хочешь приготовить свое подношение Замку. Ты ничего не сумеешь выразить словами, а уж нашу-то жизнь и подавно! Убирайся! — крикнула она. — Вон отсюда! Вон! Вон! Не для того я порвала с Замком, не для того обрекла семью на бедствия, чтобы у нас тут обосновался такой человек, как ты, у кого на уме одно — попасть в Замок.

— А как же твой брат? — спросил К. — Варнава ведь, как известно, служит Замку.

— Сущий ребенок, — Амалия вздохнула. — Да мы радоваться должны, что служит. И все мы радуемся этому. Наши отношения с Замком не имеют ничего общего с твоими. Ты же и дружбу завязал с Варнавой лишь потому, что он посыльный Замка. Ты подумал: а вдруг он однажды принесет ответы на твои вопросы, даст тебе наконец избавление от мучений.

— Избавление? Неужели я должен рассказывать тебе сказки об избавлении, о каком-то рае, сказки, которые сочиняют и рассказывают людям, чтобы они были готовы выполнять то, чего от них требуют? О мире, где полным-полно птиц и рыб, цветов, запахов и песен, в то время как людям приходится вырубать каменный уголь в шахтах, не видя дневного света, а ночью спать в крохотных клетушках. Там, в вышине, огромное широкое небо, но нам не вынести его вида. Быть может, тот землемер, тогда, раньше, и правда искал не дружбы твоего брата, а дружбы посыльного, приносящего вести, смысла которых, правда, никто не понимает, да и посылают эти известия совсем не с той целью, чтобы кто-нибудь их понял. Или он хотел с ним подружиться, потому что посыльный знает и может показать дорогу в Замок. Но мне-то не нужно этого. Как попасть в Замок, я давно знаю. Я попытался рассказать Учителю, да он не поверил. Как попасть? Надо идти вперед, все время только вперед, даже если дорога петляет и ведет то на вершины, то в бездны. Дорога знает свое направление, и цель запечатлена на самой дороге. — К. глубоко вздохнул, переводя дух, и продолжал: — Что касается ответов, то их невозможно сообщить мне через третьих лиц, их нельзя и выманить у кого-то лестью, потому что лесть — это ложь, а добытое путем подкупа — обман. Ответы получаешь при встрече лицом к лицу, без посредников. — К. подошел к входной двери и распахнул ее. Дневной свет сияющим потоком хлынул в горницу. — Там, — он простер руку к Замку, который высился вдали, и вдруг К. почувствовал, что Замковая гора приближается, все ближе, ближе, и вот уже только свет дня стоял между ним и вершиной, свет дня во всем своем ослепительно-грозном блеске.

— Вроде снег пойти собирался, а теперь солнце светит так ярко, — сказала Амалия.

— И все-таки снег еще пойдет, — ответил К. и закрыл дверь.

Амалия села на скамью у печки. В сумраке ее лицо было почти неразличимо.

— Если ты так ясно видишь дорогу, — сказала она, — то почему просто не пойдешь по ней? Не хочешь — откажись от этой мысли и отправляйся куда-нибудь в другие края. А ты говоришь, что знаешь дорогу, может быть, ты и правда ее знаешь, да, не сомневаюсь, но ты по ней не идешь. И в то же время ты не идешь в другие края. Ты просто остаешься на месте, неизвестно зачем.

— И это внушает вам страх? — Взгляд К. терялся в сумраке. Там, во тьме, была глубина, предвестница окончательной потерянности, от которой его отделяло все меньшее расстояние. Эти люди были здесь у себя дома. И в сумраке они, наверное, чувствовали себя уверенно и спокойно, они были в безопасности благодаря чему-то, что, оставаясь незримым, говорило каждому из них: знай, я здесь, и если ты готов принять боль, ты меня найдешь. А он был посторонним. Почувствовав боль, можно закричать, если одолевает печаль, можно заплакать, но что делать, если ты чувствуешь, что постепенно пропадаешь? Должно быть, Амалия была права, посоветовав ему уйти. Но куда? — ведь нет никакой другой земли.

— Не надо меня бояться, — сказал он. — Дело не во мне. Если я расспрашиваю, каким я остался в ваших воспоминаниях, то делается это по воле Замка, я хожу по Деревне и расспрашиваю людей в соответствии с его желанием, раз мне дана такая возможность — расспрашивать других об их воспоминаниях. Когда-то у всех нас было то, что зовется родным домом. Теперь его нет. Когда и, главное, почему мы его лишились?

— Что касается нас, тут все ясно. Все из-за меня, — сказала Амалия. — Один из чиновников велел мне прийти к нему в «Господский двор», где останавливаются высокие господа, приезжая в Деревню по делам или на отдых. Деревенским, кроме тех, кто избран, не разрешается бывать в господских помещениях. Я же мало того, что не поблагодарила посыльного за то, что меня включили в число избранных, — я порвала и бросила ему в лицо клочки письма, в котором сообщалось, что меня пожаловали этой привилегией. Поэтому мы теперь бедствуем.

Прежде чем что-то сказать, К. долго смотрел на Амалию. Высокая, с белым, как алебастр, лицом, с тонкими руками, — совсем не такие, как руки Ольги, они спокойно лежали на коленях Амалии, и она глядела на них, словно стараясь как можно лучше запомнить свои руки, разорвавшие письмо, словно желая убедиться в том, что действительно сделала это своими руками. Совсем не трудно, подумал К., понять Амалию и почувствовать ее неутолимую жажду спасения, недостойной которого она себя считала. Даже ее подавленный страх легко понять: он, К. отнял у нее последнюю, пусть крохотную, надежду вернуть себе милость Замка. Потом он подумал, что так же, по-видимому, обстоит со всеми остальными, но только не с Амалией. Ей не давал покоя тот же вопрос, с которым К. проснулся однажды утром, ее мучила та же неуверенность, что гнала и гнала его все дальше на чужбину. Но если во время странствий от Замка к Замку просторы страны, их снедающая красота и отвратительное равнодушие, словно зеркало, отражали его потерянность, то вокруг Амалии, никогда в жизни не покидавшей Деревни, все застыло, воплотившись в словах: «Не так, не так», и слова эти были точно каменные — неподатливые и твердые.

— Нет, — сказал он. — Не в этом ваша беда. Ты порвала с Замком, потому что ты веришь в Замок, как верят все остальные, с тем же отчаянием. Но есть и разница: ты сознаешь свое отчаяние, сознаешь и то, что оно вызвано вашей тоской и вашим восхищением Замком. Утром, при пробуждении, ваша первая мысль — «Замок», а вечером это ваша последняя мысль перед тем, как заснуть. Наверное, он вам даже снится. Вы думаете, там, в Замке, есть кто-то, кому ведома истина, она для него естественна, как естественна для человека жизнь с того дня, когда он родился на свет. А может быть, тот, в Замке, владеет истиной даже в большей мере, чем люди своей жизнью. Потому что в действительности вы давно отдали вашу жизнь в залог Замку, а значит, вы отказались от жизни, заменили жизнь ожиданием, и все — ради некой надежды, более чем сомнительной надежды, если вообще не абсурдной. Ты, Амалия, взбунтовалась против Замка, потому что ты верила в его честность, его заботу и участие, ты взбунтовалась, желая добиться от него благосклонности и доказательств любви, но любви-то нет. Замок не способен любить. У Замка нет ни симпатий, ни склонностей, он непричастен к жизни Деревни, и его закон не имеет ничего общего с той честностью, какой вы требуете друг от друга, когда, например, ждете, что за хорошую работу будет достойная плата, что всякое обещание, коли оно дано, будет исполнено, и так далее. Закон чести был бы своего рода договором, неважно, высказанным вслух или нет. Но невозможен договор, который бы обязал сильного спешить на помощь слабому, если только сами люди не заключат между собой этот договор. Невозможен договор с Замком, который освободил бы Деревню от ее зависимости. Следовательно, Деревня и не зависит от Замка. Скорее, дело обстоит противоположным образом. Как раз потому, что Замок давным-давно предоставил вам право жить жизнью, которая там, наверху, — К. кивнул в сторону окна, — никого не интересует, Замок стал зависимым от Деревни, он зависит от ее веры и бездумной покорности, а в Деревне все люди свободны, хоть это и ужасная свобода, и все они верят и своей верой пытаются обмануть себя, скрыть, что их свобода ужасна. В конце концов, ведь деревенские сами выдумывают всевозможные законы и распоряжения, которые потом возвращаются к ним под видом законов Замка. И ты, гордая Амалия, играешь в этой игре именно ту роль, которую на словах отрицаешь. Отрицая, ты еще лучше играешь свою роль, несмотря на всю ее смехотворность, ибо ты преклоняешься перед господским величием.

Амалия слушала, открыв рот.

— Что ты себе позволяешь! — воскликнула она. — Ты вообразил, будто понимаешь, что такое Замок, потому что кто-то тебе о нем рассказал, ты вообразил, будто понимаешь и меня, и всех нас, нашу жизнь, потому что тебе рассказала о ней Ольга. Уж не знаю, что она тебе наговорила! Наверное, она не лгала, но и не все было правдой. Ты думаешь, что знаешь что-то, но не знаешь ничего. Где ты был, когда строился Замок, и еще раньше, когда здесь появились холмы и леса? Где ты был, когда над этой страной впервые взошло солнце, где был, когда крестьяне начали возделывать землю? Где был ты, чужой человек, когда начиналась жизнь?

— Нигде, — ответил К. — Нигде, как все мы.

— Тогда чего ты хочешь?

«Я хочу покончить с моим старым миром, — подумал К., внезапно охваченный отчаянием. — Я должен покончить с моим старым миром, чтобы смог явиться новый. Я, искалеченное существо, из-за отвращения и страха родившееся лишь наполовину, я, первый и последний завоеватель». — Испуганный этой мыслью, он какое-то время молчал.

— Я хочу найти начало, — сказал он спустя несколько минут. — То, с чего все началось. Я не хочу просто наблюдать и ждать. Люди ждут и растрачивают жизнь на ожидание, как будто нынешняя жизнь — лишь что-то временное, а истинная жизнь — впереди. Но это не так — наша жизнь — здесь и сейчас.

— Какое начало будет у истории, которую ты хочешь написать? — спросила Амалия.

— Однажды в Деревне появляется незнакомец. Он полон доверия к людям — иначе он спрятался бы в лесу или под мостом, через который ведет дорога в Деревню. Он приходит измученный и голодный. Его встречают подозрительно. Его не выгоняют, но в то же время ему отказывают в пристанище. Ему предоставляют крохотную возможность жить, но одновременно злятся на то, что он живет. С ним разговаривают, но это пустая болтовня. Его след теряется, словно он никогда не приходил в Деревню и не уходил из нее. Его нет. Он пропал, как надпись на доске, которую стер учитель, закончив урок. И однажды, совсем неожиданно, его находят на улице, он умирает — все так говорят, — в грязном углу возле кучи отбросов.

— Нехорошая история.

— Да, — согласился К. — И, наверное, я ее неправильно рассказал. Может быть, он приходит в Деревню с глубоким недоверием и страхом и заранее предвидит все, что с ним случится, но все-таки приходит, потому что другой возможности у него нет, потому что дорога ведет именно сюда или потому, что нигде больше ему не разрешили остаться.

— Да... Эта история ничуть не лучше, — сказала Амалия. — Выходит, ты сам не знаешь, какое у нее начало. Но ты хоть знаешь, чем она закончится?

— У нее нет конца. Она повторяется бесконечно.

— Зачем тогда рассказывать? — Амалия посмотрела К. прямо в глаза. — Зачем трудиться что-то записывать, если нет решения? Зачем говорить, если с таким же успехом можно молчать? Только для того, чтобы лучше спрятаться? Ты же знаешь, и мы все знаем — в конечном счете спрятаться никогда не удается.

К. покачал головой. Как ему хотелось возразить, несмотря на то что он должен был признать — Амалия права. «В конечном счете не удается». Так и было. И поэтому он не мог промолчать:

— Может быть, тот К., о котором вы все время говорили, был послан вам как испытание. — К. сказал это, не потому что надеялся изменить взгляды Амалии, его раздражал, скорей, ее непререкаемый тон. — Может быть, тот человек был избран, чтобы испытать вашу способность к состраданию, и ни у кого такой способности не оказалось. А может быть, его задачей было проверить честность закона, проверить то, благодаря чему мы живем. В таком случае у того К. есть кое-что общее со мной.

— Мы тебя приняли, — шепотом возразила Ольга.

— Все дело в том провале, в том промежутке времени, о котором нет записей и о котором никто ничего не может или не хочет сказать. Речь идет о том зримом, увиденном воочию, чему нет имени, — быть может, потому нет, что оно слишком ужасно, или слишком жестоко, или слишком банально, и это наш мир. Его видишь и не видишь, потому что видишь изо дня в день. Его слышишь и не слышишь, потому что все в нем повторяется ежечасно. Или ты видишь его и слышишь и одновременно ты знаешь, вернее, думаешь, что знаешь: в этом мире ничего нельзя изменить. Поэтому стирают образ, имя, наконец воспоминания.

— Стерлись — значит, стерлись, — грубо оборвал его Варнава.

— Но их невозможно стереть. Их можно только загнать в глубину, и тогда из нее поднимаются наши ночные призраки.

— Послушай-ка, — Амалия пренебрежительно махнула рукой, — говорят, тебя каждую ночь мучают страшные сны?

— Фрида сказала?

— Помощники сказали, а может, и Фрида. А мы вот снов не видим.

— Никогда?

Амалия кивнула, как показалось К., из духа противоречия.

— Вот до чего вы дошли... — К. снова подошел к окну и долго, не отрываясь, смотрел на Замок. — Замок подчинил себе даже ваши сны, — сказал он затем. — Подчинил, принизив их. Но голос, который хочет говорить, убить нельзя. А он хочет говорить. Если молчишь, он оглушительно звенит в ушах, если зажмешь уши, не поможет — голос кричит в тебе самом, внутри. А если приучишь себя не обращать на него внимания, он будет говорить зримыми образами. Днем это тени, в которых тебе вдруг видятся люди, звери, умершие и живые, они появляются там, где ничего и никого нет, а ночью это сны. Мы видим, как воскресают мертвые, как умершие гуляют в садах, потому что никакая тень, я уверен, не может появиться вне тела, каким бы пошлым и подлым оно ни было. Тени без тела нет.

— Пошлым и подлым, — повторила Амалия. — Почему ты так сказал?

— Разве оно порой не бывает таким? — спросил К., и вдруг у него перед глазами явственно выступила картина: он лежит в грязном углу возле хлева. Лежит и не может даже пошевелиться, на потеху деревенским, связанный и беззащитный.

Амалия звонко расхохоталась, глядя куда-то вверх.

— Варнава! Послушай-ка, — обернулась она к брату, — вот она, его проблема! И как мы раньше не догадались! У мужчин порой бывают такие странности, и мужчины знают, как от них избавиться. Пойди-ка, приведи ему девку. Тогда он наконец оставит нас в покое.

Варнава залился краской, К. нахмурился, исподлобья поглядев на Амалию.

— Для тебя, похоже, все средства хороши, лишь бы уйти от ответа, — сказал он, покачав головой. — Умница Амалия. Нет, наверное, такой глупости, какой бы ты не совершила, и нет обмана, на который ты не пошла бы, чтобы избежать ответа. Но я ни глупости, ни обмана не приму. Посмотри на меня! — Он подошел к Амалии и, взяв за подбородок, приподнял ее голову, так что она была вынуждена посмотреть ему в глаза. — Посмотри на меня! — повторил К. — Это тело, отвратительное, подлое тело, или просто тело, какое есть, — где оно находилось в то время, о котором умалчивает протокол? Говори! — И, обернувшись к остальным, сказал: — Говорите же!

Амалия страшно побледнела.

— Никогда не трогай меня, — тихо сказала она. — Никогда! Ни ты, ни кто другой, — она подхватила подол юбки и вышла из комнаты.

Ольга, давно слушавшая молча, неподвижно стояла посреди комнаты и не произносила ни звука, прижав ладони ко рту. Ее плечи дергались, словно она подавилась куском и никак не могла его проглотить.

— Ты тоже не хочешь сказать? — спросил ее К.

Вместо ответа она издала какой-то хрип, опять попыталась что-то произнести, но слову «нет» не удавалось пробиться сквозь преграду ее губ. И она только молча трясла головой, все сильней и сильней, пока Варнава, обняв ее за плечи, не начал мягко гладить по спине. Так и стояли они, словно три изваяния: Ольга, застывшая, немая, обнявший ее Варнава и К., погрузившийся в мрачную задумчивость. Ольга, безусловно, сказала бы все, что знала, если бы он вел себя более благоразумно, подумал К. Спокойная беседа, несколько ничего не значащих фраз, шутка, пожалуй, любезный комплимент ее платью — женщинам такие вещи особенно приятны. Он украдкой разглядывал девушку. Ольга понемногу начала выходить из оцепенения и тихо всхлипывала. И вдруг К. устыдился того, что глазеет на нее. Она была такой трогательной в своей беззащитности, никто на свете не мог быть более беззащитным, обнаженным, из-за попыток Варнавы утешить ее, из-за сострадания, которое К. почувствовал к ней. Что нравится слушать женщинам и что — мужчинам? Как надо говорить с людьми? Ему показалось, что он здесь все время говорил на иностранном языке, использовал чужие слова, у кого-то позаимствованные, да, он говорит чужими словами, которые ни до кого не доходят.

В известном смысле Амалия, видимо, была права, сказав, что самое лучшее — молчание. Молчание может быть милосердным, если ты согласен подчиниться и отречься от самого себя. Тогда молчание уже не источает холод, перестает быть безжалостным судией, каким оно так часто бывало в его, К., жизни, молчание становится теплым и полным кротости. К. передернул плечами.

— Я пришел не за тем, чтобы просить тепла и ласки, — произнес он с горечью. — Вы мне не ответили, ну хорошо, я не буду спрашивать, и все-таки от своего вопроса я не откажусь.

«Вопрос останется и последует за мной, — думал он, — куда бы я ни направился. Более того: я целиком и полностью предался своему вопросу, позволил ему завладеть мной, этот вопрос стал мной. Я сам стал вопросом — тело и жизнь, все стало неотвратимым и неизбежным вопросом. Я должен идти по дороге, которую выбрал, просто идти вперед и вперед, все дальше, куда заблагорассудится». При этой мысли его охватило приятное чувство. Как будто впереди открывалось что-то совершенно новое. Наверное, так чувствует себя ребенок, делая первые самостоятельные шаги в пространстве, не направляемые рукой другого человека. Но в тот же миг К. осознал и то, что, раз уж он сам, по своей воле, отказался от защиты, никто и ничто его уже не сможет остановить, и дорога будет бежать вперед и вперед, все дальше, пока не оборвется бесконечным падением в бездну, ибо его вопрос и есть бесконечное падение в бездну — цепь падений, переходящих одно в другое, и — окончательная потерянность. Новое означало близость конца.

Тем временем Ольга несколько успокоилась, и голос снова начал ей повиноваться. Хрипло и тихо она сказала:

— Раньше я восхищалась твоим нежеланием сдаваться, а теперь я как раз из-за этого боюсь тебя. И еще: боюсь за тебя. Когда-нибудь ты захочешь снова оказаться в том состоянии, в каком мы тебя нашли, захочешь быть последним среди нас, но все-таки — одним из нас.

— Этот беспомощный лепет о том, что может со мной случиться, — означает ли он, что я все же — один из вас?

— Ты даже этого не понял.

— Конечно, — ответил К. почти весело. — Потому что нечего тут понимать. А может, это другие ничего не поняли. Нет, нет, — поспешил он добавить, — мне кажется, я понимаю, о чем ты говоришь. Нужно помнить о том, что ты гость. И еще, что только если повезет, ты — гость, которого терпят. Стоит лишь включиться в эту игру, и другим ничего не останется, кроме как смириться с нежелательным присутствием неприятного пришельца, если они не хотят стать убийцами. Известно ведь, что за все приходится платить. Таков порядок Деревни, но это не тот порядок, о котором толкуют крестьяне. Птица летает, рыба плавает, хлеба созревают, солома жухнет, а крестьяне все это наблюдают и принимают как данность. Они не задают вопросов, не требуют объяснений, да и зачем? Их не интересует ни замысел, ни обычай, пока все идет своим чередом. Крестьянам плохо, только когда привычный порядок нарушается. Но я-то не крестьянин, и я не рыба и не птица. Я задаю вопросы. И никто не заставит меня замолчать.

— Ты ждешь от нас признания? — спросил Варнава, с широко раскрытыми от ужаса глазами.

Они молча глядели друг на друга. И в наступившей тишине К. увидел все с невероятной отчетливостью: тонкие линии на Ольгиной шее, возвещавшие старение, и родимое пятно на ее щеке, и лицо Варнавы с мягкими чертами, уже начинающее дрябнуть, отчего он был похож на старого мальчика, и повисшую на нитке пуговицу его куртки. К. услышал тиканье часов, которого до сих пор не замечал, тихое потрескивание деревянных балок, по которым, наверное, бродила кошка, он ощутил запах тлена, которым веяло в этом доме, увидел обтрепанный подол Ольгиного платья, и ему показалось, что все шорохи, зримые образы и запахи существуют сами по себе, а не обитают под одной крышей.

— Уходи, — сказал Варнава. — Прошу тебя, уходи и никогда больше сюда не возвращайся.

И К. покинул их, как покинул Старосту и Фриду, и места, где ничто его не удерживало, и дороги, по которым прошел.

На улице пахло снегом и внезапно наставшими морозами, студеным воздухом ранних зимних сумерек. Никогда еще, за все время скитаний, не встречала К. такая неприязненная, такая ничего не обещающая весна. Раньше ты узнавал приход нового времени года по свету, подумал К., и по запаху. Лето пахло силой, зима - приятной усталостью, весна — беспокойством, а осень пахла сытостью, бьющей через край жизнью, изливающейся на землю пестрыми красками. Свет всегда вращал колесо времени. Огонь и нежность, иногда — спокойный самодостаточный блеск.

Некоторое время К. бесцельно бродил по округе, по местам, которые уже знал, или заглядывал в незнакомые уголки. Порой казалось, что за ним следит из окна какая-то тень, но когда он оглядывался, в окне никого не было видно. Тихо стояли дома вдоль пустой деревенской улицы. Дойдя до моста, К. остановился. Нигде весна не проявляла себя так рано, как на берегах ручьев. Ее приход был слышен в изменившемся журчании воды, весна окрашивала в более яркий цвет голые ветви, еще до того как на них появлялась первая зелень и повсюду властно вспыхивали краски. Стоя на берегу, К. долго смотрел на воду, которая текла мимо, словно времени не существовало, а была лишь бесконечность. Наконец он спустился по откосу и сел у самой воды.

Когда он снова поднялся наверх, полдень давно миновал. По деревенской улице навстречу ему бежала чем-то взволнованная Фрида.

— Где ты пропадал так долго? У Варнавы и его сестер ты провел чуть больше получаса, на дороге, ведущей к Замку, тебя тоже не видели.

— Я был у ручья, — ответил К. Фрида посмотрела на него недоверчиво. — Идем, покажу. — Взяв Фриду за руку, он пошел назад, к мосту.

Она не возражала, и все-таки К. почувствовал, что в душе она против. Спустя некоторое время Фрида не выдержала:

— Но раньше ты никогда не ходил к ручью!

— Никогда?

— Никогда!

— Ну и напрасно. — Он показал ей место, где сидел, и заговорил о рыбах, на которых смотрел с берега, о резвых пятнистых форелях. — Можно подумать, зима никогда не кончится, — сказал он, — однако рыба уже поднялась наверх, и тени сегодня не такие серые. Когда свет окрасит их лиловым, все сразу изменится. Но до того, конечно, будет еще сильный снегопад, и, может быть, не раз.

— Откуда ты все так хорошо знаешь? — усмехнулась Фрида.

— Но я же землемер, верно? — ответил К. — Тот, кто из года в год ходит по округе, измеряя земельные участки, видит не только свой аршин и треногу. Он видит землю, ее движение. Он слышит, как вздыхает земля и как молчит, он чует запах смерти и учится ненавидеть ее или любить.

Фрида рассеянно кивнула:

— Ну да, ты же городской. Ведь ты говорил, что приехал из города.

— Кажется, да.

— Кажется? — Фрида наклонилась над ручьем. — Не вижу никаких рыб.

— Они уплыли.

— И ты здесь сидел? На снегу? Господи, а вдруг ты простудился? На тебе только плащ. Смотри, береги плащ, взамен ничего нет.

— Взамен никогда ничего не бывает, — заметил К. и отстранился от Фриды, начавшей отряхивать его накидку. — Перестань! Я рассказываю тебе о первых приметах весны, о том, как ее узнать, вопреки мнению Деревни и крестьянским предрассудкам, а ты тут отряхиваешь меня, как нянька или всполошившаяся служанка.

— Да ведь вещи взяты взаймы, — упрямо возразила Фрида. — А к нянькам и служанкам не следует относиться пренебрежительно.

— Да, конечно, не следует. — К. вдруг, резко повернувшись, сбежал вниз по откосу и быстро пошел над самой водой вверх по течению ручья. Фрида, подобрав подол, пустилась вдогонку по берегу, но бежала она медленнее, чем К., который, казалось, совсем не замечал, что снова и снова проваливается одной ногой в воду. Наконец Фрида остановилась.

— Постой! — крикнула она, — Да постой же! Обед уже готов, тебя ждут!

Но К. убегал все дальше, пока Фрида не потеряла его из виду. Вскоре он перестал слышать и ее голос. Выше моста он вскарабкался наверх по откосу и побежал дальше по дороге.

Он бежал, и в его мыслях бежали, не разбирая дороги, предметы, времена, все, чего он не понимал. Он бежал и бежал, ноги несли его с удивительной, небывалой легкостью, как будто земля отталкивала его, а воздух подхватывал и не давал упасть. Он бежал вдоль ручья, потом повернул назад, снова оказался у моста и побежал дальше, мимо дома Старосты, мимо школы, слыша только шум своих шагов и дыхания, гудевший в мозгу. Над Замковой горой сгрудились всклокоченные снеговые тучи, К. мельком посмотрел на них, не останавливаясь, он бежал, согнув в локтях руки, слегка взмахивая ими, лишь невысоко поднимая ноги, бежал как во сне, словно вся его жизнь, всякая его мысль и всякое чувство обратились в этот бег. Он добежал почти до дома Варнавы. Лишь тогда он остановился и лишь тогда заметил, что задыхается, в легких кололо, он жадно глотал воздух раскрытым ртом.

Приди в себя, подумал он, бегуны — это посыльные, а тебе нечего передать людям, разве что вопрос, который имеет значение только для тебя. Это не вопрос, который отец задает сыну, напротив, это вопрос сына отцу, слуги — господину, червя — подошве, которая его раздавит. Безусловно, это не какой-то пустяковый вопрос, но для других людей он не имеет значения.

«Приди в себя, — мысленно повторил он еще раз. — Ты не посыльный». Но затем он подумал, что посыльные, наверное, передают людям вопросы других людей, и он, сам ничего не предпринимая, совершенно ненамеренно оказался, быть может, в роли посыльного, принесшего послание, о котором сам он ничего не знал, о значении которого едва догадывался. Он поднял голову. По небу ползли темные снеговые тучи. К. глядел на них до тех пор, пока небо не заволокло полностью. Тогда он повернул назад и теперь уже неторопливо зашагал к постоялому двору «У моста». Он весь взмок и тяжело дышал, однако усталость была приятной. Мысль о том, что он оказался способным на столь большую затрату сил, преисполнила его удовлетворением, и еще большее удовлетворение он почувствовал, подумав о том, что если бы не бежал по кругу, а пошел прямо, то добрался бы до Замка.

Дверь постоялого двора он открыл чуть ли не радостно.

— Конечно, он сошел с ума, — услышал К. голос Хозяйки, когда бесшумно переступил порог трактирной залы. Все были на месте: Учитель, Фрида, Артур с Иеремией, несколько крестьян. Хозяин сидел, прислонившись к изразцовой печи в углу. Никто не заметил К., — так жарко обсуждали они его странное поведение: взял и ни с того ни с сего сиганул с берега прямо в воду.

— Нет, не прямо в воду, — поправила Фрида.

— Конечно, сумасшедший, — заговорил Учитель. — Другого объяснения нет. Может, он давно уже спятил, да только мы не сразу заметили, потому что Замок нас не предупредил заранее. А может, раньше он был только чуточку ненормальный, а теперь свихнулся окончательно, ведь у него в прошлом трагическое бытие бродяги. От такой жизни всякий спятит.

— Ха-ха! Трагическое бытие бродяги! Сам виноват, вот что я вам скажу. — Это снова вступила Хозяйка. — Готова поспорить: он все устроил нарочно!

— Вдруг без всякой причины завел разговор о рыбах, — мрачно сказала Фрида. — Сумасшедший. Да, он сам так сказал однажды про себя.

— Вот то-то! -сказал Учитель.

К. подумал: «Вот сейчас и начинается ее предательство. Она начинает рассказывать обо мне другим. И рассказывает не то, что знает, а то, что они хотят услышать».

— Кто знает, что-то еще будет...

— Луна! — вдруг сказал Учитель. — Он наверняка будет говорить о луне.

— А потом завоет на луну, — добавил Артур. — Я думаю, не стоит он того, чтобы о нем беспокоились.

— Помните о Замке! — сказал Учитель. — Может быть, нам все-таки следует пойти поискать этого сумасброда?

К. кашлянул.

— Не нужно, — сказал он. — Он снова явился, хотя, кажется, слишком рано. Извините, что помешал заседанию вашего совета.

Все разом примолкли. Крестьяне сделали вид, будто продолжают беседовать о безумствах непогоды, — в эту минуту, как по заказу, снова пошел слабый снег. Вместе со снегом на Деревню опустились ранние сумерки, и теперь, когда все замолчали, они тяжелой тенью лежали на всех предметах, на лицах людей, и даже свет ламп над столами, казалось, потускнел.

— Вот, — сказал К., нарушив тишину, и выложил на стойку небольшой завернутый в клеенку пакет. — Нашел на земле перед дверью.

Фрида развернула пакет. В нем оказалась книга без титульного листа. Под любопытными взглядами крестьян она стала переходить из рук в руки, Хозяйка взвесила томик на ладони, Хозяин осторожно взял его двумя пальцами, наконец книга вернулась к Фриде. Она раскрыла ее, надеясь найти название или какую-нибудь помету, по которой удалось бы установить владельца, но, начав листать, обнаружила, что все страницы в книге чистые.

— Что же это? — удивилась Хозяйка.

Фрида покачала головой. К. наблюдал эту сцену, скучая. Как все они дивятся книге и ее белым страницам! Белы рученьки, белее снега, промелькнуло у него в мыслях, — вроде бы, начало сказки, продолжение которой еще нужно придумать. Черная тьма, — потом появится и она, по-видимому, ее не избежать, а все прочее возникнет, когда ты будешь писать, решив завершить что-то, что не может быть завершено по-другому, или надеясь освободиться от чего-то, неважно, что бы это ни было.

— Это для меня, — сказал он и взял книгу у Фриды. — Замок ответил!

— Ну и что же он ответил? — грубо спросила Хозяйка. Она уже не просто напала на К. с обычными ехидными замечаниями — сейчас она побагровела от злобы, которую пыталась прикрыть насмешливым тоном: — Замок ответил! На что ответил-то? Уж не на тот ли сон, о котором ты однажды рассказывал? Тебе что-то снится, а Замок отвечает на твои сны? Дай-ка сюда книгу, уж конечно, она не для тебя. — И Хозяйка протянула руку.

К. на глаз прикинул расстояние между нею и собой, измерил вдруг образовавшуюся между ними пустоту. Эта женщина явно ожидает, что он унизится и преодолеет разделяющее их расстояние. Как же плохо понимают его все эти люди, с их усердием, с их слепым рвением, ведь все может скоро закончиться, и ничто не помешает воспоминаниям исчезнуть. Скорей, скорей, вопреки леденящей медлительности, с которой обычно происходят события. Быстро кинуть взгляд в прошлое, в заросшие папоротниками дремучие леса, другой — на могилы, и еще второпях оглянуться на свое детство, которое ни он, ни Фрида не могли воскресить. Может быть, они, оглянувшись назад, видели резную деревянную лошадку, платок, может быть, Хозяйка видела там, в прошлом, не одни лишь пивные кружки, а он, К., видел камень на земле или чашку с чаем, запах которого означал детство, и дороги, дороги. К. почувствовал, глядя на этих людей, что его гложет гнетущая тоска, и ему показалось, что только и останется ему это чувство, бывшее чувством уже состоявшегося прощания, хотя прощание было еще впереди.

— Замок ответил, на что — не имеет значения, — твердо сказал он и направился к лестнице.

Фрида поднялась за ним и вошла в комнату. Она запыхалась и говорила с трудом:

— Нет, в самом деле, стоит тебе появиться, как все становится каким-то ненастоящим. Что ни день, сплошные сюрпризы, и вот опять какой-то новый поворот!

— Что ни поворот, то новая жизнь, — ответил К., стаскивая мокрые сапоги и переодеваясь.

— Хорошо, — Фрида кивнула, — что ни поворот, то новая жизнь, но чья это жизнь? Жизнь землемера или жизнь его якобы существующего двойника? — Она все еще не отдышалась. — Книга... Если Замок действительно прислал ее тебе...

К. вытащил дорожную сумку и начал складывать свои немудреные пожитки.

— Вдобавок книга с чистыми листами! — продолжала Фрида. — В Деревне вообще ни у кого нет книг, разве что у Учителя. — Лишь теперь Фрида заметила, что К. укладывает сумку, и ахнула: — Что ты делаешь!

— Укладываю вещи, — ответил К. — Хватит с меня трех ночей на этом постоялом дворе.

— Куда же ты?

— Разве здесь нет другой гостиницы?

— Она только для чиновников.

— Стало быть, и для меня. Будучи землемером, я, между прочим, являюсь служащим Замка, и, надо полагать, не какой-нибудь мелкой сошкой: измерение земель — работа серьезная, ее не поручают легкомысленному человеку.

Фрида растерянно комкала тряпку для пыли, которую почему-то держала в руках.

— Та гостиница — не для нас, — сказала она. — Не для таких, как мы. Там останавливаются... — Она не договорила. — Ты же сам знаешь, кто.

— Нет, — возразил К. — Ничего я не знаю. Потому что нет ничего достоверно известного.

— Есть, — упрямо возразила Фрида.

— Нет, — повторил К. — Для кого другая гостиница?

— Опять затеваешь свою игру!

— Ну да, конечно! — выдержка начала изменять К. — Я тут пою и пляшу и корчу рожи. Ведь так ведет себя тот, кто играет? А какой текст я должен произносить?

— Свой, — ответила Фрида.

К. удивленно уставился на нее.

— Мой текст, — задумчиво произнес он. — А ты говоришь твой текст... Да, именно это мы должны делать. — Он посмотрел на свою сумку. — Если бы я только знал текст. Какой он, мой текст? Я никогда его не видел. Он всегда представлял собой истории, произошедшие с другими, мысли других, заповеди других. — К. бросился вытаскивать из сумки вещи, которые только что сложил в нее.

— Моя рубашка. Моя? Это моя рубашка? Это мои руки ее достают, это мои руки сжимаются в кулаки? Я — это я? Прошлой ночью, когда мы говорили о любви, наверное, можно было найти ответ на вопрос, что такое любовь: свободное узнавание себя в другом человеке, свободное от чужих мнений и взглядов. Быть принятым таким, какой ты есть.

— Прекрати, — без всякого выражения сказала Фрида.

— Почему? Я нарушил какую-то инструкцию?

— Ты меня пугаешь.

— Браво! — К. опустил руки. Иногда, в прежние дни, когда он искал свою мать, когда ждал ее, стоя за дверью отцовского кабинета, именно эти слова обрушивались на него: «Мама, это я. — Ты меня пугаешь. — Я искал тебя. — Нельзя так пугать меня лишь из-за этого. — И его умоляющие глаза: неужели это так ужасно — увидеть меня... — Конечно, нет, дорогой мой, но нельзя же так, вдруг, неожиданно... Неожиданно и без приглашения!» Вот и здесь все говорили с ним точно так же. К. взмахом руки отбросил воспоминание. — Типично женская манера: не имея других аргументов, заявлять: ты меня пугаешь! Все сложности сразу взваливаются на другого.

— О нет, это типично мужская манера — все вот так толковать! — воскликнула Фрида. — Это мужчины обижаются, если все вокруг вертится не вокруг них!

Скажите, пожалуйста! А как же Кламм? — подумал К. Значит, правильно — всего требовать и ничего самому не давать. Но Кламма она любила, если, конечно, верить рассказам; следовательно, его, К., она не любила. Итак, это выяснено. Ну и ладно. Это освобождает его от любых обязательств. Он свободен. Но, бросив взгляд на Фриду, последний взгляд, — так он думал, — К. почувствовал, что окончательность этого итога ему тяжела.

— Не предстоит ли еще один поворот? — спросил он, чтобы отвлечься от этой мысли. — Согласно протокольной записи Замка, мы однажды провели вместе ночь. Ты хотела, чтобы это была последняя ночь. Надо полагать, сегодня твое решение не изменилось?

— И это тоже чисто мужская манера, — вот так переводить разговор на другое.

— Так что ты решила насчет последней ночи? — настойчиво требовал ответа К. — Ты ведь придаешь ей огромное значение. — Он понимал, что загоняет Фриду в тупик, но не мог иначе. «Ты не должен так относиться ко мне», — явственно прозвучало в его мыслях. И его тогдашний ответ: «Должен. Я заколдую ночь стихами, а наутро внезапно распахну окна и впущу в комнату день. Да, я такой».

Фрида стояла перед ним, скрестив на груди руки.

— Каким грубым ты иногда бываешь. Не знаю, наверное, ты не понял, что я имела в виду. О чем ты думаешь! Сперва я надеялась, что ты — тот, другой, потому что тогда в Деревне установился бы порядок. Теперь же мне страшно подумать, что ты — тот, другой, и одновременно я боюсь, что ты — не он, потому что если ты и он — не один человек, то все, что сейчас происходит, — это бунт. — Она начала собирать разбросанные на полу рубашки К. и складывать их в дорожную сумку. Изредка она в нерешительности поднимала голову и смотрела на К. так, словно видела впервые. — Поглядеть на тебя, ни за что не подумаешь, что ты способен поднять бунт: всегда ты немного усталый или скучаешь, в тебе, можно сказать, есть какая-то смиренность, правда, порой у тебя вырываются грубые слова, а вот движений резких я за тобой не замечала. Но зато ты непослушный! — с силой заключила она. — Мне кажется, твое непослушание идет от упрямства.

— А тот, другой, был с тобой грубым? — смущенно спросил К.

— А иначе чем объяснить насилие?

— Он причинил тебе боль?

— Нет, — быстро ответила Фрида, но тут же поправилась: — Да. Для этого вовсе не нужны кулаки. Иногда желание уже означает насилие.

— У меня его нет.

— Вот в такие моменты ты словно один из нас. — Она помолчала, подумала и опять исправилась: — Нет, ты совсем не такой, как мы. У нас нет желаний, но есть влечения, по крайней мере Замок влечет нас к себе. А тебя ничто не влечет. Конечно, ты, как упрямое дитя, не желаешь отступаться от своих замыслов, что бы ты там ни замышлял, и в то же время поневоле начинает казаться, что твои планы ничего для тебя не значат, тебе неважно, увенчаются они успехом или нет. Для тебя все едино — и хорошее, и плохое.

К. смотрел на нее задумчиво.

— Не смотри на меня так! Стоишь тут, будто ты заместитель другого человека, нанялся к нему на службу без всякой охоты, а этот другой на самом деле живет вместо тебя...

— Ненаписанный текст, — перебил ее К. — Ты только посмотрим, что со мной стало...

Но Фрида не слушала:

— Ты ничего и никого не ждешь, не ждешь даже того, что с тобой случится, ты просто присутствуешь, из упрямства, повторяю, но вместе с тем так, словно тебя ничто не касается. Это жестоко. Твое равнодушие жестоко.

— Я не жесток, — возразил К. — На самом деле я и не равнодушен, хотя нередко мне хотелось относиться ко всему равнодушно.

— Вот видишь! Это и есть жестокость.

— Просто я не хочу, чтобы мне лгали! — снова вспылил К. — А чем еще защититься от лжи, если не равнодушием? Стань равнодушным, и ложь утратит цель. Лгать человеку, который ищет правду, — вот что жестоко.

Фрида недоуменно покачала головой:

— Ну, о чем ты опять? Правда, ха! Правда!

— Вот именно, правда.

— Ты хочешь погибнуть.

Пораженный этими словами, К. некоторое время молчал, потом кивнул и тихо сказал:

— Наверное, хочу.

— Йозеф К.! — крикнула Фрида. — Ты не можешь ставить жизни какие-то условия! — Она начала быстро ходить по комнате взад и вперед, растерянная и в то же время вне себя от гнева, а К. с удивлением подумал, что минуту назад Фрида высказала его собственные мысли, — пусть по-своему, в другой связи, но это были те самые мысли, которые его мучили, и еще он подумал, что они с Фридой в этом разговоре движутся по кругу, словно исполняя некий ритуальный танец. Иногда Фрида понимала ход его мыслей и, поняв, не обрушивалась с проклятьями, а иногда, очень редко, и он ее понимал. И, словно угадав мысль К., Фрида вдруг начала как-то странно двигаться по комнате: шаг вперед, шаг в сторону, и назад, вперед, в сторону, назад. И К. вслед за ней стал двигаться так же. Мне следовало бы почтительно относиться ко лжи, подумал он. В сущности, ложь есть всего лишь бессильное желание родиться на свет, — и вместе с Фридой К. делал шаг вперед, в сторону, назад, и так все снова и снова, пока наконец Фрида не заметила, что происходит что-то странное, и в испуге остановилась.

— Йозеф... — она села на край кровати. — Ты же над всем насмехаешься. — Она посмотрела на свои руки, на колени, потом на постель. И сразу тесно сдвинула колени и натянула юбку до самых щиколоток.

Они смотрели друг на друга, потом — в землю, потом — куда-то мимо друг друга, стараясь не встретиться взглядом. Снизу из трактира доносились голоса, с улицы — стук колес. К. подошел к окну. Он увидел, что к постоялому двору съезжается множество повозок, все они были пустыми, только возницы сидели на козлах. В эту минуту первая повозка остановилась, и крестьянин, сидевший на козлах и правивший лошадьми, поднял голову и посмотрел прямо в глаза К.

К. отскочил от окна. Они приехали за тобой, подумал он. Последнее странствие, последний этап. Но он еще не готов отправиться в путь! Сумка, так и не уложенная, стояла посреди комнаты на полу, но не в ней дело. К тянущей боли во всем теле примешивалось что-то еще, что упрямо восставало против вдруг нахлынувшего тоскливого чувства и чуть ли не весело приказывало: выше голову, расправь плечи, напряги мускулы и прыгай, прыгай, как Фрида; меж тем Фрида сидела тут же в напряженной позе, сгорбившись, и смотрела на него снизу вверх.

— Повозки приехали, — сказал К.

— Значит, пора идти, — она вскочила.

Итак, Замок задумал его обмануть.

— Прислали книгу для моих будущих записей, — сказал он с горечью, — но не оставляют на них времени.

— Нет, ну почему же? — не согласилась Фрида. — Времени у тебя будет предостаточно.

— Нет. И ты это знала.

Фрида резко отрицала это и принялась уговаривать К.:

— Раз повозки приехали, и не одна, а несколько, значит, нам дают сигнал, что пора ехать. Нас и деревенских отвезут в «Господский двор». Ну, пойдем!

— Нет, — сказал К. — Нам еще рано.

Фрида замерла на месте. В ее глазах явственно читался вопрос: «Чего, ну чего ты хочешь?» И еще явственней: «Чего ты хочешь от меня?»

К. отвернулся, ни слова не сказав, и снова стал смотреть в окно на улицу. Все шесть повозок выстроились перед постоялым двором. Возницы слезли с козел и ждали с виду спокойно, никуда не торопясь, и К. вспомнились другие повозки, которые стояли перед высокими ярко освещенными зданиями, — маленькие изящные экипажи, не то, что эти неуклюжие крестьянские телеги, — экипажи, в которых ездили в театр, с ливрейными лакеями на запятках, в те экипажи садились мужчины в черных фраках, галантно помогавшие сесть дамам, протягивая руку в перчатке маленькой ручке в перчатке, и едва захлопывалась дверца, эти руки...

— Вы и умерших на таких телегах возите? — спросил К., кивнув на окно.

— Умерших, — эхом откликнулась Фрида. Ее лицо в слабеющем свете близившегося вечера едва светлело, почти не выделяясь на фоне стены.

— Ну да, — невозмутимо продолжал К. — Ваши призраки ведь должны откуда-то появляться. Если хочешь, чтобы были призраки, нужны покойники.

Она обеими руками закрыла лицо, но ее глаза перебегали с К. на дверь и снова на К., как бы измеряя это расстояние. Два шага? Три?

— Хочешь уйти? — спросил К. и с улыбкой распахнул дверь. — Пожалуйста!

Она прошмыгнула мимо него, но уже на лестнице остановилась. К. тем временем снова отвернулся к окну и смотрел в далекую пустоту, и в ней открывалось неисчислимые небеса и бессчетные годы.

Может быть, Фрида права, упрекая его в жестокости. Это желание говорить «нет», когда от тебя ждут, что ты скажешь «да», было жестокостью. Может быть, она права и насчет двойника, в его существование она упорно отказывается верить, но тем не менее постоянно о нем упоминает. Может быть, воспоминания и опыт всех превращают в двойников, в тройников, непрерывно умножают человека, так что он перестает быть единым в самом себе. И если ты не хочешь рассыпаться на атомы в результате этого умножения, остается только одно: просто — быть. К. начинал понимать деревенских. Замок, пустой или возглавляемый властителем, видимый или существующий лишь в фантазии, избавлял людей от необходимости думать, не позволял им размышлять о том, над чем мучительно бился он, К., и чувствовать то, что его терзало. Не имело значения, был ли закон, который подчинил своей власти деревенских, почерпнут из глубин какой-то всеобъемлющей системы или просто придуман. Быть может, этот закон обрекал людей на страдания, но он же давал им родину. В нем вместо «нигде» стояло определенное название, реальная местность, где можно жить, где на вопросы давались ответы, пусть даже сплошь лживые. По-настоящему плохо приходилось лишь тем, кому выпало увидеть пустоту закона, почуять пропасть, над которой они стоят, постичь безысходность всех усилий и распознать обман, жертвой которого они стали. «Никогда больше». Эти слова, подобно девизу, предпосланы всему сущему в мире. И К. снова, как когда-то давно, охватила тоска по простой жизни, текущей в определенном, заданном русле, которое можно считать правильным и которое, возможно, и в самом деле является правильным, пока ты в это веришь. «Ты веришь во что-нибудь?» — хотел он спросить Фриду, но голос его не послушался. Внезапно К. одолела слабость, он начат задыхаться и едва устоял на ногах. Простая жизнь, но как быть тогда с его вопросами? Отказаться от них ради простой жизни? Простая жизнь с ее добродушием, свобода от всяких вопросов, милосердная меланхолия вечеров, полных мечтательной задумчивости после завершенных трудов, не важно, значительных или ничтожных... Но вопросы не дадут ему покоя.

К. негромко кашлянул.

Фрида услышала покашливание и робко вернулась в комнату.

— Вот, допрыгался, — сказала она. То, что К., кашлянув, дал знать о своей слабости, мигом разогнало ее страхи. — Придумал тоже — сидеть на снегу, точно неразумное малое дитя. Ведь ты уже не ребенок!

— Да, конечно, — хрипло ответил К. — Голос его прозвучал так, будто и впрямь принадлежал кому-то другому. Взятый взаймы голос, который когда-нибудь вернется к тому, кому принадлежал изначально, покинув его, К., превратившегося в безгласное существо.

— Ты же знаешь, — продолжала Фрида, — какое у тебя слабое горло. Хочешь горячего чаю? Повозки подождут, крестьянам не привыкать.

К. ответил неопределенным жестом, который можно было истолковать как согласие и как отказ, увидеть в нем безразличие или требование оставить его в покое. Повозки. К. вдруг почувствовал, что быть слабым приятно. Слабость означала отсрочку: не сейчас. Нет, лучше: не сегодня. Еще раз увидеть восход солнца и дождаться прихода ночи. Фрида. Он когда-то держал ее в объятиях? Но почему же не минувшей ночью? Еще раз испытать телесную близость. Еще раз забыть, где ты, шептать имя и слышать в ответ свое, покоряясь волшебству, которое освобождает от желания знать, кто ты, потому что ты просто есть, ты — тот, чье имя называют.

Фрида прервала течение его мыслей:

— Ну что?

Он ответил тем же неопределенным движением руки.

— Уже и разговаривать со мной не желаешь! — Она затопала ногами. — Как видно, я не достойна даже слова господина К.! Или не разговариваешь из опасения: а вдруг спрошу об Амалии и Ольге? Да не спрошу. Меня это не интересует.

Эту Фриду не интересует, подумал К., но той, другой, которая сегодня утром с ним спорила, были далеко не безразличны его посещения дома Варнавы, а эту Фриду, конечно, подобные истории не интересуют, потому что она сейчас почти сумела понять его беду. Ему хотелось заверить ее, что причин для беспокойства нет: как он и предполагал, ходить к Варнаве было совершенно напрасно. Но пропавший голос не вернулся — К. не смог ничего сказать. В горле и во рту все онемело. Позже появится боль, и он будет сжимать руками горло, болью заглушать боль. А когда-нибудь голос пропадет навсегда.

Он жестами показал Фриде, чтобы она принесла бумагу и перо. Фрида укоризненно покачала головой: выходит, он не помнит даже, где лежат его письменные принадлежности. Потом выдвинула ящик маленького письменного столика, стоявшего возле стены.

— Вот, — она протянула ему пачку листков. — Твои записки.

К. удивленно поднял брови. Листки были сплошь исписаны беспокойным небрежным почерком с кривыми строчками, со вставленными или вычеркнутыми словами. Неужели тот, тогдашний К., что-то писал? Почему? О чем? Он поискал, нет ли в записках цифр или описаний земель, сведений о лесных и пахотных угодьях, о границах господских владений. Такие записи обычно делают землемеры, но здесь ничего похожего не было. Отдельные фразы, ничем не связанные, случайно оказавшиеся на одном листке, — пожалуй, каждая представляет собой целую историю. И еще здесь были беглые зарисовки, небольшие сценки, которые едва ли могли разыграться в Деревне. Одна фраза повторялась на многих страницах, словно своего рода девиз: «Все должно уметь постоять за себя». К. обернулся к Фриде и недоуменно пожал плечами: что это такое?

— Не узнаешь свои собственные заметки? — спросила она. — Все сберегли в целости и сохранности. Но есть и чистая бумага. — Она подала ему пачку писчей бумаги.

К. оторвал клочок и написал: «По равнине на возвышенности, что за Замком, можно проехать, или снег еще слишком глубокий?» Он пододвинул записку Фриде.

Она внимательно прочитала ее и даже, показалось К., не один раз, как будто не веря своим глазам, потом сравнила почерк К. с тем, которым были исписаны листки: оба почерка были похожими, оба небрежные, с кривыми строчками. Наконец Фрида пришла к выводу — и подкрепила его, несколько раз отрицательно мотнув головой, — ей не удается установить, написано ли все это одним и тем же человеком. Лишь после этого Фрида занялась содержанием записки К.

— Можно ли проехать по равнине за Замком? Конечно. — Она помолчала и вдруг засмеялась. — Вот ты и выдал себя! Если бы ты впервые приехал к нам, то не знал бы, что там равнина, потому что ты в ту сторону еще не ходил. Ну, все будет хорошо!

«Тот К., мой двойник, ходил туда?» — написал К.

Фрида растерялась и ответила: нет, не ходил. Насколько ей известно, он там не бывал, нет. Она принялась размышлять вслух:

— Если бы он там побывал, то знал бы дорогу в Замок... А откуда ты знаешь о равнине?

К. пожал плечами.

Она посмотрела на него и вдруг воскликнула:

— Ах да! Амалия и Ольга рассказали! Вот и спроси у Варнавы.

«Ни Амалия, ни Ольга не рассказывали. Никто», — написал К. и снова пододвинул листок Фриде. Но тут же забрал и приписал: «Ты читала эти записки?»

Фрида покачала головой.

«Никогда?»

— Иногда нельзя было не прочесть, — сказала она. — Во время уборки. Когда берешь что-нибудь, невольно ведь посмотришь, что там у тебя в руках. Да что тут такого! — воскликнула она и яростно скомкала записку. Да с какой стати ты решил переписываться со мной? Какой смысл в этой новой игре? Каких еще диких выходок нам от тебя ждать? Какие еще унижения ты придумаешь для меня и для всех остальных? Я не ручаюсь, что смогу долго терпеть такое обращение!

Ну и уходи, уходи наконец! — мысленно выкрикнул К. и с трудом выдавил какой-то хриплый и громкий, но невнятный звук, прижав левую ладонь к горлу. От напряжения он побагровел, на лбу у него выступил пот, и Фрида наконец сообразила, что случилось.

— Голос? Что с твоим голосом? — В ту же минуту она стала прежней заботливой Фридой, всячески готовой услужить. Она подтолкнула К. к кровати, которая теперь не пробуждала у нее никаких страхов, она хотела его раздеть, укутать всеми, какие только отыщутся в доме, одеялами, хотела кликнуть помощников, чтобы развели огонь пожарче, принесли горячие кирпичи, сбегали к Хозяйке сказать, пусть вскипятит чай, потом надо натаскать воды, развесить в комнате мокрые полотенца, и еще надо принести шарф, который она согреет на печке и повяжет на шею К. Она сунула ему в руки перо и бумагу — пусть он, ради бога, побережет голос, пусть напишет, что ему принести, а она позаботится обо всем, как всегда заботилась, неважно, помнит он об этом или забыл.

К. отверг заботы Фриды, которые вот-вот, казалось, обрушатся на него лавиной. Ее заботливость была свидетельством его поражения. Внезапно он почувствовал, что действительно болен, болен и слаб, и еще: исчезло радостное чувство, что он добился отсрочки благодаря своей болезни. Минуту назад они чуть не поссорились, и эта ссора, возможно, обоим принесла бы освобождение. Вспылившая Фрида уже не была служанкой какого-то господина, не была тихо ожидающей любовницей Кламма, она была просто Фридой, которая могла бы что-то значить в его, К., жизни, а может, и нет, но в любом случае, она была свободным человеком. И самое главное, вспылившая Фрида относилась бы к нему как к достойному противнику.

Сцену прервал приход Учителя, который решил узнать, чем занимается К., и обнаружил, что тот стоит посреди комнаты, весь взмокший от пота, и упрямо молчит.

— Как, вещи до сих пор не уложены?

— Он болен, — не отвечая на вопрос, сказала Фрида.

— Болен? Он не хочет ехать или не может?

— Он болен.

Учитель всплеснул руками.

— Это никуда не годится! Это же срывает весь наш временной график! — Разве К. не понимает, что нарушает порядок Деревни и что мы не вправе мириться с подобным поведением? Он поедет в «Господский двор», как предусмотрено, самочувствие не имеет значения. А затем отправится в дом к красильщику. Повозки прибыли, жители Деревни ждут, крестьяне ради такого случая пренебрегли своими трудами, дать делу обратный ход невозможно.

— Да он согласен, — сказала Фрида.

— Тем лучше, — буркнул Учитель.

— Но ему действительно плохо, — возразила Фрида, — Он даже говорить не может.

— Тем лучше, — повторил Учитель, — это избавляет нас от необходимости выслушивать глупости. Довольно уже мы потратили времени на этого господина.

— Но ему действительно плохо, — снова возразила Фрида.

— И ты ухаживаешь за ним?

— Он-то этого вовсе не хочет. Но таково требование Замка.

— Касательно данного пункта из Замка никаких указаний не поступало. Об уходе за больным нигде не упоминается, ты заботишься о нем по собственному почину. И о ком? О таком человеке! — Учитель смерил К. взглядом, полным презрения.

— Надо было тогда оставить его лежать где лежал.

К. кивнул в знак согласия, мысленно проклиная свою слабость, и написал на клочке: «Идемте».

Внизу его встретила грозовая атмосфера самого настоящего бунта. Казалось, здесь собралось полдеревни. Люди стояли плотной толпой и громко говорили кто о чем. Едва К. появился на лестнице, в лицо ему ударила волна насмешек, презрения и неприкрытой враждебности. В сумбуре голосов невозможно было выделить какой-то центр, невозможно было и различить кого-то в толпе, нигде не было видно предводителя или вожака, слышались обрывки слов, которые вырывались из общего шума, взлетали вверх и снова тонули в невнятном гомоне, но целью, вне всякого сомнения, был он, К.

Он зябко поежился и плотнее запахнул плащ, который Фрида накинула ему на плечи. Растерянно оглянувшись, он с облегчением почувствовал, что ее рука легла на его ладонь. Фрида крепко сжала его руку, чтобы придать мужества и ему, и себе.

К. ответил пожатием и, удивленно подняв брови, кивком указал на клубящуюся внизу толпу.

— Тс-с! — Фрида потребовала, чтобы он молчал, как будто гримасу К. кто-то мог услышать. — Пойдем.

В эту минуту перед ними вырос Кузнец.

— Правду ли говорят, будто ты как землемер являешься представителем закона? — заорал Кузнец и грудью надвинулся на К.

Крестьяне тоже подступили ближе. Сквозь общий галдеж К. как будто расслышал вопрос:

— Какой еще закон? — В многоглавой толпе было не разобрать, кто спрашивал.

— Да, какой-такой закон? — Это подал голос хозяин трактира. — Всем известно: наше право и наш закон даны Замком.

— Есть мнение, что землемер представляет другой закон. И нам предписано выяснить это сегодня же! — проревел Кузнец.

К. хотел молча отстранить его, но грузный верзила не сдвинулся с места и спросил:

— Так что?

К. молча помотал головой. Между ним и Кузнецом, пытаясь примирить разозленных мужчин, протиснулась Фрида.

— Оставь его, — сказала она Кузнецу. — Он же делает все, что велено. И он не представляет никакого другого закона, кроме нашего. Верно ведь? — Она ободряюще кивнула К. и легонько подтолкнула к дверям.

— Нам на этот счет сказали кое-что другое!

— А именно? — Учитель неожиданно тоже встал между Кузнецом и К.

— Что он вздумал завести тут новые законы.

— Правопорядок, которого мы не знаем? А кто это утверждает? — Учитель насторожился.

— Сказали, Замок.

— И я об этом ничего не слышал? Странно, необычайно странно.

— Еще сказали, что он хочет земли мерить по-новому, а после все по-новому поделить. Ну, так что? — Кузнец требовал ответа.

К. сантиметр за сантиметром продвигался к выходу, но при этих словах остановился. Неужели они до сих пор думают, что все дело — в каких-то клочках земли? Он резко обернулся и окинул взглядом всю эту свору, эту слившуюся в монолит массу. От неожиданности крестьяне отпрянули назад. К. увидел, что под его изучающим взглядом громадный темный комок человеческих тел и галдящих голосов начал разваливаться. Страх, мгновение назад сковывавший его холодом, исчез. Он увидел мерцающий на лицах отсвет керосиновой лампы, ощутил запах остывшего пота. Увидел заляпанную жилетку Хозяина, мозолистые ручищи Кузнеца, полуоткрытый рот Учителя, юбку Хозяйки, не закрывавшую ее распухших отекших ног, приученных подолгу стоять, увидел грубые куртки крестьян. Все было убогим и отчего-то нереальным. Вот она, простая жизнь, вот же она, здесь, и его охватила тоска по этой жизни, до того, что горло сжалось от боли. Фрида, давай уйдем отсюда, — подумал он, — пойдем по дороге, что ведет к Замку, и еще дальше на простор равнины, почти круглый год укрытой снегом. Или давай останемся, и пусть никто не обращает на нас внимания, давай останемся... Но разве мог он говорить об этом? Все: крестьяне, Учитель, Хозяин с Хозяйкой, даже чиновники, — они же все существуют с момента зарождения их первой мысли и до последней. Они никогда не бывали нигде, кроме этого места, которое принадлежит им и где они у себя дома. Они не имеют понятия, что значит — уйти навсегда, и не понимают, что значит — остаться. Фрида, пожалуй, исключение среди них. Она ушла бы с тем, другим К., она ведь сама об этом говорила. Он начал понимать, почему тот, другой, ведомый безошибочным инстинктом, который есть у всех пропащих, отыскал именно Фриду, а не какую-то другую женщину, он начал догадываться и о том, как она, наверное, дорога была Кламму, если только этот человек существовал реально, а стало быть, Фридой дорожил и Замок. Фрида осталась в Деревне не потому, что не могла представить себе какую-то другую жизнь... К. понял теперь, почему Фрида так упорно твердила, что он и был тем, другим К., и то, почему она выбрала «Господский двор» для последней остановки в их необычном странствии. Дойдя до конца их истории, она хотела еще раз проиграть начало, даже если его, К., ничто не связывало с тем землемером, двойником, кроме случайного, поверхностного, чисто внешнего сходства, и кроме того, что и К., и тот, другой, были пропащие и сильны они оба были тем, что, однажды пропав, больше не вернулись, остались пропащими. Фрида еще не знает, что ему нигде не позволят остаться. Может быть, Замок и согласился бы терпеть его присутствие, как терпел когда-то отец, — с отвращением, презирая, но терпел, потому что невозможно отвергнуть того, кого ты сотворил, не отвергнув тем самым и себя самого. Замок, возможно, согласится, — но не эти люди. Да, конечно, можно сбросить плащ, сорвать с себя шелковую рубашку, обменять бархатную куртку на простую, из грубой шерсти, — все равно он никогда не станет своим среди этих людей. К. беспомощно чертил носком сапога круги на темном дощатом полу. Лабиринт, дорога, новый лабиринт, и снова дорога. «Никогда больше...» Он вздохнул и поднял голову.

В эту минуту к нему вернулся голос.

— Я не землемер, — сказал он тихо. — Но даже если бы я был землемером, не мое дело — делить землю. Наоборот. Землемер не проводит межей, не устанавливает границ, он только переносит на бумагу уже существующие границы.

— Что он говорит? — спросил какой-то крестьянин, стоявший в задних рядах.

— Что он не землемер.

— А кто же он? — спросил тот же крестьянин. — Для чего тогда ему дали помощников?

К. увидел помощников возле двери, оба стояли там, в углу, съежившиеся, бледные и испуганные. Один из них вдруг простер вперед руку. Вот так, наверное, умолял он того К., когда тот его прогнал. И, как тот, другой помощник, этот помощник, здесь и сейчас, тоже не получил ответа на свою просьбу, выраженную умоляющим жестом. В какой-нибудь другой день, может быть, да, в другое время, и кто-нибудь другой, а не я, — подумал К., — и где-то в другом месте, там, где не будет ответом холод, снег и промозглая сырость земли.

— Помощником может быть кто угодно, — сказал он вслух. — Всякий мог быть помощником. Всякий в известной мере годится на эту роль, если только он соглашается быть помощником, неважно, в каком деле.

— Вот ведь как говорит! — вскричал Хозяин, осмелев. И снова в толпе поднялся гомон.

Как говорит? К. мысленно повторил то, что сказал. Не как свой человек среди этих людей, — сообразил он, а как чужак, который не владеет языком этих людей, не говорит с их интонациями, не употребляет их поговорки и отговорки, как тот, у кого нет в словах ни твердости, ни страха, чьи слова, все до единого, приходят откуда-то издалека, они подхвачены на лету и не имеют ни почвы под собой, ни корней, это язык призраков, язык ничьей земли.

— Помощником может быть кто угодно, — повторил он. — Это все, что я могу сказать.

Хозяин смотрел на него во все глаза.

— Мы, господин хороший, налоги платим за такие дела, — Хозяин старался придать своему голосу твердости, но теперь уже шел бой при отступлении.

— А бремя налогов тяжело, особенно для богатых хозяев трактиров. — Учитель воспользовался всеобщим замешательством и захватил командование. Он рывком распахнул дверь на улицу и громко крикнул, так чтобы его могли услышать и толпа в зале трактира, и стоявшие на улице: — Землемер прибыл согласно изъявленному желанию! Сейчас я буду вызывать приглашенных. Повозки ждут. Каждый, кого я назову, спокойно займет свое место. Возражений и обсуждения не предусмотрено! — И так как после этих слов тишина не установилась, Учитель проревел во всю мочь: Именем Старосты деревенской общины, выступающего от имени Замка! Прошу тишины! Поедут только вызванные! Те, чьи имена не будут названы, не едут! — Тут Учитель помахал над головой листками бумаги, в знак того, что он здесь в качестве официального лица и шутить не намерен.

Люди не спешили расходиться. Качая головой, Учитель подтащил К. ближе к себе.

— Вы лучше не отходите от меня. В Деревне нет жандарма. До сих пор и не требовалось. Однако сегодня... — Он не договорил и начал оглашать список приглашенных. Закончив перекличку, он всем приглашенным указал места в повозках. Мало-помалу телеги заполнились.

— Видите, какие меры вы нас вынуждаете принимать, — проворчал он, когда последний ожидавший своей очереди сел в повозку. — Да, скажу я вам, подобного в нашей Деревне не бывало никогда.

И К. подумал, что Иеремия и Артур, будь они сейчас рядом, непременно подхватили бы последние слова: «Не бывало никогда, не бывало никогда!»

И вот они сели в повозки — Фрида вместе с крестьянами и Гарденой, хозяйкой постоялого двора «У моста», К. — с Учителем, отдельно, в экипаже, предоставленном только им двоим, с расстеленной на коленях полостью. Возницы на козлах небрежно перебирали поводья, отложив в сторону кнуты. Все чего-то ждали.

— А те люди? — К. показал на нескольких человек, стоявших в стороне; они пришли, но не были вызваны во время переклички.

— Их не пригласили, — хмуро объяснил Учитель.

— Места еще есть, — К. помахал рукой, подзывая стоявших в стороне.

— Их не пригласили! — повторил Учитель строго. — Приглашены только те, кто имел с вами дело. В конце концов, вы же не были знакомы с целой Деревней.

К. стряхнул со своей накидки несколько снежинок.

— Разве Деревня — не целое? — спросил он.

Учитель высоко поднял брови:

— Как прикажете вас понимать?

К. зевнул.

— Я никогда не был знаком с сапожником, но тем не менее знаю, что у него пятеро детей, что он любит выпить и, напившись, бьет жену.

— Болтовня! — Учитель с досадой отмахнулся. — Сплетни, пересуды, превращение мухи в слона, — обычное времяпрепровождение деревенских. Сапожник прекрасно подходит на роль жертвы для сплетников. Однако пора ехать. — Учитель помахал вознице, и повозки тронулись. Медленно покатили они вдоль деревенской улицы в сумерках, с каждой минутой сгущавшихся все более, а снег все падал и падал крупными влажными белыми хлопьями. Стучали копыта, лошади с трудом тащили тяжелые повозки по неровной земле. Вот они миновали угол возле хлева, где деревенские нашли К., потом школу, оставили позади развилку, где К. и Варнава свернули к его дому, потом проехали то место, где К. упал во время своей ночной вылазки. Возле домов здесь и там стояли деревенские, кое-кто выглядывал из окон, смотрел на улицу.

— Нелегкий путь, — сказал Учитель. — Была бы сейчас зима, крестьяне запрягли бы лошадей в сани, в остальное время они ездят на таких вот повозках, а как быть при нынешней погоде? В санях ехать — мало снега, в коляске — много.

— Да, — рассеянно согласился К. Он откинулся на спинку сиденья и, прикрыв глаза, смотрел на людей, стоявших на обочине дороги. В сущности, все это его не касалось. Происходила какая-то смехотворная процедура, совершенно бессмысленная, он подчинился ей из некой учтивости, а может быть, из эгоизма. Ведь благодаря своей покорности он хотя бы временно мог не опасаться ярости деревенских, а Замок, пожалуй, мог расценить как проявление честности выполнение им, К., этого требования: совершить странствие по всем местам, связанным с его прошлой жизнью. Это требование было ответом Замка на его дерзкое нежелание уйти. Все еще не умер, подумал он с глубокой горечью. Завтра, самое позднее — послезавтра, он положит конец этим недостойным играм и отправится в путь по-настоящему, уйдет в уязвимо-нежную белизну, сейчас, в сумерках, утратившую весь свой яркий блеск, уйдет, чтобы сквозь померкшие краски пробиться к бездонному знанию. Завтра, самое позднее послезавтра, он оставит позади холмы, контуры деревьев, жестокую красоту земли и войдет в Замок. И тогда он сможет, если что, сослаться на совершенный им сегодня акт смирения, объяснить, что он честно и добросовестно старался выполнить все поставленные перед ним задания. Это и будет подарком, о котором говорила Амалия, — он не предаст каких-то несчастных людей, а вполне определенно проявит смиренную покорность... Недостойный подарок, подумал он чуть позже. Ведь он не будет преподнесен бескорыстно — как будто Замок можно подкупить! ...Все еще не умер, — что за неуместная мысль. Вне всяких сомнений, Замок это совершенно не интересует, так же как не интересовало отца. ...Все еще не умер, — эти слова не оставляли К. в покое, он повторял их про себя снова и снова, он словно стал жертвой своих мыслей и уже не мог от них избавиться, словно мысли эти открылись ему лишь сию минуту и он уже никогда больше не сможет, не будучи в чем-то виноватым, заставить их изменить свой ход. Однажды явившись, мысли оставались при нем, и они останутся с ним навсегда, и какая бы новая идея ни пришла в голову, старые мысли всегда будут сопровождать всякую новую мысль, подобно тени, и значит, любая новая мысль уже не будет совершенно невинной, невинной, как все новое. Размышляя об этом, К. одновременно чувствовал, что прежняя мысль все так же не дает ему покоя: «Все еще не умер...» И одновременно он думал об одном из своих старых учителей, однажды сказавшем, что принцип космоса есть уничтожение; теперь К. пришел к выводу, что учитель, седой старик с торчащими усами, наверное, все-таки был прав, — по крайней мере, так ему казалось сейчас, в этот момент, когда все сведено к уничтожению прошлого ради его, К., освобождения. Но те слова не исчезли. К. попытался мысленно проследить этап за этапом путь, который он уже прошел вместе с деревенскими, затем тот, что лежал впереди, хотя К. еще никогда не проходил и не проезжал этой дорогой, — путь в «Господский двор», который теперь наконец предстояло узнать, и еще дальше, на гору, где, как на троне, высился Замок, возвышавшийся над страной при всяком свете, в любое время дня и ночи, в любое время года. К. представил себе лето, мощный натиск зноя и красок, мятежность горячих воздушных вихрей и таяние всех очертаний и границ в дрожащем мареве света. К. охватила неукротимая жажда — броситься туда, в чужой, новый край, остаться там навсегда... Но те слова не умолкали: «Все еще не умер...»

— Нельзя отчаиваться, — наконец сказал он вслух, — из-за того, что решения не существует. К этому можно привыкнуть.

Учитель удивленно поднял брови:

— Размышляете?

К. отрицательно покачал головой:

— Да нет. Ничего важного. Наверное, просто замечтался.

— Однажды вы уже говорили что-то в таком роде. Если не ошибаюсь, тогда речь шла о какой-то истории. Лучше бросьте вы это.

— Конечно, — терпеливо ответил К. — Я же сказал: ничего важного.

— Между прочим, скоро прибудем на место.

— Уже? — К. потянулся, расправил усталые плечи. — Я думал, дорога более долгая. По всем рассказам выходило, что ехать очень далеко, а оказалось — рукой подать.

Учитель велел кучеру остановиться против ворот «Господского двора» и никуда дальше не ехать. Снова обернувшись к К., он сказал:

— Далеко, близко, — зависит от того, как на это смотришь.

— А не от того, какой делаешь вывод, оценив расстояние? Например, о недостижимости цели.

— А на сей раз что вы имеете в виду?

— Это ведь прекрасное средство для запугивания людей.

— Это вполне приемлемое средство, чтобы вправить кое-кому мозги. Говорят же детям, что дорога слишком далека, потому что знают: ребенок ее не осилит. То же говорят и выбившемуся из сил путнику, щадя его, оправдывая его желание отдохнуть. Или тому, кто тащит тяжелую ношу, чтобы он мог остановиться и перевести дух. Да что толку объяснять! Вы же никогда не слушаете ничьих советов. Мы прибыли. Выходите и осмотритесь пока. — И Учитель громко крикнул возницам, чтобы они поставили повозки полукругом, затем велел деревенским выходить.

К. пришлось дождаться, пока все повозки подъедут и выстроятся в указанном порядке. Он смотрел, как возницы неторопливо устанавливали ручные тормоза, лениво закручивая рукоятку, потом воткнули кнуты куда-то возле козел и подвязали поводья, они долго возились, прежде чем слезть на землю; деревенским тоже, видимо, некуда было спешить. Уже стемнело. Очертания Замка на горизонте понемногу таяли. Он высился в тиши, отрешившийся от обыденной жизни, погруженный в себя и свою самозабвенную отчужденность, которая не отталкивала, но и не привлекала. От него исходил покой, и на мгновение это чувство манящего охватило К. Время было здесь одинаковым для всех, они все в какой-то мере жили в одном времени, плыли по течению в одном вялом, медлительном потоке, и это время было временем Замка. Ожидание тяготило только беспокойного. «Терпение! — сказал себе К. — Вот теперь тебе необходимо терпение, потому что, по всей видимости, никого, кроме тебя, не интересует, что будет дальше».

Но он ошибался. Учитель, соскочивший на землю, едва повозка остановилась, нетерпеливо окликнул К. и предложил ему сойти.

— Или сверху вам лучше видно? — на всякий случай спросил он. — Однако в тот, первый, раз вы стояли внизу.

— В самом деле? — К. не спеша выбрался из повозки.

— Если точно, то стояли вы вот здесь. Это может подтвердить кучер. Кстати, вы его узнали?

— Нет, — ответил К.

— А впрочем, вы же и не видели его вблизи. Но тем не менее нет никаких оснований подозревать кучера во лжи.

— Конечно, нет, — согласился К., однако его мысли блуждали где-то далеко. Слабый снегопад прекратился, снег опять начал таять, смешиваясь с влажной землей. При каждом шаге земля издавала чавкающий звук. К. оглянулся и поискал глазами Фриду. Но ее нигде не было, не увидел он и Гардены, хозяйки постоялого двора.

— Куда она делась? — спросил он.

— Кто? Фрида? Да вы же познакомились с ней в пивной при гостинице, а не здесь.

К. вдруг вспылил:

— Пора бросить это дурацкое обращение — вы, ваш и так далее.

Учитель, сопровождавший легким полупоклоном каждое «вы» или «ваш», выпрямился и поднял голову:

— Я отказался бы от обращения на вы, если бы не считал его необходимым. Подобные формы создают дистанцию, а в иных случаях она очень необходима, как мы сегодня уже убедились. — И тихо добавил: — Советую тебе, покончи ты поскорей с этим делом. Люди устали, а усталые крестьяне грубы. Они ждут, чтобы ты что-нибудь вспомнил, ну так будь любезен, вспоминай!

К. пожал плечами:

— Здесь многое напоминает другие места, которые мне знакомы. Но наверное, любому человеку самые разные места тоже могли бы показаться знакомыми. Какие-то черты сходства довольно быстро находишь, а заметив сходство, начинаешь думать, будто хорошо знаешь или помнишь предмет или местность. Тут очень легко ошибиться.

Учитель подозвал кучера, о котором говорил раньше.

— Пусть этот добрый человек расскажет нам, что же тогда произошло. Так оно будет лучше всего. — И Учитель с грубоватой фамильярностью подтолкнул К. локтем. Этот жест не замедлил произвести свое действие на деревенских: подойдя ближе, они уставились на К.

— Ну, пусть расскажет, — неохотно согласился К.

Услышав, что говорят о нем, кучер стащил с головы шапку и теперь мял ее в руках, оробев от недовольного тона К.

— Да что рассказывать-то? — пробормотал он чуть слышно. — Вроде тут стоял этот господин и все смотрел да смотрел на окна, а в них свет еще горел. А уйти ни в какую не соглашался. Даже когда предложили поехать назад в Деревню, господин землемер отказались, вот и пришлось мне распрячь лошадей, а я ведь их запряг-то перед тем нарочно для господина землемера.

— Для меня? — К. очень удивился. — С какой стати для меня запрягли лошадей в сани?

Ну, конечно, для него, это был знак благоволения Замка, — кучер закивал головой. Все происходило ради К. Наверное, господин землемер припоминает?

К. ответил отрицательно.

— Но ты продолжай, — сказал он неожиданно приветливым тоном. — Это интересная история.

— История! — кучер пришел в негодование. — История? Нет, вы только послушайте! Я тут не истории рассказываю. Я докладываю и во всем стараюсь держаться правды. Я знаю, что этот господин наблюдал за мной, я все отлично заметил. Он на меня смотрел, — кучер подошел вплотную к К., словно хотел вот так, почти касаясь его лица, почти невыносимой фамильярной близостью воздействовать на К. и заставить пробудиться его воспоминания.

Неприятно удивленный, К. попятился и, защищаясь, выставил вперед руку.

— Совершенно не помню, чтобы я когда-то здесь был, — сказал он, в душе недовольный тем, что отступил перед кучером, вместо того чтобы, напротив, его заставить отойти на подобающее расстояние; конечно же, кучер теперь осмелел и с гораздо большей уверенностью твердил, что в его истории все — чистая правда. Для К. то, что сообщил кучер, было историей, как и все прежние рассказы деревенских, хотя кое в чем эта история казалась ему уже знакомой.

— Он на меня смотрел, — упрямо повторил кучер и, еще больше осмелев, продолжал: — Все время смотрел. Я подпер тяжелую створку ворот и задним ходом въехал в конюшню, поставил сани на место, распряг лошадей, потом подвел их к яслям. Ни разу я не посмотрел на этого господина! Не было уже надежды, что мы куда-то поедем, а этот господин, между прочим, очень даже хорошо заметил, что я был в расстройстве. Хотите знать, что я думаю? Так я вам скажу: я только вид делал, будто ничего не замечаю и просто занимаюсь своей тяжелой работой. А по правде сказать, я так вел себя, чтобы, ни слова не говоря, своим поведением дать понять господину землемеру — его-то поведение против всяких правил. Но господин землемер предпочли притвориться непонятливыми, как будто все им невдомек было.

— Я притворился непонятливым?

— А то как же! — воскликнула Гардена, вдруг, откуда ни возьмись, выросшая рядом с ними. — Не иначе, по злобе, да чтоб довести нас до полного отчаяния! — Однако в ее словах уже не было упрека, они прозвучали скорей грустно, Гардена, казалось, уже смирилась с тем, что все усилия не приводят, да, видно, никогда и не приведут к какому-то результату.

К. стоял, не двигаясь с места, и поверх головы кучера смотрел на пустое пространство впереди. Ему показалось, что сегодня эту площадку покрывает не такой глубокий снег, как в тот день, о котором они говорили, да, он был в этом уверен, сегодня всюду на земле лежала мешанина из растаявшего снега и мокрой земли.

— Чего все вы от меня хотите? — спросил он, обращаясь скорей к себе, чем к стоявшим вокруг людям, и в ту же минуту ему показалось, что когда-то раньше он уже произносил именно эти слова, когда-то давно, в самом начале, вскоре после своего прибытия в Деревню, в конце тяжкого пути, да, несомненно, тяжкого, иначе ничем нельзя было объяснить его предельную усталость в течение нескольких последующих дней, о которой ему напомнила Фрида, о которой говорил и Варнава, вот только сам он ничего такого не помнил. Он твердо знал лишь одно: однажды он сюда прибыл, откуда — неизвестно. Все остальное странным образом терялось во тьме, вызывавшей в нем бесконечное любопытство. А вдруг окажется правдой то, что эти люди так настойчиво старались объяснить ему, желая направить на верную дорогу, ведь именно в этом его постоянно уверяла Гардена, хозяйка, и только его собственное непостижимое упрямство мешало ему понять этих людей. Как бы то ни было, вся Деревня сбежалась, чтобы пристыдить его, упрямо не желавшего что-то вспомнить. И в эту минуту в его памяти всплыла картина, кажется, из прошлой жизни, смутно вспомнилось: да, когда-то он, К., действительно где-то стоял и смотрел, как кто-то другой распрягал и отводил в стойло лошадей, молча делал свое дело и ни разу даже не бросил взгляда в его сторону, это происходило глубокой зимой, все вокруг оцепенело от холода. К. обвел взглядом лица людей, казавшиеся такими знакомыми и в то же время остававшиеся чужими. И, глядя на них, он подумал, что в эту минуту он неким таинственным образом постигает сущность каждого из этих людей и вспоминает все, что говорили эти люди, словно текст, прочитанный когда-то давно в книге. Фрида. Разве когда-то она не приносила ему книги, или их приносил кто-то другой? А о какой Фриде он думает сейчас, мысленно произнося: «Фрида»? Об этой Фриде, которая минуту назад вышла из тени от дома и с безучастным видом встала чуть в стороне, рядом с деревенскими, но и не присоединившись к ним, как будто она не была своей среди них, жителей этой Деревни, и не была своей в этой жизни? Или он думает о той Фриде, которую помнит лишь смутно, подобно тому как вспоминается персонаж из романа, безусловно живой в известном смысле, но, что столь же несомненно, в реальной жизни не существующий...

— Когда-то я прочитал одну историю, — сказал К. и, совершенно не понимая, зачем это нужно, начал рассказывать историю стоявшим вокруг людям. — Это рассказ о том, как один человек был послан своим народом к князю, чтобы просить помощи, защиты от барьера. Барьер — это странная штуковина, он и прозрачен и непрозрачен, и мягок и тверд. Прозрачен и мягок он, когда перемещается, непрозрачен и тверд — когда останавливается, найдя какое-то новое место. То, что попало за барьер или, лучше сказать, попалось барьеру в добычу, пропадает навсегда: люди и животные, дома, луга и леса. Постепенно они уходят из памяти всех остальных людей. Скрывшись с глаз, они исчезают из памяти. Барьер и вместе с ним забвение продвигаются все дальше, и тем больше сокращается жизненное пространство маленького народа. В той истории один простой, примитивный человек уходит из своей деревни и идет в замок, чтобы попросить помощи, потому что замок и деревня связаны друг с другом священным договором о взаимной помощи. Но вместо того, чтобы пропустить к князю, с посланцем обходятся как с врагом, его прогоняют. Он вынужден скрываться как раз от тех, у кого рассчитывал получить помощь, он спасается бегством, однако потом опять и опять приходит и пытается выполнить данное ему поручение, — ведь барьер тем временем неумолимо продвигается все дальше. С каждым днем, который этот человек прожил, не добившись успеха в своем деле, опасность возрастает. Барьер теснит его сородичей, они стоят, прижавшись спинами к склону горы, и вообще неизвестно, уцелела ли их деревня. Посланник непременно должен пробиться к князю, ибо князь — это спасение. Но когда посланец, этот незваный гость, прибегнув к хитрости, наконец проникает в замок, он обнаруживает, что все было пустой болтовней. Никто в замке не считает, что он в ответе за судьбу деревни, и менее всех — владетель замка, который беспечно веселится и празднует. И тут смиренная просьба несчастного глупца становится требованием. Посланник требует вернуть всех, кто исчез, очутившись за барьером: животных, людей, деревья, всю страну.

— Здесь таких книг не читают, — сказал Учитель, слушавший К. вначале с интересом, а потом со все большим недовольством. — Конечно, по поводу этой истории можно кое-что сказать, но, повторяю, здесь таких книг не читают. Кроме того, книги вообще ни при чем, записи Замка решительно нельзя сравнивать с какими-то сочинениями, плодами фантазии романтической или циничной души. Речь идет не о придуманных историях, а о серьезных свидетельствах.

— По-твоему, между тем и другим есть разница? — вспылил К.

— Разница вполне очевидна.

— Объясни, если она так очевидна!

— Очень просто, — усмехнулся Учитель. — Когда раздается голос Замка, причем неважно, устные или письменные послания оттуда приходят — голос Замка есть голос Замка, — эти сообщения решительно нельзя сравнить с какими-то книгами.

— Наверное, ты прав, — согласился К., но сразу же возразил: — Но ведь их слушают или читают люди? Как же с людьми-то быть? Как, скажи, пожалуйста, ты различишь, вспоминает человек придуманную историю или события, происходившие в действительности? Как отличить чей-то рассказ о событии, живом только в его памяти, от события, пережитого этим человеком, ведь и то и другое он пережил? Чем отличается ужас, порожденный воображением, от ужаса, вызванного грозой и молнией? И потому я утверждаю, что всякая история когда-то действительно произошла, может быть, она разыгралась в обыденной жизни, может быть, это была таинственная или страшная история. Но она была.

— Замолчите, — потребовал Учитель.

— Как! Разве я здесь для того, чтобы молчать? Разве смысл нашей встречи в том, чтобы молчать? Иначе говоря, зачеркивать прошлое?

— Нет, конечно, нет, — Учитель пошел на попятный при таком неожиданном и нежелательном повороте разговора: К. перехватил у него инициативу и невозмутимо продолжал говорить, ни на кого не обращая внимания:

— Так что же плохого в историях? В конечном счете все вокруг — история. Прочитанная, пережитая или увиденная — безразлично. — Он на несколько шагов отошел от людей и, закрыв глаза, продолжал размышлять. Вспомнились строки, которые он искал в своей памяти, и он вполголоса прочел их, словно по книге, раскрывшейся перед ним на нужной странице: «И когда, закончив работу в конюшне, кучер прошел через двор, неторопливо, вразвалку, и запер большие ворота, потом вернулся, медленно, не поднимая глаз от своих следов на снегу, а потом заперся в конюшне, и сразу погас весь электрический свет, — да и кому теперь он должен светить? — и только вверху, на деревянной галерее, светилась щель, притягивая к себе блуждающий взгляд, — вот тогда К. показалось, что прервалась всякая связь с ним, и он, хоть и стал свободнее, чем когда-либо, и может ждать сколько ему угодно в этом прежде запретном для него месте, и что свободу свою он завоевал, как вряд ли сумел завоевать кто-то другой, и никто не посмеет ни тронуть его, ни прогнать, ни даже заговорить с ним, но в то же время с не меньшей уверенностью чувствовал К., что нет ничего более бессмысленного, более отчаянного, чем эта свобода, это ожидание, эта неуязвимость[4]

— Ну вот, — весело сказала хозяйка «Господского двора», до сих пор стоявшая в толпе и молча слушавшая. — Вот и чудненько! Он же все помнит! Просто все это время не хотел потрудиться. А я и раньше говорила: сущий ребенок. Дурачит целую Деревню, как дети дурачат взрослых, прячутся и заставляют искать себя по всему дому — в кладовой, в подвале, а под конец, когда все уже с ума сходят от беспокойства, так и вовсе в ручье или в колодце.

К. обернулся к ней.

— Уважаемая, — сказал он, — мы не можем вспомнить о чем-то по своей воле и не можем о чем-то забыть, если нам хочется. Забвение и память подчиняются суровому закону, который не нами установлен.

— Конечно! — засмеялась Хозяйка весело, словно освободившись от тяжести. — Воспоминания — беда, что и говорить, и уж вовсе жуткое бедствие для того, кому навязаны воспоминания господина землемера. Об этом мы ведь говорили однажды. Я-то хорошо помню тот разговор, не сомневайтесь, у нас память хорошая. Хорошо и то, что мы тогда, несколько дней назад, не позвонили в Замок, вы ведь этого требовали, и мы вас чуть было не послушались. Ну а теперь все в порядке.

Хозяйка опять насмехалась, и К. почувствовал, как в груди поднялась жаркая волна, — в точности, как после пробуждения, когда он с удивлением почувствовал, что охвачен гневом при виде глазевших на него деревенских. К. сжал кулаки.

— Возможно, то, о чем мне рассказали, действительно произошло, — сказал он. — Но я не тот, кто здесь стоял и ждал!

После этих слов настало молчание. Как в первый день, подумал К., если тот день был первым. Молчание — начало ликующей радости или — начало убийства. Эту фразу он прочитал сегодня днем в записках того, другого К., где она была снабжена странным замечанием: каждая фраза должна стоять на своем месте. Вспомнив эти слова, он подумал, что сам стоит на месте другого человека, а тот, другой, его двойник, который до сих пор существовал лишь в воображении деревенских, таким образом стал частью его воспоминаний и, следовательно, частью его самого, и, быть может, сейчас они соединились. Но можно ли соединиться со своим двойником? Чтобы достичь единства, надо стать воспоминанием другого человека и жить в его памяти, всегда, в любое время оставаясь неизменным. Это показалось К. невозможным. Ведь, в конце концов, один человек видит одно, а другой — другое, ведь они же не находятся в одном и том же месте, не стоят где-то рядом, не смотрят на все одинаковым взглядом, взгляд у двоих всегда разный, а это не может не привести к их постоянному отдалению друг от друга, и, отдаляясь, они постепенно становятся настолько несхожими, что в итоге каждый из двоих оказывается самостоятельной личностью. Но, — возражения кружились в мозгу К., сменяя, однако не подменяя друг друга, — но если благодаря воспоминаниям человек становится своим собственным двойником по причине несовпадения во времени и в силу обусловленного этим несовпадением различия в ощущениях, то это, возможно, означает, что он, К., носит в себе чужого человека. Этот другой, посторонний, не родившийся на свет, все же хочет жить своей собственной жизнью, а достичь этой цели он может единственным средством — лишив жизни другого. Брат или враг. Враг — ибо твой не рожденный брат... Но если другие люди видят твоего двойника, значит, он родился и живет, так кто же тогда двойник, кому принадлежит право первородства?..

К. обернулся в сторону дороги, по которой они приехали, и долго стоял, вглядываясь в сумрак, с каждой минутой все более сгущавшийся. Вопрос: что должно произойти дальше, — усилил смятение, в которое К. привели его собственные мысли. До сих пор Деревня принимала решения, следуя воле Замка, а он, К., принимал свои собственные решения и либо выполнял требования, либо отказывался выполнять, признавал правильными или отвергал по своему усмотрению. «Но в конечном счете, — подумал К., — ты всегда выполнял их требования. Ты должен уйти, ты чужой здесь, ты никто, как тебе однажды сказали. Уйти — это самое лучшее. Нет, наверное, не самое лучшее, а самое простое. Решение проблемы состоит в отказе от нее, уйти и, значит, отказаться».

Дорогу ему загородила хозяйка «Господского двора».

— Просто так от нас не уходят. Говорил тут красивые речи, а сам задумал уйти потихоньку. Нынешнюю ночь вы проведете здесь, хоть мне и неприятно пускать вас к себе в гостиницу. И чтоб больше никаких историй. Мы этого не потерпим!

— Вы этого не потерпите! — гневно воскликнул К. — Истории! Вы, вы все, думаете, это просто истории? Просто истории, да? Конечно, истории. Живешь, умираешь, страдаешь из-за вас, катаешься по земле, предаешься грязным мыслям, потом совершаешь гнусные поступки, скорее не как соблазнитель, а как соблазненный, хотя тут не разберешь, кто соблазняет, а кого вводят в соблазн, потому что всех нас вводят в соблазн речами, надеждами, томительной жаждой и этой глухой болью, с которой нас вытолкнули в мир. Боль, только она действительна, а все прочее — и в самом деле всего лишь история...

— Ради бога, замолчите! — сказал Учитель. — Нельзя, нельзя говорить такие вещи. Это же святотатство! Нет, еще хуже...

— Боль, с которой нас выталкивают в мир, — продолжал К. все быстрее, все громче, словно не поспевая за бешеной гонкой своих мыслей, словно в страхе, что не успеет высказать все до конца, а высказать необходимо, раз уж он заговорил. — Боль, которая постоянно усиливается, возрастает, — К. задыхался, — во имя Замка и его владетеля. И ты не можешь перестать жаждать этой боли и одновременно искать от нее спасения, от этой боли, которую ничем не утолить, боли, которая заставляет нас хвататься друг за друга, задыхаясь, искать тело, безразлично чье, лишь бы найти кого-то, к кому можно прижаться, и вновь и вновь, до потери сознания вторгаться в него, и не имеет значения, если все кончится беспамятством. Все из-за боли. Боль — величайший соблазнитель, из-за нее мы тянемся друг к другу.

— Возьмите себя в руки, — перебил его Учитель. — Вы что, решили погубить нас своими речами, лишить нас и жизни, и нашего добра, родины и уверенности?

— Конечно! — воскликнул К. — Если б я только мог! Конечно! И прежде всего я лишил бы вас убежденности, вашей тупой, животной, недостойной уверенности, с радостью лишил бы. Фрида! — крикнул он, — Фрида, ты же знаешь, уверенность недостойна, от нее обостряется боль, и она всегда приводит только к заблуждениям. Неужели я должен быть уверенным и своей уверенностью увеличивать твою и мою боль? Хорошо, идем тогда в кабак, пошли, будем валяться прямо на полу, как мне об этом рассказывали, подумаешь, это же просто история! Или займись-ка со мной тем, чем ты занималась с Кламмом, ведь и это всего-навсего история. Говорят, человек родится в грязи? Значит, пусть грязи станет еще больше! Да уж, прав был отец, он говорил: «потому что она подняла свои юбки, отвратительная дура»[5] — он был прав, обвиняя, но вместе с тем был не прав, потому что своим существованием он тоже обязан таким вот юбкам, как и я обязан юбкам своим появлением на свет. Все они, поднимавшие свои юбки, хотели одного — победить боль... Так куда, Фрида? В кабак или в комнату? — Он схватил ее за плечо и потащил в гостиницу. Фрида не посмела воспротивиться.

Захлопнув дверь, он снова спросил:

— В кабак или в комнату?

— Разве ты занял место Кламма, чтобы иметь право этого требовать? — Фрида была смертельно бледной и говорила так тихо, что К. едва расслышал ее.

— Куда Кламму до меня! — К. словно опьянел. — Это он занимал мое место — когда был с тобой в той комнате.

— Хорошо, если хочешь... — без всякого выражения прошептала Фрида. — Только прошу тебя... — и она опустилась на колени, но, прежде чем успела сказать еще хоть слово, К. закричал:

— Ты что, вот так же стояла на коленях перед Кламмом?! Чтобы он с тобой развлекался, чтобы получал удовлетворение и чтобы удовлетворял тебя?!

— Я только прошу, — запинаясь пробормотала Фрида, — не говори таким тоном. Мы приходим, когда нас зовут, не имея ни малейшего желания. Нам не подобает желание.

— Ах вот, значит, как это было, — К. мгновенно успокоился. — Желание! Замок заставил вас отказаться от желаний, даже невинные желания того, другого, человека Замок превратил в его вину. И в то же время Замку нужно, чтобы тот, другой, чего-то желал, это нужно Замку, чтобы в той истории тот, другой, К. был перед тобой виноват.

— Но ведь это никакая не история, — все так же шепотом сказала Фрида.

— Тем хуже. Потому что в таком случае нам придется идти дальше.

В зале не было часов, однако К. показалось, что он слышит какое-то странное тиканье, потом он сообразил, что звуки раздаются у него в ушах, это был стук его собственного сердца. Он устало опустился на пол рядом с Фридой, и усталость заставила его постепенно успокоиться. Он лег и задремал, но приятное состояние на грани сна и бодрствования продлилось недолго. Холод разбудил К. Он сел. Было темно, только над дверью горела керосиновая лампа, еще одна лампа тускло светилась над стойкой. В полутьме он разглядел Фриду, нет, скорей ее тень, она неподвижно стояла на коленях, боясь пошевелиться. Все остальное было неразличимо и тонуло во мраке. К. почувствовал глубокий стыд и виновато опустил голову. Он сказал все, что следовало, даже больше — то, чего нельзя было говорить, и теперь хотел одного — остаться в одиночестве; но чем же было виновато в его, К., жизни это хрупкое, тщедушное создание? Разве она в ответе за Деревню, ведь она не отвечает даже за свою собственную жизнь, — достаточно вспомнить, о чем она рассказала недавно, в школе. А он все-таки заставил ее искупить то, в чем была вина других. И снова он подумал: Фрида, Фрида... Ее имя явилось как символ всех былых и всех будущих представлений о жизни, которой он никогда не жил и никогда не будет жить. Как бы прося о прощении, он протянул Фриде руку, и снова, как в тот раз в распивочной постоялого двора «У моста», рука Фриды была робкой, холодной, но такой же мягкой. Он бережно сжал ее и в этот момент особенно остро почувствовал свою вину, потому что это пожатие было большей ложью, чем любая ложь, которую можно выразить словами, и еще потому, что нужные слова, если они вообще были, к нему не шли, и, отчетливо понимая, что сказать их обязан, он не хотел их произносить. Он ощущал только усталость и глубокое внутреннее безразличие ко всему, что бы ни случилось.

И тут в глубине зала раздался звон. По-видимому, разбили что-то стеклянное. Фрида вздрогнула, как ребенок, застигнутый на дурном поступке, К. обернулся и увидел шедшую к ним из темноты девушку в странном наряде. Она терла заспанные глаза.

— Мне поручили ждать тут, — сказала она. -Я, кажется, задремала. А теперь вот лампу разбила. — Все это она произнесла таким тоном, словно хотела сказать: если кто и виноват в случившемся, так это вы оба.

— Пепи! — ахнула Фрида.

— Ну да, это я, — не без важности ответила девушка. — Мне второй раз предоставили твое место.

— Быть не может! — взволновалась Фрида. — Это невозможно!

К. неправильно понял ее волнение, решив, что оно вызвано тем, что Пепи застала их вдвоем.

— Она спала, — негромко сказал он, желая успокоить Фриду. — Если она вообще что-то слышала, то наверняка ничего не поняла. Да и вряд ли могла что-то разглядеть в темноте, — горят ведь всего две лампы на все помещение, а оно, кажется большое.

— Это кого же я должна была увидеть и услышать? — Пепи насторожилась.

— Нас, — спокойно ответил К. — То есть практически никого и ничего. Или, если говорить так, как говорят деревенские, — не знаю, впрочем, получится ли у меня, чужака, — ты увидела Фриду, которая, несомненно, имеет право здесь находиться. А кроме нее — никого и ничего. — И, повернувшись к Фриде, К. добавил: — Успокойся, все в порядке.

Но волнение Фриды не унималось. Она вся подобралась, точно перед прыжком; холодное спокойствие и неподдельная уверенность в своем превосходстве, которые обычно чувствовались в каждом ее движении, если только К. нарочно не выводил ее из равновесия, в чем он сейчас признался себе, — словно смело ветром. В ответ на его замечание, что Пепи наверняка ничего не видела и не могла ничего услышать, Фрида отрицательно покачала головой. Тогда К. начал искать другую причину ее волнения. Страх остаться без работы, которую, по словам этой Пепи, Фрида потеряла во второй раз? Но она, разумеется, вернется на свое место. Какую бы работу Фрида не выполняла, эта горбунья в идиотском наряде ни может ее заменить. Ревность? Ревность была совершенно не свойственна Фриде, всегда такой великодушной, и никак не вязалась с теми отношениями, которые существовали между нею и К., однако ревность все-таки показалась довольно вероятной причиной, — он вспомнил о желании Фриды, которого не мог понять, — прийти сюда напоследок, завершить путь здесь, чтобы еще раз проиграть начало. Она говорила об этом с горячностью. Он взглянул на Фриду со снисходительным сожалением. Но в то же время ему вдруг вспомнились другие слова, сказанные Фридой давно, много дней тому назад: «Никто, никто не имеет права меня оплакивать».

— При нашей первой встрече ее не было, — сказала наконец Фрида.

— Ну и что? Мне дали поручение ждать тут, — стояла на своем Пепи. Она явно наслаждалась смущением Фриды.

Взгляд К. перебежал с Пепи на Фриду и снова на Пепи. Совсем молоденькая, с виду очень беззаботная, чуть ли не нахальная особа, в своей беззаботности она разительно отличалась от всех деревенских, с кем К. до сих пор приходилось сталкиваться.

— Ее тут не было, — повторила Фрида, сдерживая слезы, и К. почувствовал, как в нем пробуждается злость к этой совершенно незнакомой девице, назвавшейся Пепи.

А та держалась как ни в чем не бывало. Слова Фриды, похоже, ее ничуть не задели. Она предложила:

— Зажечь еще лампы?

— Так ты, значит, Пепи? — строго спросил К., желая поставить ее на место. — И, говорят, я с тобой знаком?

— Конечно, господин землемер! — ответила она без тени смущения.

— Но я тебя не знаю, и ты это, безусловно, заметила.

— А все говорят — знаете, — Пепи и теперь не почувствовала ни малейшей неловкости.

— Если начистоту, не вижу причины, чтобы мне хотелось с тобой познакомиться.

Вот теперь она слегка смутилась.

— Господин землемер хочет, чтобы я рассказала, о чем мы с ним разговаривали? — спросила она, покосившись на Фриду.

К. пропустил вопрос мимо ушей.

— А кто присутствовал при нашей первой встрече? — спросил он Фриду. — Или никого не было?

— Хозяин присутствовал, Ольга, кучера, крестьяне, — сказала Фрида и нерешительно добавила: — еще — Кламм.

— Кламм! Опять этот Кламм!

— Йозеф! — воскликнула Фрида.

— Не знаю никакого Кламма!

— Ты смотрел на него в глазок на этой двери, — она протянула руку куда-то в темноту — в дальней стене зала была дверь.

— Ах, ты показала ему Кламма! — взвилась Пепи. — Очень интересно! Да ведь это...

— Не вижу никакой двери! И ни в какой глазок я не смотрел, — перебил ее К.

— Но ты же смотрел... — Фрида возразила, но, спохватившись, прижала ко рту ладони. — Ох, что за создание... Не давали ей никакого поручения. Да и речь шла не о тебе, а... — Она опять не договорила. Очевидно, она не могла сказать о чем-то в присутствии Пепи. К. это заметил.

— Значит, ее тогда не было? — снова спросил он.

Фрида молча кивнула.

— Тогда уходи, — приказал К. Пепи.

— Но...

— Никаких но. Уходи. Если спросят, скажешь, землемер велел уйти. — Он схватил ее за плечо, не грубо, но крепко, чтобы не вырвалась, и подтолкнул к дверям. Пепи сопротивлялась отчаянно и оказалась неожиданно сильной, — как ни старался К., ему не удалось заставить ее сделать хотя бы шаг. — Уходи, — повторил он, тяжело дыша. — Или хочешь, чтобы я попросил навести справки в Замке и выяснить, кто дал тебе поручение? — Он отпустил Пепи. — Пожалуй, это самое лучшее — навести справки. Где тут телефон?

— А вы, что ли, номер знаете?

— Номер у меня записан. — К. порылся в карманах, нашел какую-то бумажку и сунул ее под нос Пепи. Фрида, глядя на них, едва заметно качала головой. — Вот! — К. повертел бумажку, держа ее так, чтобы Пепи ее видела, но не могла ничего прочесть.

— Вправду, что ли, хотите позвонить в Замок? — Пепи вытянула шею, но приблизиться не посмела. — Там не снимут трубку. А если даже снимут, на ваш вопрос не ответят.

— Почему?

— Потому что... — Она подыскивала объяснение, которое убедило бы К. Было совершенно очевидно, если К. позвонит в Замок и спросит о Пепи, ответ ему дадут, причем такой, что Пепи окажется в затруднительном положении. Она кусала ногти, прикрывая рот рукой, и переминалась с ноги на ногу. Потом повторила: — Потому что... — Но, видимо, не придумала, как помешать К. исполнить угрозу, а в этом случае Пепи не ожидало ничего хорошего, и она это понимала. Не пытаясь что-либо объяснить, она опрометью выбежала за дверь.

К. вдогонку ей замахал руками, словно птичница, прогоняющая кур из огорода.

— И чтоб никто больше сюда не показывался! — крикнул он ей вслед.

Избегая недоумевающего взгляда Фриды, он отошел к стойке, над которой горела керосиновая лампа. В этом тусклом свете он разглядел другие лампы на столах и все их зажег.

— Хочу посмотреть, где мы находимся, — пояснил он и, взяв одну лампу, прошел вдоль зала, пересчитывая столы и лавки, — их было очень много, в праздничные дни в зале могла собраться добрая половина Деревни. Потом К. осветил стену, открыл дверь в коридор, хотя его не интересовало, что там находится, постучал по пивным бочонкам, — некоторые, судя по звуку, стояли пустыми, в других было пиво. Он провел пальцем по краю их круглых донышек, соскреб ногтем приставшие кое-где крошки, посветил лампой на пол. Огромный пустой зал с голыми стенами наводил тоску, и К. почувствовал легкий озноб. Фрида издали смотрела на него, однако по ее глазам невозможно было угадать, о чем она думает, глядя на К. Наконец он остановился перед дверью, которая оказалась запертой. Он слегка подергал ручку и, так как дверь не поддалась, сел неподалеку на одном из бочонков.

— Ты совсем ничего не помнишь? — послышался из темноты голос Фриды.

К. пожал плечами:

— Значит, все началось здесь?

— Ну как же ты мог забыть даже это!

— С моими воспоминаниями дела обстоят довольно плачевно.

— Плачевно? Скорей, дело безнадежное.

— По-моему, в некоторых ситуациях это одно и то же.

— Ты хочешь найти утешение, хочешь, чтобы к тебе снова вернулась надежда? — Она подошла к К., улыбнулась, и эта улыбка, несмотря на то что была печальной, осветила все лицо Фриды. Оно не выражало ни недовольства, ни вызова, — лишь полное доверие, и в нем раскрывалась тайна, которая испугала К. Если бы немота вдруг обрела дар речи, таким был бы ее голос, подумал он, а если это подарок ему, то такой, который ты, раз приняв, уже никогда не сможешь вернуть назад. Испуганный этой мыслью, он уставился на свои не достававшие до полу ноги.

— О чем мы говорили, когда тут была эта Пепи? — спросил он небрежным тоном.

— Хорошо, что теперь ее нет.

— Я тоже так думаю, — согласился К. — Но о чем мы говорили? Ты сказала: «Ох, что за создание...»

— Я помню, что я сказала, — перебила Фрида. — Нельзя мне было так нервничать. Вот уж напрасно забеспокоилась — Пепи ведь ничего не может сделать, она только пытается все время что-то предпринять, — Фрида поджала губы, и на ее лице появилось скорбное выражение — угас мягкий приветливый свет, озарявший его, когда она улыбалась. — Конечно, Пепи хотела сказать, что я не должна была позволять тебе смотреть на Кламма, у нее теперь, раз она об этом проведала, есть наконец кое-что существенное против меня. Нет, ничего запретного я не сделала, но мне показалось, что будет лучше для тебя, если никто не узнает, что ты смотрел на Кламма. Ты же все время тогда разыскивал Кламма, словно одержимый. Тебе непременно надо было его увидеть, тебе всякий встречный был хорош, лишь бы имел хоть какое-то отношение к Замку, ты искал знакомства даже с такими людьми, которые знали кого-то еще, кто имел связи с кем-нибудь из Замка, будь то мелкий служащий, посыльный или служанка. Стоило тебе услышать о таком человеке, ты тут же начинал добиваться его доверия. Но в то же время ты очень подозрительно относился ко всему, что тебе рассказывали. В общем, твои попытки сблизиться с кем-то из этих людей ни к чему не привели, да, впрочем, они не дали бы результата и в том случае, если бы всем стало известно, что ты видел Кламма.

— А вот это странно, — удивился К. — Тот, другой, был таким недоверчивым?

— Тот, другой... О Господи! Ну да, другой, — сказала Фрида. И снова возле ее губ появилась прежняя жесткая складка. — Пепи, должно быть, почуяла, что я кое-что утаила. Она, конечно, решила, что я скрываю что-то очень важное, вот и шпионила здесь, чтобы выведать, в чем дело, хоть и смешны ее старания. Да как бы она сумела разузнать что-то, о чем бы не знал кто-то другой, и уж тем более Замок. Разве только пустяк какой-нибудь могла узнать.

К. постукивал ногами по бочонку, звук был гулкий, значит, бочонок был пуст. Он поерзал на месте, и бочонок зашатался. Еще немного, и он опрокинулся бы.

— Хочешь посмотреть на тот глазок в двери?

— Раз ты считаешь, что это нужно...

— Нет. Только если ты хочешь. Если нет — не имеет смысла.

К. соскочил с бочонка.

— Надо посмотреть все. Все события должны происходить так же, как тогда.

— Нет! — крикнула Фрида. — Нет! Ты сам не понимаешь, о чем говоришь. Ничто не будет так, как было, это невозможно, недопустимо!

— Недопустимо? — К. сзади подошел к Фриде, и она со вздохом прижалась к нему, словно все это время только и ждала его прикосновения.

— Йозеф, — сказала она, — во второй раз ничто не может повториться так же, как в первый раз. Сейчас мы там, где началась наша связь и — теперь я это очень хорошо понимаю, — где она закончится. — Но покорная нежность, с какой она прижалась к К., противоречила ее словам.

— Ты хотела защитить того, другого? — тихо спросил К.

Она не сразу ответила:

— Ты и тот, другой, оба вы одинаково беззащитны.

К. обнял ее.

— Так ли уж беззащитны?

— Не надо, — сказала Фрида, но не оттолкнула его.

К. не мог бы сказать, сколько времени они простояли в молчании, жадно прильнув друг к другу. Первой опомнилась и отстранилась Фрида. Внезапно ее охватило беспокойство: ей надо наконец пойти и привести сюда людей, объяснила она, чтобы они подкрепились, чего-нибудь поели и выпили, ведь приглашение на ужин они получили давно, нельзя заставлять людей так долго ждать на улице. К. удивился и спросил, кто там ждет.

— Все, кто приехал вместе с нами. Все, кто здесь был тогда, раньше. Это предусмотрено.

К. спросил, означает ли это, что и Кламм здесь.

Нет, конечно, разве можно ожидать, чтобы чиновники, которые находились тогда в этой гостинице, лично прибыли, спустившись из Замка, только ради встречи с К.? Вместо Кламма, вероятно, появится кто-нибудь другой. И К. сможет посмотреть на него в дверной глазок, — добавила Фрида. Раньше здесь не на что было посмотреть, кроме двери, которая К. не особенно заинтересовала, тогда еще не было освещения, а сейчас она зажжет свет; большая часть приготовлений, к счастью, сделана заранее.

— Как же так? — удивился К. — Вокруг глубокая тишина.

— Тишина роли не играет. — Фрида включила электрический свет и, отвечая на удивленный взгляд К., объяснила, что керосиновые лампы оставлены просто для большего уюта, иногда их зажигают из соображений экономии. С этими словами Фрида подбежала к двери, выходившей на площадь перед «Господским двором», широко распахнула ее и крикнула, что гостиница открыта.

Деревенские устремились в зал, через другую, боковую, дверь вошел Хозяин и встал за стойкой, возле столов засуетились служанки, принесли хлеб и сало, и разом поднялся дикий шум, кругом пошла толкотня, раздавались крики, радостные возгласы, и К. стремглав бросился прочь. Он выбежал на площадь, где стояли повозки. Их число заметно увеличилось, теперь тут были не только крестьянские телеги, но и богатые экипажи. Деревню скрывал глубокий мрак, но площадь перед «Господским двором» была ярко освещена: возницы укрепили фонари на всех повозках. Несколько кучеров еще стояли на площади, но большинство уже было в гостинице. В одном из господских экипажей удобно расположился Учитель. К. спросил его, откуда взялись вновь прибывшие экипажи.

— Из Замка, — ответил Учитель. — Тогда, раньше, народу здесь было полным-полно, — прислуга чиновников, которая всегда приезжает в Деревню со своим начальством, конюхи, кучера.

— Большие затраты, — сказал К.

— Вот на это я и намекал, когда мы собирались ехать сюда, — сказал Учитель. — Ну да теперь все самое трудное уже позади; раз кучерам и крестьянам дали поесть и выпить, они мигом утихомирятся. Но до того мне стоило немалого труда обуздать гнев ожидавших на улице людей, вполне, впрочем, понятный. Хорошо, что мне дали полномочия выступать от имени деревенского Старосты в качестве его заместителя, а в данном случае, соответственно, и от имени Замка. Это редкая и потому тем более высокая честь. В противном случае неизвестно, чем бы закончилась вся эта история. Ведь на постоялом дворе «У моста» ситуация висела на волоске. Но теперь все позади. — Учитель устало откинулся на подушки кареты. К. возразил:

— История еще не закончилась.

— Разумеется, она закончилась. В этом отношении можете быть совершенно спокойны. Когда люди садятся за стол, едят и пьют, они добродушны, как овечки.

— Овечки, — повторил К. — Хороши овечки, нечего сказать.

— Вы сами спровоцировали их своим поведением и особенно своими речами.

— В таком случае их ожидает еще много провокаций, — заметил К.

— Уж не собираетесь ли вы... — Учитель резко выпрямился и сел, забыв об отдыхе.

— Нет, — перебил К., не дожидаясь, пока Учитель выскажет то, о чем говорил его взгляд. И все-таки история, как назвал Учитель происшествия последних дней, еще не закончена. К. повернулся и пошел назад, в зал гостиницы. Прислонившись к стене в углу возле стойки, он принялся наблюдать творившееся в зале. Пили много, все места за столами были заняты. Фрида бегала туда и сюда, подносила пиво, иногда отвечала на шутливые замечания холодным кивком, однако в более серьезный разговор ни с кем не вступала. Пепи К. нигде не обнаружил, Хозяин тоже куда-то исчез за те несколько минут, что К. пробыл на улице. Ольга сидела в компании своих знакомых. Раз или два он встретил ее взгляд, в котором был вопрос: не подойти ли ей к нему? Но всякий раз он отводил глаза и смотрел мимо Ольги. При этом его взгляд случайно упал на дверь, о которой в этот день упоминалось уже достаточно часто. Он подошел к двери и остановился в нерешительности, отвернулся, подождал и снова неуверенно повернулся лицом к двери. Не интересовали его ни эта дверь, ни Кламм! Но деревенские, по-видимому, ждали, что он посмотрит, кто замещает сейчас Кламма, и К., удостоверившись, что за ним наблюдают, нажал на ручку двери. Как и некоторое время тому назад, дверь оказалась запертой, и никакого глазка в ней не было. К. провел пальцами по дубовой доске и наконец нащупал неровность. Это был отодвигающийся в сторону щиток. Под ним открылась линза, а с ее помощью, как через хитроумный оптический прибор, можно было окинуть взглядом все помещение за дверью. Там горел свет, и К. увидел спину мужчины, сидящего в кресле перед письменным столом, и его руки, лежащие на столе. К. поспешно закрыл глазок. Подошла Фрида, сказала, что он может сесть, если хочет, за стол возле бочонков, она там заняла для него место подальше от остальных и распорядилась, чтобы ему приготовили легкую закуску, не ту грубую пищу, которую подали кучерам и крестьянам, и еще она оставила для него вина. Только тут К. заметил, что для него накрыто. Он сел за стол, но к еде не притронулся и вина даже не пригубил. Просто сидел и смотрел на людей, наблюдал за тем, как они ведут себя: казалось, будто их кто-то нанял в качестве статистов и велел ко всеобщему увеселению разыгрывать перед неким чужаком сцены деревенской жизни. Маски и куклы, подумал К. Что-то искусственное, ненатуральное сквозило во всех движениях и в выражении всех лиц, жесты и мимика казались нарочитыми, как у скверных актеров, да и костюмы — на это К. обратил внимание лишь сейчас, — были словно специально подобраны для театрального спектакля. Тем временем общее настроение становилось все более развязным, — сказывалось пиво, которое все пили в изрядных количествах. За одним столом затянули песню, притопывая ногами в такт. Мужчины ритмично поднимали пивные кружки, что-то выкрикивали хриплыми голосами. К. всякий раз вздрагивал и зажимал руками уши. Мимо опять прошмыгнула Фрида.

— Вот такие они, — сказала она. Ей пришлось кричать, иначе К. не разобрал бы слов. — Выгнать бы плетью этот пьяный сброд. Ну да сегодня мне наверняка придется этим заниматься.

— И часто уже приходилось? — прокричал К.

Фрида кивнула.

К. встал и наклонился к ее уху:

— Пойду на улицу!

— Погоди, съешь хоть что-нибудь! — Фрида заметила, что он не притронулся к еде. К. взял кусок хлеба.

— Мне хватит.

Чтобы избавить К. от необходимость пробираться через битком набитый зал, Фрида показала ему выход в коридор, откуда можно было выйти на улицу через боковую дверь.

— Возвращайся, — попросила она. — Долго это вряд ли будет продолжаться.

— Я вернусь, — пообещал К. и, когда она отошла и уже не могла его услышать, пробормотал: — А куда еще деваться сегодня ночью?

Даже во дворе было слышно невообразимо громкое пение, хотя здесь оно раздавалось потише. К. посмотрел на небо. Плотный облачный покров, холод, запах ночного воздуха предвещали новый снегопад. В поисках места, где можно было бы согреться, К. пошел бродить между экипажами, открывая то одну, то другую дверцу, и кое-кто из кучеров следил за ним с настороженной подозрительностью. Из одной кареты послышался громкий храп, в ней спад Учитель. К. подумал, неплохо было бы последовать его примеру. Усталость и ночной холод вконец измучили его тело. Залезть бы в какую-нибудь карету и поспать, пока она не отправится обратно в Замок. Некоторое время он забавлялся мыслью, что можно не только отдохнуть, но, пожалуй, при известной ловкости и спрятаться от кучера, ведь наверняка ему не придет в голову, что в карете кто-то сидит, он не станет заглядывать внутрь и проверять. Спрятавшись в карете, К. мог бы приехать прямиком в Замок. Но потом он отбросил эту идею. Скорей всего, кучерам велено тщательно осматривать экипажи, и перед Замком, вероятно, устроен специальный сторожевой пост; если К. обнаружат в карете, то ситуация будет унизительная, а К. оказаться в таком положении совсем не хотелось. И вообще ему претила мысль о том, что можно пробраться в Замок тайком, как будто в его намерении попасть туда было что-то нечестное. Никакой нечестности он не хотел. Дорога известна. А раз дорога известна, она открыта для каждого, кто хочет по ней пойти. Было холодно, К. стал топать ногами и хлопать себя руками по плечам. Наконец попросил кучеров дать ему полость, но ему наотрез отказали и даже просто посидеть в карете не позволили, сославшись на то, что скоро надо будет готовиться к отъезду, ждать которого уже недолго.

К. продрог и вернулся в «Господский двор», однако не заметил каких-либо признаков подготовки к отъезду. Напротив, веселье достигло пика и приобрело какие-то животные черты. Крестьяне пустились в пляс, причем танец, видимо, придумали сами — построились в хоровод, но из-за того, что все были пьяны, круг то и дело разваливался, и люди беспорядочно топтались на месте, и снова пытались встать в круг, опять и опять, но всякий раз только шатались, топали ногами и валились на пол.

Фрида увидела, что К., бледный от усталости, стоит, понуро прислонившись к стене, она быстро о чем-то распорядилась и подошла к нему.

— Пойдем, — сказала она. — Сегодня эти люди уже ни на что не способны. Был бы тут хоть один чиновник, они не посмели бы так распускаться.

— Они делают то, что им понятно, делают как умеют, — ответил К. — Играют в свою смерть, чтобы не бояться ее каждый час и каждый миг. Смерть это весело, — до сих пор я этого не понимал. Это не трудно и не страшно, смерть напоминает пляску.

— Горе мое... — Фрида постучала в дверь с глазком и крикнула: — Можешь идти домой! — Затем она вывела К. в коридор.

— Кто там сидел? — спросил К.

— Да здешний один, из Деревни, — ответила Фрида. — Ты его знаешь, Герштеккер.

— Герштеккер?

— Он однажды подвез тебя на санях. Все! — Фрида с силой захлопнула дверь в зал. — Сегодня Герштеккер получил от Кламма поручение временно посидеть на его месте.

— Чтобы я увидел спину, поглядев в дверной глазок?

— Ну да. Ты в тот раз видел спину. И сегодня опять увидел. Пойдем!

К. был рад, что выбрался из людского водоворота и что Фрида ушла с ним. На всякий случай он спросил:

— А тебе не надо им прислуживать?

— Пусть Пепи этим занимается. Ей предложили мое место, вот пусть и поработает. — Фрида быстро пошла вперед. — Может быть, помнишь? У меня тут есть комната. Однажды ты заглянул туда. Но ты вряд ли об этом помнишь. Комната маленькая и скромно обставленная, конечно, по-настоящему там у тебя покоя не будет, этот кошмарный шум во всем доме слышно, но там, в комнате, есть кровать и можно затопить печку, в общем, там все-таки лучше, чем... — Фрида замолчала. — Не надо было сюда приезжать!

— Но я хотел сюда приехать, — возразил К.

— Это совсем другое. Ты хотел приехать сюда один, без всех этих людей и без меня. Не спорь, не говори, что это не так. — И с решительным видом, не давая К. возразить, Фрида повела его дальше.

Они дошли до конца коридора и остановились перед низкой маленькой дверью. Фрида открыла ее.

— Пригни голову, — сказала она и первой шмыгнула в дверь. К. окинул взглядом скудно обставленную комнатку, в которую они поднялись по трем ступенькам. Почти все пространство занимала широкая кровать. Металлические столбики поблескивали медью. Рядом стоял маленький столик, пользоваться которым можно было, только сидя на кровати. Под потолком прилепилось маленькое оконце. Да еще сундук, печка и электрическая лампочка без абажура — вот и вся обстановка.

Фрида вопросительно посмотрела на К.

— Ты ожидал, что для тебя приготовили отдельную комнату?

— Не надо извиняться, — сказал К. — Это я должен просить извинения. — Он споткнулся на последней ступеньке, Фрида бросилась, чтобы поддержать его, но К. не устоял на ногах, и они оба повалились на край кровати. Из невольных объятий первой, хоть и не без труда, высвободилась Фрида, перебравшись через спинку в изножье кровати.

— Приляг, отдохни, — сказала она, — а я подброшу дров в печку.

К. потонул в пуховой перине. Стащив с ног сапоги, он бросил их под кровать и лег. Фрида укутала его ноги согретым на печке тряпьем, потом убежала куда-то и вскоре вернулась с чайником горячего чая и горшочком меда. И даже печенье не забыла. Придвинув столик вплотную к стене, чтобы можно было протиснуться между ним и кроватью, она, взбив подушки, подсунула одну под плечи К., чтобы ему было удобно, и, сев рядом, начала поить его чаем.

— Зачем ты все это делаешь? — спросил К.

— Так надо, — твердо сказала Фрида.

К. засмеялся:

— Раньше, если что-то необходимое происходило в нужное время, это называли чудом. Конечно, это маленькие чудеса, они не освобождают нас от тяжести жизни. Но все-таки чудеса.

— Может, оно и верно, — уклончиво ответила Фрида. - Лучше не спрашивай, почему да отчего я что-то делаю, а то мне, пожалуй, вздумается и тебя начать спрашивать об этом же. Говоря твоим языком, это абсурд, но ты же настаиваешь на абсурде. Это бессмысленно, — продолжала она. — Даже если ты попадешь в Замок, в тебе самом ведь ничего не изменится.

— Верно, — согласился К. — Головные боли не пройдут, и мое слабое здоровье останется таким же слабым и будет напоминать о себе, и отчаяние тоже никуда не денется.

— Вот видишь!

— Но... как знать? В мире нет смысла, это и дает нам надежду. Нас учили, что дело обстоит по-иному, но это неверно. Именно вера в то, что наше бытие имеет высшее оправдание, превращает все в абсурд и убивает надежду. Смысл, лежащий в основе нашего существования, не может сводиться к пользе и предназначению, он шире. По-моему, этот смысл так же свободен от них, как свободна, по общему мнению, любовь. Ведь пользу легко найти, если считать, что вещи недолговечны, а цели легкодостижимы, стоит лишь приложить достаточную пробивную силу и не задумываться о средствах. Смысл всеобъемлющ и тем самым неизъясним.

— Смысл и есть наше оправдание, — очень серьезно сказала Фрида.

— Разве? Если бы смысл служил оправданием нашего бытия, мы бы знали, в чем смысл. Наверное, мы понимали бы его не разумом, а ощущали бы кожей, волосами, всем телом, и все было бы хорошо. А мы ощущаем другое — близость смерти. Ощущаем, едва родившись на свет. Если бы смысл, служащий оправданием нашего бытия, существовал, нам пришлось бы со своей стороны оправдывать его. А этого мы не можем. И это превращает смысл в абсурд.

— Смысл ведет нас, — сказала Фрида. — Может быть, это не всегда очевидно, может быть, мы вообще не замечаем этого, но он нас ведет.

К. потянулся.

— Как удобно! Мы следуем некоему тщательно составленному плану, мы знаем, что надлежит делать, нам не надо принимать никаких решений и нести вину, поскольку мы выполняем некий заранее предусмотренный план. Но в этом случае мы не можем быть оправданием того смысла, о котором ты говоришь. Мы действовали бы автоматически, бездумно, ведь от нас не требуется решений или размышлений. И опять-таки все превращается в абсурд, потому что высший смысл утрачен.

Взгляд Фриды беспомощно скользил по стенам комнаты.

— Твоя вера означает, что мы прокляты. Потому что как ни крути, концов не найдешь.

— Наоборот, — возразил К. — Единственное, в чем мы можем быть уверены, это конец. Кроме того, это вовсе не моя вера. Я говорю о том выводе, к которому меня приводят размышления, нравится мне это или нет. Мы можем быть уверены в одном — каждого ждет конец. Еще, пожалуй, в том, что будем страдать. Страдать от того, о чем я говорил и что ты хочешь взять на себя. Я не знаю, почему мы должны страдать, не знаю, почему познание истины не приносит счастья, почему красота вызывает у нас грусть. Знаю только, что красота и истина не имеют шансов...

Фрида рассердилась:

— Опять крайности! Хватит! Так может говорить только человек, который ни в грош не ставит порядок, а если он вдруг сталкивается с порядком, то порядок для него тут же обращается в беспорядок. Добро становится злом, подлость делается целью. Вот ты какой!

— Ты думаешь, я такой?

— А разве тогда у ручья ты не заявил, будто бы можно подслушивать, что происходит в природе? А для чего? Чтобы перевернуть с ног на голову всякий порядок!

— Чтобы улавливать малейший знак природы, — сказал К. — Колосья в поле, круги на воде, — все они похожи друг на друга. И все-таки никогда не бывают одинаковыми. Очень похожие, почти неразличимо похожие, и все-таки разные.

— Да это любой крестьянин знает, — перебила Фрида. — Иначе как бы они возделывали поля? Иначе остались бы без хлеба.

— Но бывает же, что вдруг случается что-то неожиданное. Молния ударяет в землю, наводнение сносит мост, все лето стоит страшная засуха, не выпадает дождей, и хлеба горят, а на другой год погода летом как по заказу: дождь и вёдро чередуются самым благоприятным образом, и осенью закрома ломятся от зерна.

— Ну да, — согласилась Фрида. — Конечно.

— Вот-вот. А мы толкуем о судьбе или о стихийном бедствии, иногда — об удаче, потому что не знаем, как назвать все эти причины, цели, всевозможные «отчего» и «почему». Во всяком случае, все случается лишь потому, что оно возможно наперекор непоколебимым законам и даже не опровергая их. Взгляни на вселенную, на весь видимый мир...

— Нет, — снова перебила его Фрида. — Не нужна мне вселенная. Я вижу Деревню и Замок. А если закрою глаза, опять вижу Деревню и Замок. Мне этого достаточно. Не понимаю, куда ты клонишь.

— И я не понимаю. — К. улыбнулся. — Я не всерьез говорил.

— Пей-ка лучше, — сказала Фрида почти весело. Она поднесла ложку ко рту К. Он увидел, что ее рука дрожит от усталости, и понял, каких усилий стоит ей разыгрывать веселое спокойствие. Он отстранился.

— Хватит. Все равно я скоро умру. — Но и эти слова он произнес, не придавая им серьезного значения. Тепло, мягкая постель и заботливость Фриды были приятны, вот так бы прожить дни, недели, даже годы, не зная никаких других желаний, подумал К. Закрыв глаза, он удобно откинулся на подушку, и в течение нескольких мгновений все было хорошо.

— Ты скоро умрешь? Ну, тогда, и правда, тебе хватит. Или как раз наоборот, — вечно будет мало, — Фрида поставила чашку на столик и посмотрела на К., качая головой. — Почему ты это сказал?

— Что?

— Что скоро умрешь.

— Наверное, потому что это правда.

Она вздохнула:

— Ну и что тогда тебе нужно в Замке? Хочешь остаться верным самому себе, раз уж ты вступил на эту дорогу, — так, кажется, ты сказал?

К. потянулся.

— Перед лицом судьбы нет верности самому себе. Есть только упорство и борьба с подозрениями, которыми тебя мучают.

— Господи боже мой. Ты, ты сам себя мучаешь. И никто не может это прекратить. — Она встала.

— Останься! — К. протянул Фриде руку. — Кровать твоя, а ты устала ничуть не меньше меня. Отдохнем, может быть, мы сможем даже поспать.

Фрида неопределенно махнула рукой:

— Это неприлично.

— Но ты же тогда, на постоялом дворе...

— Тогда все было по-другому. Заходить в твою комнату и заботиться о тебе было одной из моих служебных обязанностей. А в этой комнате я бываю, когда не занята по службе.

— Ложись, — упрямо повторил К.

— Но я теперь принадлежу другому, не тебе. — От глубокой печали голос Фриды звучал глухо.

— Ты всегда принадлежала кому-то другому, — мрачно возразил К., — и никогда — мне. Другой думал, что ты принадлежишь ему, и благодаря тебе он принадлежит Замку или хотя бы Деревне. Но все было наоборот...

— Наконец-то ты понял, что ты только...

К. не дал ей продолжить:

— Нет, нет! Я ничего не понял, я просто констатирую факты. Сначала Деревня, потому что остаться можно лишь там, где ты не раздражаешь людей, потом Замок, потому что нельзя остаться там, где это не разрешено законом, потом ты, потому что ни от кого нельзя ожидать на основании какого-то любовного лепета, который впоследствии оказывается не внушающим доверия, нельзя ожидать, что человек порвет со своим привычным окружением. Но поскольку Деревня принадлежит Замку, никто не может принадлежать Деревне, не принадлежа одновременно Замку... Круг замыкается, и оказавшийся вне круга становится посторонним.

— Я бы ушла с ним насовсем, — сказала Фрида.

— Ради любви, которая, как ты сама говорила, не была любовью? Нет, это не решение. Тот, другой, пришел издалека, и пришел именно сюда, — это не могло быть случайностью. В записках, которые ты мне показала, были слова, я хоть и бегло все просмотрел, заметил: «последняя станция».

— Это же невозможно.

К. кивнул:

— Наверное, как раз поэтому он и сделал такую попытку.

— Послушай, — сказала Фрида, — послушай, послушай... Ах, если бы ты только понял! Было бы совсем просто.

— Да, — кивнул К. — А так все очень сложно.

— Ну, ладно. Сложно так сложно. Мне надо еще кое-что сделать. Тебе сейчас нужно...

— Мне ничего не нужно, — запротестовал К.

— Но я должна...

— Ты ничего не должна.

Но Фрида все-таки пошла к двери.

— Скажи, ты вообще спишь когда-нибудь? — окликнул ее К.

— У меня еще будет достаточно времени для сна.

— Верно. Однажды у всех будет достаточно времени для сна. Не уходи, ведь в тот час не хочется оставаться в одиночестве. На пути туда.

— Не могу слышать, когда ты так говоришь! Конечно, принято считать, что некоторые люди знают, когда умрут, даже если никто, кроме них самих, не замечает признаков их близкой смерти, но ты-то просто кокетничаешь. Ты кокетничаешь, как избалованная девчонка.

— Может, и так, — сказал К. таким усталым голосом, что Фрида, уже стоявшая в дверях, сделала шаг назад.

— А если бы я попросила: откажись от этой бессмысленной затеи, от попыток проникнуть в Замок? Если бы я попросила: останься здесь, — ты остался бы?

К. долго молчал, прежде чем ответить.

— Нет, — сказал он. И мысленным взором снова увидел пустое небо.

Фрида вернулась, когда К. уже потерял надежду на ее возвращение. Но куда подевалась ее прямая осанка? Фрида понуро горбилась и едва волочила ноги. Теплый платок, который она, уходя, накинула на плечи, сполз на пол, Фрида устало опустилась на край кровати.

— Ушли наконец, — сказала она. — Хозяин насилу выставил за дверь весь этот сброд. Но теперь они ушли.

— Поэтому и тихо стало, — сказал К. — Я, наверное, задремал, — только сейчас заметил, какая стоит тишина. Нынешний день очень долго тянется. — К. отодвинулся к стене, освобождая место для Фриды. — Приляг.

Фрида была до того усталой, что не стала возражать.

— Может, погасить свет? — спросила она, но сама уже легла.

— Я погашу, — К. поднялся, зажег свечу на столике и выключил электрическую лампочку под потолком. Потом присел на краешке кровати.

— Ты сможешь уснуть? — спросил он.

— Не знаю. Давай поговорим, может быть, уснуть будет легче.

К. спросил, о чем она хочет поговорить. Фриде ничего не пришло в голову, она попросила К. рассказать какую-нибудь историю, ведь у него это так хорошо получается. К. спросил, о чем ей хочется послушать.

— О чем угодно, — сказала Фрида и придвинулась вплотную к стене. К. остался сидеть на краю кровати. Великим рассказчиком историй его нельзя считать, сказал он, большинство историй интересны, когда их рассказываешь по определенному поводу.

— А ночь? — сказала Фрида. — Ночь — прекрасный повод рассказывать истории. Может быть, расскажешь что-нибудь из прочитанного? — Потом Фрида спросила, не хочет ли он тоже лечь. И еще плотнее прижалась к стене. Осторожно вытянувшись рядом с Фридой, К. лежал и молча глядел на потолок, где слабо мерцал дрожащий отблеск свечи. Наконец Фрида спросила, всерьез ли он сказал, что скоро умрет. Желая успокоить ее, К. ответил, что говорил не всерьез, что все было пустой болтовней, но именно при этих словах Фрида, почти задремавшая, разом пробудилась.

— Вот этому я поверю в последнюю очередь! Мне ли тебя не знать! Я давно уже заподозрила, у тебя есть что-то на уме!

К. рассмеялся:

— Основания для подозрений — они не во мне, а в Деревне, ведь здесь всякого чужого человека подозревают, так сказать, из принципа. А что касается меня, то на протяжении всей жизни у меня были сложности не столько из-за того, что у людей было что-то на уме, сколько из-за того, что на уме у них ровным счетом ничего не было, а если и было, то что-то очень смутное. Когда на уме что-то есть, это гораздо менее подозрительно, гораздо хуже, когда вообще ничего нет. Я, конечно не имею в виду, нечестных намерений... Неужели ты подозреваешь меня в нечестности?

— Почему бы и нет? — сказала Фрида. — На самом деле я же ничего о тебе не знаю. Да с тобой ведь даже мелочей нельзя знать наверняка. А уж намерения твои и подавно всегда оставались неясными. Вот и начинаешь строить всякие предположения, потому что чувствуешь, что-то у тебя на уме есть.

— В таком случае ты и к Замку должна относиться с недоверием.

Фрида испуганно вздрогнула и села.

— С какой стати? У Замка намерения ясные, если не в деталях, то в целом.

— И что же это за намерения?

— Очень простые. Наше общее благо.

— И как же его достичь, как устроить это общее благо? Вот, безусловно, самый главный вопрос. Однако он остается без ответа, а значит, Замок вынашивает неясные намерения, не говоря уже о том, что Замок вообще благосклонен ко всем, просто, без всяких намерений.

Минуту назад Фрида, поддавшись усталости, отодвинулась от стены и легла удобнее, но теперь снова сжалась в комок.

— Просто невозможно говорить с тобой о Замке! Ты все мараешь грязью.

— Ах, если бы ты могла меня понять...

— С каких пор это имеет для тебя значение?

— Для меня это всегда имело значение. Каждому человеку нужно быть понятым. Хорошо, не будем о Замке, Деревне и ее жителях. Мне очень жаль, что я завел о них разговор. — К. посмотрел на свечу. Пока она еще не догорела, подумал он, а что потом? Ночь простерлась перед ним, бескрайняя ночь, и с каждым вздохом утро, казалось, отдаляется все дальше и дальше. Но не ночь — утро имело значение. Утро, его он должен выиграть. Важно было только одно — выиграть утро. — Я когда-то прочитал одну историю, — снова заговорил К. — Но так и не понял ее. Несколько недель я думал только об этой истории, просто не мог отделаться, выбросить ее из головы. Эта история — абсурдная притча.

— Может быть, как раз поэтому она и занимала тебя так сильно. Потому что абсурдная, — сказала Фрида. Она уже успокоилась и не прижималась к стене. — Абсурд — это твое.

— В ней рассказывается об одном полководце. Он хотел победить в войне, и вот, пришел за советом к мудрецу. А мудрец втянул его в беседу о том, почему дважды два лишь в очень редких случаях равняется четырем, и не просто в редких случаях, а при чрезвычайных обстоятельствах. Жизнь опровергает логику, поэтому невозможно судить о чем бы то ни было. Естественно, полководец, этот простодушный малый, не понимает мудреца, они беседуют, но словно не слышат друг друга. В конце концов, желая объяснить то, что не имеет объяснения, мудрец рассказывает полководцу историю про один город. Город этот стоял среди пустынь и назывался Ламенция. Улицы в нем из песка, и дома построены из песка, кругом песок...

Фрида уронила голову на плечо, и К. оборвал рассказ, в сущности, еще не начавшийся, — подумал, что она заснула. Она лежала совсем тихо, и ее дыхание было ровным и спокойным. Но Фрида не спала.

— А дальше? — спросила она усталым голосом.

— Тебе не скучно?

— Нет.

И К. тихо продолжал свой рассказ. Город, окруженный пустыней, постепенно заносит песками, его покидают все жители. Все постепенно уезжают, лишь один человек остается. Оракул предсказал ему, что однажды к нему приедет друг, ну вот человек и ждет. В святилище оракула, последнем еще не занесенном песками здании города, холодно, а за воротами нещадно палит солнце. Тот человек бродит то по холоду, то под зноем. Одолевает жара — скрывается в храме, пробирает до костей холод — выходит под палящее солнце. Так ждет он до исхода названного оракулом дня. Но никто не приехал. Разочарованный человек в изнеможении опустился на землю возле входа в святилище, прислонившись к стене, и стал смотреть на заходящее солнце. И тут он увидел, что к нему приближается шакал, а когда зверь подошел ближе, человек заметил, что он хромает. И хотя человек знал, что ночью шакал — его враг, он положил его к себе на колени и вытащил колючку из его лапы. — К. замолчал.

— Все? — спросила Фрида.

— Вот и полководец в той истории тоже спросил: «Все?» А потом сказал, рассказ мудреца кажется недостоверным, человек, оставшийся в городе, сорви-голова или глупец, а шакал всегда шакал, опасный хищный зверь, хоть днем, хоть ночью.

Фрида спросила, знает ли К. что-нибудь о шакалах. К. ответил — нет, не знает.

— Пришел все-таки друг, которого ждали?

— Об этом в истории ничего не говорится.

— Так, значит, это конец истории?

— Не совсем, — сказал К. — Полководец обвинил героя рассказа в легкомыслии, а затем спросил мудреца, какое оружие лучше использовать для обороны. И еще, вот как и ты сейчас, он спросил, пришел ли все-таки друг и что было ночью с тем человеком и шакалом. Но ни на один вопрос он не получил ответа. Мудрец ответа не знал. Тогда полководец попросил у мудреца наставления — как надлежит истолковать эту притчу?

Фрида открыла глаза:

— И что сказал мудрец?

— Что нет ничего достоверно известного. Буквально так там и было написано: «Достоверно не известны даже ужасы твоих войн».

Фрида вздохнула:

— Это означает, что завтра утром ты пойдешь в Замок.

— Да, — сказал К.

— Пойдешь, не зная, что тебя ждет, хотя мы могли бы сказать — что. Нет, — поправилась она, — ты пойдешь туда как раз потому, что не знаешь, что тебя ждет.

— Да, — сказал К.

— Будешь вскрывать все тайны. Пока они не начнут кровоточить.

— Нет, — сказал К. — Но я буду очень одинок.

— Но ведь нет на самом деле ни шакала, ни оракула...

— Ни друга, — заключил К. — Это неважно.

Фрида повернулась на бок.

— Я не стала бы... — почти засыпая, сказала она, но не договорила и начала по-новому: — Может быть, стоило бы... — и снова бросила, не закончив, потом пробормотала: — Если.. — и что-то уже совсем невнятное, бессвязное. Фразы рассыпались, не дойдя до конца. На ее лицо упала прядь волос, блузка сбилась. Ошибся К. или в самом деле разглядел, что подол ее юбки разорван? — Ах, Йозеф, — пробормотала Фрида сквозь сон и вдруг добавила, словно сама была его исчезнувшим двойником: — В другое время и, может быть, в другой стране...

— И не мы, — закончил К. Эти слова прозвучали как приговор, не подлежащий обжалованию.

Ровный густой туман висел над Деревней, когда К. вышел на площадь перед «Господским двором», где его уже дожидались, как и накануне, деревенские. Они пришли, чтобы сопровождать К., но, в отличие от вчерашнего дня, сегодня в толпе не было ни малейшего возбуждения, недовольства или волнения. Люди молчали, тупо уставясь в хмурое небо. Даже Учитель сегодня вопреки обыкновению не суетился. Стоял, прислонясь к стене у дверей гостиницы, и жевал кусок хлеба. К. кивнул ему, вместо того чтобы пожелать доброго утра, и поискал глазами Фриду, которую не видел с той минуты, как проснулся. Кровать рядом с ним была пуста, завтрак и воду в деревянной кадке для умывания принесла Пепи. Но Фриды не оказалось и на улице, и К., не хотевший расспрашивать деревенских, хмуро и недовольно переминался на месте. Было холодно, еще не начавшийся день из-за своей сумрачности казался старым и уже прошедшим.

— Что это значит? — кивнув головой в сторону деревенских, спросил К. Хозяина, который тоже вышел на площадь.

— Они будут сопровождать вас к Лаземанну, красильщику, потому как мы не уверены, что одни вы найдете туда дорогу. В дом этого человека вы завернули отдохнуть, когда первый раз пошли гулять по округе.

— А повозок сегодня не дадут?

— Да тут недалеко, — сказал Хозяин.

— И все эти люди пойдут со мной? Их так много.

— Идти можно всем, кто хочет, — вмешался Учитель, внезапно оказавшийся рядом с ними. — Ночью из Замка поступило указание касательно данного вопроса. Вас тогда уже не было в трактирной зале. Сопровождать вас разрешено всем, кому захочется. К полудню, вероятно, с вами пойдут не меньше половины всех жителей Деревни, люди-то знают, по какой дороге вы пойдете.

— Не вижу причин для скопления народа, — запротестовал К. Мысль о том, что на него будут глазеть, как на диковинного зверя, будут следить за каждым его вздохом, была малоприятной.

— Э, нет, — возразил Учитель. — Причина имеется, только вы, видно, о ней не знаете. Прискорбный факт, но изменить ничего нельзя. Я тоже не могу и не хочу принимать какие-то меры против вашей несообразительности, да я и не вправе вмешиваться, потому что, вмешавшись, я в лучшем случае выступил бы от своего имени, а это недостаточно. Как видите, я все-таки пришел. Есть слабая надежда.

— Надежда?

— Забудьте мои слова. Если вы готовы, мы идем с вами. Готовы?

К. кивнул и сказал:

— Готов я был всегда. — Голос его прозвучал как бы издалека, словно донесся из глубины замкнувшегося в себе одиночества, из его центра, куда ударяли всякое послание и всякое чувство, подобно брошенному вдаль бумерангу, который возвращается и поражает того, кто его метнул. Учитель с озабоченным видом покосился на К.

— Вы хорошо себя чувствуете?

— Хорошо.

— Фрида сказала, вы вчера...

— Вчера было вчера, — перебил К.

— Тогда в путь! -скомандовал Учитель и первым зашагал вперед, К. за ним, после некоторого колебания следом потянулись и деревенские. Они направились по главной улице, мимо домов, стоявших с закрытыми ставнями, затем свернули и пошли вдоль крестьянских дворов, потом через небольшой луг, застывший от утреннего мороза; деревенские слегка отстали, держась на некотором расстоянии от К., словно не хотели идти рядом с ним.

К. устраивало, что люди остерегались или избегали его. Все предвещало ослепительный день, — нет, не сегодняшний — другой день, полный победоносного, все разбивающего солнца, когда невозможно представить себе холод, когда в солнечных лучах растает и растечется оцепенение, последнее препятствие на пути к радостной гибели. Но сегодняшний день был сотворен из сумрака, и когда люди переходили ручей, в молчании, большими шагами, которые с мучительным трудом совершали их тела, казавшиеся окаменелыми, К. увидел, что застыло даже течение ручья. Не раздавалось ни звука. И все же тишина звучала — угрюмо и мрачно. Травы, которые днем раньше начали пробиваться из-под земли, торчали жесткими перьями, свинцово-серые, неподвижные тени застилали поверхность воды. Земля затаилась и ждала, — казалось, ждала решения.

Они снова вышли на деревенскую улицу.

— Этой дорогой вы раньше не ходили, — сказал Учитель. — Она короче. Я решил сократить путь, все равно вы на старой дороге ничего бы не вспомнили и не узнали. Тогда, после вашего прибытия, все было занесено глубоким снегом, дорогу невозможно было отличить от лугов, и дома снаружи все одинаковы под снежными одеялами.

— Да ведь мы идем к Замку, — вдруг сообразил К.

— Конечно, — подтвердил Учитель. — Вы и тогда довольно близко подошли к Замку.

— А почему я не пошел дальше?

— Что-что? — переспросил Учитель. — Дальше, думаю, вы и сегодня не пойдете. Не сомневаюсь, — опередил он возражения К., — дорогу вы знаете. Как будто это имеет значение!

В эту минуту в окне, внезапно распахнувшееся среди облаков, показалось солнце. К. воспринял это как знак.

— «Врата открыты»[6], — сказал он тихо и слегка шутливо, но кое-кто из крестьян все-таки расслышал, и деревенские уставились на К., разинув рты.

— Вход в Замок — на вершине горы, а не в облаках, — сухо заметил Учитель. К. остановился и, прикрыв глаза ладонью, посмотрел на небо: в нем началась буйная игра красок, которая с меньшей яркостью повторялась и на земле. Задул ветер, разорвал пелену облаков и погнал прочь туман. Крестьяне глубже нахлобучили шапки, К., напротив, не придерживал свой развевающийся плащ и наслаждался беспокойством природы.

— Снова движение, — сказал он. — Вы слышите?

— Мало ли что слышишь, — пробормотал Учитель и поднял воротник своей куртки.

Они пошли дальше по деревенской улице, свернули в какой-то проулок, где теснились приземистые крестьянские домишки, и, наконец, остановились перед одним. Домишко был крохотный, с оконцами у самой земли, с деревянной, облупившейся и обшарпанной крашеной дверью, к которой с улицы спускались четыре ступеньки. К. медлил в нерешительности.

— Входите же, — сказал Учитель. — Вас там ждут. — Но тут дверь и сама открылась.

— A-а, господин землемер! — закричал кто-то из глубины дома. — Наконец-то!

К. ничего не увидел, когда, пригнувшись под низкой притолокой, вошел в дом. Потом глаза немного привыкли к сумраку, и он различил посреди комнаты корыто, девушку, стиравшую белье, и двоих мужчин, которые мылись в огромной деревенской лохани. Здесь же были дети и бледная молодая женщина, неподвижно полулежащая в кресле.

— Садитесь, — предложил кто-то из мужчин.

— Я не устал, — отказался К.

— А тогда были уставши!

— Тебе лучше знать. — К. шагнул было к предложенному ему креслу, но раздумал и садиться не стал. Представшая ему картина напомнила другие — рисунки, живописные полотна, сцены, подсмотренные в реальной жизни. Во время своих проверочных обходов на фабрике отца он всегда убегал при виде подобных сцен, потому что безразличие, с которым люди принимали как должное все, что бы с ними ни случалось, производило на К. впечатление еще более гнетущее, чем сама бедность, на всем оставившая свой след, невыразимо искалечившая все живое и даже вещи. К. увидел лица с расплющенными в драке носами, кривые беззубые рты, сгорбленные спины, изувеченные пальцы, и повернулся, чтобы уйти.

— Пожалуйста, — мужчина удержал его за руку, — садитесь!

— Но я же ничего не могу сделать для вас, — пробормотал К.

— А ничего и не надо делать. Просто садитесь! В тот раз мы оказали вам не очень-то радушный прием, но вы уж не обижайтесь.

— Да разве я могу на кого-то здесь обижаться?

— В тот раз вы тут увязли в снегу и были такие усталые, что уснули прямо здесь, вот в этом кресле. — Мужчина все еще держал К. за плечо. К. стряхнул его руку и пошел к двери.

— Да это же не то кресло! — произнес за его спиной женский голос.

— Ладно. Не в этом кресле вы задремали, в другом, оно потом сломалось, — признался красильщик. — Разве это важно?

— Совершенно неважно, — подтвердил К. и попросил ни о чем не беспокоиться, в конце концов, они в тот раз позволили ему отдохнуть в их доме, и это похвально. Он ведь, кажется, поблагодарил их тогда, или нет?

— Конечно. Мы тут, знаете, к гостям непривычные.

К. спросил, не доставил ли его тогдашний приход неприятностей хозяевам дома. Если так, он готов возместить ущерб и постарается загладить свою вину, хотя, поскольку он просил всего лишь позволить ему немного отдохнуть, о какой-то нечестности с его стороны не может быть речи.

Мужчина в замешательстве уставился на К.

— Ведь вы, сударь, землемер? — сказал он.

Услышав это, К. попрощался и, не обращая внимания на вялые протесты людей, ушел.

— Все впустую, — услышал он, уже уходя, чьи-то слова, однако произнесший их человек не сумел скрыть удовлетворения: пускай все оказалось напрасной тратой сил, зато К. быстро ушел, и теперь им никто не будет мешать.

— Ну что? — с надеждой спросил Учитель.

К. обвел взглядом обветшалые, почти развалившиеся домишки.

— Думаю, под снегом все выглядит более приветливо.

— Может быть. Однако внутри, разумеется, с тех пор никаких изменений не произошло.

— Как же эти люди живут!

— Но вы об этом знали.

— Да, — сказал К. — Знал.

— Знали? Ну, тогда все в порядке! — почти весело воскликнул Учитель. — Вы вспомнили этих людей, первой узнали, конечно, девушку из Замка.

— Девушку из Замка? Людей? — К. подставил лицо ветру, который задувал все крепче и гонял облака над Замковой горой. Но солнечное окно еще было открыто, вместе с ветром оно кочевало по небу, и когда свет, падавший из него, касался оконных стекол, они ярко вспыхивали всеми цветами радуги.

— Нет, — сказал К. — Никого я не узнал. Скажите лучше, где будет следующая остановка. Говорят, есть еще одно место, которое я должен посетить.

Учитель уже махал рукой, созывая деревенских, чтобы объявить о завершении похода. Он разочарованно опустил руку.

— Посмотрите на людей, — сказал он. — Они ждут ответа. Ждут, когда разрешат разойтись по домам. Что им сказать?

— Скажите, можно идти домой.

— Вы тоже возвращаетесь?

— Нет, — сказал К. — Надо довести игру до конца. Пойду дальше.

— Но тогда и они должны идти! — Фрида вдруг словно выросла из-под земли и оказалась рядом. — Ты же знаешь, Йозеф. Если ты должен идти этой дорогой, должны и они.

— Сказали, что со мной пойдут те, кто захочет. За мной идут лишь по доброй воле.

— А ты сам? Ты ведь идешь по доброй воле, но в то же время ты говорил, что повинуешься некой тайной силе.

К. почувствовал: Фриде грустно, она хочет, чтобы ей наконец позволили вернуться в свою жизнь.

— Уходи с ними, — сказал ей К., — просто уходи. Если ты повернешь назад, все последуют за тобой. Общей дороги у нас с тобой нет. Скажи людям, все в порядке, я хочу просто немного побыть в одиночестве. Возвращайся с ними назад. — Он подошел к Фриде еще ближе. — Забудь все, что я тебе говорил, — быстро прошептал он, — я ничего не говорил. Мне нечего было сказать. А о том, что я сделаю, я говорить не могу.

— Никто не может, Йозеф, вот и эти люди молчат, — Фрида протянула ему руку и улыбнулась бессильной, быстро промелькнувшей улыбкой, и К. снова подумалось, что она не своя — ни здесь, ни где-либо еще, что ей нет места в этой жизни, — хотя она, несомненно, живет, по-своему живет — но так же несомненно и то, что Фрида нереальна. И все стоявшие вокруг люди теперь тоже показались К. нереальными, и домишки, и поднимающийся туман, и солнечное окно в плотных облаках, и Замковая гора, — все было нереальным. Реальным было только молчание. К. молча отвернулся от людей и зашагал по направлению к Замку. Через некоторое время он почувствовал, что следом за ним идут. Он ощутил как бы прикосновение к затылку, но это была не чья-то рука, а дуновение воздуха, словно кто-то, шедший за ним, дышал ему в затылок. К. не обернулся. Ровным широким шагом шел он вперед по дороге, которая то легко поднималась в гору, то сбегала под уклон. Она привела в ложбину, за которой начинался уже настоящий подъем, К. пересек ложбину, ни разу не оглянувшись назад. Но чувство, словно кто-то дышит в затылок, не исчезало, и, дойдя до места, где дорога делала крутой поворот и скрывалась в лесу, он остановился и оглянулся назад. Деревенские растянулись длинной процессией, людей, казалось, стало еще больше. К. прислонился к обломкам изгороди, которая когда-то, наверное, окружала конский выгон, и ждал. Деревни отсюда не было видно, Замок тоже был скрыт от глаз. Луг, с трех сторон окруженный лесом, а с четвертой ограниченный склоном горы, был похож на остров. Ничего не зная об этой стране, легко было вообразить, что находишься в диком краю, где еще, быть может, доживают свой век люди, оставшиеся от прежнего населения, — об этом догадываешься, хотя никого не видишь. Возможно, на опушке леса, там, где сейчас лежала груда камней, когда-то давно был фундамент жилого дома, а на месте руин чуть поодаль находился колодец, но уже не было ни дома, ни колодца, сгинули и животные, которые когда-то паслись на лугу.

Время, видимо, близилось к полудню, но определить час дня по свету было невозможно. Небо снова заволокло облачной мглой, с горы налетал резкий порывистый ветер, дышавший холодом.

Деревенские, шедшие впереди остальных, догнали К. и остановились чуть поодаль. Подходили все новые и новые люди. Один за другим спускались по склону, их становилось все больше. Пришли все: крестьяне, хозяева постоялого двора и гостиницы, Учитель, Кузнец. Не было только Варнавы, и еще Старосты деревенской общины и Учительницы, — так, во всяком случае, показалось К. Но он ошибся — в эту минуту подкатила подвода, а в ней на ложе из снопов соломы возлежал Староста, с ног до головы укутанный в одеяла, рядом сидела жена, с другой стороны — Учительница. Женщины поддерживали старика, оберегая от тряски на рытвинах дороги. Устало махнув рукой, вернее, чуть-чуть пошевелив пальцами, и издав стон, который был слышен даже издали, Староста велел остановить лошадей и попытался сесть. Он протянул вперед руки, жена и Учительница схватились, начали тащить, и он, кряхтя и беспрерывно охая, выпрямился и разогнул спину, тут под плечи ему подсунули еще сноп соломы, и он наконец смог увидеть стоявших вокруг людей. Вид Старосты поистине вызывал сострадание. Все в этом старике выражало муку, острую боль, вытеснившую абсолютно все, кроме свирепой хватки этой боли, перечеркнувшей весь окружающий мир. Без сомнения, Староста ничего не видел: ни людей, ни местности вокруг, ни гор, ни равнины. Казалось, он ощущал только одно — боль измученного тела.

В страдании, от которого он изнемогал, не было никакого смысла. Но он все-таки приехал, чтобы, — от этой мысли К. ожгло как огнем, — чтобы проститься. Если бы Фрида сейчас взяла его за руку, чтобы увести, он ушел бы, ушел с нею и со всеми этими людьми, спустился в Деревню, в тесные дома с убого обставленными комнатами, и затем пошел бы дальше, той дорогой, которая уведет прочь отсюда, навстречу новому прощанию и выведет на другие дороги, но главное — прочь отсюда, с этой дороги, и навстречу Еще-не-бывшему, которое однажды бесповоротно сольется с Сейчас, приведет в некое место, некий угол, отвергший свое старое имя и зовущийся «Нигде».

Со стороны Замка на дороге появился Варнава. В руках он держал письмо, которое хотел передать Старосте, но тот, застонав, отмахнулся и кивнул на Учителя. В ту же минуту послышался стук колес, и из-за поворота, где дорога скрывалась в лесу, вылетела запряженная лошадьми телега, на каких возят сено или навоз. На шатких досках, выпрямившись во весь рост, несмотря на бешеную скорость езды, стоял незнакомый К. человек и, чтобы сохранить равновесие, держался за боковые стойки телеги; кучер на козлах размахивал плетью. Деревенские в испуге бросились с дороги. Кучер резко натянул поводья, лошади, почуяв твердую руку, разом стали, упираясь передними ногами в землю, высоко вскинув головы, роняя белую пену, — телега остановилась так же внезапно, как примчалась мгновение назад. Варнава все еще держал письмо в руке. Теперь он вышел вперед и с виноватым поклоном подал его прибывшему. Деревенские приблизились и, встав за спиной Варнавы, обнажили опущенные головы, словно перед судьей. Только К. не сделал ни шагу.

— Кто это? — спросил он Учителя, который явно не мог решить, остаться с К. или присоединиться к деревенским.

— Управляющий Замка, — ответил он шепотом.

— Ах, вот что, — К. с неприязненным чувством наблюдал сцену. Замок разгадал его намерение, ну что ж, этого следовало ожидать. Все, что известно тебе, никогда не бывает известно тебе одному. Каждая раскрытая тайна раскрывает новую тайну. Невозможно, чтобы ты знал о Замке, а Замок о тебе не знал. Впрочем, К. успокоило то, что деревенские ничуть не удивились внезапному появлению управляющего. Похоже, его ждали. Не отдых К. был причиной общей задержки в пути — деревенские при любых обстоятельствах остались бы ждать здесь, пожалуй, они и ему не позволили бы идти дальше. Но главное, деревенским, судя по всему, эта дорога была знакома. Кажется, им известно и то, что сейчас должно произойти. В то же время появление странной повозки, не экипажа, а самой настоящей крестьянской телеги, говорило о том, что решение прислать сюда чиновника было принято второпях, в последнюю минуту. Иначе он приехал бы в карете. Что замышляет Замок? Поставить на пути К. новое препятствие? Но управляющий, казалось, вовсе не замечал К. С суровым и властным видом он обернулся к Варнаве:

- Ну?

Варнава опустил голову. Управляющий вскрыл и быстро прочитал письмо, как будто искал что-то новое в давно известном тексте, но, похоже, не обнаружил. Нахмурившись с недовольным видом он поднял листок, показывая его деревенским.

— Ну? — снова изрек он.

Хозяйка смотрела куда-то в пустоту, мимо управляющего, Варнава также отводил глаза, хотя и стоял прямо перед ним. Все остальные еще ниже опустили обнаженные головы и замерли, уставясь в землю, никто не теребил в руках шапку или картуз. С той минуты, как деревенские приблизились к повозке управляющего, ни один из них не пошевелился, и К. показалось, будто оцепенение, сковавшее неподвижностью плоть этих людей, поразило также их мысли и речь.

— Ну? — в третий раз произнес управляющий, правда, чуть приветливей.

Никто не отвечал. Овечки, подумал К. Вот так и гонят их на бойню, сбившихся в стадо, запуганных, знающих о неминуемой катастрофе, чующих ее каждым своим волоском, каждым мускулом и все же неспособных предпринять что-то для своего спасения, неспособных даже помыслить о том, что катастрофу можно предотвратить.

— Что происходит? — спросил К.

— Прошу вас! — шепнул Учитель и, взяв К. за рукав, притянул ближе к себе. — Это святотатство — задавать вопросы в такую минуту! Лучше бы сами дали наконец ответ.

К. неприязненно отстранился.

— На какой вопрос? Если требуют ответа, то, как правило, вначале задают вопрос.

— Вопрос вы знаете, — сказал Учитель.

— Вот как! — К. усмехнулся. — А содержание письма?

— Вы и его знаете.

К. не отрицал, однако и не кивнул в знак согласия. Он закрыл глаза и прислушался к тишине. Вороны летали по небу беззвучно. Ветер в деревьях и над землей беззвучен. И все-таки, казалось К., шел разговор, хотя не раздавалось ни слова. Он вдруг почувствовал, что взгляды деревенских обратились на него. Увидел устремленные на него полные ожидания глаза и прочел в них беззвучное требование людей: он должен наконец заговорить.

— Ну, прошу вас! — прошептал Учитель.

— Что там, в письме? — повторил К. вопрос.

— Но вы же знаете! — Учитель бессильно уронил руки.

— Нет, — сказал К. — Не знаю.

— Ну, разумеется, вы опять за старое! — Учитель уже не мог сдерживаться. — Никто ничего не знает, все — только игра, для вас и тогда, раньше, все было игрой. Дорога, лабиринт... То вы землемер, то вы не землемер, то у вас возлюбленная, то вы эту женщину знать не желаете. Вы сказали, что пошли по этой дороге, решив закончить игру. Ну так откажитесь наконец от игры!

— Это не игра, — прервал его К. — А если игра, то я в ней плачу моей жизнью.

— Вашей?! — Учитель сорвался на крик. — Нет, это нашими жизнями вы платите!

Стоявшие вокруг деревенские испуганно попятились, но тут же снова оцепенели. Учитель замолчал. Управляющий все еще ждал. К. на мгновенье перехватил его взгляд. Спокойный и совершенно пустой, как у всех людей с богатым жизненным опытом. Управляющий сложил письмо и сунул в нагрудный карман.

— Так и доложу в Замке, — сказал он почти приветливым тоном, но в то же время с такой непререкаемой, не допускающей ни возражений ни просьб твердостью, словно огласил решение, принятое окончательно и бесповоротно, что бы потом ни случилось. И кучер мигом развернулся, хлестнул лошадей, телега тронулась, и они ускакали с бешеной скоростью, как и примчались сюда.

Только когда телега скрылась за поворотом дороги, оцепенение покинуло людей.

— Выходит, никаких общих воспоминаний не существует, — сказал Артур.

— Верно, — подтвердил К.

Артур уставился на него:

— Не лучше ли нам похоронить нашу ссору?

— Она похоронена. — И так как Артур по-прежнему глазел на него, К. повторил: — Похоронена. Пойдем. Просто пойдем дальше, или здесь путешествие заканчивается? — Он собрался продолжить путь вверх, на гору.

— Нет, — сказала Фрида, вдруг снова оказавшаяся возле него. — Твое путешествие — нет.

Иеремия, до этой минуты не осмеливавшийся подойти ближе, теперь выскочил вперед и встал посреди дороги. Наклонившись всем телом и балансируя на одной ноге, он попытался задержать К.:

— Не ходи! Ты не понимаешь, в какую историю пустился.

К. пожал плечами.

— Не ходи туда! — не сдавался Иеремия.

— Надо идти, — сказал К. Но Иеремия не уступал дорогу.

— Пойдем с нами! — сказал он.

— Ага, пойдем! Пойдем с нами! — издевательски подхватила хозяйка постоялого двора «У моста», вдруг снова оживившаяся. Она лихо развернулась на пятке и презрительно махнула рукой. — Да оставьте вы его! Он нас погубить хотел, лишить и жизни, и всего добра. И погубил-таки нашу жизнь, а уж добра лишил и подавно. Но это не помешает ему спать спокойно, наоборот, он еще торжествовать будет! Что, не так, что ли?

— Ничего подобного, — сказал К., но Хозяйка не слушала.

— Болтовня, все — болтовня, пустые слова! — Она говорила резко, однако теперь движения Хозяйки противоречили ее тону: усталой походкой она побрела в сторону Деревни, следом потянулись остальные, позади всех Иеремия и Артур. Осталась одна Фрида, и К. подумал: почему она не уходит? Ведь все кончено.

Они стояли близко друг от друга, не дальше вытянутой руки, и ждали.

— Ты видишь ворон? — спросил К., лишь бы не молчать. — Они встревожены.

Фрида, запрокинув голову поглядела на небо.

— Они сегодня с самого утра кружат над землей, будто и не вороны вовсе, а соколы. Странно.

— Весна, — сказал К. — Им стало жарковато. Они ведь здесь не у себя дома.

— Но некоторые живут здесь круглый год. Крестьяне говорят, те, которые остаются, спариваются с другими птицами. Как ты думаешь, это правда?

— Не знаю.

Из-за склона горы послышалось пение. Пели крестьяне, возвращавшиеся в Деревню. Ветер приносил обрывки унылой мелодии, медленно и величаво плывшей над землей.

— Тебе не надо уходить, — сказала Фрида.

— Знаю.

— Ты можешь пойти с нами.

— Да.

Она сделала шаг к нему, но тут же отвернулась, — потому что К. отпрянул.

— Если ты из-за людей...

— Нет, не из-за людей.

— Тогда...

К. незаметно двинулся прочь от Фриды, но она все еще была близкой.

— Если пойдешь с нами, никто не причинит тебе никакого зла, — Фрида решила попытаться снова.

— Еще бы! Все зло уже в прошлом.

— Если вернешься назад со мной, никто не станет тебя упрекать.

— Станет. Я буду себя упрекать.

Фрида опустила глаза, потом посмотрела на К., опять уставилась в землю, на что-то под ногами, видимое только ей.

— Вероятно, да, — пробормотала она. — Но когда-нибудь ты перестанешь упрекать себя. Постепенно все забудешь.

— Может быть. Но это было бы неправильно. Уходи скорей. Уходи.

Она подняла голову, но ее взгляд, минуя К., устремился куда-то вдаль, где с ним уже ничего не было связано.

Вот теперь она далека, подумал он.

— Ты не должен меня прогонять, — сказала она. — Я и так уйду. Нам с самого начала надо было... сразу после твоего приезда...

— Что?

— Расстаться во второй раз, — совсем тихо сказала Фрида. Помолчав, добавила: — Почему-то мне тебя жаль.

К. искоса посмотрел на нее и тотчас отвел глаза.

— И мне тебя жаль, — пробормотал он. — Уходи скорей.

— Нет, — сказала она. — Не то ты говоришь.

— То. — Но К. понимал, что лжет, как лгал уже однажды, и чувствовал — Фрида это тоже понимает. Она повернулась и, не сказав больше ни слова, пошла прочь. К. смотрел ей вслед. Дойдя до склона горы, Фрида оглянулась, но теперь она была уже так далеко, что казалась просто тонкой черточкой.

Вот и все, подумал К. и поднял руку. И тут Фрида подхватила подол и бросилась бежать — обогнув склон, она скрылась из глаз К.

Некоторое время он стоял посреди луга, закрыв глаза, подставив лицо ветру и всецело отдавшись ощущению свежего холода.

Теперь, когда все его покинули, он не чувствовал облегчения, как ожидал, но и подавлен не был, скорей он освободился от чего-то, чему не мог подобрать названия, — оно было здесь, оно не исчезло, оставив после себя пустоту, и все же К. почувствовал себя более свободным, правда, эта свобода не слишком отличалась от положения человека, брошенного на произвол судьбы. Уже нигде не было защиты, не было уверенности ни в чем. Не было вообще ничего, кроме дороги. К. медленно пошел по ней. За поворотом начался лес, дорога поднималась в гору, К. шел медленным и ровным шагом. Света было достаточно, чтобы различать контуры предметов, большие камни, пни и кусты.

Деревья стояли словно темные скелеты, на земле в лесу и вдоль дороги лежал мокрый тяжелый снег.

К. шел быстро. Дорога поднималась не так круто, как он ожидал. Местами она бежала ровно и даже под уклон, но все-таки постепенно поднималась в гору. Спустя недолгое время за очередным поворотом открылась просека, ее противоположный конец К. заметил раньше, до того как вышел к ложбине; отсюда в просеке, уходившей в сторону Деревни, был виден большой отрезок дороги, тот, по которому К. и все остальные прошли часа два назад, сейчас там брели, спускаясь в долину, деревенские, один за другим, длинной процессией, как и тогда, когда они шли сюда. Петь они перестали, или уже находились так далеко, что на гору не долетало даже обрывков унылой песни. Впереди К. увидел старый грузоподъемник, развалины желобов, по которым лесорубы спускали в долину сваленный лес, обветшалую лачугу, где когда-то хранились рабочие инструменты. По земле сновала белка, слышалось карканье ворон. К. почувствовал холод, плотнее запахнул плащ и быстро зашагал дальше. С того времени, как он в одиночестве продолжил свой путь, все вокруг изменилось, словно он сменил одежду, страну и век, но когда перед К. открылся сквозь просеку вид на долину, к нему начали возвращаться картины прошедших дней, и вместе с ними слова, сказанные и не сказанные им. Несомненно, существовал ответ на все вопросы, которые он задавал себе, этого ответа все требовали от него, но он не мог произнести этот ответ. А мысленно ответить тоже не удавалось — мысли всегда приходили слишком поздно.

В лесу, там, где земля выступила из-под снега, лежала прошлогодняя листва. Значит, здесь нет лесников, подумал К., уехали, а может, их уволили, как и лесорубов. На что тут мог понадобиться землемер? Здесь все границы и межи зарастают бурьяном и постепенно исчезают. Через три-четыре года не будет, наверное, и этой дороги.

Почва под его ногами становилась тверже, снег — плотнее. Он заметил следы колес и полозьев. К. не пошел по ним, а поднялся на обочину, где земля была не такой ровной, но зато более мягкой, и внезапно за очередным поворотом увидел впереди въезд в замковый городок. До последнего мгновения лес скрывал от взора ворота и каменную стену. Ворота стояли настежь. К. молча кивнул привратнику и пошел дальше вдоль колеи. Дорога и за воротами поднималась в гору. К. шел мимо домов, которые были выше и казались построенными намного более основательно, чем крестьянские дома в Деревне, однако эти крепкие строения находились едва ли в лучшем состоянии. Со стен, если они не были сложены из камня, осыпалась штукатурка и обвалились лепные украшения, которые свидетельствовали о пышном, быть может, блистательном прошлом. Здесь уже давно не строилось новых зданий и ничего не делалось для сохранности старых. То и дело он видел людей, все они волокли какие-то корзины и сундуки, а в узких переулках, куда К. мельком заглянул, стояли возы, на которые грузили вещи. Почти все двери были настежь открыты, и К. увидел, что и в домах люди перетаскивают мебель, переставляют домашнюю утварь. Иногда кто-нибудь кивал К. В одном из домов бранились, из кабака в подвале доносился шум. Кто-то подзывал собаку, какая-то женщина требовала, чтобы прислали помощника. Перед главным зданием с высокой башней улица расширялась, образуя маленькую площадь. На ней стояли пустые повозки, экипажи, здесь же были и простые подводы. Лошади не были распряжены, кучера где-то бродили. К. остановился. Ворота главного здания Замка тоже были распахнуты, и за ними можно было увидеть часть внутреннего двора. Там слуги таскали сундуки и лари. Одного из них К. узнал. Вчера вечером этот человек был среди собравшихся в «Господском дворе».

Всего один день, подумал К. Всего день прошел, а кажется — промчались годы. Он зашел во двор и без обиняков спросил слугу, которого узнал, где находится приемная хозяина Замка.

— Обо мне доложено, — сказал К. Слуга поставил на землю свою ношу, выпрямился и вытер пот со лба.

— Покорнейше просим извинения, сейчас некому вас проводить. Сразу как подниметесь на второй этаж, средняя дверь.

Безразличный тон этого ответа придал К. уверенности, и он вошел. В просторном вестибюле, который оказался гораздо представительнее, чем можно было предположить, глядя на здание снаружи, кипела работа. Свертывали ковры, выносили во двор ящики. Здесь явно готовились к переезду. Кто-то крикнул, дескать, можно приступать к погрузке вещей на подводы. Солидно одетый человек средних лет, темноволосый, но с седыми висками, слегка поклонившись К., махнул рукой в сторону мраморной лестницы, двумя маршами поднимавшейся на второй этаж, и сказал:

— Позвольте показать вам дорогу. Средняя дверь.

К. кивнул:

— Я знаю. Мне уже сказали. — И добавил: — Все помещения освобождают?

— Не все, сударь. Останется кабинет, а также кухня, ванная и спальня. Люстры, пожалуй, тоже придется оставить. Слишком сложно снимать. Да и везти их...

К. кивнул, прощаясь, и огляделся вокруг. Слуги теперь выносили во двор то, что раньше складывали штабелями. Все очень спешили и обращались со своей ношей довольно небрежно. Тот человек не уходил.

— Наверх по лестнице. — Ему явно не терпелось избавиться от К.

— И картины? — спросил К.

— И картины.

— А имя?

— Пардон?

— Как ваше имя?

— Не имеет значения. Вам оно никогда не понадобится. Чего не знаешь, то не приходится забывать.

— Верно... — К. усмехнулся, но сердце у него сжалось в необъяснимом страхе. Он пересек вестибюль и бегом взбежал по лестнице, хотелось разогнать внезапно охватившее его странное чувство. Наверху он сразу увидел дверь, о которой ему говорили, и робость, напавшая на него внизу, усилилась. Дверь. Дверь. Резного дерева, более высокая, чем другие двери, которые находились по обе стороны от нее в длинном коридоре. К. не решался взяться за дверную ручку. Он отошел к балюстраде из темного дерева и поглядел вниз. Вестибюль уже заметно опустел. Человек, не пожелавший назвать свое имя, стоял в центре и, подняв голову, смотрел на К. К. отскочил назад и принялся ходить взад и вперед по коридору, всякий раз ненадолго задерживаясь возле высокой резной двери; робость по-прежнему не покидала его. Краешком глаза он видел, что тот, безымянный, наблюдает за ним. Наконец К. в третий раз пошел по коридору, но теперь внимательно прочитывал таблички с именами, прикрепленные возле всех дверей, и вполголоса произносил каждое имя. На одной из них стояло: Кламм. К. открыл дверь. Никого. В комнате было пусто. И в других комнатах никого не оказалось. На полу лежала пыль, кое-где по углам висела паутина, а больше — ничего. Ни кроватей, ни стульев, нигде ни клочка бумаги, как будто сюда годами никто не заглядывал и он, К., был первым за бесконечно долгое время, кто раскрыл дверь в прошлое, не имеющее ни лица, ни цвета. Пустота, подумал К. и затворил дверь.

Возвращаясь, он обратил внимание на эхо, которое сопровождало каждый его шаг. Он обернулся. Никого. Сделал несколько шагов. И снова — эхо. К. опять обернулся и успел заметить свою тень, которая соскочила на пол со стены. Смешно! — подумал он и, собравшись с духом, распахнул резную с медными накладками дверь, перед которой так долго медлил в нерешительности. Библиотека.

К. увидел овальный зал с высокими книжными полками вдоль всех стен. Полки были пустыми. Посреди комнаты стоял большой письменный стол из какого-то ценного дерева: гладкая пустая поверхность, ни перьев, ни бумаги, ни печатей. Справа от двери стояли кресла, но нигде не было заметно ни малейших признаков того, что здесь когда-нибудь жил человек. Все окна были раскрыты. Вдали за крышами замкового городка К. увидел широкую безымянную равнину, она тянулась до самого горизонта, белая с серым, и к ее краю, к горизонту, мчались сани, и, словно во сне, К. вдруг в одно мгновение понял: там, в санях, — владетель Замка, покинувший свою страну. Отвернувшись от окна, К. увидел на полу бумажный листок, на который не мог не обратить внимания, войдя в библиотеку, это он точно знал. К. поднял листок. «Я, Йозеф К.», — прочел он, но это был не его почерк. Неужели двойник уже побывал здесь до него? И это то самое письмо, которое Варнава доставил управляющему Замка, неоконченное письмо, и он, К., должен дописать его до конца, ведь именно этого все ждали от него. Я, Йозеф К., прошу принять меня в Замке... Я, Йозеф К., настоящим клятвенно обещаю отказаться от этого непозволительного желания... Я, тот, кем меня считают, не имеющий работы землемер... Или: Я, Йозеф К., являюсь другим человеком... Глубоко задумавшись, К. долго смотрел на листок, пока не очнулся, вдруг осознав, что вокруг стоит глубокая тишина. Не раздавалось ни звука. Когда он бродил от двери к двери по длинному коридору, слышались возгласы грузчиков, кряхтенье, скрип и скрежет, неизбежные при перетаскивании тяжелых вещей. Потом эти звуки стихли, но раздавалось эхо его собственных шагов. Теперь же не было слышно даже легкого шороха. К. бросился в коридор. Грузчиков нигде не было, тот, безымянный, тоже ушел. Только эхо, он снова слышал эхо при каждом шаге. И теперь оно было оглушительно громким. К. вернулся в библиотеку, где звук шагов поглощали ковры на полу, и обошел все помещение, от кресел возле двери к письменному столу, потом к окнам, смотревшим на задний фасад Замка, потом вдоль книжных полок к окнам, выходившим во внутренний двор и открывавшим вид на другую часть городка, и еще дальше до самой Деревни. К. показалось, что, несмотря на большую удаленность, он различает «Господский двор», школу и постоялый двор «У моста». Его взгляд пробежал вдоль извилистой линии ручья, затем вдоль поворотов главной деревенской улицы. На ней было какое-то движение. Туда и сюда ходили крохотные, не больше точек, люди, выстраивались друг за другом сани и повозки. Жители Деревни тоже покидали страну.

И тут в дверь постучали. Вошел слуга. Из-под его накидки выглядывала ливрея, красная с золотом, геральдических цветов дворянского рода Вест-Вест. Слуга сказал, что все, кроме него, покинули Замок, спросил, не угодно ли К. что-нибудь, и поставил на пол дорожную сумку и узел К.

— Ничего не нужно, — сказал К. Слуга поклонился и вышел. К. увидел, как он пересек двор, сел в повозку и уехал. Теперь в Замке не осталось никого, городок, по-видимому, покинули все до единого его жители. Земля стала одного цвета с небом: белого и лиловато-серого, сумрачного и тусклого. Снег висел в воздухе, и за то время, что К. смотрел в окно, один за другим раскрылись шлюзы облаков. Начался снегопад. Крупные хлопья мокрого снега, кружась на ветру, летели на землю, и во дворе Замка быстро заносило снегом следы ног, конских копыт, тележных колес. К. отвернулся и пошел бродить по всему Замку. Сначала он шел медленно, потом ускорил шаг, наконец пустился почти бегом. Новое безумное странствие, в которое его погнала пустота. Он пересек вестибюль на первом этаже, прошел в кладовые и кухню, где осталась кое-какая утварь, увидел кровать, которую оставили для него, железную койку с жестким матрацем, такой же непритязательный умывальник, — наши господа своим богатством не бахвалятся! — вспомнилось ему. И отовсюду К. гнало эхо его шагов, гулко отдававшееся в пустых комнатах. Он бежал все дальше и вскоре с удивлением обнаружил, что снова и снова возвращается в исходную точку, библиотеку, потом удивление сменилось страхом. Здесь был центр, здесь он должен остаться, но остаться он не мог.

В паническом страхе он снова бросился бежать по пустым коридорам и галереям, сопровождаемый гулким эхом, он распахивал двери и тут же захлопывал, не заглянув в комнаты, не желая видеть пустоту, которая в них открывалась. И в исступлении он закричал, нет, завыл: «Ничего! Ничего!» — и наконец снова вернулся в мнимо спокойное помещение, откуда началось его бегство. Тяжело дыша, он остановился посреди библиотеки. Он живой, но существует ли он? Он находится в Замке, в покоях владетеля, пустых, если не считать мебели, которую здесь просто забыли, хотя могли и увезти, если бы это кому-то пришло в голову, забыли просто так, не по каким-то причинам, может быть, бросили, чтобы не создавать себе лишних затруднений, но может быть, оставили нарочно, чтобы он, К., еще отчетливее увидел пустоту, во имя которой были возведены эти каменные стены, ибо в них не было ничего, кроме пустоты, и теперь наконец пустота стала очевидной. Зачем он пришел сюда? Разве Замок имеет какое-то значение? Разве этот образ из его снов и ночных кошмаров, порождение безнадежности и бессонницы, всегда означавший нечто нереальное, недостижимое, не был лишь символом безоглядного желания, которое теперь, в миг исполнения, оказалось поистине неисполнимым, обернулось еще одной нереальностью? А сам он, К., действительно существует, или он — видение из сна, приснившегося другому человеку? К. бросился к книжным полкам и бился в них головой, пока глаза не застлала багровая пелена. Он колотил кулаками о края книжных полок, пинал коленом стену и чувствовал, как с болью, от которой корчилось тело, возвращается реальность, которая едва не ускользнула от него. Больно было лбу, костяшкам пальцев, коленям, боль существовала реально, и реальными были вещи, о которые он бился, они заставили его ощутить судороги и порывы своего тела.

Прихрамывая, он подошел к сумке и узлу, развязал их и расшвырял по полу незатейливые пожитки, записки — то ли свои, то ли чужие, рубашки, белье, давно позабытый бинокль, чернильницу и перья; наконец он взял в руки книгу, присланную ему из Замка. Словно преследуемый навязчивой идеей, он раскрыл ее и, не отводя глаз от пустых страниц, сел за письменный стол и начал писать окончание. Я, Йозеф К.,... И опять, и опять все то же: Я, Йозеф К.,... Я... Он писал до тех пор, пока не стал невыносимым скрежет пера по бумаге, судорожно стиснутого его рукой и оставлявшего раздвоенную линию.

Он снова пустился в странствие по коридорам и залам, но на сей раз шел спокойно и медленно. Всем комнатам он придумывал названия — по фамилиям, написанным на дверных табличках, или по тому, что, возможно, происходило в них в те времена, когда здесь всюду кипела жизнь, по тому, чем он сам мог бы в них заняться, выдумывал названия в честь времен года и сторон света.

— Вот это Летняя комната, — говорил он вслух, — а это Зимняя, здесь будет Весна, а там Осень. Комната размышлений, дальше — Комната волнений, Комната страха и Комната бесконечных снов. — Так он дал названия всем залам и покоям Замка. Потом вернулся в библиотеку. Неоконченное письмо он разорвал, а книгу раскрыл перед собой и положил ладони на ее чистые страницы, словно хотел препоручить бумаге свою жизнь.

В библиотеке уже начало темнеть, когда К. закрыл книгу и подошел к окну. Стоило сделать шаг, половицы под ковром громко и пронзительно заскрипели. То был высокий и негодующий крик, он вторгся в простершуюся вокруг тишину, рассек ее и, не примиренный, дрожащий, повис в воздухе. К. замер, боясь вызвать новый нестерпимо мучительный звук, и стал смотреть из окна на заснеженный простор, убегающие в долину следы, и снова в белую даль, где не было ни малейшего движения и даже ветер не качал сухие верхушки деревьев. Странный свет плыл над землей, все в этом свете выступало с предельной отчетливостью. Внизу, в долине, крестьяне были готовы к отъезду. Словно мираж, сани и повозки, вот они тронулись в путь, следом потянулись другие сани и повозки, и вот уже опять движется вдаль длинная вереница предметов, лошадей и людей, вот она медленно перебралась через мост и растаяла вдалеке, в то время как снег, подвластный лишь своему собственному закону, все падал, падал и по крупицам переносил небеса на землю. И все показалось К. первозданно новым и покорным ему, словно земля и молчание ждали, чтобы он овладел ими и всему дал новые имена; взяв над ними власть, он завоевал их, как вряд ли сумел бы завоевать кто-то другой, — никто уже не посмеет его изгнать. Но, — и эта убежденность была столь же тверда, — нет ничего более бессмысленного, ничего более тщетного, чем эта власть, и он, вступив в свои права, завоевав господство, одержав победу, потерял все, и потерял навеки.

Боль стихла. Ветер бросил в окно горсть мелких снежинок. Вначале они ложились у ног К., потом снегом замело пол у окна, снежинки падали на ковер, на плечи и лицо К. Мысленно он видел процессию деревенских, уходящую все дальше, и снег, заметающий их следы. Через час или два никто уже не отыщет в снегу их дорогу, и если они не достигнут своей цели, никто никогда не узнает об их странном отъезде. Он мог пойти за ними, — взять узелок и отправиться следом. Они покинули страну, он тоже, если бы захотел, мог покинуть этот дом и этот городок, он вышел бы за ворота, спустился с горы, оставил позади лес и зашагал по деревенской улице, потом через мост, и все время шел бы за ними, последним, самым последним странником в странствии, где нет ничего достоверно известного, и кто-то другой, последовавший за ним — случайно, или забыв о прошлом, или вняв зову чего-то, чему нет имени, — нашел бы только его, К., следы, пока их не замело снегом.

Теперь тишина стала почти абсолютной. Снег стер все знаки, он валил все гуще, заметая все вокруг, поглощая все звуки, и наконец осталось только дыхание К. и стук сердца в его груди. Он старался дышать как можно тише, беззвучно вдыхая и выдыхая воздух, попытался успокоить быстро бьющееся сердце. Тише, подумал он. Нужно уметь проигрывать, вот ты и проиграл. Он дышал легко и шептал себе: тише, тише! — ожидая вторжения снега.

Перед ним был новый мир.

Изобретение нового мира

Поставить перед собой задачу завершить, дописать один из текстов Ф. Кафки — для этого нужна не только отвага; такая дерзость уже граничит со святотатством. Подобное предприятие заранее обречено на неудачу. Но как же быть с идеей, которая не появляется у тебя, а, наоборот, сама берет над тобой власть, захватывает тебя, причем задолго до того, как ты ее осознаешь. Именно так у меня и возникло желание написать завершение «Замка». Но в конечном счете я обязана этой идеей человеку, которого уже нет в живых, — Бригиде Брандис, профессору германистики Лодзинского университета. Бригида Брандис обсуждала в своем семинаре один из моих рассказов («Барьер»), вышедший в серии фантастической литературы издательства «Зуркамп» (Phantastische Zeiten: Suhrkamp Taschenbuch 1307, Frankfurt 1986). Отвечая затем на некоторые вопросы исследовательницы, я вдруг спустя годы после выхода в свет моего рассказа поняла, что в его ткань удивительным образом, совершенно независимо от моего желания и незаметно для меня, вплелись нити, которые могут стать одним из возможных вариантов завершения «Замка» Кафки. И еще я поняла тогда, что нечто подобное присутствует и в других моих текстах, оставшихся лишь фрагментами (чем они по справедливости и должны остаться). А потом эта же тема начала вторгаться в мои новые тексты, блокируя их развитие, и в итоге возникла необходимость заняться ею особо, хотя бы ради того, чтобы не перестать писать вообще, уповая на то, что таким образом удастся избавиться от наваждения.

Интерпретации — это дело читателей и литературоведов или, если угодно, психоаналитиков. Когда же за них берутся сами авторы, то все подобные попытки оказываются либо началом каких-то новых произведений, либо ведут к заблуждениям, иной раз и весьма любопытным, происходящим от желания как-то объяснить то, что просто должно было родиться на свет и показать себя, а не служить интерпретацией собственного творчества. Объяснить свой текст столь же невозможно, как и собственное рождение. И потому в моих силах только указать на отдельные эпизоды и моменты, или слегка намекнуть на них, или дать им истолкование, да еще, пожалуй, при этом не исключена возможность ошибки.

Из всех крупных незаконченных произведений Кафки именно «Замок» буквально требует завершения. Продолжить «Процесс», в сущности, невозможно, «Америка», пожалуй, могла бы иметь продолжение, но с тем же успехом могла бы и не иметь. «Замок» же как бы повисает в воздухе. Прочная основа этого романа существует лишь постольку, поскольку мы знаем другие тексты Кафки, «Замку» нужно что-то, что только должно еще появиться в будущем, хотя в начале романа все уже как будто заложено и обосновано: тщета и бесплодность, чужеродность, бесприютность и смерть. Когда К. приходит в деревню, где затем и остается, у него все уже позади — целая жизнь, о которой автор ничего не рассказывает. К. вступает на мост и, подняв голову, вглядывается в небо, в его мнимую пустоту. Там, наверху, уже нет Бога, или же если Он пребывает там, то от нас сокрыт. И все-таки К., по-видимому, следует некоему тайному плану.

«Замок» открывается констатацией: «Был поздний вечер, когда К. прибыл». Итак, он здесь. К. выходит к читателю и вступает в повествование как человек, наудачу брошенный в мир; здесь — начало текста Кафки. В одинаковой мере оно представляет собой сцену рождения и сцену достижения берега. В ночном мраке волны выбрасывают К. на сушу, он всецело предоставлен произволу небес с их двусмысленностью, ибо в своем величии небеса лишают значимости все на свете, и в то же время их пустота позволяет нам считать значительными лишь нас самих и больше ничего и никого. В тот момент, когда К. останавливается на мосту, он, прежде чем поднять голову и взглянуть на небо, очевидно, еще не принял никакого решения. В этот короткий миг у него все еще впереди. Все, что он впоследствии сделает, будет определяться этой остановкой, этим его «вдохом», и будет похоже на то, что происходит с новорожденным: еще не постигая окружающего, он, однако, обладает смутным знанием своей тайны и упрямо утверждает свое бытие. Как в жизни, так и в кафковском тексте план один и тот же, и смысл его состоит в желании жить.

Но после того, как К. поднял голову, чтобы взглянуть в «мнимую пустоту неба», рождение становится выходом на берег, и достигнутый берег при этом уже не просто край суши и, возможно, обетованной земли, где героя ждет начало чего-то нового. Переход по мосту сравним с переправой через Стикс, но не в ладье Харона. «Нигде» становится определенным местом, неизвестность становится определенностью. Куда бы К. ни прибыл, всюду его ждет новое «Нигде», в котором все подчинено только случаю: и деревня, и существование человека, не имеющего имени, а названного лишь инициалом, который может обозначать огромное множество других людей и тем самым сигнализирует нам о том, что рассказывается притча о современном человеке в современной ситуации. Бродяга, в силу своей анонимности не имеющий прошлого, ни на чем не будет настаивать с таким упорством, как на своей значимости, на своем пути, и этот странник будет искать в безымянной (как и он сам) деревне особенное место, «место всех мест». История К., с одной стороны, простирается перед ним как закон, как признание его, сына, отцом, как обретение имени в будущем, и, с другой стороны, эта история осталась позади, она у него в прошлом. Заброшенный в никуда, К. обречен существовать в условиях исчезнувшего времени и отсутствующего места (пространства). Выход из этой утопии ему могут указать только закон, отец или, соответственно, Замок, они могли бы ответить на вопрос родившегося после смерти отца: откуда он пришел, и на вопрос бродяги: куда идти? Но отец не читает письмо сына, и точно так же не отвечает ему Замок. Правда, после некоторого колебания Замок все же подтверждает факт существования К., точно так же, как отец не может отрицать существование своего сына, но оба они отказывают К. в признании. На его безмолвную упорную мольбу: «Обрати на меня свой взор, Отче, Господи, Боже мой» не отвечает ничей взгляд. К. обречен постоянно пребывать в месте, где ему нет места, и оно оказывается страной смерти, а история — историей, несущей в себе самой свой коней, но и не доходящей до конца, ибо она бесконечна, ибо вновь и вновь повторяется все с новыми и новыми людьми.

Благодаря Максу Броду мы знаем, как сам Кафка понимал свой роман.

В своем послесловии к первому изданию «Замка» Брод излагает версию финала «Замка», которую ему сообщил Кафка. «Тот, кого все считают землемером, находит по крайней мере частичное удовлетворение. Он не отступается и продолжает свою борьбу, однако в этой борьбе теряет силы и умирает. У его смертного одра собирается вся деревенская община, а из Замка как раз в этот момент приходит известие: «Хотя притязания К. на право жить в Деревне юридически несостоятельны, однако, принимая во внимание известные второстепенные обстоятельства, ему отныне разрешается здесь жить и работать»[7]. Неожиданный финал, можно сказать — повторение. По своей интенции эта версия повторяет притчу из «Введения к Закону» в романе «Процесс», и одновременно упоминание о «несостоятельности притязаний», а также о том, что К. «разрешается здесь жить и работать», наводит на мысль о том, что Кафка намеревался обратиться к теме милости.

Итак, Кафка дважды использует один и тот же ход — долгожданный ответ, который должен получить К. в финале «Замка», и человек из притчи приходит к умирающему, то есть слишком поздно. Можно, однако, считать этот момент метафорой для того, что еще появится, придет когда-нибудь позднее, возникнет благодаря внутренней динамике текста и станет внятным, постепенно обретая голос. Но и здесь глубинной сутью все же остается покинутость, тщета и смерть. Вместо известия из Замка могут появиться другие образы: заметающий все снег — метафора смерти у Кафки; дорога, конец которой в пространстве «Нигде», о чем мы догадываемся по описанию первой попытки К. дойти до Замка, когда он увязает в снегу; лабиринт... То, что у Кафки, который во многом и сам прожил жизнь мученика, решение могло бы найтись в связи с темой милости, темой, которую многие исследователи обнаруживают в истории Амалии, едва ли верно, во всяком случае, так мне кажется. Тема милости в ее связи с жизнью Кафки — это путь, не ведущий к решению, а уводящий от него.

Кафка абсурден, хотя абсурд его и не того рода, что абсурд Альбера Камю, который творчеством Кафки восхищался, но вместе с тем и подверг его критическому разбору в «Мифе о Сизифе». Острие критики направлено на то, что Кафка в конечном счете бросается в объятия надежды, — так полагает Камю, — и тем самым якобы предает идею абсурда. Разве Кафка бросается в объятия надежды?..

Если проследить путь К., мы увидим не только человека, который дурно себя ведет, жутко важничает, поступает наперекор собственным принципам, лишь бы достичь своей цели, проникнуть в Замок, то есть ради некой надежды, которую якобы не в состоянии понять ни один из жителей Деревни. В этой беспринципной упрямой настойчивости при движении к цели, от которого все его отговаривают, можно усмотреть и рассказ о бунте против закона, не оправданного добротой и любовью и исполняемого с полнейшим равнодушием. «Мнимая пустота неба», — в этих словах дан намек на героя, для которого бытие Бога уже не столь очевидно, как у Достоевского, но для которого Господь, однако, еще не перестал существовать, как у Камю. Если Камю решает дилемму человеческого существования, постулируя абсурдность жизни, то Кафка говорит нам о неразрешимости этой дилеммы. Невозможно не иметь надежды, ибо все — физика, проникнутая желанием жить, мыслящее сознание, чувства, иссякающие со временем (и порой навсегда), — все это живо благодаря утопическому моменту, некоему «Еще не...», и тем самым все, что живет, устремлено в будущее. Но будущее — это временное измерение надежды, которая есть неосознаваемый элемент всякого физического движения и всякой мысли. Надежда устремлена к жизни. Кафка, однако же, наделяет ею, надеждой, отрицать которую не может, пространство смерти.

Надежда К. — это уже не побуждение к жизни, это стимул к медленному умиранию. На ней он так отчаянно настаивает ради того, чтобы доказать ее несбыточность, чтобы по-настоящему явственно выразить безысходность своего бытия. Именно здесь — различие между абсурдом Камю и абсурдом Кафки. Камю говорит об абсурдности жизни и принимает ее. Он вспоминает Данте: «Оставь надежду навсегда...» и продолжает эту мысль, говоря: «Но все-таки живи!» Кафка радикальнее. Он задается вопросом, возможна ли вообще жизнь, если жизнь должна стать чем-то большим, нежели простое существование? То, что совершается К., есть скачок в абсурдном. Поскольку он не может оставить надежду, он должен ее разрушить. «Спасение» он ищет во внятном и четком «нет». Отец должен высказаться определенно, Замок должен дать однозначный ответ. К. спешит навстречу этому «нет». Ради «нет» он докучает людям, которые не хотят или не могут ему помочь и которые, во всяком случае, такое создается впечатление, не обязаны, однако вынуждены терпеть его присутствие. В этой переходной ситуации К. и пребывает, начиная с самой первой сцены на постоялом дворе «У моста». Вопрос, направленный в Замок, касается не столько его статуса как землемера, это вопрос о жизни и смерти. В ответе Замка, который содержит свое же опровержение, К. в качестве места его пребывания в дальнейшем предоставляется «ничья земля». К. не выгоняют в ночную тьму, о его смерти не объявляют, его не хоронят, но и никакого места для него не находится. Среди живых он, уже пребывающий в стране смерти, оказывается каким-то почти умершим, непохороненным покойником, которому, с одной стороны, не выделено места на кладбище, а с другой, нет места в жизни.

К. хочет покинуть эту переходную станцию на своем пути, но не с тем, чтобы жить, а для того, чтобы быть уничтоженным. Ответы, которые он мог бы получить, обратившись к Священному Писанию, и которые принял бы, гласят: «да, да» и «нет, нет». Вместо них он получает что-то неопределенное, что-то, что поддерживает в нем надежду, однако не обещает ее исполнения. Ответы, которые получает К., оказываются несостоятельными, но К. не может, да, наверное, и не вправе перестать их требовать. Это уже не ветхозаветный Иов, призывающий Бога к ответу за трагическое несоответствие между поразительной красотой Творения и безмерными страданиями человека. Вопрос Иова стал иным: К. обвиняет безмолвие, неприятие, которые означают его изгнание из мира Творения. Замок один лишь раз отвечает, и его ответ подтверждает факт существования К., который нельзя отрицать, так же как для отца невозможно отрицать сына. Но этот же ответ означает и другое: тебя не ждали, ты — тот, чье присутствие едва терпят, ты незваный и поэтому не имеющий прозвания, ты — тот, кто всегда вызывает недовольство. Безысходная ситуация, созданная, чтобы принизить К. и поставить ему в упрек его несовершенство. Холодная стройность закона не может дать ответ К. в его кризисной экзистенциальной ситуации и скрывается за непроницаемой завесой. Этому отказу К. не в силах противопоставить ничего, кроме своей экзистенции и упорных попыток ее утверждения, в результате чего он становится виновным и страдает. И К. это знает. Знает знанием зверя, того маленького зверька, с которым сравнил пятилетнего Кафку, запечатленного на детской фотографии, Хайнц Политцер,[8] он знает это с той же безысходностью, как собачка из рассказа «Шпиц» Марии Эбнер-Эшенбах[9], знает всею своей плотью, — кожей, волосами, зубами, он сознает ничтожность снедающей его надежды, сознает ее несбыточность и невероятность своего предприятия.

Существует отвергнутый Кафкой черновой вариант начала романа «Замок», в котором К. назван «гостем»; для нас очевидна связь с рассказом Альбера Камю «Посторонний». У Кафки далее идут слова: «Передо мной трудная задача, и я посвятил ей всю мою жизнь... Знаешь, в своей безоглядности я могу сойти с ума»[10]. В чем состоит эта задача, Кафка не уточняет. Возможно, Кафка отверг это начало, поскольку мысль в нем была слишком отчетливо высказана, тогда как трагизм не выступал во всей его глубине. Гость приходит в Деревню как важный господин, о нем заранее известили, хотя он и является неожиданно. Комната, предназначенная для него, еще не приготовлена, и теперь ее поспешно приводят в порядок. Если обратиться к этому варианту начала текста, комната предстает как склеп, и фраза: «Передо мной трудная задача, и я посвятил ей всю мою жизнь... Знаешь, в своей безоглядности я могу сойти с ума» приобретает новый смысл. Здесь перед нами человек, всецело предавшийся смерти, ничто не беруший в расчет, не имеющий иных мыслей. Ситуация однозначна.

Этой однозначности Кафка избежал, дав роману другое начало. В «мнимой пустоте неба» уже нет чего-то определенного и достоверно известного.

К., умирающий, мог бы, несмотря ни на что, дожидаться, чтобы Замок наконец сам, по собственной инициативе определенно высказался, ждать этого все ему и советуют, — и слова, и безмолвие оставляют К. одинаково безразличным, но — как обитающий в промежуточном мире — он не может ждать. Он должен быть принят в мире Творения, ибо тогда он сможет умереть; он должен добиться ответа, но в то же время он знает, что стратегия Замка — это стратегия забвения, простого «стирания» в памяти. Об этом К. знал еще до того, как ему это открыла Ольга, рассказывая о проступке Амалии. Забывчивость Замка происходит от его равнодушия, а раз так, К. ему напоминает о себе. С этого момента начинается бунт К., в сущности, навязанный ему бунт. Он хочет, чтобы отрицательный ответ, к которому отец и Замок уже давно пришли, был произнесен вслух. Он хочет получить от Замка подтверждение, что у того нет возможности сослаться на какой-либо закон, которым оправдывалось бы существование надежды.

К. приговорен к смерти. Даже больше: он тот, кого ни отец, ни Замок по-настоящему не впускают в жизнь. А это хуже, чем быть мертвым, это ситуация погребенного заживо, и она усугубляется знанием того, что никто его не хочет и не захочет услышать, и это — последняя станция, глубочайший и величайший из всех страхов. В рассказах романтиков погребенный заживо герой одержим страхом, что его не услышат, и он вновь и вновь пытается установить связь с внешним миром. Он исходит из того, что тогда его освободят из могилы и вернут к жизни. К. же знает, что никого нет, кто хотел бы его услышать, что в небе, которое кажется пустым, но, возможно, все же таковым не является, существуют угроза и насмешка, и что небо, быть может, только ему одному кажется пустым. Он стучит кулаками в стены своей тюрьмы и одновременно представляет себе, что происходит на земле: люди занимаются обычными делами, разве что, пожалуй, слегка недоумевая из-за шума, доносящегося из-под глухих каменных плит. Может быть, какой-то прохожий обернется и подумает: а, это опять он. Или будут стоять над его могилой и ждать, проверяя, надолго ли у него хватит сил стучать и звать, да еще начнут, пожалуй, заключать пари. И у К. нет возможности своими силами выбраться из тюрьмы, в которую его бросил закон.

Ненадолго возникает мысль о возможном решении, однако в конце концов оно оказывается неисполнимым. Может быть, Фрида и правда его любит, но ее любовь приходит слишком поздно. Может быть, К. смог бы ее полюбить, — в момент, которым начинается текст Кафки, это уже невозможно. Близость К. и Фриды, как она дается Кафкой, основана на заблуждении, оплошности и происходит из отчаяния, а возможно, из мести. Жизнь еще раз воспрянула и задала вопрос, на который нет ответа: почему он, К., не имеет права жить, — на этот вопрос нет ответа, как и на все вопросы о первопричине и о том, почему мы рождаемся на свет. К., как вор, крадет Фриду у Кламма, и тем самым мать у отца, по крайней мере на одну ночь. Это — последняя попытка из ничьей земли перебраться на сторону жизни, последняя попытка, и повторения уже не будет. К. не уйдет вместе с Фридой, о чем она его просит, — не перейдет Стикс в обратном направлении. «Я пришел сюда не для того, чтобы уйти»[11], — ответит он Фриде. В эту единственную ночь в «Господском дворе» Фрида — символ жизни, в которой К. отказано, символ матери, которой у него не было, женщины, которая позвавшему Кламму — отцу один-единственный раз отвечает отказом, отдавая предпочтение К. И К., словно он действительно совершил инцест, не чувствует, что ответ Фриды Кламму служит подтверждением его, К., бытия, напротив, он чувствует себя беззащитным и виновным. «...Как будто теперь все пропало»[12], — сказано у Кафки. Понятно, что теперь он должен потерять Фриду.

В дальнейшем К. отталкивает в лице Фриды не только мать, он отвергает любую форму спасения и ту малую толику жизни, которая ему, непохороненному, еще дана на переходной станции его пути. Здесь, в конце, он ставит жизни свои условия. Жизнь должна оправдываться перед ним, отвечать за себя, давая ему ответы на неслыханно дерзкий вопрос: почему?

Все речи К. вращаются вокруг этого «почему?», даже когда само слово и не произносится. Они вращаются вокруг «почему?», когда он расспрашивает деревенских об условиях их жизни, когда настаивает на своем желании встретиться с Кламмом, встреча с которым нужна ему, чтобы отнять у Кламма мать. Кламм, отец, Замок, теперь, когда К. знает, что смерть его уже решена, должны ему сказать, почему все они не окружили бесцельно-бескорысной добротой его жизнь. Он не может обрести спасения, потому что не было этой доброты, а теперь он уже и не хочет ее. В этом и состоит бунт К. — в отвержении всякого проявления милости и в требовании, чтобы приговор ему был открыто провозглашен Замком, законом и отцом.

Назад, к началу!

Мой рассказ «Барьер» является первой частью составленного из серии эпизодов романа, в котором герой, пилот космического корабля, один на один со своим компьютером снова и снова различными путями пытается отыскать потерянную возлюбленную. В рассказе герой появляется на сцене как посланец своего народа, отправленный искать помощи и защиты от природного явления, которое медленно наступает на страну и поглощает жизненное пространство людей. Задача героя осложняется тем, что к нему под страхом смерти нельзя притрагиваться никакому другому человеку — это означает смерть для обоих. В конце рассказа герой приходит в замок и предстает перед его правителем уже не как проситель, — он требует вернуть всех и вся — людей, животных, вещи, которые оказались за барьером.

Это был не осознанный мною исходный момент, который затем потребовал уже осмысленного продолжения.

Помимо чисто технической писательской проблемы, возникшей оттого, что текст Кафки, при всей своей известности, лишь в редчайших случаях бывает в какой-то степени правильно понят, нужно было прежде всего решить еще одну задачу — написать завершение «Замка» в соответствии с духом Кафки, что означало одновременно выход за пределы романа о Замке. К. выступает как новый Иов, вопрошающий об оправданности порядка, в котором нет любви, и подвергает закон проверке на его легитимность. И в то же время К. — герой вполне в духе Камю, а следовательно, на первый план выходит вопрос: есть ли что-нибудь более абсурдное, чем не иметь чего-то именно потому, что ты это получил?

Нехитрое решение технической проблемы состояло в том, чтобы всерьез отнестись к процессу снижения социального статуса К. у Кафки. Одновременно оно опирается и на вариант завершения «Замка», о котором нам рассказал Макс Брод. Опустившийся К. ночует под открытым небом, зарывшись в груду вонючего тряпья. Однако деревенские жители вообразили, что он умирает, и, стоя вокруг, глазеют на него. Почувствовав эти взгляды, К. просыпается. Он открывает глаза и видит в вышине мнимо пустое небо. В этом небе нет уже никакого движения.

«— Что я говорила? Очнулся все-таки», — говорит Хозяйка, заметив, что К. открыл глаза. — «Пустое, значит, болтали. — И кинула укоризненный взгляд на стоявших поодаль людей».

К. освобождают от его панциря — намек на «Превращение» Кафки — его моют, приносят ему одежду, которая нашлась на чердаке и оказалась его одеждой. Его обмыли и обрядили в новое, как покойника, перед тем как проводить в последний путь. И опять все глазеют на него, как на диковинную зверушку. В гневе К. осаживает хозяйку постоялого двора и требует, чтобы она позвонила в Замок и сообщила, что сейчас туда явится К.

На ее насмешливый вопрос, кто он такой, что позволяет себе подобные требования, К. отвечает так, будто он только что прибыл в Деревню: «Я Йозеф К.».

«— Как же, знаем: землемер, — ответила она. — Это всем известно.

— Я не землемер, — возразил К. — просто Йозеф К.

Хозяйка разозлилась.

— Ну, это уж ни в какие ворота! — воскликнула она возмущенно. И продолжала, обернувшись к стоявшим вокруг деревенским: — Уж, конечно, сразу можно было догадаться, что с этим человеком что-то не так, нет, еще того хуже: что он подлый, изолгавшийся бродяга, обманщик. Но в Замке его все-таки назвали землемером, хотя и не признали таковым. Раз такое дело, выходит, он тот самый землемер и есть. — И, с угрожающим видом снова повернувшись к К., махнула рукой в сторону тех двоих, похожих как две капли воды: А с ними, что с ними-то теперь будет? Ведь это ваши старые помощники, Артур и Иеремия. Уж, наверное, вы не забыли, как их зовут, помните, поди, и то, как обошлись с ними!

— Я этих двоих не знаю, — сказал К.

В дальнейшем выясняется, что К. вообще никого не узнает, ни Фриду, ни Варнаву и его сестер, ни Учителя, ни хозяев постоялого двора и гостиницы. Потерявший память человек, он нарушает привычный порядок жизни в Деревне, которая, чтобы этот привычный порядок восстановить, а также выполяя распоряжение Замка, последовательно проводит К. по всем местам, где он бывал раньше. Но К. все равно ничего не может или не хочет вспомнить. Он выступает как свой собственный двойник. Он равнодушно позволяет деревенским водить себя повсюду, где им заблагорассудится, его интересуют исключительно события, произошедшие между моментом, которым помечена последняя запись в Протоколе, присланном Замком, — то есть в тексте романа Кафки, — и моментом пробуждения, то есть началом нового текста. Поиски жизни, о которой умалчивают, заканчиваются вопросом, почему все они, все, когда-то жившие у себя дома, теперь уже нигде не имеют родного дома[13].

В конце концов, это он знает, — он направится в Замок, войдет в лабиринт[14], и дорогу туда он знал с самого начала. Он должен идти туда. И эта внутренняя потребность опирается на отвергнутый Кафкой вариант начала его романа: «...поскольку это все, что у меня есть, я хочу сказать, моя задача, я подавляю все, что может помешать мне в ее выполнении»[15].

Эта задача, как уже говорилось, никак конкретно не обозначена в черновых вариантах романа Кафки. В глубине своего одиночества К. и не может как-то ее назвать. Он не может сказать, какая сила гонит его вперед, и он понимает, что любые аргументы окажутся ложными. Он гость без права на гостеприимство в собственном смысле этого слова[16]. Когда он выходит на сцену, он уже давно подошел к своему концу, и, следовательно, у него уже нет надежды. Ведь надежда принадлежала бы будущему, а К. намерен со всем покончить. Все, чего он хочет, — это, кроме смерти, получить отчет. Он, современный Иов, видит, как прекрасно Творение, но видит и то, что люди на земле тяжко страдают. И за это он упрямо и строптиво требует ответа, настаивая на том, что оправдания этому нет. Речь идет не о раскрытии некой тайны, речь, напротив, идет о том, чтобы разоблачить то, что лишь прикидывается тайной, а по своей сути должно быть открыто для всех не как дальняя, но как исполненная, раскрытая цель надежды, если Творение действительно прекрасно и справедливо.

Таким образом, на вопрос о возможности милости следует ответить отрицательно, причем для такого ответа нет нужды обращаться к биографии Кафки. Ибо надежда и милость — сестры. Не имеющий надежды не может раскрыться навстречу милости. Но у милости есть и другие сестры. Нерасторжимые, нерушимые узы связывают ее с трагедией. Милости сна противостоит трагедия бессонницы, милости слова — трагедия бессловесности. Только когда трагедия уже разыгралась, в действие может вступить милость, только тогда милость обретает смысл. Безысходная, безнадежная трагедия ей нужна, лишь она открывает врата милости. К. не должен, более того, он не вправе надеяться, — он и не надеется. В отличие от Мерсо в «Постороннем» Камю, он не становится равнодушным. Он знает все, что только может знать человек, и тот К., который приходит в Замок, тоже хочет знать все. И здесь — шаг дальше, расширение границ, в сравнении с «Процессом» и «Замком» Кафки, более радикальное решение, если угодно. К., современный Иов, сомневается, но не сдается. Он настаивает на своем уничтожении[17]. Он знает, что справедливость недостижима, а в сущности, и нежелательна, ибо ее холодность враждебна. Она терпит неудачу, столкнувшись с пугающей тайной жизни и Творения. Скачок от Ветхого Завета к Новому состоит в перемещении акцента со справедливости на милосердие, от закона — к любви. Скачок удачен, — если он вообще может быть удачным, — благодаря милости. Милость разрешает дилемму, которой сама она порождена. При том ходе развития, когда справедливый человек одновременно является и оправданным, но затем вынужден оправдываться и в конечном счете не может найти себе оправдания, от необходимости самооправданий его избавляет милость.

К. открывает для себя возможность милости, пройдя через трагедию, состоящую в упорстве и настойчивости, нежелании отступить, но одновременно он отвергает милость. Милостью может быть только смерть, скачок от Ветхого Завета к Евангелиям — это обет, который не может исполниться здесь и сейчас. Ожидание пришествия Мессии происходит по праву и без права. Мессия не придет. Только благодаря смерти все обращается во благо. Все, всякое страдание имеет конец. Спасение — это значит: уже нет и уже никогда больше не будет, никогда больше не будет страдания[18].

Поэтому Иов все же может быть вновь принят Богом. Ибо притча «Перед Законом» и первоначальный отвергнутый Кафкой вариант финала «Замка» могут интерпретироваться двояким образом: как циничный тезис о том, что спасительный ответ приходит к умирающему и, следовательно, становится никчемным; но с другой стороны, можно истолковать его и как акт милости, которая лишь умирающему выпадает на долю. «Врата были открыты перед тобой». И далее: «Ты принят»[19]. Он, существующий без причины, принимается со всей необоснованностью его существования. Угасает жажда добиться оправдания отца, Замка и Закона. В финале К., не знающий, почему он существует, какой цели служит его существование и почему ему надлежит принимать свое существование как желанное, постигает «да» по отношению к своему Я. И тогда раскрывается для него пространство любви, понимаемой как приятие без вопросов и сомнений.

Но не в этом суть ситуации современного человека, это лишь возможное средство его лечения. И этому не противоречит то, что К. умирает. Его смерть завершает повествование. Раскрывается пространство смерти, в котором он был вынужден жить до этого момента.

С этой точки зрения становится ясно, что связать «Замок» с темой милости не только возможно, но что эта коллизия уже разрешена в самой структуре романа Кафки, даже если цель героя, какой бы она ни была, не может быть достигнута, более того, может быть только не достигнута. Не только К. находится на промежуточной станции, но и текст Кафки также пребывает на переходе, на границе современной эпохи и нового периода, следующего за нею и еще не получившего названия.

В конце, который столь же далек от завершенности, как и текст романа Кафки, К. придет в Замок и в снег. Эта скрывающая любые следы, мягко окутывающая все и вся субстанция скрывает все, что только возможно: жестокость жизни, несчастливую любовь, наконец свою собственную историю, как и историю судебного процесса или Замка. Спасение состоит в исчезновении, космический принцип превращается в принцип экзистенциальный. Все миновало. К. приходит в Замок, откуда все уезжают. Он остается один в громадном здании, среди пустых домов покинутой Деревни, он бежит по безлюдным залам, кричит, затем умолкает и предает себя тишине и наконец безмолвию. И падает снег.

Марианна Грубер

Примечания

1

См.: Ф. Кафка «Превращение».

2

См.: Ф. Кафка «Дневники», запись от 20 апреля 1916
г.

3

См.: Ф. Кафка «Дневники», записьот 12 февраля 1922 г.

4

См.: Ф. Кафка «Замок», глава 8.

5

См.: Ф. Кафка «Приговор».

6

См.: Ф. Кафка «Процесс», притча из главы 9.

7

Max Brod. Nachwort zur ersten Ausgabe. In: Franz Kafka. Das Schloss: Fischer Taschenbuch Verlag GmbH, Frankfurt am Main, 1989. S. 347. (Прим. nepeв.)

8

Политцер, Хайнц (р. 1910) — историк литературы, автор книг о Ф.Кафке. (Прим. перев.)

9

Эбнер-Эшенбах, Мария, фон (1830-1916) — классикавстрийской литературы, автор романов и новелл, в том
числе сборника рассказов «Истории о деревне и о замке» (1886). (Прим. перев.)

10

Franz Kafka. Variante des Beginns. In: Franz Kafka. Das Schloss. Fischer Taschenbuch Verlag GmbH, Frankfurt am Main, 1989. S. 302.

11

См. Franz Kafka. Das Schloss. Kapitel 13. S. 133. Ср.: Кафка Ф. Замок. Собр. соч. в 4 т. СПб., Северо-Запад, 1995. Т. 3. Замок. Глава 12. Помощники. С. 117-118.

12

В тексте Кафки: «Что же ты наделала? <...> Теперь мы оба пропали». «Нет, — сказала Фрида, — пропала только я, но я обрела тебя». (Прим. перев.)

13

«— Не надо меня бояться, — сказал он. — Дело не во мне. Если я расспрашиваю, каким я остался в ваших воспоминаниях, то делается это по воле Замка, я хожу по Деревне и расспрашиваю людей в соответствии с его желанием, раз мне дана такая возможность — расспрашивать других об их воспоминаниях. Когда-то у всех нас было то, что зовется родным домом. Теперь его нет. Когда и, главное, почему мы его лишились?»

14

Читатели «Замка» и впрямь блуждают по тексту, словно в лабиринте.

15

Franz Kafka. Variante des Beginns. S. 302.

16

«Взгляд К. терялся в сумраке. Там, во тьме, была глубина, предвестница окончательной потерянности, от которой его отделяло все меньшее расстояние. Эти люди были здесь у себя дома. И в сумраке они, наверное, чувствовали себя уверенно и спокойно, они в безопасности благодаря чему-то, что, оставаясь незримым, говорило каждому из них: знай, я здесь, и если ты готов принять боль, ты меня найдешь. А он был посторонним».

17

В теме безнадежности Кафка предвосхитил Камю. Нет нужды отменять Бога, чтобы доказать абсурдность бытия. Достаточно непостижимости жизни, ее трагизма, который обусловлен уже тем, что все живое приговорено своим пребыванием в живых совершать нечто, не доступное ни постижению во всем объеме, ни нашей власти.

18

Не иудей и не христианин, К. остается на переходной станции, которую можно интерпретировать как точку соприкосновения Ветхого и Нового Заветов. В современном восточном еврействе также наблюдается сходный феномен, — вероятно, как единственная возможность преодоления исторически обусловленной и безмерно углубившейся вследствие Холокоста пропасти; христианство понимается как продолжение иудаизма, то есть спасение мыслится не только как возможное, но и как действительно уже состоявшееся. Мир уже спасен пришествием Мессии. Жизнь существует во имя спасения и уже не во имя смерти. Многим верующим эти идеи представляются тем более необходимыми, что внешние судьбы еврейства стали внутренней судьбой современного человека вообще.

19

См.: Ф. Кафка. Процесс. Глава 9.

Content

Грубер Марианна В Замок

Марианна Грубер В Замок

Изобретение нового мира

Примечания