Стрелков В.В

Медаль — "ЗА ВЗЯТИЕ БЕРЛИНА"

Вдоль тихой улочки городской окраины, оставляя в придорожной пыли круглые следы от массивной трости, шел старик в потертом, старом, но чистом пиджаке. На груди были прицеплены планки с лентами наград в три ряда. Самая первая вставка была красной, с георгиевскими полосами поперёк. Он больше всех дорожил этой наградой. Ветеран свернул на аллею, ведущую к входу на кладбище. У ворот остановился, снял матерчатую кепку и, тяжело наваливаясь на трость, шагнул вперед.

Пятый ряд, вторая ограда от прохода. Он отворил калитку и подошел к двум надгробиям. Прислонил трость к ограде, протянул руки и погладил горячий гранит.

— Здравствуй, Саша. — Повернул голову. — Здравствуй, сын.

Прихватив трость, отошел к скамейке со столиком. Тяжело вздохнув сел.

— Как вы тут?

В ответ ветерок пошевелил редкие седые волосы.

С памятников смотрели такие родные лица. Щемящая боль, от потери близких, и затихшая только недавно, вернулась опять. Любимая жена, с которой они прожили столько лет. Сын, единственный ребенок. Долгожданный. Поздний и такой любимый отцом и матерью.

Как больно и обидно хоронить собственного сына.

"Ах, Саша, моя Саша. Её сердце не выдержало гибели сына".

Их хоронили в один день. Как выдержал он. Почему? Этот вопрос ветеран задавал себе много раз.

В маленьком пакете была бутылка с водкой. Старик достал её, маленькие пластиковые стаканчики, немного конфет с печеньем в пакетике. И хлеб. Черный хлеб. Бородинский. Его в семье очень любили.

Налив водки в стаканчики, старик поставил их у надгробий и накрыл хлебом.

— Как положено.

Он выпил водку не закусывая. Как пил на фронте.

На войну он попал совсем мальчишкой, обманув всех в военкомате. Ему тогда было семнадцать неполных лет, но он был рослым, широкоплечим как отец. Пошел мстить за отца и брата, погибших в первые дни войны. Наши войска уже били врага у самой границы родины, когда он, в первый раз увидел то, что натворили немцы в деревнях Белоруссии. Он ненавидел врага, но в этот момент его ненависть выросла десятикратно.

Потом был фронт.

Смерть ходила рядом, не задевая его своим беспощадным и острым резцом. Его товарищи гибли.

И через три месяца, семнадцатилетний мальчишка с поседевшей густой шевелюрой был ветераном среди пополнения. Из первого состава батальона, в котором он воевал, осталось пять человек.

Дошел до самого Берлина, имея наград на груди уже в два ряда. Был всегда впереди. Первым врывался на вражеские позиции, и не было сил у врага остановить этот тайфун ненависти.

За все время не получил ни одного ранения. Смерть обошла его. Всю войну обходила.

Она опять обошла его. Но забрала самое дорогое.

— Ну и жара! — кто-то вздохнул рядом. — Будто не начало мая, а июль какой-то.

Старик поднял голову. У ограды остановился военком его района. Они были хорошими знакомыми и иногда собирались вместе, отметить праздники.

— Здравия желаю, Иван Петрович. Своих пришел проведать?

— Да, здравствуй, Витя. А ты у родителей был? Проходи. Давай помянем…

Тот прошел и сел рядом. Старик достал ещё один стаканчик и налил водки.

— Вечная память.

Выпили. Военком не стал закусывать. Он смотрел на памятник с большой звездой.

— Тридцать пять лет… жить и жить.

— Не трави душу, Иваныч.

— Извини.

Помолчали.

— Как у тебя дома дела?

— Никак. Какие могут быть дела у одинокого старика? — Иван Петрович разлил водку и протянул стаканчик. — Давай выпьем за то, чтоб мы никогда не оставались одинокими.

— Давай.

— О-у-у-у-у-у!

Жалобный, скулящий вой раздался внезапно. Пивший в этот момент водку военком поперхнулся. Прокашлявшись, он приподнялся и посмотрел через ограду. Старик проглотил водку и тоже глянул в глубину кладбища.

Через ряд, у свежего холмика, заставленного венками, лежала собака, подогнув лапы и положив голову на рыхлую землю.

— Смотри-ка опять тут! Вот верная бестия! — Виктор Иванович покачал головой. — Представляешь, Петрович, пять дней назад тут милиционера погибшего хоронили. Зарезал его кто-то. В темном переулке нашли. А у него собака, вот эта… она, как закапывать стали, выть начала. Жутко. Увели её, так она сбежала и сюда. Через день сослуживец пришел, забрал её, но она опять сбежала. Так тут и сидит.

Старик сел обратно.

— Вот ведь как бывает! — Военком смотрел на скулящую собаку. — Теперь к себе никого не подпустит.

Но Иван Петрович не ответил. Он вспоминал свою семью…..

— И породистая ведь. Никакая-то дворняга. Только название породы забыл… э-э-эр…

— Эрдельтерьер?

— Во, точно, эрдельтерьер. — Виктор Иванович тоже сел. — Надо вдове позвонить. Жалко собаку. С тоски помирает.

"С тоски…" — Старик тяжело вздохнул. "Тоска мне давно сердце жмет".

Военком взглянул на Ивана Петровича.

— Я пойду, потихоньку, — поднялся он, — послезавтра девятое мая. Приходи, Петрович, к военкомату. Там сбор ветеранов будет.

— Приду, конечно. — Кивнул старик.

— И награды все надень. — Склонив голову, Виктор Иванович взглянул на его пиджак. — Ордена и медали, а не планки.

— Надену. Я только на день Победы их и надеваю.

— Петрович, у тебя сотовый есть? Дай номер.

Старик достал из кармана пиджака мобильный телефон и протянул Виктору Ивановичу. Тот набрал свой номер на телефоне ветерана и нажал кнопку. Его мобильный отозвался вызовом.

— Добро. Ну, до свидания, Иван Петрович. — Он отдал телефон старику и протянул руку.

Они попрощались. Военком ушел, а Иван Петрович ещё долго сидел рядом со своей семьёй.

Пес скулить перестал. Затих. Но старик знал, что он ещё там.

"Остаться тут, как этот верный хозяину пёс. Какая разница, где меня доконает тоска? Рано или поздно я увижу мою Сашу и сына".

Александру он встретил на привокзальной площади в радостной суете встречающих возвращающихся домой солдат. Люди, плача от счастья, что их отец, сын, брат вернулись живыми, с Победой, целовали их, крепко обняв, и надолго замирали не размыкая своих объятий. Так и стояли — солдат, а вокруг родные.

А ещё грустные, но не теряющие надежду лица тех, кто не верил похоронкам, и пришел на вокзал прикоснуться душой к радости других.

"Может это ошибка… он жив…".

Иван Петрович шел по перрону, обходя замерших в великом счастье семьи, улыбаясь им, а в груди была тоска. Его никто не встречал. Некому. В кармане гимнастерки лежало последнее незаконченное письмо мамы. Всего пол листа, а дальше писала соседка тетя Клава. Мама умерла не дописав письмо, в тот день, когда его батальон штурмовал дом с засевшими там эсесовцами. А через квартал дымил ещё не взятый Рейхстаг.

Они увидели друг друга там, на перроне. Он, вернувшийся с войны парень с седыми волосами, с грудью закрытой орденами и медалями. И она, ждущая с войны своего старшего брата, на которого в сорок третьем пришла похоронка. Два спрятанных в сердцах горя встретились и больше никогда не расставались.

Сын Алеша родился поздно, когда обоим было за сорок. Родители отдали ему всю свою любовь…

Хотелось плакать. Но всегда его хватало только на одну слезу. Иван Петрович не знал почему, но это было так.

Вдруг он услышал, как пес подал голос, но он не заскулил, он зарычал.

— С чего бы это?

Не успел Иван Петрович подняться и посмотреть на причину, как услышал идиотский смех, даже не смех, гогот, и звук бьющегося стекла. Он повернулся и увидел троих парней. Наголо бритых, в белых майках с надписями. Все мускулистые. У каждого на плече что-то вытатуировано. Они шли по тропе, и пили пиво, вглядываясь в надписи на памятниках. Один швырнул пустую бутылку в одно из надгробий. Она брызнула осколками, а парни опять заржали.

— Что же это творится? — Иван Петрович поднялся и виновато сказал фотографиям жены и сына:

— Простите меня. Там беда, я должен помочь. Но я скоро вернусь.

Он смахнул всё со столика в пакет, взял трость и начал пробираться между оград.

— И где этого ментяру зарыли? — Услышал голос одного из парней.

— А, Ганс, нашел! — Заорал другой. И вместе с криком раздалось злобное рычание.

— Ой, мля, тут собака эта чертова!

— Ничего она нам из этой клетки не сделает.

Звон разбитой бутылки и яростный лай.

— Как кинется, так получит перо в бочину и розочку в пасть.

Они стояли спиной к Ивану Петровичу и не видели, как он старался побыстрей пройти узкие проходы между оградами.

— Значит, вот где закопан этот мент. Слышь, Обер, а ведь менты землю роют.

— Пусть роют, ничего они не найдут. Никто не видел и никто ничего не слышал. — Отозвался другой. — Хорошо, что Ганс то перо в реку выкинул.

— Заткнись, придурок. — Сказал Ганс и огляделся, но Ивана Петровича не заметил. — Чё орёшь?

Старик, наконец, вышел в проход. Тяжело дыша, прислонился к березке, переводя дух, и услышал только последние слова. А пес от рычания перешел к злобному лаю. Он перебегал вдоль ограды, и рыкал сквозь решетку на парней, пинающих кованные прутья ногами, обутыми в тяжелые армейские ботинки.

Иван Петрович отпустил ствол березы и сделал шаг. А парни нашли деревянный брус и начали им раскидывать венки. Тыкать, пытаясь спихнуть памятник в сторону. Пес вцепился в брус и рванул его.

— Ай! — Тот, что держал брус, сунул палец в рот. — Руку занозил, мля.

Сплюнул кровь и щелкнул выкидным лезвием.

— Ах ты сука…

— Ганс, это кобель! — Засмеялись остальные.

— А ну прекратить! — Выкрикнул Иван Петрович. Он остановился рядом с бритоголовыми и затряс тростью.

— Вы что творите, ироды?

Парни повернулись.

— А это что за привидение?

— Ты из какой могилы выполз, немочь? — Заржали все трое.

Злость накрыла лавиной. Он отчетливо разглядел на майках нарисованные пустые черепа, а на руках вытатуированную свастику.

— А ну пошли вон, вандалы! — Старик уже был готов броситься вперед.

Где-то сзади громко заговорили.

— Ладно-ладно, не сыпь песок, ветеран. — Усмехнулся тот, кого назвали Гансом, глянув Ивану Петровичу за спину. Бросил приятелям:

— Пошли отсюда.

И троица удалилась.

Старик взялся за ограду и перевел дух. Давно он так не злился. С войны, наверно. Но какие сволочи — разрушать память о человеке!

Он посмотрел на надгробие.

— Надо поправить.

Открыл калитку и зашел внутрь. Пес успокоился сразу, как ушли те обритые и внимательно смотрел на Ивана Петровича. А он подошел к могиле. Поправил надгробие, аккуратно разложил венки. Затем глянул на табличку и ноги подогнулись. Он сел прямо на землю. С фото смотрел молодой парень.

"Тридцать пять лет. Как и моему сыну… было". Горечь подступила к горлу.

В руку ткнулась влажная морда. Пёс положил голову на колено Ивана Петровича и тяжело вздохнул. Ветеран потрепал кудрявую морду.

— Я понимаю тебя, дружище. Сам тоскую по своим.

Эрдель скульнул и закрыл глаза. Старик погладил его и подтянул выпавший пакет.

— Вот, — достал он печенье и хлеб, — поешь.

Пёс поднялся, понюхал предложенные угощения и внимательно посмотрел на старика.

— Ешь-ешь, — улыбнулся Иван Петрович, — после боя поесть обязательно надо.

Тот вильнул опущенным хвостом и склонился к еде.

"Отощал, бедняга. Но молодец. Как он защищал! Те и побоялись зайти. Издалека палкой тыкали. Вандалы. Ножи носят…".

— Ножи! — Воскликнул Иван Петрович. Он вспомнил, что ножи иногда называют — перо.

"А эти говорили, что выкинули нож. В реку. И что милиция ничего не найдёт. А не они ли парня убили? Надо сообщить".

Он вынул телефон и нажал кнопку.

— Алло? — Отозвались на том конце. В волнении не заметил, что позвонил по последнему номеру.

— Иван Петрович, это вы? Что случилось? — Спросил его военком.

— Да, я. Я, это, Виктор Иванович. Я, наверно, знаю кто убил того милиционера. — Взволнованно заговорил старик, и глянул на табличку. — Стешова Павла Александровича, участкового.

— Вот так дела! Откуда?

— Я разговор слышал. Подошли бритоголовые парни к той могиле, у которой пёс сидел. Один оговорился, что нож они выкинули в реку, а менты, то есть милиционеры ничего не найдут. Ещё пытались памятник ему разрушить.

— Так, понял. Я сейчас в милицию звоню по обычному телефону. Вспоминайте приметы пока. — Закричал он в трубку. — Ты сейчас где?

— Я ещё никуда не ушел.

— Ещё с кладбища не ушел? Секунду Петрович, — и что-то быстро стал говорить в другой телефон.

— Иван Петрович, приметы, какие приметы? — Вновь спросил он старика.

— Не помню. Татуировки есть. Наголо обритые.

— Мало-мало. — Он на немного прервался, что-то говоря по-другому телефону, затем спросил:

— Петрович, ты видел, куда они пошли?

— В сторону карьера, по-моему… — Иван Петрович вышел на дорожку и посмотрел в ту сторону, куда скрылись трое бритоголовых. — Точно в карьер пошли.

— Ладно, я уже сообщил. Милиция выезжает. Я и сам сейчас подъеду.

— Я могу проследить, они не так далеко ушли. — Предложил ветеран.

— Нет-нет, ни в коем случае! — Обеспокоенно заговорил военком, но Иван Петрович отключил телефон.

"Каковы сволочи? Ходят безнаказанно. Убили хорошего парня, а у него наверно дети маленькие…".

Он решительно двинулся в сторону карьера. В след ему внимательно смотрел эрдельтерьер.

Иван Петрович шел быстро. До карьера своим шагом он потратил всего десять минут. Ветеран вышел на песчаную дорогу и увидел тех бритоголовых парней. Они сидели на огромных валунах и пили пиво. Негодуя, старик направился к ним.

— За что вы убили Стешова Павла Александровича? — Громко спросил ветеран.

Те от неожиданности подскочили, но увидев перед собой только старика, успокоились.

— Чё? Ты чё, козел старый, офанарел? — У высокого глаза недобро сверкнули. — Какого Стешова?

— Участкового милиционера.

Бритоголовые переглянулись.

— Обер, я тебе язык обрежу. — Прошипел "Ганс".

— Не надо было на кладбище переться. — Огрызнулся тот.

Снова переглянувшись, начали обходить его, намереваясь окружить. Но Иван Петрович спокойно смотрел на "Ганса". Тот завел руку за спину и что-то достал.

Сверкнул клинок.

— Это кортик унтер-офицера, настоящий, немецкий. Не раз пил кровь унтерменшей, — оскалился бритоголовый, показав на ноже ненавистный знак, — сидел бы ты скелетон на кладбище, где тебе и место, был бы шанс ещё пожить, а теперь будешь убит как собака и зарыт тут, в карьере.

Иван Петрович с ненавистью смотрел на свастику. Перед глазами встало то пепелище от огромного сарая, сожженного карателями вместе со всеми жителями белорусской деревни.

В груди взорвался тайфун. Он снова был на той войне. А впереди враг.

Тяжелая трость молниеносно взлетела.

— Ас-с-у… — нож, сверкнув клинком, отлетел далеко в сторону, а "Ганс" отскочил, тряся отшибленной кистью.

Бам! Бритоголовый мордоворот справа откинулся с разбитым носом.

Хлесь! "Обер" завыл, держась за перебитую руку.

— Я, на фронте, таких как вы…

Тот, что назывался "Гансом" зарычал и метнулся вперед.

Силы в старости обманчивы. Три молодых подонка легко сбили с ног старика. Они начали пинать его. Жестоко. Что им до жизни старого человека, уже раз переступившим запретную грань? Тем более, что он свидетель их неосторожных слов.

Мелькнуло поджарое тело. Рык и клацанье мощных челюстей. Бритоголовые заорали. Метнулись в разные стороны, держась за укушенные места.

— Вот сука. Всё, убью, тварь!

"Ганс", щелкнул выкидушкой.

— Давайте вместе, парни. Нам нельзя оставлять свидетеля.

Но между бритоголовыми и затихшим телом ветерана застыл оскалившийся эрдель. Теперь его можно только убить — он не пропустит к этому человеку врага.

Взвыв сиреной, на дорогу вылетели три машины. Два милицейских УАЗика и двадцать четвертая волга.

— Валим!

Бритоголовые бросились врассыпную. Вслед им кинулись милиционеры, а к лежащему Ивану Петровичу подбежал военком. Он опустился рядом и осторожно повернул старика.

— Петрович… Петрович… не умирай. Теперь всё будет хорошо… сейчас приедет скорая, тебе помогут.

— Андрей? — еле слышно прошептал Иван Петрович и улыбнулся.

Эрдельтерьер, стоявший рядом, опустил хвост и заскулил.

Туман в глазах ещё не совсем рассеялся, но Иван Петрович с удивлением увидел отца и мать. Кто-то сзади поддерживал его. Повернул голову и увидел брата.

— Андрей?

— Здавствуй, Ваня. — Брат помог подняться.

— Как… где… — ошалело и, одновременно, радостно заозирался Иван.

— Там где тебя давно ждут, Ванюша. — Ласково сказала мама.

— С нами ты успеешь наговориться, — улыбнулся отец, — иди, там тебя ждут.

Они расступились, и он увидел солдат в гимнастерках.

— Лешка… это ты, Лёшка? — Узнал он друга, погибшего в первом бою.

— Да, дружище, это я, — ответил он, — ты так долго шел сюда. Но… мы тебя ещё подождем.

Он отошел в сторону, а там другой…

— Витька!

Они обнялись.

— Как…

— Потом, все потом… — смеётся друг, — иди…

Он шел через них плача от счастья. Когда-то погибшие друзья расступались. Они тянули руки и хлопали его по плечам. И расступались…

Он знал, кого увидит, но все равно замер перед Сашей и Алешей. Женой и сыном. Иван Петрович бросился к ним, и они застыли, молча заключив друг друга в объятиях.

В последний путь Ивана Петровича провожал весь приволжский городок. У могилы дали залп сослуживцы погибшего участкового. На памятнике из красного гранита, в самом верху была оттиснута медаль, которой больше всех дорожил Иван Петрович. Медаль, с колодочкой, обтянутой красной шелковой муаровой лентой с пятью полосками — три черные и две оранжевые, а по краям полосы цвета крови. Медаль памяти его друзей, немного не доживших до Победы. Евгения Прохорова, Смирнова Валеры, Виктора Панина… всех ребят его батальона. Это была медаль — "ЗА ВЗЯТИЕ БЕРЛИНА".

У трёх надгробий очень долго стояли четверо — молодая женщина с маленьким ребёнком, военком и пёс.

Россия праздновала День Великой Победы.

Content

Стрелков В.В
Медаль — "ЗА ВЗЯТИЕ БЕРЛИНА"