Владислав Выставной, Роман Куликов, Вадим Филоненко, Дмитрий Силлов, Дмитрий Манасыпов, Юрий Круглов, Инна Гурьева, Михаил Мухин, Роман Мельников, Евгений Григорьев, Иван Щукин, Александр Тихонов, Давид Алексеев, Шамиль Алтамиров

Кремль 2222. Легенды выживших (сборник)

© Авторы, 2013

© ООО «Издательство АСТ», 2013

Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.

© Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес (www.litres.ru)

Часть 1. Эхо Последней Войны

Дмитрий Силлов

Ярость

Боевое безумие – вот мой бог! Ярость жука-медведя – вот моя вера. Я – Говорящий с Мечами, и сейчас я слышу, как мой клинок, ликуя, поет Песнь Смерти, при каждом ударе норовя вырваться из моей руки и, подобно стремительному рукокрылу, отправиться в свободный полет.

Но мои тренированные пальцы крепко сжимают рукоять, обмотанную выделанной кожей молодого нео, которого я убил в своем первом рейде. Я и сейчас помню удивленные глаза того человекообразного, когда лезвие легко, словно сквозь масло, прошло через его горло. Убивать боевым оружием оказалось проще, чем рубиться тупыми мечами с соломенными чучелами в дружинном тренировочном комплексе. Правда, чучела неподвижны, а живые враги зачастую шустрые и смертельно опасные. Но что есть смерть для Говорящего с Мечами? Так, лишь одно мгновение, отделяющее настоящего воина от Края Вечной Войны, где вся жизнь – сплошное наслаждение битвой…

Правда, для того чтобы попасть в тот благословенный Край, необходимо умереть с мечом в руке. Потому мы постоянно тренируем хват, чтобы в горячке боя не выпустить скользкую от крови рукоять. Юнаки, готовясь вступить в наше Братство, сначала часами вонзают пальцы в горячий песок и протыкают ими тонкие соломенные циновки, а потом, по прошествии времени, свободно ломают руками толстые доски и способны голыми руками вырвать горло врага. Но вряд ли им когда-то это понадобится. Ведь Говорящий с Мечами и его оружие неотделимы друг от друга, они одно целое, единый организм, созданный для парного танца с самой Смертью…

Сегодня я и мои семеро товарищей рубимся плечо к плечу, отражая атаки множества мутантов. Не пойму, откуда они повылезали – косматые нео, уродливые осмы, вонючие вормы… Драгомир, старший рейда, первым заметил неладное и, соскочив с фенакодуса, дал знак остальным спешиться.

– Нас окружают, конными не уйти, – негромко произнес он. – Фенакодусы только ноги переломают. А без груза на спинах, может, уйдут.

И, хлопнув по крупу своего скакуна, коротко скомандовал:

– В Кремль!

Драгомир прав. Не пойму, как так получилось, что мы вдруг оказались в самом центре Развала – так у нас называют хаотичное нагромождение остатков разрушенных зданий, через которое ни пройти ни проехать. Бывает, на то мы и разведка. Влезли в незнакомое место разнюхать что да как и, как это порой случается, по закону подлости, попали в засаду.

Никто не стал корить Драгомира. Невиновен командир в том, что мы – дружинники, доля которых как раз лазить по незнакомым местам в поисках необходимого. Да и за что корить? По мне, так благодарить его надо. Ибо давно уже не пил мой меч свежей крови, и по ночам мне часто снится, что я слышу его голодные причитания. Ничего. Сегодня он насытится как никогда. Потому что мутов много, а нас – мало. И это хорошо. Значит, будет где развернуться.

Стук когтей наших фенакодусов еще не успел раствориться в предрассветном тумане, как весь наш отряд из восьми человек уже построился «розой ветров». Каждый держит свой сектор, и каждый готов прикрыть спину товарища собственной грудью.

Они ринулись разом. И тут же откатились назад, пятная черной кровью серые от времени обломки кирпичей, валяющиеся под ногами. На меня, например, бросились трое одновременно – и умылись кровавыми соплями. Худющий ворм с выпирающими под кожей ребрами проворно улепетывал назад на трех лапах – четвертая волочилась за ним, болтаясь на куске кожи. Его более жирному сородичу повезло больше. Он лежал, уставясь стеклянными глазами в серое небо, а под ним растекалась черная лужа, состоящая из крови и дерьма. Мой клинок распорол трупоеду кишечник и, двигаясь снизу вверх, рассек сердце. Третий противник, юный и самоуверенный, разделил удачу со вторым. Его голова валялась у меня под ногами, недоуменно шлепая губами. Тело же, почуяв неладное, развернулось на пятках и попыталось дать деру. Но без лысой тыквы на плечах у него это получилось неважно. Пробежав пару саженей, обезглавленный труп споткнулся и рухнул, обняв сведенными агонией уродливыми лапами торчащий из земли обломок бетонной лестницы.

Я усмехнулся. Трое вормов для Говорящего с Мечами – это все равно, что рубить воздух. Я знал – сейчас пойдет в ход тяжелая артиллерия. Когда муты нападают стаями, первыми всегда идут задохлики. Для того чтобы жертвы устали, рубясь со слабыми. К тому же, стремясь отличиться, хилые сородичи наверняка ранят кого-нибудь. Короче, естественный отбор по принципу «выживает сильнейший».

Ну да, так и есть. В развалинах замелькали крупные тени…

Но это были не вормы…

– Нео, – услышал я за спиной голос Драгомира. – А рядом с ними дампы. Невиданно. Муты нападают единой кучей. Будет о чем рассказать в Кремле!

Мне показалось, что в голосе Драгомира я расслышал слабую нотку неуверенности. Командира можно понять. Когда на тебя прет волна мутантов, вряд ли можно рассчитывать на возвращение домой. Да, его можно понять. Драгомир не принадлежал к Братству, и ему было не все равно, куда возвращаться – домой или в Край Вечной Войны. Мне – все равно. Потому что я – Говорящий с Мечами…

Я почувствовал, как мое тело медленно заполняет ярость жука-медведя, великолепное состояние души и тела, ради которого стоит жить. Твои глаза заволакивает багровая завеса, ты видишь лишь контуры вражьих тел и яркую полосу света, зажатую в твоей руке. А потом, повинуясь ритму вселенной, этот живительный, прекрасный, ослепляющий свет начинает рассекать те контуры, уничтожая все лишнее, стирая с идеально багрового гобелена темные шевелящиеся пятна. Что может быть прекраснее чистой, незамутненной ярости творца, отсекающего от своего творения все ненужное?..

И вот я плыву в этом тумане, растворяюсь в нем, наслаждаясь процессом созидания через разрушение. Непосвященный скажет – это невозможно! Но на то он и непосвященный. Ему никогда не понять, что такое священная ярость жука-медведя, истинное блаженство, доступное лишь Говорящим с Мечами…

Но все прекрасное не вечно. Постепенно багровая завеса, словно непрочная ткань, начинает расползаться на куски. Наслаждение битвой начинает понемногу отпускать, но я все еще продолжаю рубить ненавистные морды мутов, словно умирающий от жажды, ловя всем своим существом последние капли живительной ярости…

Мой меч, отяжелевший от запекшейся крови, обрушивается на затылок нео – никак бежать вздумал, человекообразный?..

Но что это?

Новый, голову которого я развалил словно кочан капусты, поворачивается ко мне. Его уродливая морда внезапно начинает меняться. Мешаясь с кровью, с нее начинает сползать мохнатая шкура, обнажая… человеческое лицо! И я узнаю это лицо, медленно распадающееся на две половинки. Драгомир, командир отряда, медленно опускается передо мной на колени, словно прося прощения за что-то. Потом он падает… Из его головы, будто пивная пена из разбитой чаши, выплескивается что-то белое, пузырящееся.

Я оглядываюсь вокруг.

Передо мной поле боя… Нет, поле бойни! Кругом только кровь и трупы…

И ни одного мута среди них!

Семеро членов моего отряда, так и не сошедшие со своего места и умершие в построении «розы ветров». И какие-то незнакомые люди – грязные, оборванные, исхудавшие.

Мертвые…

Нетрудно понять, что случилось только что… Выжившие вышли из подземного убежища и пошли за помощью в Кремль. И встретили нас. Вернее, меня, который в приступе боевого безумия принял их за мутантов. Наверно, моей ярости оказалось слишком много для одного меня. Я пресытился ею, словно перебравший посетитель бара, который пьет и буянит при этом, не в силах остановиться. Таких обычно выбрасывают на улицу, окатывают ледяной водой, а после отправляют на тяжелые работы, дабы пьяница одумался. Меня некому было остановить. Потому что я – Говорящий с Мечами, тот, чья ярость сильнее меня.

Но неверно думать, что не осталось того, кто сможет усмирить мою ярость. Если я отправил в Край Вечной Войны и своих товарищей, и этих несчастных, то мне остается лишь одно – пойти вслед за ними, чтобы выпросить у них прощение.

Я перевернул меч, взялся за клинок и направил его острие к сердцу, туда, где сходятся пластины нагрудного доспеха. Осталось немногое – приставить навершие рукояти к обломку бетонной лестницы и навалиться всем телом на собственное оружие. Что ж, друзья, я иду к вам! Надеюсь, что Старшие, стоящие во главе Братства, будут довольны тем, как я распорядился своей жизнью. Ведь мой меч будет вечно со мной не только в руке, но и в моем сердце…

* * *

– Слава величайшему!

Голоса трех Младших были радостными и возбужденными. Но Гом, старый шам второго уровня, лишь прикрыл веки и покачал головой.

Изначальный план был неплох – сбить с пути отряд кремлевских разведчиков, потом сделать так, чтобы они увидели перед собой не толпу беженцев, а свору взбесившихся мутантов. Остальное понятно: просто поддерживать морок, пока проклятые хомо не перережут друг друга, ибо нельзя допустить, чтобы и дальше Кремль прирастал союзниками. Довольно того, что весты уже вновь отстраивают Форт и бьются на красных стенах плечом к плечу с кремлевскими.

Но все прошло не так гладко, как кажется со стороны бестолковому молодняку.

Семеро дружинников не поддались ментальному приказу. Увидев оборванных людей, они бросились им на помощь. Лишь один, в чьем сердце бушевала звериная ярость, сделал все как надо и принялся рубить «мутантов». Его попытались остановить товарищи по оружию… Лучше б убили на месте как дикого зверя, глядишь, хоть кто-то остался бы в живых…

Старый шам машинально погладил ожерелье из железных рамок, спрятанное под одеждой. В последнее время все чаще приходится прибегать к этому кустарному средству для усиления мысленных сигналов. И все чаще оно не срабатывает. Люди Кремля меняются, становятся сильнее, и все сложнее становится заставлять их видеть и слышать то, что нужно шамам. Кто знает, возможно, двести лет назад из-за того и грянула Последняя Война, что люди на московской земле перестали плясать под чужую дудку и единственное, что оставалось тогдашним шамам, так это, не совладав с собственной гордыней, попытаться уничтожить и их, и себя…

– Слава величайшему!

Единственные глаза Младших сияли. Ученики увязались за Гомом, хотя тот был против. Упросили. И в который раз получили подтверждение силы учителя. Но старый Гом видел дальше. Если б в сердце одного-единственного дружинника царила не боевая ярость, а трезвый, холодный расчет, то сейчас бы в старых развалинах валялись не порубанные люди, а трупы четырех глупых шамов. В самый последний момент командир отряда хомо что-то почувствовал и с боевой секирой в руке ринулся к укрытию, за которым спрятались шамы. Но его настиг меч безумной куклы, которой управлял Гом. Это не подвиг. Это счастливая случайность, благодаря которой они все еще живы.

– Слава…

– Заткнитесь, тупые хоммуты! – раздраженно бросил Гом. Потом повернулся и зашагал прочь, подальше от страшного места, которое едва не стало могилой для него и его восторженных учеников.

Дмитрий Силлов

Лети…

Они приходили каждую ночь.

Иногда их было до обидного мало. Одно дело, когда твое тело ласкают десятки жадных глаз, ты кружишься ради этих взглядов вокруг своей железной оси, и невесомые одежды сами слетают с разгоряченного тела. И совсем другое, когда в зале сидит один-единственный помятый годами маркитант с нездоровым блеском в глазах, от взгляда которого хочется не раздеться, а наоборот, укутаться поплотнее в прозрачную накидку, и ноги сами невольно несут тебя к выходу со сцены, не дожидаясь последних нот музыкального сопровождения.

Но чаще их было много. Разных. Молодых, еще неоперившихся стрелков из службы охраны периметра, побитых жизнью вольных добытчиков со шрамами и наколками на волосатых руках, пришлых шайнов с раскосыми глазами и жирных торговцев из соседнего поселения, норовящих своими толстыми пальцами нарушить правила бара, висевшие у входа в золоченой раме.

Они были разными. И в то же время абсолютно одинаковыми, как одинаковы бабочки-трупоеды, летящие на свет ночного фонаря. Суетливые, трепещущие, ищущие в этом искусственном свете чего-то необычного… И существующие только одну ночь.

А на следующую ночь были другие. Такие же одинаковые…

Ее звали Летиция. И она танцевала стриптиз. Нет-нет, на самом деле там, за пределами бара, у нее было другое, обычное имя, каких много. Но оно ей не нравилось по многим причинам, и пользоваться им она старалась как можно реже. С тем, другим, именем были связаны все неприятные моменты ее жизни, как то: склоки с арендодателем насчет оплаты за комнату в полуразрушенном доме, толкучки на рынке, потные ладони как людей, так и человекообразных мутантов, и многое, многое другое, не имеющее к Летиции ни малейшего отношения.

Да, в ночной жизни Летиции тоже были влажные мужские ладони. Но эти ладони ненадолго касались ее тела и исчезали, а после этого в бикини оставались весьма приятные сюрпризы в виде чеков базы маркитантов, которые потом можно было обменять у бармена на полновесные серебряные монеты. И потому ладони с сюрпризами давно уже воспринимались ею лишь как дополнение к глазам, заставляющим ее раздеваться на сцене.

А в жизни той, другой, девушки с другим, менее воздушным, именем в потных мужских ладонях не было ничего. И принадлежали они чаще всего уродам неопрятного вида…

– Отвяжись, – тихо сказала она.

Сзади послышался смешок, и ладонь, приподнявшая юбку, скользнула выше.

Небольшая забегаловка возле рынка, конечно, нелучшее место для молодой девушки. Но где еще можно наскоро и дешево перекусить перед тем, как отправиться на работу? Цены в баре втрое, даже для своих, вот и приходится питаться среди всяких отбросов.

Невозмутимый шайн, сидящий рядом за стойкой на высоком стуле, обернулся, скользнул взглядом по груди девушки, посмотрел ей за спину и поспешно отвернулся.

– Ты не понял, урод? – чуть громче спросила она.

Ее рука нырнула в небольшую поясную сумку.

Судя по активным действиям ладони, прижавшийся к ней сзади урод не понял.

Усилием воли девушка подавила дрожь в ногах, сжала рукоятку шила, вытащила его из сумки и уже совсем было собралась ударить назад вслепую, как вдруг чужая рука дернулась – и исчезла.

– Нехорошо так с девушкой, дядя, – ровно сказал кто-то за ее спиной. После чего другой, гораздо менее приятный голос протяжно завыл.

– Пусти-и-и!!!

Люди, сидевшие за барной стойкой и за столиками, разом вздрогнули как по команде. И как-то сразу вокруг стало свободно.

Она обернулась.

Довольно крупный урод со следами мутаций на лице, одетый в темный бандитский плащ с капюшоном, корчился на полу. Над ним стоял парень в потертом камуфляже и рифленым каблуком ботинка плющил ладонь поверженного.

– Пусти!!!

Парень поднял голову и взглянул на девушку. Глаза его округлились.

– Ничего себе, – пробормотал он.

Она хмыкнула, пряча шило в сумочку. Эта реакция мужчин на ее внешность была ей более чем знакома.

Замешательство на лице парня быстро сменилось улыбкой, радостной, как у ребенка, неожиданно нашедшего в куче песка красивую игрушку.

– Прикажете отпустить? – кивнул он на урода, тщетно пытающегося выдернуть свою руку из-под подошвы ботинка.

– Как хочешь, – дернула она плечиком. После чего бросила на барную стойку медную монетку и направилась к выходу.

Топота рифленых ботинок сзади не слышалось.

«Странно… – подумала она. – Плохо выгляжу сегодня, что ли?»

На ходу она достала из поясной сумки зеркальце. Поправила сбившийся локон, лизнула пальчик, легким движением провела им по бровям…

Мужик, входящий в забегаловку, открыл рот и застыл, уставившись на девушку, отчего тут же получил существенный тычок под ребра от своей вошедшей следом свиноподобной подруги.

«Да нет, еще побегают», – усмехнулась она…

Он догнал ее почти сразу после того, как она вышла за дверь забегаловки.

– Простите, девушка, – сказал он, пристраиваясь сбоку. – Можно вас проводить? А то мало ли кто еще по пути к вам пристанет.

– И так всю жизнь провожать будешь? – усмехнулась она.

– А можно?

«Детский лепет…»

– Ты уверен, что хочешь на всю?

– Ну-у… Я бы с удовольствием…

«Все вы такие… А у самого небось дома жена и семеро по лавкам. Таких бабы не упускают».

Под пятнистой курткой угадывались неслабые плечи. Парню было лет двадцать, может, двадцать один. Высокий, красивый, не новая, но чистая камуфла, берцы начищены сажей, замешанной на жире, на поясе потертая кобура с торчащей из нее рукоятью пистолета.

«Охранник, – мгновенно просчитала она. – Или телохранитель у богатого маркитанта. По-любому получает не больше трехсот чеков в месяц…»

От закусочной до бара было не особенно далеко. И здесь уже была ее территория. Здесь она становилась Летицией. Доброй, милой, ласковой, словно домашняя кошечка.

– Вот мы и пришли, – улыбнулась она. – Спасибо, что проводил. Ты прелесть.

Она встала на цыпочки, чмокнула парня в щеку и взбежала на крыльцо.

Он стоял, обалдело глядя ей вслед щенячьими глазами.

Она открыла дверь, обернулась и бросила ему еще одну улыбку.

– Подожди! – очнулся он. – Вот… Я сейчас напишу, как меня найти, если что. Тут номер моей казармы… Ты это… Может, встретимся еще как-нибудь?

«Вот лопушок-то… Кто ж девушкам контакты дает? Вроде бы наоборот принято».

Он протянул ей чек на одну серебряную монету, на оборотной стороне которого были углем нацарапаны какие-то слова. Летиция, не глядя, сунула чек в свою поясную сумку.

– Я найду тебя, если что, – сказала она – и скрылась за дверью бара.

* * *

По дну кожаной сумки шел небольшой разрез. Видимо, урод в пальто хорошо умел работать обеими руками в разных направлениях. Сочетал, так сказать, приятное с полезным.

Золотые и серебряные монеты были на месте – хорошо, что положила их в отдельный кармашек. Не было только медной мелочи… И шила.

На мелочь наплевать. А вот шила было жалко…

Антикварная вещица, купленная по случаю на рынке, пару раз серьезно выручала девушку в подобных ситуациях. Инкрустированная перламутром зеленоватая рукоять, изогнутая в форме змеи, и клинок длиной с полторы ладони, выбегающий из раскрытой пасти.

С виду шило смахивало на короткий стилет. Поначалу девушка опасалась носить его с собой – гражданским на территории базы маркитантов ношение оружия было строго запрещено. Но знакомый капитан из службы внутренней охраны периметра, курирующий бар, успокоил – носи, мол, ничего страшного. Даже самый строгий патрульный не сочтет эту штуковину оружием…

«Я же его в сумку обратно положила, когда тот парень урода уже по полу валял… Наверно, позже по дороге через разрез вывалилось…»

В гримерку вбежала Клео.

– Смотри, Ли, как тебе?

На запястье Клеопатры переливался браслет из настоящего стекла.

– Ничего себе, – шевельнула бровью Летиция. – Старинное, восстановленное в Поле?

– Ага!

Летиция вздохнула и повернулась к зеркалу.

– Везет же некоторым!

– Да ладно тебе, Ли, не прибедняйся, – подруга сзади обняла Летицию и потерлась носом о ее плечо. – Тебе вон твой серебряное кольцо подарил и цепочку. Тоже неплохо.

– Мой, – хмыкнула Летиция. – Таких моих каждый вечер полный бар и маленькая тележка.

– А ты все принца ждешь?

Летиция отложила сумочку и с грустью посмотрела в громадное зеркало, неважно восстановленное, со сколами по краям. В нем, обнявшись, стояли две девушки сказочной красоты.

– А есть они на свете, те принцы? Как думаешь, подруга?

Девушка в зеркале пожала плечами.

– Есть, наверное… Ой, побежала я, сейчас мой выход! А чего я хотела-то?.. Слушай, Ли, тут недавно парень заходил симпатичный, крепкий такой, про тебя спрашивал.

– Кто такой? – насторожилась Летиция.

– Да нет, не из бандитов. Лошок какой-то, молодой совсем, похоже, из охраны периметра. Небось на вход в бар месяц копил. Мордочка шалая… Влюбился поди.

У Летиции отлегло от сердца.

– И чего?

– Ну уважили потенциального клиента. Назвали твой ник, сказали «приходи к открытию». К нему Карина решила подкатить, так он ни в какую – подавай ему тебя, и все!

– А Кари все мало, – проворчала Летиция. – Ишь ты, «ни в какую…». Он небось таких девчонок, как она, только в древних журналах видел.

– Да говорю я тебе, влюбился парень по уши…

* * *

Он сидел на боковом диване. На столике перед ним горела свеча, заключенная в стеклянный колпак, и стоял стакан сока, выжатого из свежих плодов дерева цзоу. Он рассеянно мешал в нем соломинкой и время от времени бросал мимолетные взгляды на входную дверь, напротив которой как раз и стоял диванчик.

«И все они садятся напротив входа… Ситуацию контролируют…»

Заиграла музыка. Щель между потертыми занавесами, в которую подглядывала Летиция, стала увеличиваться в размерах. Она качнулась назад, прогнулась в пояснице, подала грудь вперед и выплыла на сцену.

– Встречайте, – раздался голос бармена за ее спиной. – Сегодня для вас танцует… Летиция!!!

Парень за столиком вздрогнул и поднял глаза. Она улыбнулась ему и помахала рукой.

Там в зале были и другие. С глазами и ладонями, полными чеков.

Но сегодня она танцевала только для него. Ведь это был танец настоящей любви.

Сейчас, в эту минуту, он был ее сказочным принцем. Единственным мужчиной, которого она ждала всю жизнь.

Те, остальные в зале, они только хотели ее. Хотели как женщину, как красивую представительницу противоположного пола, хотели низменной, животной страстью… Энергия страсти заставляет женщину самозабвенно кружиться вокруг шеста, ощущая себя волчицей в стае волков, единственной и самой желанной самкой в огромной стае. Но в жизни любой танцовщицы случаются мужчины, которые любят. И именно эти мужчины отдают именно ту энергию, которая питает настоящий танец. И лишь только в танце любви она может подняться ненадолго над грязью и пошлостью этого мира и почувствовать себя Женщиной, Богиней, летящей над грешной землей…

Она упала на сцену. Капельки пота блестели на ее коже, переливаясь в бликах, отбрасываемых многочисленными светильниками. Небрежным движением она сбросила с плеч невесомую накидку, чуть прикрывавшую грудь, и бросила ее парню.

Накидка упала ему на колени. Уходя со сцены, Летиция видела, как он провожает ее глазами, рассеянно гладя ткань, еще хранящую тепло ее тела…

– Он заказывает приват-танец.

– Кто?

– Вон тот парень на боковом диванчике.

Летиция закусила губу.

– А он знает, сколько это стоит?

Бармен скривился, как от зубной боли.

– Солнце мое, крейзи-меню лежит у него под носом. И с каких это пор ты стала интересоваться платежеспособностью клиента, который заказывает музыку?

Она не ответила. Когда не знаешь, что ответить, лучше промолчать и сделать лицо типа «как вы мне все надоели».

– Любовь? Зачем ты мучаешь меня? – мяукнул бармен.

– Шел бы ты лесом, – ласково посоветовала Летиция.

– Определенно, любовь, – кивнул бармен. – Ну иди, иди, моя прелесть, твой принц уже заждался…

Он сидел в углу необъятного дивана. Она вошла и закрыла за собой дверь небольшой комнатки, обставленной специально для приват-танцев.

Он просто сидел и смотрел на нее. И от этого взгляда раздеваться совсем не хотелось.

С ней такое случалось редко. Она стояла у двери, кутаясь в полупрозрачное короткое платье, и не знала, что делать дальше.

Его колючий взгляд неожиданно стал другим. Теперь он был полон грусти.

– Зачем ты это делаешь? – тихо спросил он.

Откуда-то из-под потолка полилась знакомая плавная мелодия.

Она тряхнула головой, отгоняя наваждение и заодно рассыпая по плечам роскошную гриву волос, – и улыбнулась. Секундное замешательство прошло.

Плавно покачивая бедрами, она подошла к нему и кошачьим движением взобралась на диван.

– Тебе здесь нравится? – промурлыкала она.

– Нет. Я скоро уйду. И не надо… этого. Я пришел просто поговорить.

– Разве это мешает разговору?

Она мягко взяла его руку и положила ее себе на бедро.

– Мешает.

Он осторожно убрал ее руку, потом плавным, но быстрым движением взял ее за талию, приподнял и усадил на другой диван напротив себя. Она даже возмутиться не успела.

– Послушай, – сказал он, глядя ей в глаза.

Сейчас в нем не было ничего от щенка. Сейчас перед ней был сильный, уверенный в себе мужчина, твердо знающий, чего он хочет от жизни.

– Послушай. Я понимаю. Сейчас все ищут, где лучше и с кем будет проще выжить. Ты, конечно, меня за лоха посчитала. И это понятно. Ношеный камуфляж, форменные ботинки… Но просто люди моей профессии не одеваются по-другому, а ходят в том, в чем им удобно, и живут так, как считают нужным.

– И кем же ты работаешь? – настороженно улыбнулась она, еще не придя в себя от стремительного перелета на диван.

– Я чемпион прошлого сезона по боям в Бочке, – просто сказал он. – Так называемый Крысиный волк. Надеюсь удержать титул и в этом году. Параллельно тренирую охранников базы… Конечно, я не богач, но свои полторы-две сотни золотых в месяц имею. Думаю, что этого будет достаточно.

– Для чего?

Он немного замялся.

– Знаешь, как-то мне очень понравилась одна девушка. Первый раз в жизни. С первого взгляда, как это ни банально звучит в наше время. Конечно, у меня были другие женщины – и до нее, и после. Но это был просто секс. А вот так, чтоб в душе все переворачивалось…

– И что стало с этой девушкой?

– Она предпочла другого и уехала. Один торговец мне рассказал, что сейчас у нее счастливая семья – муж и двое детей.

– К чему ты мне все это рассказываешь?

Он криво усмехнулся.

– Тогда я был практически нищим. Кажется, в наше время любовь и деньги переплелись между собой настолько, что одно трудно отличить от другого…

Летиция поджала под себя ноги, устраиваясь поудобнее на своем диванчике.

– И что ты хочешь от меня? Для чего все-таки будет достаточно твоих денег?

Он неуверенно улыбнулся.

– Понравилась ты мне. Вчера в этой забегаловке – как арбалетным болтом навылет пробило… У тебя, конечно, яркая жизнь, но… Знаешь, может, попробуем выжить вместе в этом мире?

Ладонью правой руки он нервно мял левый кулак, а тот похрустывал, как плод дерева цзоу, грозя развалиться на фаланги.

– У меня своя комната в офицерской казарме. Не бог весть что, конечно, но по сравнению с другими – вполне… А через месячишко, если все будет нормально, может, свадебный обряд проведем… Если я тебе хоть немного нравлюсь, конечно… И вообще, у меня мечта есть. Торговцы про Кремль рассказывают, мол, надежная крепость с большим подземным городом. Сейчас возрождается она, силу набирает. И люди там живут правильные. К ним весты уже примкнули, и еще многие придут. Вот бы к ним с караваном перебраться. Говорят, наши маркитанты планируют отправиться в Кремль с товарами. Глядишь, и мы бы с ними…

«В Кремль, – мысленно усмехнулась она. – Нужны мы там больно… А с другой стороны – чем черт не шутит? Что ж мне тут, всю жизнь задницей вертеть?..»

Выдохнув свою тираду, он сидел, залившись румянцем до шеи и боясь поднять глаза. Хотя парень был старше ее года на два, но сейчас он больше походил на провинившегося подростка, ожидающего нагоняя.

Она улыбнулась. Не сверкающей улыбкой Летиции, а по-другому – задумчиво и нежно. Откуда-то пришла отчетливая картинка – она сидит рядом с ним, осторожно качая колыбель с двумя крохотными глазастыми свертками.

– Можно мне подумать? – тихо спросила она.

– Конечно, – облегченно улыбнулся он. – А долго ждать?

В воздухе повисла пауза.

– Долго, – наконец произнесла она. И подняла глаза. В них плескалась все та же нежная улыбка. – Я заканчиваю с восходом солнца.

– Ничего, я подожду.

– До утра? – удивилась она.

– Хоть всю жизнь!

Его глаза сияли. Он встал на колено и поцеловал ей руку.

– Спасибо, что согласилась подумать, – сказал он. – Знаешь, я не хочу смотреть, как ты здесь… работаешь. Я на улице подожду, ладно?

– Ладно, – улыбнулась она, вставая с дивана.

«Принц… Руки целует…»

Мысли полагалось быть ироничной, а она получилась неожиданно ласковой.

«И правда, что ли, влюбилась?»

Она взялась за ручку двери.

– Послушай!

Она обернулась.

– Я тогда был полным идиотом. Зачем-то номер своей казармы написал и номер комнаты. Совсем разучился знакомиться с девушками. Может, на всякий случай, напишешь свои координаты? Где ты живешь, и вообще…

– Зачем? Кто-то, кажется, обещал подождать?

– Боюсь потерять тебя, – признался он. – Мало ли что…

– Сейчас. Подожди.

Она выпорхнула из комнатки и через несколько секунд ворвалась в гримерку.

– Сбесилась? – поинтересовалась сидящая перед зеркалом Карина, откладывая кисточку из хвоста хоммута.

Летиция ничего не ответила. Она искала уголек. Нашла, вытащила из ящика стола кусок бересты, на которых бармен обычно пишет счета для клиентов, быстро черкнула на нем адрес и подпись «Лети…».

Остановилась. Задумалась. Хотела зачеркнуть, написать другое, настоящее имя, но передумала, дописала три буквы и метнулась к двери.

– Влюбилась, – кивнула иссиня-черной гривой Карина, поворачиваясь обратно к зеркалу. – Ну и пусть. Парень, сразу видно, правильный, с таким можно и в огонь, и в воду.

Карина мечтательно вздохнула. С кисточки поднялось и повисло в воздухе прозрачное облако мелкой пудры, толченной из старой штукатурки…

Она танцевала «на автомате», то и дело бросая взгляд на старинные часы с гирьками, висящие на стене. И удивительно – не хотелось думать, анализировать, просчитывать плюсы и минусы. Не хотелось даже удивляться самой себе. Хотелось дождаться окончания смены и в последний раз выйти за двери бара в другую жизнь.

На часах – половина третьего ночи. В баре было пусто, лишь лядащий маркитант средних лет клевал носом за стойкой. Правила работы бара «до последнего клиента» обязывали танцевать, даже если клиент уже ничего не видел и не соображал. Но те же правила не возбраняли намекнуть тому клиенту, что, мол, хватит, насмотрелся, натрогался, освободился от излишней денежной массы – пора баиньки в люльку до следующего раза.

Маркитант прозрачным намекам девушек благодарно внял и, сфокусировав зрение, поплелся к выходу. Хлопнула дверь – и тут же замолкла музыка. На лицах бармена, музыканта и официанта-шайна появилось одинаковое выражение – ну наконец-то! Наконец-то можно расслабиться и забыть про…

Входная дверь хлопнула. Лица персонала вытянулись словно по команде. Опять работать… И кого еще черти несут в такое время?

Это был тот же самый лядащий маркитант. Только не сонный и умиротворенный, а взъерошенный, словно ворона, с глазами круглыми, как у лысого ежа.

– Там… там… – лепетал маркитант, указывая на дверь. – Наряд внутренней охраны периметра… Срочно…

– Не надо наряд, – быстро сказал бармен, отстраняя мужичка и направляясь к двери. – Сами разберемся. Что там?

Он открыл дверь, выглянул наружу, постоял несколько секунд, вглядываясь в предрассветный туман, оценил обстановку, после чего наклонился к уху официанта и что-то прошептал. Официант кивнул – и растворился в тумане. Бармен закрыл дверь и обернулся к оставшемуся персоналу:

– Не хотелось, а придется… Никому не выходить, всем собраться в зале, – скомандовал он. – Ну, держитесь, ребята-девчата, сейчас начнется. Главное, чтобы сегодня Андрей дежурил…

Их отпустили около восьми утра. Летиция вышла наружу через черный ход, обошла здание и, осторожно пройдя между двумя громилами в форме лейтенантов внутренней охраны, подошла к одинокой фигуре, задумчиво смотрящей на суету возле крыльца стриптиз-бара.

– Привет, Летиция, – произнес капитан, не меняя позы.

– Привет, капитан, – сказала Летиция. Офицер чуть повернул голову, покосился на девушку.

– Все борзеем? – вздохнул он.

– Есть такое дело, – кивнула она.

– А зря, – потянулся капитан. – Иди, глянь, если не боишься. Может, узнаешь кого. Или чего…

Он лежал головой к крыльцу, уткнувшись лицом в бурую лужу. По спине ношеной камуфляжной куртки расползлось жуткое темное пятно, напоминающее щупальца сухопутного осьминога. А в центр пятна впилась зубами зеленая перламутровая змейка.

– Бандитский почерк, – сказал за спиной капитан. – Били сзади под лопатку. Он умер сразу. Только непонятно, зачем орудие убийства оставлять на месте преступления. Тем более такое приметное. Как думаешь, Летиция?

Она стояла молча, глядя на труп, и в голове не было ни единой мысли. Просто пустота, озвученная мерными ударами сердца. И картинка – урод в темном плаще на полу забегаловки. И он – улыбающийся, веселый, влюбленный. Живой.

А еще почему-то хотелось плакать.

– Пошли, – потянул ее капитан за рукав жакета.

Она молча повиновалась.

Они зашли за угол здания. Капитан сунул руку в карман.

– А вот это было зажато у него в руке.

На ладони капитана лежал клочок бересты. Наполовину белый, наполовину грязно-бурый от запекшейся крови. На белой части обрывка были видны слова. Дом, этаж, комната… И подпись «Лети…».

Остальное скрылось под бурой коркой.

Она подняла голову и прямо взглянула в глаза офицера.

– И что теперь, капитан? Будешь вешать на меня убийство на территории периметра? Или предложишь спать с тобой за неразглашение?

– Дура, – хмыкнул капитан. – Жалко мне тебя. Ладно я сегодня командир патруля, а будь кто другой…

– Я могу идти? – с вызовом спросила Летиция.

– Иди.

Она повернулась и пошла прочь.

– Дура, – повторил капитан, глядя ей вслед. Потом достал из кармана зажигалку, сработанную из стреляной гильзы, щелкнул колесиком и поднес к огню обрывок бересты. – Эх, жизнь красивая…

Буквы на бересте быстро съежились и почернели, превращаясь в пепел. А бурая корка еще некоторое время корчилась на земле, пожираемая огнем…

* * *

Карина заглянула в гримерку.

– Ли, там твой пришел. Ждет.

…Он сидел на том же боковом диванчике, время от времени бросая мимолетные взгляды на входную дверь. Как всегда с головы до ног упакован в кожаный костюм со скрытыми броневставками, светлые волосы зачесаны назад, лицо тщательно выскоблено дорогой бритвой. Длинные пальцы рассеянно вращают чашечку с кофе. Как всегда, без сливок, с несколькими каплями виски. Всего лишь настоящая фарфоровая чашечка без малейшего следа сколов, восстановленная с погрешностью до минуты, с настоящим кофе и настоящим виски, привезенными в этот бар специально для него. Даже не выходя из гримерки, Летиция прекрасно видела перед собой эту изученную до мелочей картину.

– А пошел он, – ровно сказала Летиция. – Не танцую я сегодня. Не хочу.

– Упс, – озадаченно произнесла Карина. – Понятно. Здесь требуется тяжелая артиллерия…

– Захочешь, милая, – прищурился бармен. – Или забыла?

Она не забыла. Она знала, кто этот человек на боковом диванчике, и зачем он пришел сегодня в этот бар. Она слишком хорошо знала, какими возможностями располагает главарь рейдеров. Не пахан мелкой бандитской шушеры, что шарится по городу, сожженному Последней Войной, а вожак организованной группировки – мощной, хорошо вооруженной, поставляющей маркитантам шамирит, который те сами не всегда могут добыть.

Она знала. Но сегодня ей так хотелось забыть…

Занавес раздвинулся.

– Сегодня для вас танцует… Летиция!!! – радостно прорычал бармен за ее спиной.

Ноги не слушались. Впервые за несколько лет и сцена, и музыка, и шест были отвратительны, а эти потные лица вокруг сцены казались мордами омерзительных мутантов, перенесенных на территорию периметра чьей-то неукротимой злой волей.

Шест приближался. Приближались хари, покрытые мелкими бисеринками выступившей влаги, и жадные глаза, вдавленные в уродливые черепа. И все сильнее возрастало желание с криком броситься в эти глаза и рвать их ногтями, пока они не вывалятся из глазниц их хозяев комками навсегда умершей плоти…

Шаг… Еще один…

Но странно… Чем ближе приближался шест, тем больше власть музыки и мужских глаз охватывала танцовщицу. Холодная, пронизывающая волна энергии поднялась от низа живота, стремительной волной разлилась по телу, смешалась с яростью и болью вчерашнего дня и с удвоенной силой бросила ее на шест.

Она кружилась, обвивая холодный металл пылающим телом, отдавая ему всю себя, сливаясь с ним, как молния сливается с громоотводом. В водовороте музыки, танца и восхищенных взглядов постепенно растворилась вся суета этого мира, образовав свою маленькую галактику, состоящую из четырех вечных элементов – Женщины, Ритма, Танца и Поклонения…

Музыка стала тише, бешеный ритм замедлился. Она с легким сожалением отпустила горячий шест и сошла со сцены.

Ледяные глаза мужчины в кожаном костюме горели адским огнем желания. Она подошла и потерлась обнаженным бедром о его ногу.

– Тебе здесь нравится? – промурлыкала она.

– Конечно, крошка, – ответил он, кладя руку на ее колено. – Как здесь может не нравиться?

Дмитрий Силлов

За три дня до начала Последней Войны. Аверс

[1]

– Слышь, Толян! Знаешь, за сколько Тарас вчера впарил немцу «Железный крест» второй степени?

Тот, кого назвали Толяном, широко зевнул, демонстрируя полнейшее равнодушие. Он даже не потрудился прикрыть рот ладонью, и проходящая мимо девушка осуждающе фыркнула. Зевок автоматически растянулся в ехидную ухмылку.

– Иди-иди мимо, корова. Фыркать будешь дома в стойле, – сказал Толян девушке вслед и, когда она ускорила шаг, довольно потер ладони. После чего вполоборота повернулся к напарнику: – Ну и че?

– Так прикинь! – горячо продолжал огненно-рыжий напарник, увлеченно ковыряя пальцем в ноздре. – Крест за пятьсот гринов впарил! Гнутый, ржавый, без ленточки…

Толян рассеянно кивнул, наблюдая, как напротив их прилавка располагается группа музыкантов, сплошь состоящая из оборванных и волосатых типов. Типы вытащили гитары и какие-то трубы – Толян не разбирался в духовых инструментах – и начали наяривать. Сначала потихоньку, потом все громче и громче. Самый волосатый из компании, схватив микрофон с болтающимся куском провода, прокашлялся в него и вдруг завопил громко и непонятно.

Народ, прогуливающийся по Арбату, шарахнулся в сторону. Милиционер, дефилирующий неподалеку, бросил взгляд на извивающегося певца, скривился, как от зубной боли, и медленно поплыл прочь. Арбат – московский Монмартр, где каждый изгаляется как может, и ему за это почти никогда ничего не бывает.

– Все, на сегодня торговле кранты, – сказал Толян и, зло сплюнув сквозь зубы, принялся собирать с прилавка значки, старые ордена, фуражки, облезлые от времени, а чаще искусственно состаренные каски и новые генеральские папахи. Все это он, не церемонясь, сваливал в громадную спортивную сумку. – Народ теперь не у прилавка будет стоять, а от этих придурков спасаться.

Он смерил взглядом рослую и жилистую фигуру солиста.

– Ух, я б тебя, – мечтательно простонал он и хрястнул поддельной немецкой каской по прилавку. Пятно ржавчины на гнилом металле осыпалось внутрь и стало дырой.

– Ты б с товаром поосторожней, – неуверенно сказал напарник.

– С чем?

Толян удивленно уставился на товарища, как будто тот сморозил несусветную глупость.

– Это дерьмо – товар? Ты, Васек, перегрелся, да? Мы сегодня сколько заработали?

– Ну-у, – неуверенно протянул рыжий Васек.

Он был уже сам не рад, что вякнул не по делу. Толян был намного сильнее и старше на пять лет. По этой причине младшего брата он считал молокососом и в бизнес взял его исключительно по доброте душевной и в силу родственной привязанности, о чем каждодневно тому напоминал.

– Вот тебе и «ну-у…». Десять баксов за целый день. За целый день, а! Куда это годится?

– Никуда не годится, – покорно согласился младший брат, горестно повесив огненную голову, как приговоренный к смерти смутьян на картине «Утро стрелецкой казни».

– Правильно, никуда. А потому завтра мы едем за товаром.

– К Ровшану? – деловито спросил Васек.

…Ровшан исправно поставлял братьям для продажи ржавые награды Третьего рейха, потертые флаги времен Второй мировой войны, сшитые и умело состаренные на крошечной фабрике хитрого азербайджанца, а также иную дребедень из той же серии, охотно покупаемую толпами иноземных гостей, посещающих Арбат.

– Нет, братишка, хватит доброму дяде кланяться.

Толян задумчиво посмотрел вдаль.

– На поля мы с тобой поедем.

– К-как на поля?

Васька сделал глаза по пятаку.

– Запросто. Сядем на поезд и поедем.

– Так ведь… Так в прошлом году Кольке Семину ногу миной напрочь оторвало. А Шурик с Нового Арбата – тот вообще не вернулся. А Димон…

– Заткнись, – ласково посоветовал старший брат. Но Васек, пораженный услышанным, затыкаться и не думал.

– А Димон говорит, что черные копатели все напрочь продали душу дьяволу. И что он их встречает в ихней первой разрытой могиле и забирает душу в обмен на барахло мертвецов. Ты ж их видел, копателей. У них же глаза как у живых трупов, потому они всегда в темных очках и ходят сплошь все в черных кожанках, которые…

Звонкий подзатыльник прервал затянувшийся монолог. Васек скатился с ящика и наконец заткнулся.

– Вот так-то лучше, – удовлетворенно кивнул Толян. – Так вот, слушай и запоминай. Все когда-то начинают. Это раз. Во-вторых, бабушкины сказки ты кому-нибудь другому рассказывай. А вот если повезет, то мы с тобой на всю жизнь – короли. Помнишь, рассказывали, пацан – не помню, как зовут – на Брянщине нашел консерву – блиндаж, засыпанный взрывом. А в нем автоматы в масле, барахло, тряпки, патроны – всё как с конвейера. Помнишь, чего дальше-то было?

– Ага, помню, – мрачно кивнул Васек. – У него крышу сорвало. До сих пор в дурдоме вместо тех автоматов дужки от кроватей чистит, а потом из них от санитаров отстреливается.

– Дурак, – с сожалением сказал Толян, застегивая доверху набитую сумку. – Это он от хорошей жизни тронулся. От водки да от наркоты. Деньги-то надо с умом тратить.

Васек пожал плечами и, примерившись, взвалил на плечи неподъемную сумку. Переноска товара с некоторых пор была его священной обязанностью.

– До тех денег еще добраться нужно, – прохрипел он из-под поклажи.

– Доберемся, – уверенно заявил старший брат. – Сам сказал, что Тарас вчера за паршивый крест полштуки поднял. Мы с тобой что, дурнее Тараса?

Вася ничего не ответил. Какая-то проклятая железяка сквозь ткань жутко давила на шею, и сейчас ему было не до философских споров. Он на ходу крутил головой и плечами, стараясь уложить сумку поудобнее, и думал о том, что его брат окончательно свихнулся, если решился на такое страшное дело.

* * *

Деревенька была маленькой, состоящей из десятка крохотных, полуразвалившихся избушек, похожих на стаю нахохлившихся воробьев. Из кривых крыш торчали пучки соломы, кое-где в квадратных дырах слепых окон вместо выбитых стекол были вставлены куски фанеры. Над трубой только лишь одной избы вился сизый дымок, и охотники за удачей облегченно вздохнули.

– Вроде кто-то там есть…

– Похоже, – согласился Васек. – Ну балдею, прям пейзаж из игры «Сталкер». Неужели в такой тьмутаракани люди живут?

– Живут, еще как живут, – усмехнулся Толян. – И бились в свое время с фрицами за эту тьмутаракань – будь здоров. А глядишь, если б не бились, пили б мы с тобой, Вася, не разбавленное пиво из ржавых бочек, а настоящее баварское с немецкими сосисками. И катались на «меринах».

– Кто-то, может, и катался б, – хмуро огрызнулся Вася, тряхнув рыжей головой. – А кто-то вкалывал бы на герра Ганса, кровавыми соплями умываясь.

Толян расхохотался.

– Это в тебе, братишка, школьная программа говорит, которая еще из башки не выветрилась. Ну да ладно, пошли. Может, местные пожрать чего продадут. А то, как с поезда сошли, так два дня уже на консервах живем. Так и загнуться недолго…

…Бабка была старая, скрюченная годами в дугу под стать своей покосившейся избе. Когда бесцеремонный Толян толкнул незапертую дверь и шагнул внутрь, ковырявшаяся в печке бабка не по годам резко обернулась, сжимая в руках почерневшую от сажи кочергу. В ее широко открытых, бесцветных глазах был такой ужас, что даже Толян слегка опешил и, отступив назад, чуть не сбил младшего брата, собиравшегося войти следом.

– Т… ты чо, мать?

Бабка выставила вперед кочергу и взвизгнула:

– Не подходи!!!

Толян немного освоился с ситуацией, вдруг застучавшее пулеметом сердце вновь вернулось в привычный режим работы.

– Ух, напугала, ведьма старая, – пробормотал он, на всякий случай продолжая пятиться к двери. Несмотря на преклонный возраст, бабка весьма сноровисто обращалась с тяжелой железкой. – Ну, не рада гостям, так и скажи, чего ж орать то, будто тебя режут?

Бабка подслеповато прищурилась. Кочерга на дециметр опустилась книзу.

– Так ты хто будешь-то?

– Человек московский, – ответствовал Толян, отойдя на безопасное расстояние.

– Человек? – подозрительно переспросила бабка, вглядываясь в полумрак. – Ишь ты, и вправду – человек, – вдруг удивленно вскинула она кверху седые брови. Жутковатое с виду орудие окончательно опустилось на пол.

– А кто ж еще? – хмыкнул Толян, облегченно потягивая носом. Воздух пах кислыми щами и свежеиспеченным хлебом.

– Да так, ходють тута всякие, – сказала бабка, отводя взгляд и крестясь на висевшую в углу икону. – Ну, коли люди, так проходите, садитесь за стол. Чаво в дверях-то торчать?

– Давно бы так, – во весь рот улыбнулся Толян, пропуская вперед слегка ошалевшего от бабкиного визга братишку. – А то сразу за кочергу.

Бабка ничего не ответила, лишь нахмурилась и полезла в печь за чугунком…

…Толян облизал грубую деревянную ложку и положил ее на стол.

– Ну, мать, дай Бог тебе здоровьичка, потопали мы.

– Далеко ль собрались, голубчики?

Пока братья хлебали щи, бабка слегка отмякла лицом, суровые морщины вокруг рта и глаз немного разгладились. Видно было, что хозяйка рада гостям, которые, видимо, в эти забытые богом места забредали нечасто.

– Клад ищем, – улыбнулся Толян. На сытый желудок он умел очень располагающе улыбаться.

– Клад…

На бабкино лицо снова набежала тень.

– Клад, значица… Езжайте-ка вы домой, ребята, – ни с того ни с сего вдруг резко и зло сказала она.

– Чо это ты, мать? – удивился Толян. Даже помалкивающий всю дорогу Васек от такого оборота событий недоуменно поднял глаза над тарелкой.

– Да ничо. Бывали тут до вас такие же сопляки, тоже искали… И нашли… На усю жисть наелись.

Толян навострил уши.

– Чего нашли-то, мать?

Бабка рассерженно стукнула об стол сухой ладонью и поднялась с табуретки.

«Ничего себе, рост у нее… Только что была согнута в три погибели…» – промелькнуло в голове у Василия.

Старуха поставила на дощатый стол высохшие руки и нависла над братьями.

– Нет тута ничего, парни. Только кровь вокруг человечья, которую земля принять не может. Потому что шибко много ее, кровушки. И нашей, и не нашей. Раньше деревня большая была, да в войну фашисты проклятые всех под корень вырезали и мертвым мясом колодцы забили. И с тех пор не оправилась земля. И теперя вряд ли оправится. А живому человеку жить здесь заказано…

Бабка говорила монотонно, громко и нараспев, будто читала молитву. Выцветшие от времени глаза ее расширились, невидящий взгляд блуждал по углам старой избы, и дрожали старые руки, отчего мешочки обвисшей, сухой кожи на них колыхались, будто желтые тряпки.

– В воздухе новой войной пахнет, я чую. Кровью, смертью, пеплом пахнет. Да только эта война пострашнее прошлой будет. Намного страшнее. Последняя это будет война для всех людей, что на земле живут. Последняя…

– Пошли отсюда, – прошептал Толян брату, потихоньку выползая из-за стола.

Старуха не видела братьев. Она стояла, покачиваясь, глядя куда-то перед собой и монотонно бормоча себе под нос.

Толян с братом тихо взяли с лавки свои рюкзаки и так же тихо вышли из единственной в деревне обитаемой избы…

* * *

Черные копатели – это люди, живущие продажей того, что они смогли разыскать на полях былых сражений. На жаргоне этих кладоискателей – или грабителей могил, что менее романтично, но более верно, – поход за сокровищами называется поездкой «в поле».

…Это действительно было поле. Громадное и бескрайнее, с высоченной, по пояс, травой, шепчущей о чем-то своем, и с одуряющим запахом цветения, лета, перегноя и жаркого солнца.

Солнце тоже имеет свой запах. Когда оно целый день долбит тебе лучами в макушку, начинаешь его ощущать особенно отчетливо. У солнца тяжелый запах. Оно пахнет кровью, что неистово колотится в виски, в затылок и в глаза, перед которыми, если несколько секунд не моргать, тут же начинает кружить хоровод жирных черных точек.

– Все, я больше не могу, – сказал Васек и сел на едва заметную тропинку. – Хочешь, дальше сам иди, а я здесь посижу немного.

– До леса полчаса ходу. Там сделаем привал, – не останавливаясь, сквозь зубы бросил Толян. – Если ты тряпка, а не мужик, черт с тобой, сиди здесь. Мне такой брат не нужен.

За спиной Толяна сомкнулись густые зеленые стебли. Вася закусил губу и через силу поднялся…

В прохладную тень леса они ввалились одновременно. Ввалились – и упали на ковер нетронутой хвои, жадно хватая ртами воздух – еще горячий, но все-таки уже не обжигающий легкие. Лес пах влагой, в отличие от огромной зеленой сковороды, оставшейся позади.

– А бабка в деревне сказала, что не дойдем по такой жаре, – засмеялся Толян и перекатился на спину. – Дошли, еще как дошли!

– Два идиота, – простонал Васек, стаскивая с рыжей головы тяжелую от соли бейсболку. Там, в поле, весь выступающий на лбу пот впитывался в ткань и высыхал мгновенно. И теперь совсем недавно черная бейсболка, пропитавшись солью, стала серой, с белыми разводами.

– Ничего. Зато сейчас отдохнем, маленько в себя придем, жара спадет – и за дело.

– За какое дело? Сил нет вообще…

– Найдешь, – сказал как отрезал старший брат. – Мы сюда не загорать приехали. А сейчас – марш за дровами, пока по шее не огреб.

Толян расчистил место от хвои, пока пошатывающийся от усталости Васек собирал сухие ветви, потом развел костер, открыл две банки консервов и сунул их прямо в огонь – разогреваться.

– Бабкины щи из голимой капусты – это, конечно, хорошо, но для здорового мужика от них, кроме поноса, никакого проку. Вот сейчас малек пожуем – и на боковую. Покемарим часок перед работой.

Василий уже плохо соображал, о чем это там говорит старший брат. Поход под палящим солнцем вымотал его до полной невозможности не только шевелиться, но и говорить. Он сел – не сел, а упал, обессиленно прислонившись к стволу громадной ели, дававшей густую тень. Гигантское дерево наверху сплеталось ветвями с такими же громадными собратьями в одну сплошную зеленую крышу, не пропускающую ни единого проблеска дневного света. Глаза Василия за́стил серый туман, тело обмякло и сползло вниз по стволу. Веки стали слишком тяжелыми и сами собой закрылись…

Он очнулся словно от толчка.

Было темно. Очень темно. Слишком темно для обыкновенной ночи. Беспросветно чернильная темень обступила со всех сторон временную стоянку двух братьев. Костер догорал, силясь разогнать вязкую черноту, и ему это пока что удавалось. Толян спал на животе, положив щеку на рюкзак и во сне раскинув руки по мягкому хвойному ковру. А у костра сидел человек и грел над ним руки.

Человек был в потертой, латанной в нескольких местах шинели. За его плечами топорщился край тощего солдатского вещмешка. Лица человека не было видно полностью. Свет костра редко и слабо падал на него, изредка позволяя смутно различать очертания худого носа, тонких, нервных губ и каштановых с проседью прядей волос, падающих на лоб. Человек был немолод, судя по седине и рукам, протянутым над костром – очень худым, перевитым сухими синими венами…

«Странно, – подумал Василий. – Теплый вечер, а его трясет от холода. Да еще в зимней шинели…»

Человек, видимо, заметил, что Василий проснулся, и смущенно кашлянул.

– Извините, что я вас потревожил, – хрипло, простуженно сказал он и кашлянул снова. На этот раз кашель был не от смущения. Человек надрывно перхал в ладони с минуту, а затем снова протянул руки над костром.

– Да нет, нет, что вы, конечно, грейтесь, – сказал Васек. Судя по голосу, на огонек пришел вполне порядочный человек.

– Я скоро уйду, – произнес ночной гость. – Вот только немного согреюсь – и тут же уйду. Просто там очень холодно.

– Где это «там»?

– Там, – человек неопределенно мотнул силуэтом головы в сторону границы леса и поля.

– Странно, уже ночь, – пробормотал про себя Василий. – Мы же только что прилегли… Впрочем, нам тоже пора.

Он от души потянулся. Как же неохота вставать!.. А надо. Толян проснется, разорется, что не разбудил… Точно, пора!

– А вам куда? – спросил человек в шинели.

– Туда, – улыбнулся Василий, кивая в ту же сторону, куда только что показал ночной гость.

– Туда нельзя, – после минутной паузы прохрипел тот. – Там немцы.

– Что? Что вы сказали?

Человек снова закашлялся. Из его горла вылетело что-то черное и упало в костер. Огонь зашипел и взметнулся кверху, осветив лицо гостя.

Он носил очки. Правое стекло старомодных очков было разбито, из оправы торчали несколько острых осколков. В пустой глазнице было черно, раскроенная надвое бровь жутко свисала книзу, сухой коркой ложась на верх круглой оправы. То, что Василий принял за губы, на самом деле было полусгнившими беззубыми деснами, странно шевелящимися в свете неверных сполохов костра. Тонкий палец – не палец, кость, обтянутая пергаментной кожей, – ткнул в темноту.

– Там их позиции. Туда нельзя… живым, – сказал мертвец.

Василий страшно закричал, рванулся вверх, больно ударился головой о ствол дерева и снова провалился в небытие…

– Хорош дрыхнуть, соня!

Кто-то тряс Василия за плечо. На секунду ему показалось, что его трогает тот самый труп в серой шинели. Парень дернулся всем телом и сильно ударил кулаком…

– Ты чо, ошалел! – заорал воздух голосом брата Толяна.

Василий открыл глаза. Толян стоял рядом, потирая ушибленную руку.

– Чокнулся, да?

Василий, ничего не соображая, бестолково хлопал глазами, пытаясь вернуться в реальность.

– Давай, поднимай свою задницу и пошли.

Василий с силой потер глаза ладонями и огляделся. Ночи не было – так, ранний вечер. Солнце висело еще достаточно высоко над полем, и до заката было часа два, не меньше. Но уже чувствовалось, что день готовится к смерти.

– Я никуда не пойду! – услышал он свой спокойный, уверенный голос.

– Чего?!!!

Толян шагнул вперед, замахнулся было – и вдруг остановился, наткнувшись на взгляд брата. Постоял немного, перекатываясь с пятки на носок и задумчиво глядя на Василия, потом почесал переносицу и опустился на корточки.

– Хорошо, не ходи, – ровным голосом произнес он. – Но пока ты спал, я нашел консерву.

Василию показалось, что он ослышался.

В среде черных копателей и постоянно вьющихся вокруг них перекупщиков антиквариата, «консерва» была почти легендой. Это ж какой мощи должен быть взрыв, чтобы полностью похоронить под землей блиндаж или дзот! Да так, чтобы люди не смогли выбраться оттуда и умерли, выкачав легкими весь воздух, тем самым законсервировав, предохранив от разложения и самих себя, и окружающие предметы. Да чтоб за столько лет в помещение не просочилась вода, да чтобы не прогрызли ходов черви и кроты, да чтоб… В общем, легенда, сказка про белого бычка…

– Там, чуть дальше, траншеи были прорыты. Солдаты их деревом укрепляли, чтоб не обвалились. Траншеи квадратом шли, с четырех сторон защищали чего-то. А по углам – блиндажи стояли, наверное. Там все сгнило от времени, и, если бы не карта, ни черта б ни нашел. Овраг – и овраг, мимо пройдешь – не заметишь. А в центре квадрата – то ли дзот, то ли… черт его разберет. Короче, холм с меня ростом и трава на нем по пояс. Вся эта канитель в низине. От взрыва сверху земля вниз сползла и тот дзот накрыла. Чего они укрепление в низине делали? Бес их знает. Обычно блиндажи на высотках ставили… Хотя, может, и на высотке чего-то было типа дота… Нету сейчас той высотки, вниз она съехала от взрыва. В общем, если копатели не врут, то по всем приметам – консерва.

– А что за карта? – спросил Василий. – Первый раз слы…

– Мне ее в Москве один немец дал. В этих местах его дед воевал, они тут на людях секретное оружие испытывали. Слышишь, птицы не поют? Права бабка, до сих пор земля здесь мертвая. А карту другой фашист, дружок деда, нарисовал. Прошел всю войну, народа погубил кучу, попал в плен, поработал маленько, повосстанавливал разрушенное и спокойненько свалил к себе в Германию, для внучка своего коллеги карты рисовать. А теперь тому внучку требуется память о дедушке, и он за большие евро покупает наши руки. Чтобы мы в ихнем дерьме ковырялись.

– Твои руки, – сказал Василий. – Я туда ни за какие евро не полезу.

– Сто тысяч, – тихо сказал Толян. – Сто тысяч евро за китель убитого фашиста.

Василий молчал, упрямо сжав губы.

– Такое бывает раз в жизни, братишка. Выбирай – или всю жизнь жить в дерьме, или покопаться разок как следует, чтобы потом плевать на всех с высокой колокольни. И если да – то пошли. Летом вечера долгие, глядишь, и успеем отрыть тот гребаный китель.

Василий зажмурился и энергично потряс головой. По пятьдесят тысяч евро на брата… Да провались оно пропадом – и сны эти дурацкие, и бабка полоумная. Стоило переться за тридевять земель, чтобы на финише пойти на попятный…

Он встал, отряхнул штаны от прилипших елочных иголок и забросил на плечи объемистый рюкзак с торчащим вверх из длинного бокового кармана черенком складной саперной лопаты.

– Ну пошли, что ль, – буркнул он не поднимая взгляда…

…Они копали истово, закусив губы и даже не смахивая пота, градом заливавшего лица. Говорить было некогда, отдыхать – тоже. Потому что, если остановиться хоть на минутку и присесть на гору вырытой земли, – потом уже не встанешь. Так и расплывешься майонезным шлепком по жирному чернозему.

Дзот медленно вылезал из земли. Слишком медленно. Сначала показалась бревенчатая крыша в четыре наката, потом первое звено здоровенных бревен, составляющих стену блиндажа, потом второе… Лопата Василия ткнулась в грунт и провалилась в широкую щель амбразуры. Внутрь помещения со свистом ворвался воздух. Снаружи явственно и сладковато потянуло могилой. И будто кто-то облегченно вздохнул внутри.

«Туда нельзя, там немцы…» – прохрипел голос в голове Василия. От одуряюще сладкого запаха, шедшего снизу, у него слегка закружилась голова. Он покачнулся и оперся на черенок саперной лопаты.

– Давай-давай, братишка, не останавливайся, поднажми!

У Толяна безумным огнем горели глаза. Он как экскаватор вгрызался в податливую почву. Во все стороны летели комья земли.

«Там немцы…»

– Может, отложим до завтра, – осторожно сказал Васек и поежился, стирая изнанкой футболки противные, липкие мурашки, бегающие по спине. – Темнеет уже…

У него внутри вдруг стало очень холодно и пусто. Блевануть бы этой тошнотворной пустотой, глядишь, и полегчало б. Да только не так-то просто освободиться от ледяного, осклизлого страха, прочно засевшего в желудке.

– Не останавливайся, Васятка, – с какой-то безумной радостью хихикнул Толян, продолжая орудовать лопатой. – Щас дверь откопаем, заберем свое – и ходу. Вишь, дверка какая неслабая? Их завалило, а открыть ее они изнутри не смогли. А что темнеет, то ерунда. Пусть темнеет. Фонари у нас на что?

Дверь блиндажа понемногу появлялась из-под земли. Толян и Василий, работая с двух сторон, за полчаса отрыли ее полностью. Василию на некоторое время как будто передалась сумасшедшая энергия брата, но на последних движениях они оба почему-то замедлили темп и вяло ковырялись лопатами, избегая смотреть друг другу в глаза.

Работа была закончена. Теперь кому-то из них надо было войти внутрь.

– Я боюсь, – еле слышно прошептал Василий, выбивая зубами дробь.

– Я тоже, – пробормотал Толян, нервно сжимая окровавленную ручку лопаты. От резкого движения еще один пузырь, с непривычки натертый на ладони полированным деревом, лопнул, и вниз по черенку потекла кровь. Но Толян не чувствовал боли. Когда страшно по-настоящему, боли не чувствуешь.

– Давай вместе?

– Давай…

Дверь была не заперта и легко, без скрипа открылась внутрь.

«Странно. За столько лет не разрушились от времени и даже не заржавели петли?»

– Это консерва. Здесь ничего не ржавеет, – отозвался Толян, как будто Василий произнес свои мысли вслух.

…Внутри блиндажа был свет. То ли зеленоватый свет гниения, ворвавшегося в «консерву» вместе с воздухом, то ли заходящее солнце пробилось сквозь узкую амбразуру…

Их было четверо. И они были совсем как живые… Один навечно приник к хищно блестящему пулемету, воткнувшему ствол в засыпанную землей амбразуру. Другой валялся на нижнем ярусе двухэтажной солдатской койки, отвернувшись к стене, будто только что завалился вздремнуть на часок. До блеска начищенные офицерские сапоги стояли рядом, и, похоже еще влажные после стирки, носки свешивались с голенищ.

Двое других сидели друг против друга за столом, положив головы на скрещенные руки, словно тоже задремали незаметно, пресытившись игрой. Колода рассыпанных по столу карт лежала между ними. В углу стояла короткая пирамида с винтовками производства оружейной фабрики «Маузер». Киношный автомат МР-40, отчего-то называемый в России «шмайссером», небрежно валялся на куче длинных, аккуратно сложенных в углу зеленых ящиков.

Ящиков было много. Они занимали добрую четверть пространства блиндажа. Один из них был открыт. Внутри, в куче желтых опилок покоился серебристый цилиндр с двумя красными полосами на боку. С одного конца цилиндра из опилок выглядывал вентиль и носик, отчего вся штуковина смахивала на сифон для получения газированной воды в домашних условиях.

– Вот оно… – выдохнул Толян – и вдруг, подавившись окончанием предложения, как-то смешно хрюкнул и уронил лопату. Лопата глухо и, что странно, почти без стука упала на дощатый пол.

Немец, сидящий у пулемета на пустом ящике из-под снарядов, медленно повернул голову и уставился абсолютно белыми глазными яблоками на окровавленный черенок Толяновой лопаты.

Василий опомнился раньше. Мимо остолбеневшего брата он ринулся было назад в дверь… но сзади не было двери. Только сплошная бревенчатая стена…

Он закричал, но его крик не смог прорваться наружу через отрытые братьями амбразуры, которые тоже внезапно исчезли, вновь засыпанные неизвестно откуда взявшейся землей. Последнее, что увидел в своей жизни Василий, был мертвый пулеметчик, неуверенными шагами направляющийся к нему, и такие же, как у пулеметчика, белые глаза тех, кто поднимал опущенные головы со стола.

* * *

…Арбат жил. По нему как всегда ходили туда-сюда туристы, путаны, кришнаиты и просто московские люди, не знающие, куда девать свободное время. И естественно, на Арбате бойко шла торговля. Кафе торговали булочками, мороженым и пластиковыми стаканчиками с горячим растворимым кофе. Свободные художники, продающие свои шедевры, презрительно окидывали взглядами ничего не понимающих в живописи бездельников, проходящих мимо. Художники попроще оживленно рисовали портреты граждан, существенно облагораживая в своих творениях напряженные лица заказчиков. Матрешки с портретами вождей, амулеты подозрительного вида целителей и даже взвешивание в штанах и ботинках на медицинских весах, спертых в какой-то поликлинике, – все пользовалось спросом, все находило своего клиента.

Волосатый парень с гитарой рассеянно огляделся по сторонам, разложил прямо на мостовой туристический стульчик, присел на него и завыл что-то противное и жалостливое.

К прилавку, стоящему прямо напротив певца, подошел человек в темных солнцезащитных очках. На нем, несмотря на жару, была кожаная куртка. Но человеку не было жарко. Наоборот, он слегка поеживался, как будто не мог согреться.

– Торгуешь?

Толян хмуро посмотрел на незваного гостя и ничего не ответил. Человек в куртке криво усмехнулся.

– O’кей, мы все понимаем. Поэтому профсоюз не в претензии.

– Чего это вы понимаете? – вскинулся Толян.

Человек усмехнулся снова.

– Да так, мелочи. Но если б твоего братишку не забрал к себе Хозяин, разговор с тобой был бы другой. Иногда Хозяину нужна не только душа, а нечто большее. Так что считай, что твой брат собой оплатил разборку за то, что вы влезли в чужой бизнес…

– Чего ты мелешь, паскуда?!

Толян сжал кулаки. Ему очень хотелось треснуть по бледной роже, но у него, несмотря на страшное горе, еще оставалось немного здравого смысла. Он слишком много слышал о «черных копателях», для того чтобы вот так запросто покончить с собственной жизнью.

– У меня братан от фашистских боевых газов под землей погиб, а вы мне тут…

Человек в куртке прикурил сигарету от стальной зажигалки, украшенной орлом, держащим в когтях корявую свастику.

– Однако это тебе не мешает разъезжать на новеньком «опеле», – заметил он, стряхивая пепел в немецкую каску, почему-то вверх дном стоящую на прилавке. – Так ты считаешь, что твой брат отравляющими газами задохнулся?

Толян молчал. Его кулаки стали белыми от напряжения.

– Тогда почему ты жив? Вы же вместе были там.

Копатель попал в точку. Этот вопрос мучил Толяна с тех самых пор, как он очнулся на рассвете рядом с полностью засыпанным дзотом. Да и вряд ли можно было назвать дзотом холм, поросший травой высотой Толяну по пояс. Рядом с парнем лежал абсолютно новый китель штандартенфюрера СС, автомат МР-40, пара немецких винтовок «Маузер», густо покрытых ружейным маслом, и сапоги с мокрыми – наверное от росы – носками на стоячих голенищах.

«Откуда он знает? Кроме нас двоих, там никого не было…»

Человек в куртке снял темные очки и посмотрел на Толяна неестественно белыми для человека глазами. Толян сразу вспомнил, где он видел похожие глаза.

– Завтра в поле под Курск едет экспедиция. Вот твой билет и аванс. Закажешь по брату панихиду.

Он вынул из внутреннего кармана куртки и положил на прилавок перед Толяном дешевый белый конверт. Внутри конверта было что-то, по форме похожее на пачку купюр.

– Теперь ты в команде. За тобой утром заедут. Так что будь готов.

Человек надел очки обратно на лицо и снова усмехнулся. Похоже, такая у него была привычка – по поводу и без повода дергать уголком тонкогубого рта, отчего бледная кожа на щеке собиралась в складки, обнажая тонкие, длинные и острые, как шилья, зубы.

– Не бойся, – сказал он. – Это была твоя первая могила. Возможно, что в какой-то из следующих ты еще встретишь своего брата.

Человек в куртке, не прощаясь, повернулся спиной к Толяну и как-то очень быстро и незаметно влился в толпу. И сразу же пропал, растворился в ней, будто его и не было вовсе.

Толян опустился на пустой ящик и впервые в жизни заплакал.

К волосатому гитаристу присоединились единомышленники с трубами и начали деловито устанавливать колонки. Толян утер слезы, потом встал, вышел из-за прилавка, быстро подошел к музыкантам и от души, с оттяжкой ударил кулаком по первой подвернувшейся под руку небритой челюсти.

Владислав Выставной

Мясо

– Ты! – прорычал нео, ткнув в мальчика кривым черным пальцем.

Косматое чудище пялилось на ребенка единственным выпученным глазом. Монстр нависал над ним, обдавая смрадом неровного дыхания, заставляя сжаться в испуганный ком.

Тим всхлипнул. Прочие дети оцепенело смотрели на него, в глубине души радуясь, что на этот раз выбор пал не на них. Коротким движением ржавой заточки нео перерезал грубую веревку, удерживавшую мальчишку в общей связке таких же, как он, испуганных мальцов.

– Вперед иди! – прохрипел нео, несильно ткнув Тима длинной лапой. Этого хватило, чтобы мальчишка кубарем перекатился к противоположной стене душного подвала. Нео утробно хохотнул, оскалился.

Вряд ли он стремился напугать детенышей хомо своим рычанием. Наверное, просто сорвал связки в боевых кличах, в бессвязных диких песнях да хмельном хохоте. Мутант, которых кремлевские называют нео, или просто мутами, был стар, что редкость среди волосатых подобий человека – не каждый из нео доживает до двадцати лет. Но облик его был действительно страшен и нес на себе навсегда въевшиеся следы огня и железа. Мут был матерым ветераном нескончаемой войны всех против всех, и выбитый в схватке левый глаз был тому свидетельством. Тим мельком подумал: хорошо, если этого гада приложил так кто-то из своих – вест или кремлевский. Теперь же покалеченный мутант для войны не годился и был оставлен в Орде надзирать за немногочисленными пленниками. Такими как Тим и несколько его сверстников, нанизанных на веревочные петли, словно скот.

Откуда здесь еще с десяток грязных маленьких оборванцев, Тим не знал, а те не спешили рассказывать. Так что все эти долгие дни они с сестренкой старались держаться вместе.

Попались они совершенно глупо. Вопреки наставлениям старших, повадились играть ночами на окраине Форта, что у кремлевской стены. Казалось – хорошо, не видать ни матерям, ни дозорным. Да, видимо, так же думали и разведчики нео, что в тот вечер взяли их целым выводком – стремительно, ловко, так что и пикнуть никто не успел. И вот они сидят в этом мрачном, вонючем подвале, потеряв счет времени и надежду на спасение.

Впрочем, слез не было. Дети вестов не плачут, а маленькие чужаки каждую невзгоду встречали злой насмешкой.

И сейчас Тим не плакал. Хотя знал, что уже не вернется к своим. Дня три назад вот так же забрали Косого, а еще с неделю до того – Злыдня. Больше их не видели. На прощание Тим обернулся – посмотреть, не плачет ли сестренка, белобрысая Сельма. Нет, Сельма не плакала, как и полагается дочери вестов. Это немного успокоило Тима. Он улыбнулся сестре – и ступил на лестницу, подталкиваемый в спину старым мутом.

– Медленно ходить, – ворчал мут. – Слабый хомо, дохлый совсем.

– Куда ты меня ведешь? – дрогнувшим голосом спросил Тим.

– Иди давай! – недовольно буркнул мут.

Они поднялись по крутым ступеням, и по глазам ударил пыльный солнечный луч. Тим, отвыкший от яркого света, зажмурился, заморгал, размазывая слезы.

– Сюда иди! – проворчал мут, копаясь в куче зловонных звериных шкур.

Тим робко приблизился. От выхода из подвала он не ждал ничего хорошего. Но старый нео вроде бы не проявлял по отношению к нему особой злобы. Хотя, кто их разберет, этих мутов. В Форте про них рассказывают жуткие истории, матери пугают ими непослушных детей. Кто бы мог подумать, что угроза «не будешь слушаться – нео заберет!» сбудется настолько буквально?

Вращая желтым, с красными прожилками, глазом, мут разглядывал мальчика. В руках у нео был уродливый сверток из грубой сырой кожи.

– На! – Тяжелый сверток перешел в руки Тима. Мальчишка скривился от отвращения: липкая кожа тошнотворно воняла.

– Что это? – спросил Тим.

– Мясо, – хмыкнул мут.

– Мне? – удивился Тим.

Ответом был отвратительный лающий смех. Мут снова стал хмур.

– Бери, неси! – приказал он, ткнув грязным, обломанным когтем в сторону пролома в стене, через который с трудом пробивались солнечные лучи. Только сейчас Тим заметил, что у мута на руке лишь два кривых, узловатых пальца. – Прямо иди, не сворачивай. Там дозор. Мясо отдай – и назад иди.

Мут помолчал, разглядывая мальчишку, добавил:

– Сторона не ходи – сдохнешь. Прямо ходи. Понял?

– Понял, – кивнул Тим.

И пошел.

* * *

Он никогда еще не ходил так далеко, да еще и без сопровождения старших. Для шестилетнего мальчишки Москва за пределами кремлевских стен или Форта – гиблое место. Не убьют, так сам окочуришься – голод доконает, мутанты сожрут или же хищные растения оплетут гибкими ветвями и выпьют кровь. Так что несколько кварталов стали для Тима настоящим испытанием. Во-первых, сверток был тяжел и неудобен, слабые руки быстро устали от ноши. Во-вторых, за мальчишкой с ходу увязалась какая-то мелкая, но настырная тварь. Наверное, чувствовала слабость маленького человека и надеялась поживиться им, когда потенциальная жертва достаточно ослабнет. Вскоре к этой твари присоединилось еще несколько мелких падальщиков, и Тим, спотыкаясь и путаясь в собственных ногах, засеменил быстрее, слыша, как шуршит за спиной десятками членистых ножек пока что трусливая, но неизбежная смерть.

Все же радовало то, что злобный мут не убил его, а лишь приспособил для мелких поручений. Можно было попытаться убежать – рвануть в сторону со сравнительно безопасной улицы. Но Тим знал: до Форта ему не добраться. Он слишком маленький и слабый. Он понятия не имеет, в какой стороне находится Кремль и примкнувший к его стенам Форт. Но была еще одна причина, чтобы выжить любой ценой, – спасти сестренку, оставшуюся в душном подвале врагов человеческого рода.

У поворота кривой, грязной улицы его остановило протяжно-ленивое:

– Не надоело?

И глухо-недовольное в ответ:

– Не надоело…

Тим замер, ощутив новую волну страха. Так перекликаются нео в своих передовых дозорах. Эти вопли с детства врывались в сон, напоминая о страданиях и смерти, царящих снаружи, за крепкими стенами. Напороться на такую сторожевую десятку и для бывалых дружинников – смертельно опасное приключение. А он должен идти туда один – маленький и слабый…

Тим опустил взгляд. Тяжелый сверток болезненно оттягивал руки. Мальчик шмыгнул носом и зашагал вперед – прямо к безобразному кострищу посреди улицы, с тлеющими в нем костями.

Он ожидал увидеть мутов-дозорных прямо перед собой. Но те возникли по сторонам – незаметно, как тени, даром что с виду неуклюжие уроды. Быстро приблизились, обдавая звериной вонью, и тяжело задышали в затылок.

– Пришло! – прозвучало над ухом.

Тим резко обернулся. Над ним высился крепкий нео со шрамом, перечеркнувшим морду. Настоящий воин, не чета их облезлому надсмотрщику. В бугристых мускулах играла сила и злоба, взгляд тяжелый, мутный.

– Пришло! – разнеслось меж мутами.

Тим все еще не мог понять, что имеют в виду эти страшные полулюди.

– Вот! – сказал он, протягивая сверток.

Здоровяк со шрамом небрежно выдернул сверток из рук мальчишки. Тряхнул – и из дырявой кожи с глухим стуком вывалился на разбитый асфальт массивный тесак на короткой деревянной ручке. Здоровяк поднял оружие, попробовал остроту лезвия и довольно ухмыльнулся облезлому приятелю.

– Мясо пришло! – нетерпеливо облизнувшись, сказал какой-то тощий нео. Откуда-то слева донеслось утробное урчание голодного желудка. Испуганный взгляд Тима выхватил валявшиеся в стороне обрывки грязно-желтой ткани. Из такой была сшита куртка так и не вернувшегося Косого.

Только сейчас до Тима дошло, что он принес этим чудищам.

Инструмент для разделки собственного тела.

Вот, значит, куда они отправляют детей. Хитро придумано: мясо само доставляет себя по отдаленным дозорам. Правда, сколько того мяса в мальчишке? Но что он знает о привычках и вкусах этих чудовищ…

Нужно было бежать, отчаянно прорываться на свободу… Но странное оцепенение овладело телом. Да и куда бежать, когда вокруг переминаются пятеро крепких людоедов?

Нео со шрамом небрежно ухватил мальчишку за волосы, без усилий приподнял, повертел в воздухе, разглядывая «угощение». Тим пискнул от боли, вцепился пальцами в мохнатую лапу. Но мут того будто и не заметил.

– Что-то совсем хилый, – пожаловался он. – Одноглаз совсем жадный стал, мелочь одну присылает. Так и с голодухи сдохнем.

– Давай-давай! – нетерпеливо забормотал тощий. – Мне, чур, печень!

– Не больно ли жирно? – отозвался нео со шрамом. Тесак в его руке мелькал перед носом Тима. Мут задумчиво помахивал этой жуткой штукой, примериваясь, с чего начать разделку. – Дай-ка я ему череп вскрою, давно живыми мозгами не лакомился…

Тим не выдержал и закричал. Нет, завизжал – истошно, тонко, как загнанный в угол крысеныш. Нео заржали. Похоже, крик жертвы для них – лучшая приправа к свежему мясу.

– Горластый, – одобрительно заметил мучитель, легко чиркнув по шее жертвы острием тесака. Из пореза побежала тонкая струйка крови. Нео вывалил черный язык, лизнул. – Вкусный!

Тим уже сорвал голос от крика, омерзительное прикосновение горячего языка чуть не лишило его сознания. Все это казалось дурным сном, страшной сказкой. Но боль настойчиво твердила: все взаправду, малыш…

Мут ухватил мальчика за шею, примерился, чтобы точным ударом снести крышку черепа, открыв доступ к живому лакомству. Размахнулся – и удивленно замер. Рука его отчего-то не завершила удар. Вместо этого крутнулась в воздухе, разбрызгивая темную кровь, и шлепнулась наземь, продолжая сжимать тесак.

Удивились, похоже, и остальные мутанты. Хотя им следовало бы испугаться. Что они и сделали – да только поздно. Слишком уж увлеклись они разделыванием жертвы, потеряв из виду обладателя клинка, отсекшего вожаку руку. В бою так и бывает: потеряешь врага из виду – и снова увидишь его лишь в Краю Вечной Войны, месте встреч убийц всех времен и рас.

Тим еще не успел вывалиться на асфальт из второй, ослабевшей руки мучителя, как все было кончено. Муты сами превратились в рубленое мясо – лакомство для вездесущих падальщиков.

Парнишка еще не понял, что произошло. Он рефлекторно пытался подняться, но ноги скользили в кровавой жиже, вытекавшей из мертвого мута. Неожиданно для себя самого он оказался стоящим на сухом асфальте. Над ним же, возвышаясь горой, стоял незнакомец. Было в нем что-то неуловимо знакомое, хотя этого человека Тим видел впервые.

Догадка пришла быстро. Незнакомец был вестом. Это так поразило мальчишку, что он разом забыл о близости смерти. Мальчик знал, что все взрослые мужчины его племени погибли, сгинули, как и его отец, которого он уже начал забывать. А этот был жив. И стоял во всей красе – длинноволосый, в легкой пластинчатой броне, с парой револьверов на бедрах, с окровавленным мечом в руке. Настоящий воин из сказочных рассказов матери. Где он мог его видеть? Может, когда его, совсем несмышленого, мать несла на себе из далекого Бункера в спасительный Кремль?..[2]

– Откуда ты здесь взялся, малец? – спросил незнакомец.

– Я не малец, я вест! – гордо сказал Тим. – Такой же, как ты!

– Вот как? – медленно произнес спаситель, разглядывая мальчика. – Тогда шагай за мной, вест. Я отведу тебя к Форту.

Воин вогнал меч в ножны, переступил через труп тощего мута, пнул отрубленную голову и неторопливо зашагал прочь. Тим послушно засеменил следом, не отводя взгляда от изрубленных тел своих неудавшихся убийц. Но, сделав несколько шагов, замер. И произнес дрогнувшим голосом:

– Я не могу идти один!

Незнакомец остановился, вопросительно посмотрел на мальчишку.

– У меня там сестра осталась, – Тим махнул головой в обратном направлении, туда, где осталось страшное логово нео.

– Ей не поможешь, – отрезал незнакомец. – Идем!

– Я не пойду, – мрачно сказал Тим. Даже сжал маленькие кулаки, позабыв, насколько они слабы против монстров этого мира.

Воин внимательно посмотрел на мальчика. Кивнул:

– Что ж, ты и вправду вест. Придется тебе помочь.

* * *

Зигфрид прикидывал шансы. И шансы складывались не в их пользу. Мальчишка появился совсем некстати. У воина были другие планы, но братство вестов – это святое. Даже если встреченный тобой вест – несмышленый молокосос. Плюс важное обстоятельство, на которое делает поправку всякий, стремящийся выжить в этом суровом мире, – цена вопроса. Мальчишку, конечно, он не бросит. Но стоит ли жизнь двух здоровых вестов одной маленькой девочки, про которую известно лишь то, что ее удерживают в логове злобных тварей?

Логика подсказывала, что не стоит. Честь говорила обратное. Честь вообще погубила многих отважных воинов. Но, видимо, это важная штука, раз за нее принято отдавать свои жизни. Кроме того, малец утверждает: там держат еще каких-то детей. Зигфрид не слышал, чтобы у кремлевских в последнее время пропадали дети. Но даже если это чужаки – есть смысл спасти их и пополнить скудный генофонд Кремля.

– Ты ворвешься и перебьешь их? – воинственно спрашивал Тим, с трудом поспевая за воином.

Зигфрид едва заметно улыбался и отвечал:

– Не все так просто, боец.

– Но ты же десятку положил одной левой! – горячился Тим.

– И теперь их сородичи ждут нас, – терпеливо пояснил Зигфрид. – К тому же мне не только воевать придется, а еще тебя да прочую мелочь защищать.

– Я тоже могу биться! – заявил Тим, демонстрируя тесак, с трудом вырванный из мертвой руки мучителя. Рукоять все еще оставалась липкой от крови, оружие было тяжелым, но Тим и не думал расставаться с ним.

– Прибереги для особого случая, – серьезно сказал Зигфрид. – Мы же поступим вот как…

…Этого био Зигфрид заприметил по дороге сюда и счел разумным не показываться тому на глаза. Древняя боевая машина типа «Рекс», порядком ушатанная, но не потерявшая агрессивности, вяло обдирала хищный плющ с полуобвалившихся стен. Верный признак опустевшего, голодно урчащего биореактора. Это значит, что железное чудище готово на все ради порции свежего протеина.

Осторожно выглядывая из-за груды битого кирпича, вест в очередной раз наставлял мальчишку:

– Все понял?

– Да.

– Не испугаешься?

– Нет.

– Тогда вперед! С нами боги…

– С нами боги…

С достойной взрослого воина ловкостью парнишка растворился в руинах. Оставалось надеяться, что ему удастся избежать многочисленных опасностей на пути к логову – благо тут неподалеку. В противном случае задуманное рискованное предприятие становилось неоправданной глупостью.

Зигфрид отбросил сомнения. Выждал, прикидывая время, нужное Тиму. И, легко перепрыгнув через кирпичное крошево, оказался лицом к лицу со свирепым монстром – если эту чудовищную металлическую пасть можно назвать «лицом». Похоже, био не ожидал такой наглости от двуногого. Впрочем, набор его стандартных боевых рефлексов не включал в себя удивление. Робот среагировал как и полагается – мгновенно и агрессивно. Мясо, как известно, предпочтительнее растительного топлива, а энергия для этого монстра – на вес золота.

«Рекс» ринулся на неосторожно подвернувшуюся добычу. Которая, впрочем, оказалась неожиданно прыткой. Оглушительный щелчок истертых победитовых зубов прозвучал вхолостую – жертва ловко вывернулась, нырнув в узкий пролом в одиноко торчащей стене.

Секунду добычу и охотника разделяла зыбкая преграда. Мигом позже стена разлетелась с эффектом взрыва, и из клубов пыли показались оскаленная пасть да жадно шарящие глаза-объективы. Железная башка замерла – и «Рекс» с завидной для своей массы резвостью рванул вперед: объективы захватили цель.

Зигфрид бежал легко, не оглядываясь, словно спиной чувствуя охотника. Но не спешил отрываться от опасного преследователя. Железный хищник не должен терять его из виду. Вест затеял опасную игру. Но ведь только опасные игры имеют смысл для настоящего воина.

* * *

Старый мут изумленно таращил на мальчика единственный глаз, силясь понять, что хочет сказать этот маленький наглый хомо. Понять получалось с трудом, так как ситуация явно выходила за рамки бесхитростного мышления нео.

– Так я говорю, – терпеливо повторил Тим. – Отнес я это мясо.

– Куда отнес? – тупо переспросил мут, которого дозорные, видимо, и звали Одноглазом.

– К дозорным отнес. И отдал этому… со шрамом.

– А он что? – моргнув, спросил Одноглаз.

– Велел передать, мол, «спасибо».

– И все?

– Ну… – Тим замялся, пожал плечами. – Сказал, вкусное, мол, мясо, присылайте еще.

Одноглаз вытаращился еще сильнее, хотя, казалось, дальше уж некуда. Еще бы: перед ним стояло и разглагольствовало то самое «вкусное мясо», которое почему-то вернулось с приветом от тех, кому полагалось его сожрать. Тим понаблюдал некоторое время за старым мутом, который определенно потерялся в логике происходящего, что нарушало задуманные Зигфридом планы.

– Так ты веди меня в подвал, – подсказал Тим. – А завтра снова меня к дозорным отправишь. Они так и велели передать.

Последняя фраза, очевидно, привела старого мута в чувство. Бормоча «завтра так завтра!», он поволок мальчишку по направлению к знакомому подвалу.

Зигфрид оказался прав: в логове чувствовалось напряжение. Если раньше этот проход в стене был свободен, то теперь здесь сгрудилось несколько мутов с дубинами, копьями и каким-то подобием ржавых палашей. Хорошо еще Одноглаз оказался достаточно туп, чтобы связать весть о погибшем дозоре с его, Тима, возвращением. Он просто затолкнул парнишку обратно в подвал и прикрыл кособокой «дверью», связанной из грубых бревен.

В подвале тут же поднялся невообразимый шум – всем хотелось узнать, куда и зачем забирали Тима. Но Зигфрид приказал молчать – и Тим молчал. Только крепче сжимал маленькую ладошку сестры.

Впрочем, ему не пришлось отмалчиваться долго. Дрогнул пол, затряслись стены, на голову посыпался какой-то мусор. Откуда-то донеслись вопли, шум далекого обвала.

– Что это? – сдавленно спросил один из мальчишек со странным прозвищем Гриб.

– На взрыв похоже, – неуверенно отозвался другой, по имени Гвоздь.

Тим знал, что это не взрыв. Похоже, Зигфрид выполнил свое обещание и наведался в логово мутов. И, судя по всему, пришел он сюда не один… За дверью раздались крики, шум борьбы, которые оборвались столь же внезапно, как и возникли. Дети вскрикнули: массивная дверь с грохотом вылетела на лестницу, вырванная с корнем.

В дверном проеме возник знакомый силуэт.

– Зигфрид, мы здесь! – крикнул Тим.

Пара взмахов меча – и толстые веревки, связавшие маленьких пленников, повисли бесполезными лохмотьями. Дети испуганно смотрели на воина, не зная, что делать дальше.

– Идите за мной и не отставайте, – приказал вест. – Помогайте тем, кто слабее. Живо!

Забраться в подвал оказалось проще, чем выбраться. Зигфриду пришлось прорубать дорогу в рядах нео, ринувшихся с лестницы, будто кто-то высыпал их из громадного ведра. И это притом, что большинство защитников логова были отвлечены нападением разозленного Зигфридом «Рекса». Тот буйствовал где-то неподалеку, активно компенсируя недостаток протеина в биореакторе своего бронированного тела. Благо тухлого волосатого мяса здесь было предостаточно.

Уже покинув разворошенное логово и скрывшись в ближайшем проулке, беглецы все еще слышали яростные вопли мутов и утробное рычание «Рекса». Тиму было ужасно интересно – кто же победил в схватке «нео против био»? Но теперь этого уже не узнать никогда…

* * *

В полуразвалившемся особняке, сплошь увитом ядовитым плющом, остановились на ночлег. Дети ужасно устали, а о том, чтобы двигаться ночью, не могло быть и речи. Да и Зигфрид чувствовал, что обессилел после безумной гонки со свирепым био да последовавшей за ней драки с добрым десятком нео. Он говорил все тише, обещая сонным детям довести их до Кремля, где их примут невзирая на происхождение. Их накормят, оденут, определят на обучение. И заживут они сыто и счастливо…

…Зигфрид открыл глаза. Он и не заметил, как отключился. Но сон его был, как обычно, краток. Вест снова был готов двигаться и сражаться.

Только вот не мог он пошевелить ни рукой, ни ногой. Краем глаза определил: да он связан! И так ловко – замотан, словно в кокон, бесконечной лианой ядовитого плюща! То-то руки онемели от въевшегося в кожу яда…

– Гляди, Гвоздь, он очнулся! – насмешливо произнес детский голос.

– Ага! – довольно отозвался другой. – Что-то быстро! Говорил же – сразу убить его надо!

– Ты что, Гриб! А если бы он проснулся да поймал нас на этом? А так – просто связали, вроде как игрались! Ну а теперь и зарезать можно! Что он теперь нам сделает – разве что пукнет громко!

Раздался веселый детский смех. Смеялись пятеро – трое мальчишек да две девочки. Это казалось диким, но им действительно было весело!

Зигфрид поискал глазами: Тима и Сельмы не было видно. Это не меняло довольно позорного положения: его, опытного воина, спеленали дети, которых он сам же и спас, рискуя жизнью!

Малец по прозвищу Гриб опасливо склонился над ним:

– Может, мечом его?

– А ты умеешь – мечом-то?

– А чем же еще?

– На! У нео спер!

Неприятное чувство – видеть мелькающий перед глазами нож, пусть даже в детских руках. По сути ведь все равно, чьи руки перережут тебе горло.

– Вы что творите? – стараясь оставаться спокойным, поинтересовался Зигфрид.

– Ничего особенного, – отозвался Гвоздь, примериваясь к голове пленника тяжелым булыжником. – Мы жрать хотим. А ты – мясо.

– Я же вам обещал… – пробормотал Зигфрид.

– Ага, а мы и поверили! – захихикала веснушчатая девочка с мелкими косичками. – Сам нас небось на убой и вел!

– Я вас не обманывал! – растерянно произнес вест.

– Ну а если и не обманывал, – лениво отозвался Гриб. – Что хорошего у вас в Кремле? За стенами сидеть да учиться с утра до вечера, как дурачки? Не, мы лучше к маркитантам пойдем. Там нас враз примут! А с твоими шмотками да оружием – и подавно! У них, говорят, жратвы навалом. Еще и оружие дадут, и защиту…

Зигфрид молчал, оторопело понимая, что эти жуткие дети не так уж и неправы. Что маркитанты с легкостью примут в свои ряды юных энергичных рекрутов. Да и то верно – заниматься разбоем, сыто жрать да стрелять по безоружным – куда заманчивее, чем с утра до ночи биться за выживание рода человеческого.

– Так что извини, дядя, ты – просто мясо! – осклабился Гвоздь и поднял над головой булыжник, целясь пленнику в темя.

Гриб, в свою очередь, неловко отвел для удара нож. Зигфрид приготовился к самой нелепой из всех возможных смертей, которые мог для себя представить.

Тонкий визг разнесся под ветхими сводами. Неведомо откуда взявшаяся маленькая Сельма с разбегу сбила с ног Гвоздя, и тяжелый камень врезался в пол, рядом с головой пленника. Гриб выронил нож и бросился на помощь приятелю: девчонка вцепилась в того руками и зубами. На помощь Гвоздю кинулись и остальные дети. Наверное, Сельме пришлось бы несладко. Задавили бы гуртом, а следом добили пленника.

Но тут рядом с лицом Зигфрида со свистом промелькнул знакомый тесак. Тугие путы ослабли, дав некоторую свободу телу. Этого оказалось достаточно, чтобы высвободить руку.

– Наверное, это и есть «особый случай»? – продолжая рубить тугую лиану, глухо спросил Тим. Он появился из темноты, откуда явно не ожидали его появления бывшие собратья по несчастью.

Зигфрид кивнул, быстро освобождая руки. Неудавшиеся «людоеды» заметили это – и в панике бросились к выходу.

– Стойте! – крикнул им вслед Зигфрид. – Вы пропадете там! Вернитесь!

– Пусть пропадают! – буркнул Тим, обнимая плачущую сестренку.

Она действительно плакала – наверное позабыв, что это не принято у детей вестов.

* * *

…Уже наутро, когда показались над руинами кремлевские башни, они случайно наткнулись на одинокого старого дампа, видимо отставшего от своего септа – или просто брошенного им на произвол судьбы по причине старческой немощи. Тим с Сельмой испуганно сжались – как и дамп, ожидавший неминуемой смерти от руки веста.

Зигфрид машинально схватился за рукоять меча. В другое время он без сомнений снес бы башку этому отвратительному получеловеку, с ног до головы завернутому в гнойные тряпки.

Вместо этого рука сама потянулась к ременной сумке, и в гнилые, дрожащие ладони мутанта полетел неожиданный дар.

Кусок сушеного мяса.

Роман Куликов

Гордость клана

Висеть, распластавшись на потолке, Тар мог сколь угодно долго. Для осма это не составляло труда. Сейчас он следил за группой нео, выглядывая из-за верхнего края оконного проема. Его глаза без век были идеально приспособлены для наблюдения.

Тар терпеливо ждал, оставаясь без движения с самого рассвета, а сейчас солнце уже приближалось к верхушкам развалин. Скоро начнет смеркаться. За все это время Тар не узнал ничего полезного, но чутье подсказывало ему, что все его усилия не напрасны, и эти странные нео затеяли что-то крайне интересное.

Как один из следопытов клана, Тар умел определять важные события, которые не стоило оставлять без внимания. И сейчас внутренний показатель его уверенности в значимости происходящего просто зашкаливал. Кроме непонятной суеты, что развели нео, сама их группа была очень необычной: мало того что в ней присутствовали особи из двух разных кланов, так еще и их предводители прошли восстановление в Полях Смерти. С одного еще даже слезала клоками шкура и сыпалась отмершая шерсть. До чутких рецепторов Тара доносился мерзкий запах разлагающейся плоти. Не такой, как бывает у падали – сладковатый и вызывающий слюну, а насыщенный чем-то искусственным, горячим и раздражающим.

Обычно нео, прошедший Поле Смерти, становился вождем, Здесь же их было сразу два. Причем они не соперничали, не дрались за территорию, не выясняли отношения, а действовали совместно. Тут точно происходило что-то крайне важное!

Толкались нео внутри неглубокого кратера, каких по Москве было множество – следы от взрывов давней войны, – и что-то упорно раскапывали. Побросав дубины, копья и луки, обычные нео разгребали камни и выворачивали куски асфальта. «Обновленные» же стояли наверху, вооруженные тяжелыми пулеметами, и настороженно зыркали по сторонам налитыми кровью глазами с дико расширенными зрачками.

Легкое зудящее ощущение в районе затылка беспокоило Тара уже какое-то время, но он не обращал внимания, увлеченный наблюдением. Забеспокоился лишь, когда захотел перевести взгляд в сторону от нео и осмотреть соседние здания, но сделать этого не удалось. Глаза осма против его воли продолжали упорно смотреть на воронку.

В одно мгновение пришло осознание: в его мозгу кто-то хозяйничает! И вряд ли с добрыми намерениями.

Тар попытался осмотреться, но, несмотря на все старания, у него ничего не вышло. Осма захлестнула паника. Беспомощным он себя не чувствовал, но вот незащищенным – очень даже!

Только когда стало понятно, что воздействие достаточно слабое и направлено лишь на то, чтобы отвлечь внимание, Тар немного успокоился.

Внизу неожиданно раздался шорох. Мышцы резко напряглись, и от этого щупальца чуть не потеряли сцепления с бетоном. Клацанье когтей и мерзкий запах, донесшиеся до Тара, сказали о том, кто устроил на него охоту. Хотя он и так уже догадался: крысособака. Эти твари были единственными из обитателей Одинцова, у кого имелись способности к ментальному воздействию.

Осму никак не удавалось вернуть контроль над глазами. Нео продолжали свою загадочную суету в кратере и, кажется, даже стали активнее: быстрее рыли, агрессивно швыряли камни, злобно и часто перерыкивались. Чутье подсказывало, что цель их поисков вот-вот покажется на свет.

Если выдать себя сейчас, то все усилия окажутся напрасными. Целый день напряженного наблюдения впустую. Но крысособака… Вонь, исходившая от нее, забивала ноздри, когтистые лапы скребли по полу прямо под Таром.

Воображение уже рисовало, что тварь сейчас прыгнет и вцепится зубами в незащищенное брюхо. Едва не сработали инстинкты – с трудом удалось подавить выброс защитного облака из шейных пазух.

Проклятая тварь!

Радовало лишь то, что это всего лишь крысособака, а не кто-то более… разумный.

Пусть Тар не мог совладать с собственным взглядом, но все остальные функции организма оставались доступны. Продолжая наблюдать за нео, он стал накапливать во рту слюну.

Тем временем один из копошившихся в земле дикарей громко и радостно вскрикнул. Остальные обступили его, загудели что-то на своем непонятном наречии. Тар разрывался между желанием избавиться от опасности, подкрадывающейся снизу, и стремлением узнать, что нашли нео.

В конце концов, инстинкт самосохранения одержал победу – ведь, сдохнув, он точно ничего не узнает.

Напрягая слух, Тар постарался определить местонахождение крысособаки. Внезапно он почувствовал движение воздуха – тварь прыгнула.

Заготовленная слюна веером брызнула изо рта осма. Одновременно с плевком Тар резко сместился в сторону.

Визг раздался через мгновение. Острые когти вспороли кожу на ребрах, бок отозвался жгучей болью. Зато брюхо осталось цело, да и взгляд снова подчинялся.

Обожженная кислотой, крысособака визжала и билась на полу, разбрасывая лапами пыль и каменную крошку. Ее шкура дымилась, под разъеденной кожей начало проступать мясо.

Тар быстро посмотрел на нео. Трое дикарей, во главе с одним из «обновленных», с копьями наперевес, вприпрыжку мчались к зданию, где он затаился.

Положение становилось опасным. Нужно либо бежать, позабыв о своей цели, либо рисковать и хитрить.

Тар замер в нерешительности. Он нисколько не сомневался, что найденный нео предмет имел огромную ценность, и знать, что это такое, а может, даже заполучить его – станет настоящим подвигом. Весь клан будет гордиться Таром, возносить, воспевать, а может, о нем даже сложат легенду. Стоило ли это жизни?

Стоило!

Решившись, он начал действовать. О том, чтобы спрятаться, и речи не было – нео сразу найдут его по запаху. Поэтому Тар подумал, что лучше всего оставаться на месте. Только немного изменить обстановку. Быстро перебрался по потолку в тень, туда, где его не заметили бы от кратера, затем спустился на пол и подскочил к издыхающей крысособаке.

Осм обхватил содрогающуюся тушу щупальцами и принялся рвать на части. Во все стороны брызнула кровь и внутренности. Услышав топот в коридоре, Тар впился в кусок мяса зубами и принялся жевать.

Когда нео наткнулись на него, якобы в самом разгаре трапезы, он испуганно заверещал и отскочил к стене, зажав щупальцем кусок кровоточащей лапы крысособаки.

Дикари обступили Тара, скаля зубы и злобно сверкая черными глазами.

– Осм! – презрительно рыкнул «обновленный». – Что тут делаешь, пожиратель гнилья?!

– Я охотился! Моя добыча! – произнес Тар, изображая настолько оголодавшего, что не боялся спорить с нео.

Дикарь с облезающей шкурой распрямился, обнажил клыки и несколько раз яростно топнул, растирая тушу крысособаки об пол.

Тар смотрел на нео своим немигающим взглядом.

– Нет жратвы! – рыкнул «обновленный», засыпая кровавые останки, каменным крошевом. – Проваливай!

Тар уныло посмотрел на кусок мяса в своем щупальце. Понурил голову и поплелся прочь. Он уже почти дошел до выхода из помещения, когда услышал за спиной:

– Нельзя отпускать, – сказал уже другой нео. – Надо убить.

Осмы не слыли опасными противниками, их всегда считали чем-то вроде больших насекомых, поэтому дикари не таились, обсуждая его убийство.

– Он мог видеть, – продолжал нео. – Нельзя отпускать.

– Нельзя, – согласился с ним предводитель.

Раздалось бряцанье пулемета. Тар понял, что хитрость не сработала и надо что-то делать.

Он развернулся и швырнул в морду ближайшему нео лапу крысособаки. Мясо смачно шлепнуло того по морде и, оставив кровавый след, упало на пол.

Шейные пазухи Тара раскрылись, и в сторону дикарей полетело клубящееся чернильное облако. Каждое мгновение могли раздаться выстрелы, и Тара разорвало бы в клочья. Спасло его то, что первое время у всех прошедших восстановление в Поле Смерти никудышные зрение и слух. Вот сила – просто невероятная, но это не имело значения в нынешней ситуации. Темно-фиолетовый туман ослепил нео окончательно. Воспользовавшись моментом, Тар проскользнул мимо дикарей, оказавшись у них за спинами. Шмыгнул за обломки и побежал, стараясь максимально увеличить расстояние между собой и нео.

На ходу Тар выпускал в разные стороны остатки чернильного газа, чтобы запутать преследователей. То, что за ним погонятся, он не сомневался.

Впереди показался темный силуэт. Тар мгновенно вжался в стену и протиснулся в узкую щель между обломками. Мимо протопал еще один нео. Наверное, хотел узнать, что так задержало сородичей?

Пропустив дикаря и подождав, пока тот не удалится на достаточное расстояние, Тар совсем уже собрался вылезти из своего укрытия, как снова услышал топот. Пришлось опять прятаться в щель.

На этот раз мимо пробежали все четверо нео. И они явно спешили не за Таром вдогонку. Чутье подсказывало: что-то произошло. Подождав еще немного, осм выбрался из убежища и вернулся на свое прежнее место наблюдения. Он успел увидеть, как его предполагаемые преследователи присоединились к остальной группе.

На месте раскопок кипела бурная деятельность. Камни и земля летели в разные стороны. Но за сгрудившимися дикарями ничего не получалось рассмотреть. Нужно было подняться повыше.

Может, внешне нео, прошедшие Поле Смерти, и стали похожи на супербойцов. Возможно, даже поумнели – но, видимо, недостаточно. Взбудораженные находкой, они толкались в кратере вместе с остальными, перестав наблюдать за окружающей обстановкой. Было бы глупо этим не воспользоваться.

Тар подпрыгнул, зацепился за край оконного проема, подтянулся и, прижимая тело к шершавому бетону, быстро забрался на этаж выше.

Он закинул свое тело в темный зев окна… и оторопело замер. В небольшом помещении вдоль стен сидели и стояли четверо вооруженных нео. У двоих имелись автоматы, третий оказался вооружен огромным топором, еще у одного в руках была суковатая дубина. Судя по нагрудным украшениям и перевязям, эти дикари принадлежали к другому клану, нежели те, что копошились внизу.

Нео удивились неожиданному появлению Тара не меньше, чем он сам. «Обновленных» среди них не было, поэтому среагировали нео не сразу, оставив осму некоторое время для размышления.

Кланы дикарей нередко враждовали друг с другом и не гнушались отобрать добычу у соплеменников. Сейчас, скорее всего, была именно такая ситуация. Одни нео наблюдали за другими, нашедшими ценную добычу, и ждали удобного случая отобрать ее. А это означало, что у Тара внезапно появились соперники. Крайне нежелательные и опасные.

Первой мыслью было: сигануть обратно в окно. Но после быстрого взгляда назад этот вариант отпал – двое «обновленных» снова заняли свои позиции возле кратера, и ствол одного из пулеметов смотрел прямо в сторону здания.

Нео в помещении тоже зашевелились, взялись за оружие. Тонко лязгнули доставаемые ножи – самое лучшее оружие, если не хочешь шум поднимать.

Чернильного газа в пазухах не осталось, и Тар понял, что в этот раз сбежать точно не удастся. Ближайший дикарь ринулся в атаку с намерением разрубить осма огромным клинком.

Долгие годы осмы старательно создавали впечатление, что они хилые, беспомощные «пожиратели гнилья». И может, особой силой они не отличались, но реакцией обладали отменной. Это не раз давало им преимущество в схватках, после которых не оставалось никого, кто мог бы раскрыть обман осмов.

Тар выбросил щупальца в сторону, прилепил их к стене и рывком ушел в сторону. Пропустив нео мимо себя, Тар изо всех сил толкнул его в спину. Дикарь уже не в силах остановиться, с воплем вылетел в окно.

Охранявшие кратер среагировали мгновенно: открыли по чужаку огонь из пулеметов. На это Тар и рассчитывал.

Один из дикарей взмахнул своей дубиной. Уклониться от рассекающего воздух оружия в тесном помещении было непростой задачей. Но Тару все же удалось выманить нео к окну и проделать с ним тот же трюк, что и с первым противником. Потерявший равновесие дикарь нырнул в оконный проем, и едва оказался внизу, как сразу попал под свинцовый град. «Обновленные» защищали добычу яростно и безжалостно.

Пока оставшиеся в помещении нео пытались сообразить, что происходит, и как так получилось, что какой-то осм сумел убить их товарищей, тот уже оказался рядом с ними.

Топор дикаря рассек воздух. Тар уклонился, и лезвие вонзилось в грудь последнего автоматчика, возле которого он находился мгновение назад.

Убивший сородича нео злобно зарычал. Но в этот момент щупальца осма оплели ему нижние лапы и резко дернули. Дикарь грохнулись на пол. Тар подхватил тяжелый обломок бетона и, собрав все свои силы, запустил его противнику в голову. Череп нео треснул, и тяжелая туша безжизненно затихла на полу.

Бой закончился.

Тар огляделся. Ничто не указывало на его участие в этой схватке, тайна осмов не будет раскрыта.

Правда, теперь нужно искать новое место для наблюдения, и как можно скорее. Первые два помещения не подошли: слишком открыто, негде спрятаться. Зато следующее оказалось просто идеальным.

Тар приник к пробоине в стене и посмотрел вниз. Нео вытаскивали из кратера какое-то устройство. Большое, с округлыми боками. Дикари отчищали его от грязи, при этом толкая друг друга, словно каждому было важно прикоснуться к непонятному предмету. Делали они это с таким благоговением, что, глядя на них, осму самому хотелось протянуть щупальце и дотронуться до матового серого металла. Не понимая, чем это вызвано, Тар тоже испытывал странный трепет, рассматривая предмет. Тот манил, притягивал, вызывал волнение. Кажется, Тар даже начал понимать суетящихся дикарей. Хотелось безотрывно смотреть на эти округлые бока, словно вздымающиеся от тяжелого дыхания, пробегать взглядом по ломаным изгибам, за которыми таилась невероятная сила и безудержная мощь.

Созерцание так поглотило Тара, что он даже вздрогнул, услышав вдалеке гортанный крик.

Группа в кратере насторожилась, один из «обновленных» крикнул в ответ. Из-за кучи поросших травой обломков показалась еще одна группа нео. На этот раз из того же клана, что и кричавший «обновленный».

Они несли с собой серва.

Похожий на паука робот пытался вырваться, плевался маслом, за что эпизодически получал увесистыми кулаками по блестящей маковке.

Вновь прибывшие обступили находку, какое-то время рассматривали, потом каждый счел своим долгом прикоснуться к ней.

А потом Тар увидел такое, чего ему раньше не доводилось: нео стали допрашивать серва.

Что именно дикари хотели узнать у робота, он расслышать не мог, но догадался, что это касается загадочного предмета.

Один из «обновленных» сжал в кулаках механические лапы робота и принялся с чудовищной силой дубасить серва о камни. Несколько раз он останавливался передохнуть и начинал снова.

Но робот либо не хотел, либо не мог поведать то, о чем его спрашивали. Тогда дикари, наполненные в Полях Смерти чудовищной силой, стали отрывать серву лапу за лапой. Когда не осталось ни одной, бросили на землю и стали лупить арматурой, прикладами пулеметов, камнями.

Робот подскакивал от ударов, на его металлической поверхности появлялись все новые и новые вмятины. Он скрипел, иногда сыпал искрами и истекал какими-то темными жидкостями.

Неожиданно издевательства над сервом прекратились. Один из «обновленных» нагнулся, поднял робота, всунул пальцы в четыре отверстия сбоку корпуса и что-то повернул.

Что происходило дальше, Тар не видел – дикари собрались плотной кучей, загородив обзор. Но через какое-то время внезапно вся толпа взорвалась дикими радостными воплями. Нео потрясали кулаками, бряцали оружием, били себя в грудь, выражая полнейший восторг.

Изуродованного серва отшвырнули в сторону, потом отсоединили от своей драгоценной находки какой-то блок, после чего подняли основную часть конструкции и потащили прочь.

Для верности уходившие последними «обновленные» вскинули пулеметы и открыли по зданию, где засел Тар, огонь из пулеметов. Они не пропустили ни одной щели, ни одного окна. Осму пришлось распластаться на полу, чтобы не попасть под пули. Тем временем основная группа нео скрылась в развалинах.

В груди Тара зародилось горькое отчаяние. Он так и не узнал, что же такое нашли дикари. Получалось, что все усилия были напрасны. Весь риск, все пережитое волнение…

Сверху сыпалась каменная крошка, летела в незащищенные веками глаза. Пришлось отвернуться к стене и опустить голову. А с каждым ударом сердца таинственная находка нео все удалялась и удалялась.

Тар выглянул в окно через мгновение после того, как прекратилась стрельба. «Обновленные» бежали в разные стороны, чтобы сбить возможных наблюдателей со следа… И это у них получалось: Тар совершенно не представлял, куда унесли находку. Когда нео скрылись за развалинами, он спустился к кратеру и остановился в нерешительности, разглядывая огромную яму, выкопанную дикарями.

Что же делать? Пойти ли по следам кого-то из пулеметчиков или попробовать отыскать основную группу? Времени на размышления уже не осталось, нужно было что-то предпринимать…

Взгляд его упал на останки серва… И неожиданная мысль пришла в голову осма. Ему не нужно никого искать, преследовать, догонять. Ведь все ответы есть в этом изуродованном роботе!

Тар присел рядом с сочащимся маслом металлическим телом. Из трещины в железном боку тянулась струйка дыма.

– Что ты им показал?

Серв не реагировал. Тар стукнул по нему щупальцем. Робот вяло выкатил из помятой глазницы видеокамеру на погнутом приводе.

– Осм меня починит? – раздался скрипучий голос из металлической утробы.

– Ага, молотком и наковальней. Отвечай!

Иронию процессоры серва распознавать не умели.

– Спасибо, осм. Поверни крышку и подними информационный экран, я покажу.

– Какую крышку?

– Правый бок. Круглая крышка с выемками для четырех пальцев. Всунь, поверни крышку на градус, надави и открой. Я не могу дотянуться лапами.

– У тебя их нет.

– Их надо восстановить, осм.

Тар ничего не ответил. Он был увлечен попытками вскрыть корпус серва. Но щупальца, обычно такие ловкие, сейчас беспомощно тыкались в щербатую металлическую крышку. И это начинало злить.

– Как открыть крышку?! – в ярости прошипел Тар после нескольких безуспешных попыток.

– Всунь четыре пальца в отверстия, поверни, – проскрипел серв.

– Где я возьму четыре пальца?!

Тару хотелось плюнуть в робота свой кислотной слюной.

– Не могу дотянуться лапами, – словно извиняясь, сказал робот.

– У тебя их нет!

– Надо восстановить, осм…

Похоже, робота «переклинило».

Тар поднял камень и стукнул им серва. Тот качнулся и завалился на бок.

– Что… что от тебя хотели нео?

– Хотели знать, смогут ли они уничтожить Кремль с помощью своей находки, – неожиданно стал покладистым робот.

– Смогут?

– Осм меня починит?

– Они смогут?! – стоял на своем осм.

Серв не ответил. Тар опустился рядом с ним на колени, обхватил щупальцами, поднатужился, перевернул, стряхнул набившуюся в пазы землю.

– Осм тебя починит.

Видеокамера повернулся к нему:

– Да, смогут.

– Как?

– Поверни крышку и подними информационный экран, я покажу.

У Тара появилось сильное желание вырвать у серва его механический «глаз», торчащий из корпуса, и еще раз треснуть камнем. Но осм знал, что это не поможет. Роботы умели проявлять настойчивость, когда речь шла об их функционировании и работоспособности, заменявших им жизнь.

Но что же делать? Как быть? То, что сказал серв, имело огромную важность, но без разъяснения не представляло ценности. В правдивости робота сомневаться не приходилось – они, хотя и обладали зачатками интеллекта, но не умели врать.

Теперь все зависело от смекалки и сообразительности Тара.

Оглядевшись, он понял, что за всеми событиями не заметил, как наступил вечер. Глубокие тени захватывали развалины, на хищной вьюн-траве закрылись цветки, последние лучи заходящего солнца преломлялись в дрожащем мареве Полей Смерти, скопившихся возле Сколковской Пустоши…

«Поля Смерти! Вот оно! Вот что нужно сделать! – пришла неожиданная мысль. – Надо пройти восстановление в Поле Смерти!»

Вспомнилась древняя легенда про одного из Предков, который принес Великую Жертву – прошел Поле Смерти и переродился в человека, чтобы защитить свой клан от нависшей угрозы. Так почему бы Тару не сделать то же самое? Решение оказалось простым. Ведь если он переживет восстановление и станет человеком, то у него появятся пальцы, чтобы открыть злосчастную крышку в корпусе серва. Вот только стать обратно осмом у него уже не выйдет…

Но это небольшая цена за столь важные для клана сведения. Ведь если Кремль падет, то расстановка сил изменится. Владея этой информацией, осмы смогут подготовиться и занять достойное положение в городе. И, возможно, Москва станет только началом…

Думать больше не о чем, решение принято! Осталось найти подходящее Поле Смерти.

Надергав стеблей вьюн-травы, Тар сделал волокушу, перекатил на нее безногого робота и, надрываясь, потащил его к Сколковской Пустоши. По пути он высматривал черное Поле, которое должно было помочь ему обратиться в человека. В сгущавшихся сумерках сделать это оказалось не так-то просто. Когда, наконец, осм увидел искомое, уже почти стемнело.

Тар решил спрятать серва под груду камней, на что тот обреченно спросил:

– Осм меня не починит?

– Я вернусь, – ответил Тар. После чего заложил робота булыжниками и подошел к Полю Смерти.

Черно-прозрачная масса, похожая на студень в пять таровских ростов высотой, плавно перемещалась, натекая на камни, поглощая неровности и двигаясь как будто без цели.

Остановившись в шаге от Поля, Тар на миг заколебался. Все-таки ему, как и любому другому живому существу, был далеко не чужд страх и инстинкт самосохранения.

Если б он мог, то с удовольствием закрыл бы глаза в этот миг. Но такая роскошь ему недоступна, поэтому, собравшись с духом, он, глядя прямо перед собой, зашел в призрачное марево.

Спустя какое-то время, Тару стало не хватать воздуха. Он чуть не ударился в панику, прежде чем понял, что в этом виноват сам: от волнения он затаил дыхание и до сих пор сдерживал его.

Осознав это, Тар шумно выдохнул и сразу втянул воздух широко открытым ртом. Никакой разницы между тем, как дышалось внутри Поля и снаружи, он не заметил.

Тогда он замер и прислушался к остальным ощущениям. Было светло. Не как днем, конечно, но светлее, чем там, за призрачной поверхностью Поля. Кроме этого ничего необычного не чувствовал. Разве что… Поле двигалось! Неспешно, но Тара словно обтекал густой и при этом почти невесомый поток.

Еще немного – и так можно оказаться снаружи, не пройдя Перерождения. Чтобы этого не случилось, осму пришлось идти вместе с Полем.

Сделав первый шаг, Тар вдруг ощутил легкое покалывание по всему телу. Такого он не испытывал ни разу. Страх пронзил его с новой силой. Что ждало его впереди? Каким он станет?

Продолжая двигаться, осм чувствовал, как уколы становятся все чаще и больнее. И с каждым из них улетучивалась решимость и уверенность в правильности поступка. Но что-то заставляло Тара оставаться внутри Поля. Какое-то предчувствие. Неосознанное, не сформированное в четкие образы… Просто так было нужно.

И Тар шел. Ему казалось, что вокруг становится все светлее и светлее. Со временем он перестал различать предметы, находящиеся от него дальше вытянутого щупальца. Несколько раз споткнулся, дважды упал, но поднялся и зашагал дальше. Мысли куда-то делись. Их место занял свет. Болезненный, нестерпимо яркий, заполняющий Тара изнутри, пробивающийся сквозь кожу, ставшую почти прозрачной. Под ней уже можно было различить вязь кровеносных сосудов. Единственным осознанным чувством остался страх.

К тому времени, как началось превращение, Тар потерялся в пространстве и времени. Он не знал, где сейчас находится и как долго уже идет в Поле Смерти. Что-то случилось с глазами. Их жгло и резало, пока на короткое мгновение не наступила темнота. Тар едва не вскрикнул, когда это случилось. Потом повторилось еще раз, затем еще, и снова, и снова…

Слегка отпустило, когда Тар понял: да ведь он… моргает! Это не тьма его окутывает, а всего лишь закрываются глаза.

Заныли щупальца. Тар опустил взгляд и смотрел, как его конечности уменьшаются, сжимаются, становятся тоньше. Ощущения были крайне болезненные, но по-настоящему больно стало, когда начали деформироваться кости.

Из щупалец исчезла прежняя гибкость, и они стали превращаться в ужасные человеческие руки, которые с трудом можно согнуть, да и то лишь в нескольких местах.

Странный звук донесся до Тара: хриплый, высокий, исполненный страдания человеческий крик. Сколько длился этот жуткий вопль, понять он не смог. Казалось, что бесконечность. До того самого момента, когда Тар осознал, что кричит он сам. И после этого ужасный крик продолжался еще одну бесконечность…

Свет, наполнявший тело и разум, стал болью, а боль – светом. Они слились в каком-то вселенском экстазе, являя собой суть мироздания, потом разобрали Тара на мельчайшие частицы, а затем… исчезли, оставив после себя лишь бездонную тьму. Огромную, повергающую в ужас, уничтожающую сознание.

– Аааа, – вновь услышал Тар свой голос.

И открыл глаза.

Он по-прежнему шагал по каменистой земле, внутри Поля Смерти.

Сквозь черно-прозрачную массу виднелся занимающийся рассвет. Казалось, что силы оставили Тара – ему с трудом удавалось переставлять ноги. А вскоре пришлось полностью остановиться, чтобы не упасть. Поле продолжало двигаться, но идти за ним Тар больше не мог. Студенистая масса вокруг становилась все тоньше и тоньше. Горечь отчаяния подступила к горлу: ничего не получилось, он не справился, не прошел восстановления! Как же теперь открыть крышку на боку серва? Поддавшись гневу, он сжал кулаки… Кулаки?

Тар с удивлением посмотрел на свои руки, сжал и разжал пальцы, потом оглядел всего себя…

И едва не задохнулся от восхищения!

Так у него все-таки получилось! Получилось! Он стал человеком!

Эмоции захлестнули его. Казалось, что он вот-вот взорвется от их избытка и от ощущения невероятной силы, наполняющей тело… И не просто тело, а великолепное творение природы! И почему старейшины говорили, что нет ничего хуже, чем быть человеком?! Наоборот!

Эти пальцы… он сжимал и распрямлял их, привыкая к новым ощущениям. Мускулы, кожа, ногти… Они великолепны, невероятны, потрясающи!

А как… как это было прекрасно… моргать. Просто моргать.

Восторг и радость так захватили, что Тар даже не заметил, как Поле Смерти полностью выпустило его из своего чрева.

Он чувствовал себя так, словно всю жизнь провел в заточении в ужасной тюрьме из чуждой, противоестественной оболочки – тела осма. А сейчас освободился, вернул свое истинное состояние.

Теперь он знал, какими рождались его далекие предки и кем должны стать его дети. Людьми! Такими же прекрасными существами, что населяли эту землю раньше… И какие сейчас обитают в Кремле!

А нео собираются их уничтожить! Нельзя этого допустить!

Тар осмотрелся. Как он помнил, зрение придет в норму еще не скоро, но пока бывший осм сумел все же различить очертания зданий и узнать местность. Не так уж далеко он и ушел за ночь. Надо вернуться и найти серва.

Тар сделал несколько неуверенных шагов, привыкая к новому телу, а потом побежал. Сначала спотыкаясь, падая, ударяясь о камни, торчащие из земли, но не обращая на это внимания. Потом все увереннее, ровнее, ловчее.

Он осваивался на ходу, радуясь и веселясь, словно детеныш… нет, как ребенок. Люди ведь так называют своих детей. Его ноги – быстрые, мощные, упругие. Впервые в жизни бег приносил столько удовольствия.

Серв находился там, где Тар его оставил. Да и куда ему было деваться без лап?

Тару казалось, что его руки такие сильные и умелые, что сами разбрасывают камни, укрывавшие робота. Хотелось что-то делать этими руками: хватать, кидать, поднимать, даже просто держать и ощущать предметы кончиками пальцев, ладонями.

Добравшись, наконец, до заветной крышки, Тар с нескрываемым наслаждением вложил пальцы в выемки.

Щелчок – и информационный экран поднялся из недр серва.

– Показывай! – Тар сказал это громче, чем нужно, но он просто еще не успел насладиться своим голосом и новым горлом.

– Ты изменился, осм, – меланхолично проскрипел робот. – Ты починишь меня, как себя?

– Видно будет! Показывай!

Прямоугольник информационного дисплея засветился голубым. Потом подернулся рябью, но почти сразу вернул прежний цвет, только уже с вкраплениями каких-то белых комков.

«Небо. Небо и облака!» – догадался Тар.

Картинка ожила и задвигалась, заставив Тара вздрогнуть от неожиданности.

На экране был точно такой же предмет, как нашли нео, только неповрежденный, с еще более четкими линиями, страшными в своем совершенстве. Он летел по небу, оставляя за собой длинный след из густого белого дыма, проносился над странными зелеными лесами, над покрытыми цветами пустошами и полянами, петлял между холмов, летел над черными змеями дорог, пока не достиг города.

«Не Москва, – отметил Тар. – Этот город меньше, и Кремля не видно. И дома… дома высокие, красивые и… целые!»

Тем временем предмет устремился к самому центру города и на огромной скорости вонзился в землю, где-то между высоченными сооружениями, которыми Тар не мог налюбоваться.

Отчего-то замерло сердце. Будто совсем перестало биться. Предчувствие беды каленым железом прошлось от затылка до пяток. Взгляд невозможно было отвести от экрана.

Облака над городом разлетелись в клочья. Полыхнула ярчайшая вспышка, резанувшая по глазам и на какое-то время превратившая информационный экран в белое пятно. Потом на экране вновь появились цвета.

Над городом вырастал огромный, бугрящийся черными клубами гриб, от которого по земле во все стороны расходилась волна страшной, невероятной силы. Она сметала на своем пути все, что попадалось, превращая красивейший город в груду обломков… Теперь ландшафт на экране стал Тару отчасти знаком – он вырос среди подобных руин, только уже осевших и поросших растениями…

Картинка погасла.

Еще какое-то время бывшему осму казалось, что у него повредились слух и зрение. Тар не слышал ничего, кроме гулкого биения собственного сердца, а из его глаз текла странная соленая жидкость.

– Что это? – Голос охрип и стал тише.

Но серв разобрал и ответил:

– Ракета с ядерной боеголовкой. Почини меня, осм.

– Что нашли нео в кратере?

– Ракету с неразорвавшейся боеголовкой. Почини меня, осм.

– Они смогут ее взорвать?

– Смогут. Почини меня, осм.

– Я… я должен им помешать. Нужно их остановить.

Неожиданная внутренняя слабость обрушилась на Тара. Он не устоял на ногах и опустился на землю.

– Мой ресурс на исходе, – скрипел серв. – Я выполнил все твои приказы. Почини меня, осм.

Слова робота доносились словно издалека. В голове Тара засела лишь одна мысль: надо спасти Кремль. Память предков, восстановленная Полем Смерти, заговорила в нем. Тар должен помочь людям!

Но как он может это сделать? В одиночку, без оружия. У него даже чернильного газа теперь нет – Тар даже провел пальцами по горлу, чтобы убедиться в отсутствии осмовских пазух. Да и слюна – теперь просто слюна, а не кислота. Для верности и со слабой надеждой Тар плюнул в серва. Прозрачная жидкость стекла по железному боку, не оставив ни малейших повреждений.

Нет, один он точно не справится. Надо идти к своим, рассказать все… только кто ему поверит? Он же не робот, который никогда не врет.

– Что мне сделать, чтобы ты показал все это людям? – вопрос вырвался сам собой.

– Почини меня, осм.

Странно, но почему-то на этот раз от подобного обращения Тара передернуло. Грубо схватив видеокамеру робота за привод, Тар направил ее на себя и, вскинув подбородок, сказал:

– Меня зовут Тар, и я не осм. Я – человек! Отныне и навсегда люди – мой клан!

– Почини меня, Тар-человек.

– И ты сделаешь, как я прошу?

– Да.

– Договорились!

Оглядевшись, Тар отыскал взглядом единственно белое Поле в округе, да и то бродячее. Оно медленно перемещалось в нескольких десятках шагов от кратера. Кажется, такое должно помочь серву вернуть лапы и энергию. Другого способа быстро починить серва Тар не знал. Взявшись за волокушу, он потащил робота вслед за странной субстанцией.

Но, только подойдя вплотную, Тар понял насмешку судьбы: раз Поле двигалось, а серв не мог ходить, то Тару придется самому держать робота внутри, пока тот будет восстанавливаться. А это означало одно: вновь подвергнуться воздействию той страшной силы, что превратила его из осма в человека.

Края волокуши выскользнули из разом ослабевших рук. Серв качнул видеокамерой:

– Ты починишь меня, Тар-человек?

Скрипучий голос робота эхом отдавался в голове:

«Тар-человек… Тар-человек…»

Но если он зайдет в Поле Смерти, то перестанет им быть. Превратится даже не в кого-то, а во что-то другое!

Нет, он не может, не станет…

Страх заполнил его, сковал члены, перехватил дыхание.

Тар отступил назад. Поле почти проползло мимо.

Но ведь, если, даже будучи осмом, он не побоялся сделать шаг в неизвестность, в пустоту, в будущее, которого, если он сейчас уйдет, не будет ни у него самого, ни вообще у людей, то теперь он и подавно не должен страшиться. Потому что…

Тар – ЧЕЛОВЕК!

– Да, я починю тебя, серв, – в груди бывшего осма появился холодок решимости. – А ты потом покажешь людям то, что показывал мне, и предупредишь, что нео хотят взорвать Кремль.

– Сделаю.

Какое-то время Тар стоял молча. Осматривал себя, двигал руками, вертел головой, переминался с ноги на ногу. Потом, глядя на пальцы, сказал:

– Еще одно, серв…

– Да?

– Расскажи им про меня.

– Расскажу.

С надрывом, прилагая все силы, Тар подхватил серва на руки – неизвестно, сколько он сможет тащить волокушу, так идти будет проще, – и шагнул с ним в Поле Смерти.

Оно словно ждало его. Мириады крошечных игл вонзились в кожу. Безудержный свет оглушил и опустошил в одно мгновение, а потом превратился в боль.

Время исчезло не только как ощущение, но и как понятие.

Тар изо всех сил старался не открывать глаз, потому что не хотел видеть, что с ним творит Поле. Когда он почти перестал осознавать себя как личность, да вообще как живое существо, ему показалось, что он услышал скрипучий голос:

– Прощай, Тар-человек.

«Прощай, серв», – мысленно ответил Тар, уже неспособный говорить из-за отсутствия голосовых связок.

Скоро он не сможет уже и мыслить, лишившись всех органов, став бесформенной биологической массой.

Но пока у него еще оставалось сознание, Тар улыбался: ведь теперь он навсегда останется человеком.

Вадим Филоненко

Принцип домино

Разведгруппа вормов наткнулась на следы чужака ближе к вечеру. Следов было много. Четкие, ясные. Оставить их мог либо безумец-самоубийца, либо неопытный новичок, ни разу в жизни не покидавший пределов своей крепости-поселения.

Вот здесь чужак переходил ручей и протопал прямо по сырой глине на берегу. А тут сорвал несколько побегов дикого вьюна, которые оплели руины трехэтажки. Видно, нога подвернулась на битых кирпичах, человек пытался сохранить равновесие и машинально ухватился рукой за побеги. А потом пошел себе дальше, не сочтя нужным хоть как-то замаскировать проплешину, образовавшуюся в зарослях вьюна.

– Во дает! – вполголоса изумился один из разведчиков по прозвищу Шиль, разглядывая сорванные побеги.

Изуродованные врожденной мутацией лица вормов повернулись в ту сторону, куда, судя по следам, направлялся легкомысленный недотепа.

– Беглец или изгнанник? – предположил Шиль.

Возможны были оба варианта. Иногда из поселений изгоняли за нарушение установленных там правил. Или нарушитель сбегал сам, опасаясь расправы. В покалеченной послевоенной Москве каждое поселение-крепость жило обособленно, по своим собственным законам.

– Давайте-ка глянем поближе на этого глупого хоммута, – ухмыльнулся командир.

Вскоре три разведчика-ворма затаились в развалинах, с любопытством разглядывая чужака.

Фигуру незнакомца скрывали мешковатые потрепанные домотканые штаны и ветхий, местами протертый до дыр, ватник, из-под которого проглядывала старая засаленная рубаха. На ногах виднелись стоптанные, заношенные сапоги. Возможно, из-за одежды, а может, из-за неровных суетливых движений чужак выглядел неопасным и каким-то рыхлым. Из оружия у него на виду были только автомат и топор.

– Не боец, – фыркнул Шиль и окликнул командира: – Килл, сдается мне, он простой работяга. Мастеровой или огородник. Небось привык с малолетства лопатой землю копать. А потом повздорил у себя в крепости с кем не следует – и в бега.

Вормы продолжали из укрытия наблюдать, как человек устраивается на ночлег. Он нашел ямку возле старого засохшего шагай-дерева, натаскал мха, обустроив нечто вроде лежанки, нарубил топориком веток, соорудил подобие очага из речных камней и теперь разводил в нем огонь, собираясь жарить ломоть мяса.

– Вот придурок, – прокомментировал увиденное командир. – Камни же пористые, влажные. Они сейчас от костра высохнут да взрываться начнут. Чисто шрапнель…

– Олух, – согласился Шиль. – Вы гляньте, где он свой автомат положил. Ежели что, взять нипочем не успеет.

– Да он, поди, и стрелять-то не умеет, – презрительно скривил губы третий разведчик по прозвищу Хобот. – Оружие наверняка украл, когда в бега подался. А автомат у него зачетный. Не как у нас – арбалеты, луки да дробовик на черном порохе, один на всех. У него же настоящий «калаш». Интересно, откуда такое сокровище у этого чудика взялось?

– Делать-то что с ним будем, Килл? Пристрелим и съедим или живьем возьмем? – Шиль поднял лук и взял чужака на прицел, ожидая приказа командира.

– Убить всегда успеем, – решил Килл. – Сперва надо узнать, откуда такое чудо природы взялось. Да и потом, рабы нынче в цене, сам знаешь.

– Значит, берем живьем, – кивнул Хобот и посмотрел на чужака.

Тот по-прежнему суетился возле своего взрывоопасного очага, даже не догадываясь, что его участь уже решена…

При виде вормов, которые появились внезапно, словно материализовавшиеся призраки, чужак вскрикнул от неожиданности, попытался вскочить на ноги и схватить топор.

– Не дергаться, – Шиль выбил у него из рук топор и ударом в живот опрокинул на землю. – Лежать, сука, если шкура дорога.

Хобот подобрал топор и автомат работяги. Килл тщательно загасил не успевший толком разгореться огонь в очаге и повернулся к чужаку:

– Ты кто такой?

– Ку-кузнец… – Парень так и не осмелился встать с земли, лежал и трясся мелкой дрожью, с ужасом глядя на вормов.

– Кузнец? – командир насмешливо вскинул бровь. – А автомат у тебя как у разведчика.

– Я не разведчик! – Парень с мольбой посмотрел на мутанта и повторил: – Кузнец я.

– Да какой из него разведчик, – вмешался простодушный Хобот. – По всему видать, он же просто придурок, каких поискать.

– Скидывай ватник и портки, – приказал Килл пленнику, бдительно держа его под прицелом дробовика. В складках бесформенной одежды чужака могло прятаться оружие, а за отворотом сапога вполне мог притаиться засапожный нож.

Чужак торопливо выполнил команду, оставшись босиком и в исподнем. Никакого оружия, кроме автомата и топора, у него при себе не оказалось. Зато без мешковатых ватника и штанов стало видно, что он молодой плечистый крепыш лет двадцати с коротким ежиком темных волос. На плече у парня обнаружилась занятная наколка: стилизованная черепаха в овале.

– Это откуда? – Килл с интересом разглядывал татуировку.

– Это… Хозяин так мой забавлялся. Художником себя мнил… Раб я. Беглый, – пленник всхлипнул и поежился. Видно, воспоминания о «развлечениях» хозяев остались не самые приятные.

Килл задумчиво разглядывал парня. Судя по виду, не мутант, а хомо – чистокровный человек. Молодой, крепкий, но в то же время трусливый. Из него может получиться отличный раб. Правда, однажды он уже отважился на побег…

«Ладно, посмотрим», – подумал Килл. В любом случае, надо еще немного прощупать этого чужака.

– Ребята, ну-ка, туда его тащите, – командир кивнул в сторону мертвого, но еще крепкого шагай-дерева.

Хобот и Шиль мигом выполнили приказ. Парень почти не сопротивлялся, только трясся и жалобно просил:

– Не надо, а? Я же вам ничего не сделал… Отпустите… Ну, пожалуйста…

Но вормы не обратили внимания на причитания пленника. Повинуясь знаку командира, Хобот заставил чужака положить правую ладонь на древесный ствол. Килл достал из кожаного чехла кусок арматуры, тщательно заточенный под стилет. Приставил острие к руке пленника.

– Последний раз: кто ты такой?

– Антохой меня кличут… – Чужак выглядел жалко. Его лицо перекосилось от страха, из раззявленного рта показалась вязкая ниточка слюны, из носа потекли сопли. – Не надо! Все расскажу!

– Расскажешь. Только правду. А вздумаешь врать, вот что будет, – Килл с силой вогнал стилет в кисть руки пленника, пригвоздив ее к дереву. Ударил профессионально – так, чтобы причинить боль, но не повредить ни кости, ни сухожилия. Несмотря на рану, рука осталась работоспособной. Если чужак не врет, то станет рабом вормов, а значит, калечить ценное имущество без особой нужды не стоит.

Пленник зашелся воплем от боли, но Шиль зажал ему рот, не позволяя кричать, и прошипел на ухо:

– Молчи, сука, а то шею сверну. Нечего тут своими воплями к нам внимание хищников привлекать. Понял?

Чужак быстро закивал. Шиль освободил ему рот.

– Я не вру, – тихонько проскулил пленник. – Не вру!

– Где автомат взял? – продолжал допрос командир.

– У охранников стащил… Перед побегом…

– Откуда сбежал? Где твое поселение?

– В Марьино.

– Врешь! Это ж почти полдня пути. Не мог ты в одиночку так далеко уйти!

– Ну почему же… Если подфартило маленько, то мог. Дуракам везет, – неожиданно заступился за пленника Хобот.

Командир покосился на него и обнажил еще один стилет. При виде нового орудия пыток пленника заколотило от ужаса.

– Я правду… – Его голос сорвался, словно от страха горло свело спазмом. – Правду говорю… Не надо! Не калечьте!.. Я хороший кузнец! Могу работать на вас!

– Да он чуть в штаны не наложил, – презрительно хмыкнул Шиль и обратился к командиру: – Килл, кажись, он не врет. И впрямь работяга беглый. Заберем его к нам, а? Умелый раб лишним не бывает.

– Я вам пригожусь! – вновь заскулил пленник. – Буду работать!.. Только не убивайте!..

– Посмотрим, – проворчал Килл и велел пленнику: – Давай во всех подробностях. Откуда сбежал, как сюда дошел.

Дважды просить чужака не пришлось. Он рассказал, где находится поселение, какая там охрана, перечислил удобные подходы и тайные тропы, расположение наблюдателей, ловушек и секретов.

– А ты много знаешь, – обрадовался Хобот.

– Слишком много для работяги, – с недоверием протянул командир.

Чем-то не нравился ему этот чужак. Вроде все складно поет, а что-то не то. Килл и сам не мог понять, почему сомневается. И все же душу грызли нехорошие предчувствия…

– К нам в кузню часто заходили солдаты, – затараторил парень. – Пока ждали, обсуждали свои дела.

– А ты, значит, слушал да на ус мотал, – с язвительной усмешкой отозвался командир.

– А почему бы и нет? Если к побегу готовился, то должен был все разузнать, – вновь поддержал пленника Хобот. Чувствовалось, он уже видит этого парня в кузнице вормов с ярмом на шее и молотом в руках.

Килл промолчал, задумчиво глядя на струйку крови, которая вытекала из пробитой стилетом, подрагивающей от боли руки чужака. Конечно, Шиль и Хобот правы: хороший раб – ценная добыча. Но что делать с дурными предчувствиями? Тертый калач, Килл привык доверять интуиции.

Больше ворм не сомневался. Он принял решение:

– Не знаю, кузнец он или кто, но рисковать не будем. Хобот, гаси его.

– За что?! – взвыл парень. – Я же вам все рассказал! Пощадите!

Не соизволив ответить, командир вормов отвернулся, кивнул Шилю:

– Пошли. А ты, Хобот, давай заканчивай с ним и догоняй.

– Как скажешь, – Хобот недовольно пожал плечами, но все же повернулся к пришпиленному к дереву пленнику. Сказал ему: – Вишь, как получилось. Я-то не думаю, что ты врешь. Но раз дана команда… Не боись, сверну тебе шею по-быстрому. Даже испугаться не успеешь.

– Ты тоже! – пленник преобразился в единый миг.

Не обращая внимания на усилившуюся боль в ладони, он вдруг резко подался вперед и ударил Хобота головой в нос. Раздался влажный хруст сломанных хрящей. Ворм взвыл и машинально отшатнулся, зажимая руками окровавленное лицо.

Несостоявшийся раб выдрал из своей ладони стилет и вогнал его в рожу Хобота между пальцами, словно гвоздь вколотил. Как он и обещал, ворм умер сразу, не успев толком ни удивиться, ни испугаться.

Шиль и Килл обернулись на звуки борьбы. Шиль схватился за лук, Килл вскинул дробовик. Но бывший пленник оказался быстрее. Он успел откатиться в сторону и закрылся трупом Хобота, как щитом. Стрела и весь заряд дроби достались мертвому ворму. Пока Шиль тянулся за второй стрелой, а Килл перезаряжал дробовик, парень сорвал с шеи Хобота свой автомат и открыл огонь по оставшимся двум врагам.

Такой прыти и ловкости от размазни-пленника Шиль и Килл не ожидали. Они не успели спрятаться в укрытие и поплатились за это – их срезало первой же очередью. Шиль погиб сразу, а командир был ранен, но жив, только сознание потерял. Парень с наколкой черепахи подошел к нему, проверил пульс, одобрительно кивнул:

– Живой, – а затем разоружил и привычно ловко обыскал бесчувственное тело врага.

В одном из карманов кожаной куртки ворма обнаружился бинт, проштампованный печатью савеловских маркитантов, в другом – забавная безделушка: древняя металлическая зажигалка, сделанная в виде костяшки домино. Одна половинка поля имела единственную выемку, а во второй имелось три дырочки. 3:1.

При виде находки глаза парня едва не вылезли из орбит. Он вытаращился на вещицу, словно увидел призрак. Провел пальцами по выемкам домино, откинул крышку и чиркнул колесиком. Стертый кремень крутанулся вхолостую – в зажигалке давным-давно не осталось ни капли топлива.

Парень еще несколько мгновений потрясенно рассматривал находку, словно до сих пор сомневался в ее реальности, а потом успокоился. Положил зажигалку на землю, пробормотал себе под нос:

– Ладно, разберемся… Только сперва дело доделаем…

Бывший пленник наскоро перевязал руку, потом, покопавшись в вещах мертвого ворма, достал пучок сушеной травы и сунул его под нос Киллу.

От резкого запаха командир разведчиков очнулся. Одного взгляда ему хватило, чтобы оценить ситуацию и понять всю безнадежность своего положения.

Чужак сел рядом с ним на землю и с досадой сказал:

– Зря ты не захотел отвести меня к вам в качестве раба.

– Выходит, правильно, что не захотел. Не подвело чутье… А ты кто такой? – Килл понимал, что скоро умрет, но перед смертью ему хотелось удовлетворить свое любопытство. Если, конечно, враг соизволит ответить…

Бывший пленник охотно поддержал разговор:

– Кощеем меня прозвали.[3]

– Бессмертный, что ли? – нашел в себе силы пошутить ворм.

– Почти, – хмыкнул несостоявшийся раб.

Килл лежал на земле, и одежда на его теле постепенно пропитывалась кровью, струящейся из пулевых отверстий. Опытный воин, ворм понимал, что ранения серьезные, но не смертельные. Если вовремя остановить кровотечение, он не умрет. Но Килл понимал также, что чужак не оставит его в живых, и потому даже не попытался зажать раны, продолжая медленно истекать кровью и чувствуя, как уходят из него силы и жизнь.

Но парень с наколкой почему-то не торопился добивать врага. Сидел рядом и просто смотрел на раненого ворма.

– А что ты у нас забыл, Бессмертный? Зачем тебе в нашу крепость? – Ворм закашлялся, выплюнул сгусток крови и попытался нащупать на поясе баклагу. Но ее там не оказалось – она лежала в сторонке вместе с остальными вещами Килла.

Кощей понял, чего хочет ворм, поднял флягу, открутил крышку, понюхал содержимое.

– Вода… – прохрипел ворм. – Хотя сейчас браги не помешало бы.

– Это точно. – Кощей приподнял голову врага, помог напиться. – Слушай. Несколько дней назад ваши… Не знаю, твоя группа или нет… Короче, положили вы тут неподалеку несколько пацанов…

– Маркитантов, что ли? – вспомнил ворм. – Было дело. Загасили мы с ребятами шестерых утырков. Тепленькими их взяли – спящими резали.

По лицу Кощея прошла тень.

– А они что ж, выходит, часового не выставили? – скучным голосом спросил он.

– Выставили. Только этот урод в кусты по большой нужде отошел. Ну мы его за голую жопу и взяли.

– Значит, бросил пост и в кусты пошел? – без особого интереса спросил Кощей.

– Ага. Я ж говорю, урод… А добыча при них была знатная, – ворм с откровенной издевкой посмотрел на бывшего пленника: – Твои, что ль, бойцы?

– Мои, – кивнул Кощей.

Он уже месяц возглавлял мобильный взвод маркитантов из крепости Лосиноостровская, став самым молодым взводным за всю историю Лосинки. Маркитанты шастали по Москве, разыскивая трофеи в уцелевших, не разворованных складах. Не брезговали и грабежом – если натыкались на слабое поселение или чужую группу таких же добытчиков.

В ту злополучную ночь Кощей пошел на разведку, велев своим бойцам разбить лагерь и устраиваться на ночлег. Вернулся под утро – и обнаружил лишь трупы. По следам примерно понял, что произошло. Слова ворма подтвердили правильность его догадок.

– Зарезали вы только четверых. Двоих взяли в плен. Они у вас в поселении?

– Один, – поправил Килл. – Второй пытался сбежать, его пристрелили. А первый смирным оказался. Теперь с ярмом на шее в курильнице брагу варит… Значит, своих выручать идешь?

– Угу. А кто из них остался в живых?

– Голозадый часовой, – фыркнул Килл и тут же скривился от боли.

– Это мне ни о чем не говорит, – пожал плечами Кощей. – Описать его можешь?

– Ну так… На вид молодой совсем, а в волосах одна седая прядь. Крепкий такой. Вроде тебя. Только глаза у него другие. Трусливые, щенячьи.

Услышав последнюю фразу, Кощей вздрогнул, как от удара. Зло поиграл желваками и резанул ворма острым взглядом. Но тот ничуть не смутился. Повторил:

– Трус он. Я, когда его в кустах со спущенными штанами поймал, на мушку взял и молчать велел, он и не пикнул. Даже не попытался тревогу поднять, своих предупредить. За собственную шкуру трясся. Так и просидел молча на корточках все время, пока мои парни его товарищей резали… Да и потом… Когда тот, второй, бежать решился, он с ним не рискнул. Рабство предпочел.

Кощей помрачнел и показал ворму зажигалку:

– Откуда она у тебя?

– У твоего щенка отобрал. Того самого, с седой прядью.

– Значит, все же это он… – протянул Кощей, отвечая на какие-то свои мысли.

– Забудь о нем, – посоветовал Килл. – Это не человек, дерьмо. Брось. Уходи.

– Не могу, – губы молодого маркитанта исказила странная усмешка. Он повертел зажигалку в руках. – Особенно теперь не могу.

– Ну и дурак, если ради трусливого хоммута своей головой рискуешь, – Килл скорчил выразительную гримасу. – Да и не пройдешь ты к нам просто так. Хитростью еще мог бы. Но ведь твой план не сработал. Раскусил я тебя. Или новую разведгруппу станешь ждать, чтобы свой трюк повторить? Так это до следующей луны прождешь… Кстати, ты сильно рисковал, когда нам подставлялся. А ну как мы в тебя из укрытия бы стрельнули?

– Не стрельнули бы, – покачал головой Кощей. – Вам рабы нужны. Много рабов. Ту же брагу для продажи гнать. Или селитру для пороха варить. Сами-то вы запах мочи и навоза, поди, нюхать не хотите. У вас в селитряницах рабы вкалывают. Кстати, и с савеловских маркитантов вы плату за брагу и черный порох рабами берете.

Кощей знал, о чем говорил. За последние несколько дней он тщательно собрал информацию об этом клане вормов, в том числе и о том, как они добывают ценное сырье. Для производства селитры кустарным способом рабы вормов делают бурты, в которые сваливают навоз, золу, землю с кладбищ, солому, пищевые отходы. Все это обильно и многократно поливают мочой и помоями и оставляют для созревания. Затем обильно промывают теплой водой. Полученный щелок выпаривают в медных котлах – варят, а затем охлаждают в корытах.

– А ты много про нас знаешь, – удивился ворм. – Только далеко не все. И в крепость тебе не пройти. А если и войдешь, то назад уж точно не выйдешь. Безнадежное дело.

Вместо ответа Кощей обнажил трофейный стилет. При виде клинка Килл презрительно сплюнул и прохрипел:

– Значит, будешь из меня сведения вытрясать? План крепости и расположение часовых? Время зря потеряешь. Не скажу я ничего.

Кощей поморщился, мельком посмотрел на ворма и бесцветным голосом произнес:

– Скажешь. Все скажешь. И поверь, чем раньше ты это сделаешь, тем будет лучше для нас обоих.

* * *

Наступила ночь. Закончив с вормом, Кощей отправился к тайнику, где лежали военный камуфляж, оружие и снаряжение. Переодевшись и оснастившись, маркитант повесил на шею бинокль, надел прибор ночного видения – большую редкость в послевоенной разрушенной Москве – и отправился к крепости мутантов.

С запада поселение вормов ограждали непроходимые развалины древних зданий. Неприступные горы из остатков железобетонных конструкций, шлакоблоков и прочего строительного мусора надежно защищали крепость от вторжения чужаков.

Оставшиеся три стороны вормы перекрыли толстым просмоленным бревенчатым забором. Вернее, соорудили настоящую стену с галереей боевого хода и стрелковыми башнями, в которых установили баллисты и барабанного типа гранатометы с боеприпасами на черном порохе. Имелся и один пулемет – самый настоящий довоенный «Корд», купленный у савеловских маркитантов за баснословную цену вместе с двумя цинками патронов.

«Продвинутый клан трупоедов попался, – отметил про себя Кощей. – Вот что с мутантами торговля делает. Мозги и навыки прям на глазах совершенствуются».

Сейчас стрелков в башнях не было. Зато по галерее боевого хода вышагивали часовые. В случае тревоги они точно успеют занять позиции в башнях.

Всего охранников на стене было четверо. У каждого имелся свой участок для патрулирования. Время от времени они встречались в точках пересечения маршрута, перекидывались парой слов и вновь расходились, бдительно оглядывая окрестности.

«Ай, молодцы, ребята, – еще раз мысленно похвалил противника Кощей. – Приглядываете друг за другом. Если один из часовых не подойдет вовремя к точке рандеву, то второй поднимет тревогу».

Маркитант задумчиво погладил приклад арбалета, просчитывая ситуацию.

«Какое-то время часовой на восточной стене остается один – остальные трое исчезают за углом. Можно снять его и попытаться перемахнуть через забор. Интересно, сколько у меня будет времени до того, как остальные караульные обнаружат тело?»

Кощей принялся считать, провожая взглядом сходящихся и расходящихся охранников: «Восемь… Двадцать пять… Шестьдесят четыре… Сто пятнадцать… Всё. Через две минуты отсутствие часового обнаружат. Маловато. За это время мне надо проникнуть внутрь, освободить брата и унести ноги… Нипочем не успеть. Значит, обратно прорываться будем с боем. Причем через пулемет. Хотя это проблема самая решаемая… И все же нужен отвлекающий маневр, чтобы выиграть время. Хорошо бы поджечь запасы селитры или взорвать пороховой склад. Вормам сразу стало бы не до меня. Но, увы. Ни до склада, ни до селитряницы не добраться. Они упрятаны в глубине поселения, подальше от крепостной стены и жилых дворов. Ладно, будем действовать по обстановке. А дельце-то, по ходу, предстоит веселое».

Кощей оскалил зубы в кровожадной усмешке и поймал в прицел арбалета часового. Однако стрелять не спешил. Продолжал осматривать место будущих военных действий. И вскоре обнаружил то, что искал.

«„Кукушка“! А ведь Килл не сказал об этом ни слова. Хитрец! Умолчал о самом главном. Думал, я не замечу и вляпаюсь по самое „не хочу“. М-да… Жаль, что все обернулось именно так. При других обстоятельствах с удовольствием пожал бы его когтистую лапу…»

Ворм, которого Кощей назвал «кукушкой», сидел в скрытке на четвертом этаже полуразрушенного здания и сверху контролировал часовых. Если прикончить хотя бы одного из них, то «кукушка» быстро заметит лежащее на галерее боевого хода тело и поднимет тревогу. «Кукушку» прятали от посторонних глаз побеги дикого вьюна, которые щедро оплели оконный проем. Кощей сумел обнаружить его только потому, что предполагал, где надо искать.

«Лучшего места для снайпера-наблюдателя не найти, – одобрил выбор вормов Кощей. – Я и сам посадил бы стрелка именно туда… А вот за тобой, „кукушонок“, никто не присматривает. Ты и станешь первой целью».

Маркитант медленно поднял арбалет. Однако поймать ворма в прицел оказалось непросто – скрытку почти полностью закрывали ветвистые побеги. Да еще как назло поднялся ветер, мешающий точному выстрелу.

Кощей знал, что права на ошибку у него нет. Если он не убьет, а только ранит «кукушонка», тот поднимет тревогу. И тогда придется отступить. Затаиться, выжидать. А брат тем временем останется в плену. Рабом.

Ну уж нет!

Лицо Кощея закаменело. Палец замер на спусковой скобе арбалета.

Маркитант тщательно сделал поправку на ветер, а потом нажал на спуск. Взвизгнула, распрямляясь, тетива из бычьих жил, отправляя к цели смертоносный болт.

Кощей прильнул к окулярам бинокля, пытаясь разглядеть силуэт стрелка. Попал или промазал? Поднимется тревога или нет?

Маркитант ждал, слушая ночь. Тишина. Значит, попал. С одного выстрела снял «кукушонка».

«Неплохо для начала», – сам себя похвалил Кощей. Настала очередь часового на восточной стене. По этой цели стрелять уже намного легче.

Кощей подождал, пока ворм окажется между башней с «Кордом» и площадкой с баллистой, и спустил тетиву. Тело часового обмякло, повиснув на парапете.

Всё. До поднятия тревоги осталось меньше двух минут. Обратный отсчет пошел.

Сердце маркитанта застучало как метроном, отсчитывая время.

Сто пятнадцать…

Кощей подхватил приготовленную заранее веревку с «кошкой» на конце и рванул к бревенчатой стене.

Бросок. Стальные крючья впились в парапет. Тренированное тело одним махом преодолело подъем.

Девяносто семь…

Кощей поискал глазами лестницу во двор. Ага. Она в ста шагах правее. Ее наверняка видит соседний часовой. Значит, забудем про нее. Придется вновь воспользоваться веревкой.

Но, прежде чем спуститься, маркитант торопливо осмотрел пулеметную позицию, площадку с баллистой, а затем быстро оглядел двор. Взгляд зафиксировал пустяковые, для неопытного человека, детали. Подъемный ковш с системой блоков. Рядом снаряды для баллисты: грубо обтесанные каменные ядра, и даже куски железобетона, явно принесенные из ближайших руин. По соседству ящик с сеном и ветошью. Во время боя сеном обвязывают снаряды и с помощью ковша подают на стену к баллисте. Затем поджигают и отправляют огненный подарок врагам.

Девяносто два…

Взгляд маркитанта заскользил дальше. Заметил тележку с бочками возле длинного бревенчатого здания. Похоже, это курильница, где гонят бухло. Именно там держат брата – вместе с другими рабами, которые заняты на производстве самогона. На ночь невольников приковывают к стенам внутри здания. Рабов там немного – два-три. Поэтому их не охраняют, справедливо полагая, что самостоятельно им не вырваться из железных оков.

Большая часть рабов задействована на расчистке руин и производстве селитры. На ночь их запирают в специальный загон. И вот там охрана уже есть. Но загон расположен в стороне от крепостной стены и курильницы.

Все это рассказал Кощею перед смертью Килл, после того как вдосталь нахрипелся от боли. Он же нарисовал маркитанту схему крепости. И, похоже, на этот раз не обманул.

Судя по таре, в том здании и впрямь делают брагу. В бочках не иначе первач, приготовленный к отправке савеловским маркитантам. Жаль, что тележка стоит далековато от внешней стены крепости, зато на пригорке, хоть и пологом. Сейчас тележку фиксируют подпорки, но, если их выбить, она покатится примерно в нужном направлении. Надо ее только чуточку развернуть.

Что ж… Тележка и станет первой костяшкой в череде падающих фишек домино…

Маркитант машинально сжал в ладони зажигалку. Принцип домино. Пользоваться им научил Кощея отец. Одна падающая костяшка неизбежно увлечет за собой другие. Так и в жизни. Если правильно выстроить цепочку событий, то каждое предыдущее будет провоцировать наступление следующего…

Восемьдесят семь…

Теперь позаботимся о «Корде». Кощей размотал с пояса длинный фитиль, сплетенный из горюн-травы. Один конец фитиля венчал пучок сухой травы. Маркитант положил его в ящик со снаряженными пулеметными лентами. Сунул туда же свою единственную гранату. Затем протянул фитиль поперек галереи боевого хода, заталкивая в щель между досок так, чтобы скрыть от посторонних глаз. Свободный конец спустил вниз по стене к ящику с сеном.

Фитиль такой длины будет гореть примерно полминуты. Если повезет, тлеющий огонек не заметят, и тогда подрыв боеприпасов произойдет в нужный момент.

Семьдесят один…

Драгоценное время утекало как вода сквозь пальцы.

Кощей подхватил труп часового и спустил его со стены во двор. Следом соскользнул сам.

Шестьдесят четыре…

Маркитант подскочил к ящику с сеном, запихал за пазуху пук сухой травы и несколько кусков ветоши. Затем взвалил труп на плечо и, крадучись, двинулся к тележке с бочками.

Пятьдесят пять…

Территорию крепости освещали редкие масляные фонари, но темных уголков оставалось полным-полно. Во дворе было безлюдно. Большинство вормов спали. Поэтому пока присутствие чужака осталось незамеченным.

Тревогу поднимут, когда обнаружат пропажу часового. А это произойдет меньше чем через минуту. Впрочем, возможно, удастся выиграть еще немного времени. Именно для этого Кощей и тащил с собой труп. Маркитант положил мертвое тело возле телеги с бочками, а сам приблизился к двери курильницы и остановился, прислушиваясь. Вдруг Килл соврал и там тоже есть охранник?

Но все было тихо. Дверь снаружи запиралась на засов. Снять его – дело одного мгновения.

Сорок восемь…

Кощей переступил порог курильницы. Внутри было темно, хоть глаз выколи. Но прибор ночного видения не подвел – маркитант быстро обнаружил в углу два скрюченных силуэта. Прикованные толстыми цепями за руки и за ноги к стене, люди спали в неудобных позах. Измученные дневным трудом, они даже не проснулись, когда Кощей подошел к ним вплотную.

Сердце молодого маркитанта забилось сильнее – он узнал в одном из пленников брата. Второй был ему незнаком.

– Стас, – ладонь Кощея осторожно потрепала брата по плечу. Тот застонал, завозился. Открыл глаза. Узнал…

– Тоха!.. Антон!.. Ты! Пришел все-таки, – пленник всхлипнул от избытка чувств и весьма громко звякнул цепью.

– Тихо, – цыкнул на него Кощей и кивнул на второго узника: – Этого разбудишь.

Но было поздно.

– Я не сплю, – внезапно бодрым голосом заявил незнакомец. – А ты Кощей, да? Стас рассказывал про тебя. Говорил, что ты обязательно придешь… Кстати, меня Ксаном кличут… А как ты собираешься освободить нас? Эти цепи так просто не разорвать.

Кощей проигнорировал болтливого раба. Снял ПНВ, зажег небольшой химический фонарь. Осветил кандалы брата. Велел ему:

– Сиди, не шевелись, – затем снял с пояса керамическую флягу с царской водкой.[4] Аккуратно открутил крышку и налил оранжевую жидкость в пазы замков. Осторожно закрыл крышку, вернул флягу на место. – Скоро подействует. А пока сиди тихо и жди.

Кощей собирался погасить фонарь, но Ксан остановил его резким возгласом:

– Значит, меня ты освобождать не собираешься?

– Нет, – отрезал маркитант. Времени на разговоры и лишние телодвижения не было. Этого самого Ксана освобождать просто некогда, счет идет на секунды. Да и царской водки на него жаль, а по-другому кандалы не снять. Разве что выстрелить в них, но цепи слишком толстые, их хрен перешибешь. Только зря дефицитный боезапас тратить.

– Без меня и вы не уйдете, – предупредил Ксан. – Я буду кричать.

– Не будешь, – Кощей обнажил нож и шагнул к нему.

– Погоди! – Даже в неверном свете фонаря было видно, как побледнел пленник. – Я заплачу за свою свободу! Заплачу!

– Чем?

– Картой! Я из-за МКАДа! Знаю, как туда пройти, – торопливо выпалил Ксан.

– Лады, – Кощей коротко кивнул и вновь потянулся за флягой с царской водкой. Цена сто́ящая. Придется уходить втроем.

«Двадцать пять», – напомнил внутренний метроном.

– Ждите. И не вылезайте, что бы ни случилось, – скороговоркой велел пленникам Кощей. – Начнется тревога, к вам зайдут охранники проверить, делайте вид, что все еще в кандалах.

Не дожидаясь ответа, маркитант выскочил из курильницы, закрыв дверь на засов.

Девятнадцать…

Кощей приблизился к телеге с бочками. В одной из них вытащил пробку, принюхался. В нос шибанул ядреный запах алкоголя. Крепкое пойло. Почти чистый спирт. То, что надо.

Маркитант разместил между бочками сено и куски смоченной в браге ветоши. Достал из кармана два пузырька: один с темно-красными кристаллами марганцовки, а второй со сладковатым прозрачным глицерином, купленными у химиков Ниитьмы.

За эти два пузырька и маленькую флягу с царской водкой пришлось заплатить баснословную цену – новенький, только что расконсервированный «Грач» и две винтовки Мосина с патронами. Но Кощей не жалел о покупке. Именно такие вот спецсредства и выделяли его из толпы маркитантов, которые предпочитали действовать напролом. И погибали. Или были вынуждены уйти ни с чем, не справившись с особо упрямым замком на складе с добычей. В отличие от них, Кощей еще ни разу не потерпел поражения. Все говорили, что ему просто везет. И только он сам знал, что удача выкована его собственными руками и головой…

«До поднятия тревоги осталось восемнадцать секунд», – напомнил внутренний метроном.

Быстро и аккуратно Кощей высыпал щепотку кристаллов марганцовки на сухой кусок ветоши, полил глицерином, завернул в тряпку и разместил среди сена между бочек.

Всё, цепочка событий-домино выстроена. Осталось лишь подтолкнуть первую «костяшку», – и остальные повалятся сами, причем в нужной последовательности.

Десять…

Кощей поднял с земли труп ворма и усадил его на тележку, подперев бочкой.

Теперь пришло время уронить первую из «фишек» домино – выбить из-под колес подпорки, развернуть транспортное средство и столкнуть с пригорка. Сказано – сделано. Вскоре тележка уже катилась в сторону крепостной стены, а маркитант бросился бежать в противоположном направлении, лавируя между глинобитными хижинами вормов, – туда, где размещался загон для рабов, вкалывающих на расчистке руин.

Маркитант двигался быстро и осторожно, не замечая, что машинально начал считать вслух:

– Пять…

Часовой-ворм на крепостной стене зашагал к восточному крылу, где должен был встретиться со своим напарником, даже не догадываясь, что того уже нет в живых.

– Три…

Реакция марганцовки с глицерином началась. Она сопровождалась настолько сильным выделением тепла, что ветошь вспыхнула, поджигая сено. Огонь пока еще был не слишком заметен, зато телега катилась с пригорка, все быстрее и быстрее набирая скорость…

– Два…

Пламя разгоралось, постепенно перекидываясь на бочки.

– Один!

Часовой завернул за угол и обнаружил, что товарищ исчез. Ворм собирался поднять тревогу. Но тут его внимание привлек огонь. Часовой машинально взглянул на объятую пламенем телегу, которая на всех парах неслась с пригорка, почти достигнув крепостной стены. Заметил на телеге своего пропавшего товарища. Тот вроде как сидел среди бочек.

«Наверное, огонь пытается погасить. Или телегу остановить», – промелькнула у часового мысль. То, что на телеге сидит труп, ему даже не пришло в голову.

Растерянность часового позволила Кощею выиграть еще несколько столь необходимых ему мгновений. Маркитант успел добежать до соседнего с рабским загоном здания и затаился, оценивая обстановку. Всего здесь оказалось двое охранников. Они сидели возле запертой на засов двери в сарай, где ночевали невольники, и особой бдительности не проявляли, коротая ночь за игрой в кости.

Кощей досадливо поморщился. Эх! Снять бы их по-тихому, да времени нет. Вот-вот поднимется тревога. Значит, действуем по шумовому варианту. Прем внаглую.

Маркитант взял на изготовку автомат и приготовился к действию.

В этот самый миг телега с бочками достигла конечной точки своего пути – со всего маху врезалась в следующую «костяшку домино» – ящик с ветошью и сеном, который стоял у подножия площадки с баллистой.

Огонь мгновенно перекинулся на сухую траву. Телега перевернулась. Охваченные пламенем бочки раскатились, привлекая внимание часовых на стенах. Один из них ударил в набат, поднимая тревогу.

Но часовые не заметили, как «упала следующая костяшка» – горящее сено подожгло конец фитиля, который тоненькой струной свисал с крепостной стены, почти неразличимый среди подвесного механизма подъемного ковша, предназначенного подавать заряды к баллисте.

Тлеющий огонек побежал вверх по фитилю, приближаясь к последней «костяшке» в цепочке – цинку с пулеметными патронами.

Выстроенные Кощеем в определенном порядке события совершались одно за другим…

Над спящей крепостью тревожно плыли звуки набатного колокола. Они почти заглушили треск короткой прицельной автоматной очереди, которая свалила обоих часовых у сарая с невольниками. Покончив с охранниками, Кощей торопливо зажег химический фонарь, откинул засов с двери и ворвался в сарай. Машинально отметил, что рабов тут полсотни, не меньше. Люди, вормы, нео и даже несколько дампов. Они спали вповалку так, что весь пол оказался усеянным телами, будто ковер. К счастью, кандалов на узниках не было. Еще бы! На такую ораву железа не напасешься.

Заслышав шум, рабы просыпались, щурились на свет фонаря и с удивлением разглядывали Кощея.

– Чего вылупились? На свободу хотите? Тогда бегите к крепостным воротам! Ну! Давайте! Сейчас их вышибет взрывом! – соврал маркитант, прикидывая, как скоро должен догореть фитиль на крепостной стене. Вроде вот-вот. Если, конечно, «цепочка домино» не прервалась из-за какой-то нелепой случайности.

Но фарт сегодня был на его стороне. Фитиль догорел без помех. Огонь добрался до пучка сухой травы, оставленного маркитантом среди боеприпасов.

Громыхнуло неслабо. Хотя здесь, в отдалении, взрыв прозвучал приглушенно.

– Слышали? – крикнул рабам Кощей. – Взрыв вышиб ворота! Бегите!

– Там пулемет. Положит всех, даже приблизиться не успеем, – резонно возразил один из пленников.

– Нет больше пулемета, – на этот раз Кощей не соврал. Вернее, сам «Корд», возможно, и уцелел, но боеприпасов к нему точно нет, а без патронов – это бесполезный кусок металла.

– Ладно, раз так. Айда, братцы! – Несколько самых смелых невольников первыми выскочили из сарая. За ними потянулись и остальные.

– Дробовики возьмите, – подсказал им Кощей, указывая на оружие убитых охранников – караульщикам ценного товара, похоже, выдавали только огнестрелы.

Кому из рабов не достался дробовик, вооружился кто чем. В ход пошли колья и даже просто предназначенные для растопки поленья. Опьяненные близостью свободы, бывшие невольники с шумом и криками понеслись по улицам в сторону крепостных ворот.

Тем временем крепость вормов просыпалась. Из домов по тревоге выскакивали бойцы с оружием в руках и тут же вступали в бой с бывшими рабами. Ночь взорвалась выстрелами, криками, стонами раненых.

Устроивший эту неразбериху Кощей сам предпочел не ввязываться в драку. Стараясь держаться в тени домов, он быстро побежал к курильнице, где ждали его Ксан и брат. Они уже успели освободиться от кандалов – царская водка разъела металл замков, и сшибить их теперь было проще пареной репы.

– Уходим, – велел пленникам Кощей.

Он первым пошел вперед, причем в направлении, противоположном от крепостных ворот.

– А там кто воюет? – Ксан кивнул в сторону ворот.

– Рабы, – коротко ответил Кощей.

Сплоченная группа невольников все-таки умудрилась прорваться к воротам, но открыть створки не смогла. Вормы зажали своих бывших пленников с двух сторон и планомерно уничтожали. Те огрызались яростно, и потому бой кипел нешуточный.

– Это ты их освободил? – удивился Стас. – Но почему? Они что, все заплатили тебе?

– Нет.

– Тогда почему…

– Это отвлекающий маневр, да? – внезапно перебил Стаса Ксан. – Кощей, ты послал их на верную смерть, чтобы мы смогли под шумок слинять? Так?

Маркитант не ответил, лишь нетерпеливо дернул плечом и прибавил шагу. Ксан бросил на него странный взгляд, но тему развивать не стал.

Задумка Кощея удалась. В той части крепости, по которой они шли, и впрямь было тихо. Основные силы вормов стянулись к воротам. Тройка беглецов сумела без помех подняться по лестнице на крепостную стену. Там, правда, оказался один из часовых, но очередь из «калаша» успокоила его очень быстро. Стас тут же подбежал к упавшему телу, забрал оружие. Кощей хотел было что-то сказать, но потом передумал – промолчал.

Спуск по веревке не отнял много времени. Основной риск заключался в необходимости миновать открытое простреливаемое пространство перед крепостью. Но ночная темнота и бой возле ворот помогли побегу.

Вскоре крепость вормов осталась позади. Беглецы остановились в небольшой березовой рощице.

– Уф! – Ксан от избытка чувств помотал головой и посмотрел на Кощея. – Вот уж не думал, что нам это удастся! Ты совершил невозможное, парень.

– В жизни ничего невозможного нет. Есть трудновыполнимое, – проворчал Кощей и напомнил: – Пора расплатиться. Где карта?

– Здесь, – пришелец из-за МКАДа сунул руку себе за пазуху и извлек кусок бумаги.

– Тебя что ж, не обыскивали? – удивился Кощей.

– Потайной карман, – коротко пояснил Ксан.

Кощей развернул бумагу. Картой оказалась армейская склейка времен Последней Войны. Поверх типографских значков грифельным карандашом были нанесены линии от руки.

– Это я рисовал, – пояснил Ксан. – Подправлял карту, так сказать.

В верхнем правом углу склейки виднелся полустертый символ: птица-феникс с раскинутыми крыльями в обрамлении овала.

Кощей некоторое время задумчиво разглядывал рисунок, а потом свернул карту и хотел убрать ее в карман, но Ксан остановил его:

– Погоди. Дай хоть себе перерисую. Вон бересту сдеру. Она вместо бумаги сойдет. А вы пока костерок разведите. Я угольком и нарисую.

– Вот еще возиться. У нас на тебя времени нет. Нам идти надо, – разворчался было Стас, но Кощей протянул Ксану нож и сказал:

– Срезай бересту. Мы подождем.

Его голос был резким, а взгляд, брошенный на брата, колючим.

– Тоха, ты чего? – удивился Стас.

– Отойдем-ка в сторонку, братишка. Поговорим, – не то предложил, не то потребовал Кощей.

– Как скажешь, – Стас широко улыбнулся и сделал жест рукой: мол, ты первый, а я за тобой.

Кощей повернулся к младшему брату спиной, сделал несколько шагов и вдруг услышал характерный звук. Маркитант замер. Сказал не оборачиваясь:

– Опусти ружье, Стас.

– И не подумаю. Дернешься, пристрелю. Если понял, кивни. А теперь отбрось автомат в сторону и повернись, только медленно.

Кощей выполнил приказ. Теперь он смотрел в сторону брата, но взгляд проходил насквозь, словно тот был пустым местом. Стаса аж затрясло от ненависти.

– Презираешь меня, да? Да ты… ты… – зашипел он. – Думаешь, я не понимаю, почему ты меня спас?

– Мой брат не может быть рабом, вот почему, – отчеканил Кощей, сделал крохотную паузу и добавил: – И трусом быть не может. И предателем. А ты предал ребят. Они погибли из-за тебя.

– И поэтому ты приговорил меня к смерти! Да? – Стас истерично засмеялся и окликнул бывшего товарища по плену: – Эй, Ксан. Ты знаешь, зачем мой брат спасал меня?

Гость из-за МКАДа пожал плечами. Он трудился, срезая бересту, и усиленно делал вид, что происходящее его не касается.

– Антон вытащил меня только для того, чтобы пристрелить самому! Ну не смешно ли? – Стаса колотил нервный смех. – У него такой извращенный кодекс чести, представляешь!

– У меня он хоть такой, а есть. А у тебя? – Кощей помолчал, а потом протянул к брату ладонь, на которой лежала зажигалка-домино. – Что скажешь на это?

– А! Откуда она у тебя?! – Стас переменился в лице, его руки, держащие дробовик, задрожали.

– У меня от разведчика-ворма. А вот откуда она взялась у тебя?

Стас не ответил. Его глаза воровато забегали из стороны в сторону, но он быстро взял себя в руки. Отчеканил:

– Разговор окончен.

– И что? Пристрелишь меня?

– Нет. В отличие от тебя, я в брата не стреляю. Поэтому мы с тобой прогуляемся к владыкинским дампам. Они за твою голову золотом заплатят. Так и сказали. Мол, отрежут тебе голову, взвесят и мне ровно столько же золотом отвалят, – издевательски протянул Стас.

– Это вряд ли, – себе под нос пробормотал Кощей и внезапно отпрыгнул в сторону.

Стас выстрелил. Дробь прошла выше плеча маркитанта, а он откатился колобком туда, где лежал автомат, схватил оружие – и выстрелил одиночным с колена.

Пуля вошла Стасу точно в лоб. Он умер мгновенно.

Кощей подошел к мертвому телу, опустился на колени и положил зажигалку младшему брату на грудь.

Вот и закончилась еще одна – многолетняя – «цепочка домино». Со смертью Стаса упала последняя «костяшка». А когда ж была первая? Шесть лет назад, когда Стас предал отца и забрал себе ту самую зажигалку?

Их батя говаривал, что все на свете подчиняется «принципу домино». От отца родятся дети, потом внуки, правнуки и так далее. Всё это «костяшки» одной цепочки. Зажигалка воплощала в себе данный принцип.

Семейная реликвия переходила по наследству с незапамятных времен и всегда принадлежала старшему сыну. Но передать ее Антону отец не успел. Младший брат решил изменить традицию…

Шесть лет назад батя вместе со своим отрядом попал в засаду во время рейда. Поговаривали, что кто-то из своих подставил их владыкинским дампам. Помощь пришла почти сразу. Но было поздно – никто не выжил. Нападавшие не успели забрать добычу. Драгоценный прибор ночного видения отца лежал рядом с телом, как и его рюкзак. Не было только их семейной зажигалки.

Антон тогда очень переживал потерю семейной реликвии, не зная, что пропажа совсем рядом – в кармане у младшего брата.

Первое предательство, которое сошло Стасу с рук и запустило злополучную цепочку событий. «Принцип домино» начал действовать, роняя «костяшку» за «костяшкой». Брат лгал, воровал, а когда попадался, искал защиты у Кощея. И тот защищал, расправлялся с обидчиками, убежденный, что на Стаса клевещут. Что не может его брат быть таким…

– Э… Антон… Кощей… – негромко окликнул маркитанта Ксан. – Карта готова. Можешь забирать подлинник.

– Что? – Маркитант будто очнулся. Небо уже алело рассветом. Оказывается, он просидел возле тела Стаса всю ночь.

– Карта, говорю, готова… – Ксан осторожно кашлянул и, запинаясь, предложил: – Могу помочь… это самое… ну похоронить…

Могилу копали молча. Она вышла необычайно глубокая – Кощей все копал и копал, словно не мог остановиться, пока Ксан не пошутил грубовато:

– Ты что, решил пробить туннель на ту сторону Земли?

– Нет. – Кощей словно вышел из транса. Положил тело брата на дно могилы, а потом, мгновение помедлив, бросил туда же зажигалку.

Вскоре посреди березовой рощи возвышался могильный холм.

Кощей отдал Ксану трофейный дробовик с патронташем, нож, флягу с водой, полоску вяленого мяса, затем собрал свои вещи и повернулся, собираясь уйти.

– Эй, погоди, – удивленно окликнул его Ксан. – Ты куда? А я?

– А что ты? – равнодушно переспросил маркитант.

– Ну как же, – растерялся Ксан. – Разве дальше мы пойдем не вместе?

– Нет, – покачал головой Кощей. – Ты заплатил мне за свою свободу. Я работу выполнил. Теперь все. Мы в расчете.

Он отвернулся и зашагал прочь. Ксан ощутил обиду. Ему казалось, что они стали напарниками, но, как оказалось, Кощей так не считал.

– Хоть бы «до свидания» сказал, – попенял спине маркитанта Ксан. Он вспомнил, как Кощей без колебаний послал почти пять десятков людей на смерть, но зато спас его самого, потому что получил за это плату, и добавил: – Верно тебя прозвали Кощеем. В самую точку попали. Ты законченная сволочь, Антон. Хотя твой брат прав: кодекс чести у тебя все же есть. Очень извращенный, но есть.

Кощей услышал его слова, но не ответил. Его мысли были заняты другим, раз за разом возвращаясь к изображению феникса в углу карты. Чутье подсказывало, что эта маленькая птица – первая «костяшка» в новой «цепочке домино». Рано или поздно она «упадет» и тогда… А что тогда? Этого Кощей не знал. И загадывать наперед не любил. Поживем – увидим. А пока пусть прошлое останется в прошлом.

Маркитант поправил ремень автомата и ускорил шаг, двигаясь по едва заметной звериной тропе.

Дмитрий Манасыпов

Кровавый пес

Немногим раньше:

Существо, сидящее в развалинах высотки на бывшем Новом Арбате, мягко шевельнулось, оставшись незаметным для охотничьей группы дампов. Те торопились, гнали перед собой человека в серой куртке, плохо заметной среди руин. На правом бедре человека бился пустой колчан.

Один из преследователей остановился, прижав к плечу арбалет. Человека в серой куртке бросило вперед и в сторону, а из плеча вырос хвост болта…

Существо с высотки спрыгнуло вниз, пролетев три уцелевших этажа, приземлилось и двинулось в сторону дампов. За спиной существа забил по воздуху крыльями темный плащ с капюшоном. Его высокая фигура (всего на голову ниже нео) тихо двинулась за семеркой убийц, загоняющих свою жертву.

Сейчас:

…Дампы свое дело знают туго. Противостоять семерке этих безумцев сможет далеко не каждый. Даже если этот «не каждый» из Кремля. Нет, в красно-бурой крепости живут далеко не слабаки. Такого про них ни за что не скажешь. Но сейчас оно неважно. Вон тому парню, убегающему от живых гнилушек, закутанных в тряпье, вряд ли поможет его выучка. Такова жизнь, ничего не поделаешь. Посмотрим за развитием событий, мало ли чего случится? Хотя конец и так предсказуем. Для всех – и разведчика, и дампов…

Потому что Герр Хаунд уже близко.

Гнилухи принялись за парня с душой, желая насладиться его последними минутами. Садисты, родившиеся такими не по своей воле и наслаждающиеся своим превосходством. Вряд ли человек из Кремля даст им спокойно убить себя. А я еще и помогу.

Замыкающая боевую семерку пара дампов успела что-то почувствовать, перед тем, как умереть. Ближнему я воткнул в затылок подхваченный на ходу обломок проржавевшего прута, торчащего из крошева бетона. Дамп качнулся вперед, выронив грубо откованный меч. Его товарища я ткнул на ходу подхваченным выщербленным клинком между ребер, пробив сердце. У кого-то другого такой удар мог бы и не получиться. Спасибо моему профессору, теперь для меня этот удар не кажется сложным. Гнилушка успел только хрюкнуть, прежде чем помереть.

Конечно, можно было бы открыть огонь из «стечкина», но зачем мне этот грохот, возникающий при стрельбе? Если мне так повезло, и прямо в руки пришел настоящий хомо из-за кремлевской стены (в чем нисколько не приходилось сомневаться, глядя на его габариты), не стоит привлекать внимание дополнительного противника. Их в округе хватает, йа-йа. Да и не так интересно убивать оставшихся дампов пулями, если уж честно.

На хрюканье и живописное блевание кровью разом обернулась тройка, шедшая посередине группы. Двое оставшихся дампов продолжали разбираться с человеком, сноровисто отмахивающимся коротким мечом. Ну-ну, майне либе камраден, давайте-давайте, весь в ожидании.

Арбалетчик собирался уложить болт в ложе и как раз натягивал «козьей ногой» тетиву. Воспользоваться таким шансом и попытаться продырявить меня, любимого, я ему не позволил. Копье их второго товарища, убитого мною, пришлось как раз кстати. «Гнилочеловек» осел на землю, но по пути попытался ткнуть меня алебардой, до этого болтавшейся у него на ремне через плечо. Вот крепкие, тойфельшайссе, чертово дерьмо, живут даже с полметром дерева и железа, торчавшего из затылка. Но запасы жизни у дампов все-таки ограниченные, и он все-таки помер, выронив алебарду на полпути. При этом дамп напомнил мне жука из коллекции профессора, что висела по стенам его кабинета, в рамочках за стеклом.

Компаньонов арбалетчика, раздухарившихся и попытавшихся порезать вашего покорного слугу на десять тысяч маленьких геррхаундов, пришлось быстро убедить во всей глупости данной затеи. Любимый топор, явно соскучившийся по крови всяких ублюдков, чуть ли не сам влетел в мою ладонь. Имеющий собственное имя скромный двулезвийный «рихтер», мой поблескивающий острыми полумесяцами «Палач», жаждал веселья. И я его предоставил в полной мере.

Дамп выгнулся в быстром прыжке навстречу, ударил граненым шестопером. Его встретил прямой удар ногой в пах. Что у них там вместо яиц, не знаю, не интересовался, но расчет оказался верным. Конечности у меня длиннее, удар сильнее, а место больное. «Гнилушку» согнуло пополам, при этом его шея точно подставилась под удар. Мой топор и я с ним, что совершенно очевидно, не отказались попробовать заточку «Палача». Та оказалась отменной, и башка дампа, крутясь и взмахивая обмотками грязных тряпок на лице, покатилась прочь.

Оставшегося представителя недомумий встретил бросок ножа, попавший тому в район правого глаза. Точнее определить не получилось, эта скотина закуталась в обрывки куда сильнее подохшего напарника. Но ему хватило. Дамп отвлекся – в отличие от «рихтера». Хрустнул череп, разваленный надвое, в стороны полетели грязно-серые ошметки вперемешку с ударившими кверху алыми струйками.

Со следующим дампом, орудующим чем-то древковым и странным, пришлось повозиться. Повозился даже до собственной крови, такие дела, доннерветтер.

Церемониться с последним дампом я не стал. Тем более что парнягу в сером они таки умудрились загнать в угол. Да и рука у него, рядом с которой воткнулся болт, не работала. Мой АПС быстро и громко кашлянул, выпустив короткую, на три пули, очередь. Практически обезглавленные тела чуть постояли и попадали на землю, лязгая оружием. Ну вот и все. Но если кто со стороны подумал бы, что завалить охотничью бригаду-семерку дампов легко… ну, думкопф, глупцов хватает. Даже в местном кусочке нашего личного ада.

Я прислушался, стараясь уловить малейший шум, выбивающийся из какофонии мертвой Москвы. Хотя называть ее мертвой крайне глупо. Живых и голодных организмов в ней хватает, и встречаться с кем-то из них, в довесок к дампам, мне не хотелось. Воин из Кремля, отползший к стене, вытянул в мою сторону меч. Я постоял, ожидая, когда кровопотеря и сильная усталость, легко читаемая по высохшему лицу и очень грязной одежде, возьмут свое. Случилось это чуть позже, чем ждал я, но раньше, чем явно думал бородатый здоровяк.

Клинок дрогнул, потом еще раз. Да-да, милок, это все кровопотеря, усталость и связанная с ними общая слабость организма взяли свое. Давай, роняй уже свою железяку, ни к чему она тебе больше. Я шагнул к нему, отбросив капюшон с головы. Ой-ей, майн готт, Господи, чего тебя так перекосило, камрад? С другой стороны…

Моя собственная рожа не радует меня самого, что уж говорить о других? Выдающиеся вперед надбровные дуги с густыми бровями, бородища, плавно переходящая в густую поросль у ушей. Черная жесткая грива в крупных косичках, убранная единым пучком за спину, клычища из-за темных губ. На кого, по мнению этого страдальца, смахивает такой персонаж, неприятный как на лицо, так и явно на внутреннее содержание? Вер ист дас – такой лохматый, с торчащими ушами, похожий на вставшего на задние ноги мифического зверя медведя? Ну да, ну да, речь о нео, о них, вшивых мускулистых ублюдках, склонных к каннибализму, убиению всего живого в округе, если живое не относится к племени. Да и это не всегда верное утверждение.

Разве что нос у меня подкачал. Не приплюснутый, с вывернутыми наружу волосатыми и широкими ноздрями, а совсем даже наоборот. Он у меня, надо же, предмет гордости. Никем не поломанный гордый горбатый клюв, хищный и красивый. Так, во всяком случае, мне как-то сказала дорогая марамойка, которую я снял после получения солидного куша у маркитантов на Савеловском вокзале. Еще ей понравилась другая часть моего организма, но это к делу отношения не имеет.

– Тварь! – Надо же, у него от ярости и меч рука взяла куда тверже. Еще бы, увидеть исконного врага так близко от себя… неужели он разницы не видит?

– Все мы твари в глазах наших творцов.

– Стой… – раненый глубоко, рвано и хрипло закашлялся. – Ты ж вроде не совсем нео?

– Не совсем. Только тебе оно без разницы.

– Отведи меня к Кремлю. Тебе заплатят.

– Нет.

Разговаривать дальше смысла не было, да и время все же поджимало. Живая часть нашего с ним общего мира скоро все равно почует запах свежей крови и доступного сладкого мяса.

В левой руке у меня лежал пузатый инъектор, стреляющий иглами-ампулами на приличное расстояние. Сразу два удобства: и жертва не дернется лишний раз, парализованная по рукам и ногам, и консервант, содержащийся в растворе, сохранит необходимую мне часть тела кремлевского воина. В том смысле, что приостановит все постлетальные процессы и даст возможность донести то, что необходимо, профессору. Коротко пшикнуло. Зрачки раненого расширились, когда игла вошла в вену на шее. Теперь подождем немного, хотя цайт, драгоценнейшее время, сейчас дорого как никогда.

Хорошая вещь, этот парализатор. Драться с кремлевскими дружинниками мне пару раз доводилось. И хотя вот этот парень недотягивал до них габаритами, но казался даже опаснее. Так зачем, скажите мне, тратить на него силы и время. Тем более что перед этим удалось неплохо размяться и потренироваться, нашинковав ни много ни мало, а целую семерку дампов?

На боку, держась на ремне через плечо и надежно закрепленный к бедру, дождался своего часа контейнер для биоматериала. Большой, он порой сильно мешал передвижению, но был просто необходим. Потому что профессору, постоянно проводящему исследования, всегда нужны новые клетки и прочая требуха. Сегодня вот ему вздумалось лично вытянуть информацию из кого-то из кремлевских разведчиков. На их беду, Вертер наловчился ставить камеры так, что даже незаметные пути хомо по округе стали ясны. Вот этот, смотрящий на меня стеклянным взглядом живой статуи, и попался. Йедем дас зайне, что еще сказать? Именно так – каждому свое.

Что самое главное для меня при сборе всего необходимого таким способом? Первое – встать правильно и удобно. Второе – приготовить контейнер, но крышку раньше времени не открывать. Криоген, как говорит Вертер, штука по нонешним временам в-е-е-е-с-ь-м-а-а-а дорогая. Третье – достать тесак и ударить всего один раз, четко и чисто.

Вот за что мне нравятся нео и кремлевские воины, так это за длинные волосы. Мне ведь от них нужна только голова, а ее надо держать во второй руке. Тыкву осма там или шама так просто в ладони не удержишь, скользкие и гладкие, бррр, неприятно даже. То ли, мило дело, шевелюра вот этого крепкого гридня, или как там они себя сами называют. Сразу видно, что питание у ребят куда лучше, чем у любого другого местного жителя. Ровные, крепкие кудри, само оно то, натюрлих.

Кремлевский воин сидел, не мог пошевелить ни рукой, ни ногой. Сильная хрень в ампулах, ничего не скажешь. Удар вышел на славу, увернуться от ударившего вверх короткого алого фонтана я успел, но на плащ несколько капель все-таки попало. Хороший у меня плащ, длинный кожаный плащ, не такой удобный, как куртка этого гридня, но мне нравится. В мертвой Москве сложно не испачкаться в разном шайссе, но грязь мне как-то не по душе. Так что дерьмо, что настоящее, что вот такое, уже прекратившее свистать из рассеченных сосудов, не по мне. Для защиты от грязи плащ подходит как нельзя лучше. Да и не промокает под дождем, йа-йа, весь покрытый коркой из засохшей крови и подкожного сала, порой выпускаемого мной наружу из разных тварей.

Крышка контейнера с тихим шипением встала на место, жадно чмокнув напоследок вытравляемым воздухом. Всех тонкостей работы с отрубленными головами, после того как они оказываются в бункере профессора, я и близко не знаю. Но уж кому-кому, а ему не привыкать оживлять то, что должно быть мертвым. Да еще и разговаривать с ним, вытягивая все необходимое с помощью собственных знаний и используемых хитрых препаратов своей лаборатории.

Так, дело сделано, пора возвращаться. В мой не родной, но такой уютный бункер. С его низкими проходами, коридорами и дверями, за которыми спрятано столько ништяков, что, узнай про них кто среди маркитантов, нео или кио – штурма нам не избежать. Натюрлих, так оно и есть. Хотя не хотел бы я оказаться на месте тех, кто решится штурмовать неприметные развалины большого здания близ Лубянки. Боль, огонь, сталь и свинец – вот что ждет их на входе. Ну а на выходе продукт всегда оказывается один и тот же.

Фарш.

Намного раньше:

– Рран, куда делся хомо? – Нео принюхался. – Ты его упустил, слабак?

– Я его не упускал, Варран! – рявкнул в ответ пегий, с одним глазом лохмач, казавшийся рядом с вожаком заморышем. – Я привел вас сюда! Вы не смогли даже взять запах, я почуял! Я…а-р-р-р-г-х-х…

Варран подтянул к себе следопыта. Рран захрипел, засучив крепкими кривыми ногами. Длинный пальцы вожака шутя ломали жирные шеи кормовых, и теперь незадачливому нео стало страшно. Но вожаками даже у нео становятся не только за сильные мышцы, нет. Ума и хитрости Варрану доставало, и убивать лучшего разведчика и нюхача клана он не стал.

– Ищи лучше, Рран, ищи!

За голову странного хомо, похожего на нео, вождь давал награду: стальной кремлевский меч и двух молодых самок. Свою новую жену Варран убил неделю назад – разозлился, когда та случайно дернула клок шерсти, ища блох. А до этого не принесла ему поесть. А до того загляделась на молодого воина из соседнего клана, приведшего нескольких кормовых. Сейчас вожаку группы хотелось женщину, потому он так настойчиво и искал хомо, пахнувшего почти как нео. Но дурак Рран потерял след.

– Варран, я нашел вот это. – Подошедший к ним хмурый нео показал маленький обрывок выделанной кожи. – Похожа…

Вожак не ответил. Кожа и впрямь смахивала на ту, из которой у полухомо сделана одежда.

– Где?

Воин ткнул в сторону незаметного проема между двух сложившихся пополам зданий. Варран в несколько прыжков оказался там, осторожно принюхался. Опасностью не пахло, но зато след того чужака в длинном плаще чувствовал он сам. Вожак присмотрелся, привыкая к темноте. Узкая полоса потрескавшегося асфальта вела вниз.

– Все за мной, арррр, вниз. – Вожак уже ощущал в руках горячую молодую плоть самки. Той, со светлой шерстью и широкими бедрами. – Быстро!!!!

Десять воинов, даже кривоногий Рран, бросились вперед. Трое запалили разумно прихваченные факелы. Спускались долго, перебирались через обвалившиеся перекрытия, осторожно обходили темные провалы «гнойников», густо выходящих наружу.

Варран за спинами своего отряда никогда не прятался, в открывшуюся черную пустоту шагнул первым. Нога хрустнула потемневшими обломками. Сзади напирали воины, вожак пошел дальше, хруст стал сильнее. Рран замешкался у входа, водил носом, тянул воздух.

– Сюда! – рыкнул Варран. – Он трусливый, как хомо.

Рран шагнул в низкую рукотворную пещеру, косясь по сторонам. Варран наклонился, поднес факел к выщербинам и странной трухе на полу. Один темный комок, второй. Пальцами взял невесомую пыль, поднес к лицу. Пахло старым, давно умершим железом. Варран повел факелом вокруг, осветив сколько возможно пространство.

Старые кости, ржавчина и сажа… Вдруг вожак, за толстым черепом которого скрывался какой-никакой, а ум, дернулся в сторону выхода. Смерть неожиданно пахну́ла на него холодным трупным запахом, заставив вздыбиться густую пепельную шерсть.

Но было поздно.

Бронеплита, закрывающая вход, упала со скоростью удара боевого топора. И так же, если не страшнее, рассекла на две половины Ррана, тоже рванувшего назад. Автоматические четырехствольные установки, когда-то снятые с боевых вертолетов, ударили разом, по три с кажой стороны. Отряд Варрана за половину минуты превратился в кучу еще живого и окровавленного мяса.

Последним, что увидел вожак, стали багровые языки пламени, заполнившие все вокруг.

Сейчас:

Лампа под потолком трещала, но светила хорошо. Правда, она погасла сразу же после того, как я прошел дальше. Дас гут, и правда, очень хорошо, когда все работает как надо. Автоматику Вертер настроил отлично, экономил, сукин кот, энергию реактора. И верно, он не вечный, разве что на биомассу его переводить. Так мне оно не надо. Почему? Угадайте, кому доверят поставки двуногого топлива, если что случится с реакцией внутри громадного устройства в самом сердце бункера? Мне, натюрлих. Как будто мне больше заняться нечем.

Следующая дверь встала на место, загерметизировав проход. М-да, надежно-то как все делали, йа. Сколько лет прошло, а оборудование работает и не ломается. Порой Вертер ремонтирует какую-то мелочь, но в целом – просто вундербар шён, прекрасно и превосходно.

Бункер место своеобразное. Размеры у него потрясающие, и сдается мне, что видел я в нем от силы процентов пятнадцать. Остальное для меня закрыто. Ничего не поделаешь, Герр Хаунд, знай свое место. Если ты охотничий пес своего хозяина, то и место тебе не в гостиной. Доннерветтер, тойфельшвайссе, порой такое положение вещей злит. Но эта цена за многое из того, что у меня есть.

Бункер должен был принять в себя батальон спецназначения, часть командования округа и семьи военных. Но в нем сейчас живут всего трое. И ни один из них не является человеком, даже профессор. А по костям людей, сумевших добраться к бункеру через стальной вихрь снарядов и ракет био, пламя бомбардировки и последний, самый страшный удар, я прохожу постоянно, возвращаясь из города. Иду, курю первую сигару, завершающую очередную вылазку или охоту. Смотрю на них и думаю о том, что мне повезло.

Где я родился и от кого появился – не знаю. Вертер сказал, что меня нашел он сам. Вышел на разведку, а вернулся с почти переставшим орать новорожденным. Как меня не съели, вот что интересно.

Кстати, Вертер – киборг. Он всегда ходит в плотном рабочем комбинезоне, как требует Головач. Вертер с ним не спорит. В отличие от меня.

Благодаря этим двум… эм, созданиям, я выжил. И не просто выжил, а стал тем, кем стал. Хотя, если честно, становился им очень болезненно. Да что там, боль оказалась адской. Такое вот шайссе.

Намного раньше:

– Заткни ему пасть, Вертер! – Голос мерзко проскрипел над ухом, пробившись даже через мой крик. – Быстро!

В рот, неприятно отдавая медикаментом, воткнулся толстый кусок марли. Ткань тут же стала соленой, впитав кровь из прокушенных чуть раньше губ. Если во рту оказалась заглушка, то станет еще хуже. Неужели нельзя сделать так, чтобы было хотя бы не так больно?!

– Готовь зажимы и раствор номер семь, – профессор прокатился к невидимому шкафу. – Вводи для начала десять кубиков.

Только бы не дальний шкаф, только бы не дальний… Дверца хлопнула именно в том углу. Через минуту в вену на правой руке воткнулась игла. Чуть позже внутри начал разгораться огонь, через еще минуту пламя боли сожрало меня полностью, от пяток до наконец-то вылезших настоящих клыков на верхней челюсти. Момент, когда щелкнул внутренний выключатель, я как всегда проморгал.

– Хаунд… – Глухой механический голос Вертера донесся откуда-то из-за ватной пелены перед глазами, еле пропускающей свет. Я даже успел немного испугаться за собственное зрение, пока киборг снимал с моих глаз повязку. По глазам сильно резануло – так, как никогда ранее.

– Посмотри на мою руку. – Вертер растопырил три пальца. – Сколько…

– Три. Дай попить… – прохрипел я ему в ответ ссохшимся горлом. – Все нормально.

– Нормально? – Бездушная машина издала скрип, похожий на смешок. – Я не включал освещение.

А, точно, что-то я вижу как-то странно хорошо… В полнейшей темноте.

Сейчас:

Профессор Головач – громадная металлическая коробка, раскатывающая взад-вперед на колесах с мягкими шинами. В середине этой коробки находится то, что осталось от когда-то целого профессора, – голова, почти полностью защищенная углепластиком, кевларом и сталью с добавлением чего-то там. Наружу торчит только лицо. Все остальное скрыто всякими там трубками, кабелями и прочим оборудованием, поддерживающим ее в живом состоянии. Раз в месяц Вертер запирает хозяина в одном из закрытых помещений, откуда тот выкатывается спустя трое суток, прямо-таки помолодевший и снова строящий злобные планы в огромном количестве. Забыл сказать, что мой шеф – гнида с большой буквы, мерзкая двуличная мразь, жаждущая для чего-то власти и поклонения. От кого только? От нео или шамов? Так это вряд ли.

И подобрал меня его верный киберслуга исключительно как интересный образец. Это мне сказал сам Головач, сразу же, как только моя маленькая тогда головенка начала что-то соображать. Интересный образец…

Матерью у меня была женщина хомо, отцом – нео, если верить словам консервной банки с говорящей головой. Шерсти, как у родителя, у меня нет. Ну не весь покрыт ей, во всяком случае. Сдается мне, что папашка мой был знатным воином. Потому что слишком уж большим я вырос, всего лишь чуть уступаю нео. Если учесть кровь хомо, текущую во мне, так отец был явно не замухрышка.

Мое прекрасное детство прошло здесь. Книги, файлы, обучающие программы с информационных кристаллов. В промежутках между ними, пытками в операционной и наукой выживания я играл. Автоматами, пистолетами, ножами. Вертер гонял меня взад-вперед по огромному пространству подземного гаража, где стояли на полной консервации несколько бронемашин. Стоило мне сильнее увлечься неполной разборкой АК-109, эта механическая тварь подкрадывалась и нежно проводила по худенькой детской спинке концом плазменного резака. Зато теперь вряд ли кто подберется ко мне ближе, чем метров на пятьдесят. Все это пригодилось, когда я вышел в город и начал сталкиваться с населяющими его новыми жителями. И в первую очередь, со своей мохнатой как бы родней.

Нео меня… мягко говоря, не любят. Смотрят как на мерзость и постоянно дают об этом знать. Только вот мне наплевать на их мнение. Я-то знаю, что кроме него есть еще кое-что. Эти волосатые вонючие твари боятся меня, полукровку. Есть за что. О, да, есть за что…

Намного раньше:

– Сдохни, хомо! – рыкнул серый здоровяк с рыжими подпалинами на груди. – Убью!

И ударил толстенной дубиной с торчащими из нее кусками заостренных железных прутьев. В победе своей он не сомневался, будучи одним из первой десятки бойцов племени.

Он ошибся. Странный пришелец, потревоживший покой часовых, сильно смахивал на нео, правда был меньше, щуплее и пах как человек. У него не было таких громадных валунов мышц под толстой шубой, острых клыков и высоченного роста. Но здоровяка с дубиной этот хомо (или кто он там был на самом деле) убил тремя ударами. Пропустил мимо выпад, со свистом разрезавший воздух, сместился вбок и ударил ногой в колено противника. Кости сухо треснули, лопнули и сломались. Нео, припав на колено, взмахнул еще раз оружием, выплюнул тягучую слюну.

Странный хомо увернулся, рубанул широким тесаком, выхваченным из-за спины, закрытой длинным и потертым серым плащом. И пока лапища его противника, еще сжимающая дубину, падала на землю, правой рукой хомо выдрал кусок горла караульного.

Двое часовых, заревевших от вида крови товарища, бросились на пришельца. И зря. Махать сталью человек не стал. Срезал здоровяков двумя короткими очередями АПСа, молниеносно выхватив его из набедренной кобуры.

– Стоять! – Жуткий, с присвистом голос человека заставил вздрогнуть остальных часовых. – К вождю мне надо. Это у него украли меч?

…Непонятный хомо ушел из стойбища не скоро. Племя входило в клан Рренга, где у вождя племени Руррка были свои серьезные привилегии. А кроме привилегий еще был у него красивый и очень острый меч, сделанный из куска откованного рельса. Его вождь взял с тела бродячего маркитанта и очень любил. Меч украли. А неведомый пришелец пообещал найти и вернуть. Плату называть не стал, сказал, что попросит услугу.

Хомо, сам себя называвший Герром Хаундом, вернулся на закате следующего дня. И вернул вождю Руррку его клинок. А услугой пользоваться не захотел, как и тремя предложенными самочками нео. Ушел и пропал. А на следующий день в стойбище нагрянул сам вождь клана Рренг, грозный, плюющийся во все стороны и требующий к себе Руррка. Сердце незадачливых вождей грозный хозяин клана обычно поджаривал и ел.

Но в этот день повезло всему стойбищу. Незнакомец вырезал две семьи из клана Крагга, а его Рренг не любил. Молодой тогда еще вождь оставил жизнь Руррку и его племени, но забрал все ценное. С Краггом ссориться он пока не хотел и подарил тому, на всякий случай, два хороших меча, снятых с кремлевских дружинников, и трех самочек провинившегося племени. Тех самых, от которых отказался Герр Хаунд. Но сначала Рренг вырезал им языки. Чтобы не проболтались о незнакомце. И начал усиленно искать встречи с ним.

Только Герр Хаунд пришел к нему сам, без приглашения.

Сейчас:

Сколько же дней прошло с того времени… Мои услуги стали нужны многим. Я был неуловим, как сумасшедший робот-серв Джо, и неотвратим, как последствия заражения нанобешенством. Будущее, для которого меня готовила живая голова на колесах, быстро превратилось в настоящее.

– Что с тобой? – Вертер продолжал штопать мое плечо. – Семеро гнилых дампов чуть не вывели тебя из строя. Тебе надо пройти полное обследование и курс некоторых препаратов для улучшения реакции.

– Данке. – Тоже мне, эскулап. Каждый раз после его курсов голова раскалывалась несколько дней. – И к тому же чуть не вывел меня из строя один-единственный дамп. Что касается обследования, я уж сам как-нибудь.

– Это решать профессору, а не тебе. – Киборг вкатил мне несколько кубиков противостолбнячной сыворотки. Плечо тут же заныло, налившись тупой болью. Вот это он сделал верно, заразу подцепить в схватке с дампами проще некуда.

Спорить с Вертером не хотелось. Пусть и имитирует живое общение, но машина, она и есть машина. Самое важное для него – выполнение вложенной программы, остальное – по барабану.

Недавно я нашел небольшой командный пункт. Из трех найденных захоронок вакуумного хранения две оказались с глупыми и ненужными инструкциями по действиям при ядерном ударе. В третьей обнаружилось сокровище: три бутыли коньяка и упаковка сигар. Спичка чиркнула о ноготь большого пальца, туго скрученные табачные листы сладко запахли, раскуриваясь.

– Ты всегда игнорируешь то, что я тебе говорю про антисанитарию. – Киборг лязгнул ножницами на лотке. – Это меня не устраивает, но деваться некуда. Ты всегда притаскиваешь с собой заразу, и я с этим мирюсь. Но зачем курить здесь, скажи мне, Пес?

– Их либе цигаретте. – Ни капли не вру, люблю это дело, тем более что мой организм чистят регулярно. – Но редко, чтобы нюх не портился.

– Лучше бы ты его не терял. Чем это тебе так распороли руку?

– Хитрое устройство. Копье с изогнутым жалом.

– А… – Киборг латал мое бедную плоть со скоростью выстрелов пулемета «Печенег». Если не быстрее. – Совня.

Вот откуда киборгу это знать? И зачем? Ходячая энциклопедия нужного и не нужного. На любой вопрос всегда готов ответ.

– Дай витаминок, битте.

– Тебе выдано в начале недели две полные тубы. – Вертер прыснул на свежезашитую рану аэрозолью. Гнида силиконово-металлическая, ведь знает, что больно. – Перерасход сложно восстанавливаемых медпрепаратов запрещен.

Спорить с жестянкой бесполезно и бессмысленно, он же с задачами в процессоре. Нет так нет. Вертер витаминок не дает… Хаунд сам найдет их и возьмет.

– Голову ты принес хорошую, – Вертер замотал несколько последних разрезов на предплечье. – Профессор уже работает с ней.

– Дас гут, очень рад этому обстоятельству. Их гее к себе в каморку.

– Твое произношение ужасно. – Киборг поправил узел забинтованного локтя. – Я говорил тебе это неоднократно. Твои попытки освоить баварское наречие хохдойча приводят к одному и тому же результату. Нулевому. Понимаешь?

– Ауфвидерзеен, майне фрёйнд.

Киборг ничего не ответил. Ему вообще-то все равно, если разобраться. Хочется мне разговаривать с ним на ломаном немецком, так пусть меня… чем бы дитя ни тешилось. Профилактику он провел и принесенный образец обработал даже раньше меня. Поесть соображу сам, одежда в стирке, значит, можно отдохнуть.

Моя каморка ждала меня привычным порядком и чистотой. Там, на поверхности, ты можешь делать что угодно, хоть в грязи кататься и радоваться своему свинству. Но дома будь добр – все содержи в порядке и чистоте. Первое правило неписаного кодекса Кровавого Пса: не сри там, где ешь.

Есть не хотелось. Наружу по плану только послезавтра, можно и побаловать себя, просто подрыхнув. Вот почему, скажите мне, умник-профессор-голова-на-колесиках, упаковываясь в бункер, не подумал о чем-то другом, кроме самого необходимого? Что мешало взять с собой не только майки защитного цвета, а хотя бы что-то цветастее?

Я лег на кровать, закрыв глаза. После инъекций и медицинского вмешательства Вертера всегда хотелось спать. А мне хотелось подумать и не сразу провалиться в сон.

Сейчас профессор вытягивает из принесенной головы, корчащейся под электричеством и введенными препаратами, необходимую информацию. Пусть его, великий злой гений. Не знаю, что он там плетет за козни и интриги. Пока что мне наплевать. В конце концов, именно этой старой мрази я обязан собственной жизнью. Поэтому и убью его очень быстро.

Все просто. Я ненавижу его. Я много кого и чего ненавижу. Почему? Все еще проще.

Я ненавижу нео, потому что кто-то из них изнасиловал мою мать, родившую такого выродка, как я. Ненавижу их за вечную вонь, за постоянный голод, за вопли их караульных, которые мешают спать.

Я ненавижу профессора за то, что он пять долгих лет издевался над моим бедным телом. Если эта мразь считает, что, сделав из меня машину для убийства, он заработал прощение, – пусть себе ошибается. Когда поймет свою глупость – будет поздно.

Вертера я ненавижу за компанию с профессором и мое детство.

Также я ненавижу маркитантов, факельщиков и прочую шелупонь погибшего города. Продажные твари, корчащие из себя хомо, хотя сами такие же людоеды, как и нео. Только хуже, потому что жрать представителей своего вида – одно, а торговать ими и предавать их – совсем другое. Я считаю, что первое честнее. Поганые лицемеры, обожаю убивать их.

Но больше всего я ненавижу тех, кто живет за кремлевской стеной. О-о-о, этих дружинников в сверкающих доспехах на чудовищных фенакодусах я ненавижу всей своей душой, если она у меня имеется. За то, что они сильные. За то, что они выжили, ничуть не изменившись за сотни лет под губительным действием радиации, Полей Смерти и кислотных дождей. За то, что они – люди.

И мне очень хочется побывать там, за высокой стеной, ой как мне хочется этого. Пройтись внутри, вооружившись чем-то крупнокалиберным и с большим запасом патронов, выкашивая этих дружинников одного за другим. А еще лучше – убивать их в честном бою, снося напрочь головы топором, выпуская парящие внутренности кишкодером, вспарывая горло и выпуская кровь. Да, о да, именно этого мне и хочется. Но все по порядку и в свое время. Пока что ничего из желаемого мне не светит.

Профессор не дурак. Во мне живут несколько тысяч, а может быть, и миллионов маленьких созданий. Наноботы, отвечающие за поддержание его самого лучшего творения в наилучшей форме. Каждые две недели их заменяют, потому что мелкие твари склонны аннигилировать. Аннигилируют они, умру и я. Один раз я пытался уйти, еле дополз назад. Подозреваю, что вполне можно сделать так, чтобы я не зависел от наноботов. Просто таким образом профессор перестраховывается, боясь потерять меня.

Сон пришел сам собой, прогнав в сторону ненужные мысли. А когда я проснулся, мне стало не до них. Пусть и на какое-то время всего-навсего. Закончилось оно очень быстро, сразу после красного мерцающего света над дверью. Старая железяка зачем-то меня звала.

Дошел я к нему не очень быстро. Сам виноват. Обещал, что сделает сортир в моем отсеке, и забил на это дело. Так что теперь пускай ждет.

– Смотри.

Вертер показал мне на монитор. Киборг регулярно проверял все установленные им камеры, и работали они замечательно. Эта вот, к примеру, показывала угол дома на Новом Арбате. Но не просто дома, а места, где один из моих посредников оставлял сообщения о встрече. И условный знак четко бросался в глаза. Так что вместо отдыха мне придется переться куда-то в город.

– Выходишь? – Профессор неслышно подкатил сзади. – Хаунд, нам необходимы связи с маркитантами.

А то без него оно неизвестно, ага…

– Йа. Мне будут нужны кумулятивные заряды к гранатомету. Вертер, ферштеен?

– Сейчас тебе. Лучше возьми с собой больше патронов, еды и медикаментов.

– Найн, дас ист нихт безондерс гут. Гранатомет мне необходим для выполнения задания. И, кстати, как насчет витаминок?

Поливитаминный комплекс был вручен мне так, что стало ясно – теперь я должник Вертера минимум на полгода. Ну и хрен с ним.

* * *

А снаружи расцветал новым утренним цветом день. Здесь у нас любой его промежуток просто прекрасен и безумно романтичен. В первые и робкие часы заново родившегося дня как-то по-особенному сильно ощущается собственная гармония с окружающим миром.

С утра на крошке, оставшейся от асфальта, легко обнаружить дивный натюрморт из полуобглоданного тела еле определяемого вида и происхождения. Разве не чудесен вид всех оттенков красного, раскинувшийся перед вашими глазами сразу же после выхода на свежий воздух? Или запах, тянущийся с той же стороны, что получается при полном или частичном распотрошении кишечника?

Как мила и очаровательна панорама, открывающаяся взгляду ранним утром. Обожаю смотреть на чудеснейшие развалины некогда одного из величайших городов мира. Эти торчащие вверх остовы высоток с провалами окон, поросшие крыш-травой. Любоваться грациозным полетом одинокого рукокрыла, летящего по своим делам. Эти взмахи кожаными парусами и сам грациозный стиль полета, напоминающий пьяные движения загнанного в угол хоммута… А он, кстати, вряд ли долетит. Вон, вслед ему величаво ринулись вдогонку трое его родственников. Понятное дело, где еще поутру найти завтрак?

Люблю этот мир. Место, где ты сам решаешь свою судьбу и делаешь ее собственными силами. Вертер сватал мне больше жратвы и боеприпасов, тупая конструкция. Зачем? Довоенная мудрость говорила: чтобы выжить в лесу, нужны веревка, топор, соль и спички. Веревка у меня есть, соль не нужна, сырое мясо вполне себе идет без нее, топор висит на боку. Хороший топор, заточен на славу, рубит все: что дерево, что кость, порой и металл, не особо толстый. Со спичками не срослось, вместо них у меня небольшой плазменный резак. За него с любого человека или мутанта здесь запросто снимут голову. Только я же не любой.

Ну да, еще у меня с собой есть фляга с водой, АПС в кобуре, необходимый запас медикаментов, шестизарядный барабанный РГ-6 и тридцать кумулятивных ВОГов к нему – Головач додумался, как превратить обычную гранату в бронебойную. С биороботами, шарящимися здесь взад-вперед, не пошутишь. Ну а поесть я и так себе найду.

* * *

Так, что у нас тут? Кому потребовался Герр Хаунд? Кто готов оплатить мои услуги?

Знак был свежий. Три разбросанные точки означали, что я очень сильно понадобился темным, или, как их еще называют, черным маркитантам. Раз так, то, значит, Хитровка. Не самый близкий путь, а деваться некуда.

Уже подходя к базе темных, в глаза бросились следы недавней бойни. Интересно, что же тут такое творилось? Если прикидывать, так пара дней прошла. Имеет ли это какое-то отношение к моему вызову?

К Хитровке, как и обычно, я подошел не прячась. Сейчас оно совершенно ни к чему, мало ли что причудится караульным на башнях? Особенно если и на самом деле имела место быть какая-то серьезная заваруха. Особой меткостью торгаши никогда не отличались, на дальних-то дистанциях уж точно, но глупо рисковать из-за этого ни к чему. Шальная пуля прилетит сама по себе, а потом мне и наноботы не помогут. Раскину мозгами хорошенько… по земле – и все.

– Стой! – заголосил с вышки часовой. – Кто такой?

Я откинул капюшон плаща, посмотрел ему в глаза. Малый вздрогнул, крепче перехватив цевье самозарядной винтовки Токарева.

– Мне к старшине.

– На месте стой, стрелять буду! – Часовой начал меня утомлять. – Кто такой, спрашиваю? Мутант?

– Я тебе сейчас глотку вырву. – Я не выдержал и пообещал кару этому надоедливому часовому. Откуда такие тупицы берутся? – Сказал же, что к старшине.

– Что за крик? – На стене возник Рвач. – А, здорово. Эй, приоткройте ворота, ко мне человек.

Сваренные плиты, заскрипев двумя большущими роликами, чуть отъехали. Ровно на то расстояние, чтобы мне протиснуться. Чего, интересно, опасаются маркитанты?

Рвач, как всегда хмурый и в здоровенном шлеме «Орех», ждал меня внизу. Мотнул головой, приглашая идти за собой, и пошел к жилому корпусу Хитровской крепостцы. База-то у них явно не тут, но укреплена фортеция неплохо. Абы как ее приступом не возьмешь, тем более если штурмуют нео. Вот добавь к ним парочку боевых «Чинуков», как совсем недавно у Кремля, и все, аллес капут торгашам. Хитровка, пусть у нее есть аж целых два работающих «Утеса», такую атаку не сдержит.

А я вот в одиночку, приди мне в голову такая блажь, скорее всего, смог бы пробраться куда угодно. Есть тут пара мест, с которых этот кундштюк можно проделать легко и красиво. Либо взобраться на левую башню задней стены, либо зайти справа и пролезть через водосток. Обычный человек и мутант вряд ли смогут там пройти, как-никак выходит наружу подземная токсичная река, а вот я б смог. Потому как в отличие от стандартного врага темных у меня есть весьма надежный костюм высшей степени защиты. Ну, время покажет, что случится раньше: наступит надобность в проникновении к маркитантам или мне просто станет скучно.

Рвач протопал по лестнице наверх, двинув прямиком в незаметный коридор. Я завернул за ним, и сразу же после поворота в грудь мне уперся ствол ПК, выглядывающий через амбразуру в сложенных друг на друга мешках, набитых песком.

– Пропустить. – Рвач остановился, мрачно смотря на трех караульных. – Я сказал!

– Распишитесь. – Один из них, невысокий крепыш, протянул ему тетрадь, сшитую из толстых кожаных листов. – Под вашу ответственность, старшина.

Вас ист дас?! Чтобы внутри собственной крепости старшина расписывался за что-то? Интересная хрень нарисовалась, ничего не скажешь.

– Эй, Рвач!

– Ну чего тебе-то? – Старшина повернулся ко мне. – Пойдем.

– Это вот что? – Я ткнул пальцем в сторону пулемета. – Подстава?

– А, это… – Рвач сплюнул. – Ты нам нужен, так что не бойся. Хотя… ты ж и так не боишься?

– Нет. Смотри мне, старшина.

– Смотрю. Пошли, тебя очень сильно хотят видеть.

Ишь чего, видеть меня хотят. Когда проходил мимо пулеметчиков, те покосились, не скрывая готового к стрельбе оружия. А это вы, мужики, зря. В такой тесноте, скорее, друг друга перестреляете, а толку не добьетесь. План атаки (ни в коем случае не защиты) сложился в голове сам собой.

Ближнего ударом ноги в пах отправить на пулеметчика, сопроводив броском ножа тому под челюсть. Когтями правой руки (я же не говорил о том, что мой паскуда-родитель оставил мне в наследство нехилые когти) по горлу второму. И пока тот будет фонтанировать кровью – пальцами левой руки проткнуть Рвачу глаза. Первого же караульного, что явно успеет вскочить, ухайдакать топором. Он же у меня двулезвийный, коротким ударом снизу аккуратно рассекаем ему гортань, кадык, нижнюю и верхнюю челюсти с носогубным треугольником и – вуаля, вгоняем металл в мозг. Дас ист фантастиш и вундербар шёйн просто какие-то, а не план.

Парни в черных комбинезонах, скорее всего, что-то поняли. Старший весь аж напрягся, вплоть до капель пота на лбу и вцепившейся в рукоять тэтэшника ладони. Я хмыкнул и пошел к начавшему закипать Рвачу. Похлопал его по плечу и двинул в сторону двери, что предварительно открыл еще один незнакомый маркитант, возникший из-за второго мешочного бруствера в коридоре.

Сам Рвач зашел следом за мной, почему-то сняв свой неразлучный шлем.

– Вот он… – Ба-а-а, что это старшина такой весь тихий? Кого тут принесло в Хитровку такого важного? – Герр Хаунд, гос…

– Свободен, – один из двух сидящих за столом мужиков прервал его не церемонясь. – Распорядись, чтобы нашему гостю принесли пожрать.

Ишь, какой партайгеноссе-то, а? Лампы на столе у этих двоих стояли так, что не присмотришься, кто да что. Но мне и так было видно, если уж честно.

Первый, что говорил со старшиной, – высокий, худющий. Кости да кожа и сивый ежик волос, торчащий вверх. Второй – полная противоположность. Невысокий и широкий, совершенно лысый боевой колобок. Весь такой из себя хмурый и подозрительный. Надо же, никак и верно я угадал. Пожаловали в Хитровку важные маркитантские чины. Дас ист интерессире, слово чести. Но есть момент еще интереснее. И момент этот сидит в самом углу, за ширмой, делая вид, что его нет. Хотя я и так могу сказать, что мылся дядя с неделю назад, ел на обед мясо и пил непонятного происхождения самогон.

– Не пожрать… – Я плюхнулся на готовый для меня стул. – Ессен – едят люди, фрессен – жрут свиньи. Понимаешь?

– Чо? – Худой недоуменно вытаращил глаза.

– Ай, ладно. Скажи своему третьему камраду, чтобы выходил уже. И посоветуй не пить спиртное сомнительного способа изготовления. А то такое ощущение, что настаивали его на кишках осмов.

– Хорош… – протянул боевой колобок. – Не врали.

– Смотря что не врали, йа? – Ага, вот третий и вышел. А чего это у меня так странно засвербило в висках, майне херрен? – Так кто вы такие?

– Мы принимаем решения. – Худой задымил. Вот, к слову, интересно, откуда у них табак? Ведь смолит трубку, а не сохранившиеся где-то в захоронках сигареты. – Нам нужна помощь хорошего спеца. Говорят, что ты один из лучших.

– Йа, есть такое дело. Только вопрос в том, надо ли оно мне?

– Начнем с самого дела или с оплаты? – Колобок выключил одну из ламп. Верно-верно, зачем нам эти дурацкие фокусы в стиле гехаймстаатполицай.

– С дела, натюрлих.

Худой переглянулся с товарищами, выбил пепел из трубки в патронный цинк.

– Из Хитровки кто-то выкрал старшину Геда. Убил двоих караульных, а еще раньше – парня из каравана. И ушел, натравив на погоню рукокрылов.

О как, надо же! Такого я еще не слышал, а слышать пришлось многое. Чтобы прямо из крепости умудриться умыкнуть не кого-то там, а одного из старшин… хм. Кое-какие смутные подозрения в голове уже закрутились, но пока им не время. Но работа явно интересная и высокооплачиваемая. Да и кажется мне, тьфу-тьфу, что в довесок к полноценному материальному вознаграждению есть шанс получить бонусом кое-что намного ценнее. Посмотрим, вдруг ошибаюсь?

– Нам нужно найти эту сволочь, а ты можешь это сделать. – Колобок уверенно рубанул воздух ладонью. – Притащить его живым сюда, а дальше дело наше. Оплата на выбор: золото, патроны, бабы, но в пределах разумного. За живого больше, за мертвого – будем торговаться.

О как! Уверены полностью, что я не откажусь. Хорошо. Значит, сейчас самое время поторговаться. Понять этих хмурых дядек вполне себе можно. Авторитет их подорван серьезно, шутка ли, такое провернуть? Значит, что и требовать можно многое.

Оно, рихтих, золото хорошо, конечно. Да и от бабы кто откажется, тем более что у «темных» генофонд сохранился куда лучше, чем у нео или кормовых. Вот только куда мне ее девать – солить, что ли? Схроны мои, они и есть схроны, а домой ее не потащишь. Профессор же, вытеки у него вся тормозуха, наверняка тут же ее на запчасти разберет ради науки. Оружие, патроны? Этого добра у меня хватает, да и не стоит слишком сильно надеяться на огнестрел сейчас, в наше непростое время. Без мышц, реакции, скорости и мозгов любой огнестрел – простая палка, не более.

– Цена у меня есть.

– Говори, – чуть ли не хором выпалили маркитанты. Эвон как их приперло-то, родимых. Не иначе как еще большие шишки среди торгашей дали этим уберменшам весьма куцый отрезок времени на поимку неведомого пока супостата.

– Золото я возьму, договоримся. Но мне куда интереснее ваш молчун и любитель шнапса. Ты, дружище, не нейромант часом?

Кривой на один глаз молчун довольно осклабился. Ухмылка у него вышла поганая, наглая такая, самодовольная. За такую ему можно и по морде лица дать, да не ко времени. Но угадал верно, не зря все мои нанодрузья в организме зашевелились, как только я оказался в комнате, – аж шерсть на затылке торчком встала и мурашки по коже забегали.

– О чем он говорит? – Худой повернулся к нейроманту. – А?

– Ему есть от чего избавиться. И сделать это он сможет только с моей помощью. – Кривой ухмыльнулся еще шире. – А что, я не против.

– Дас гут. – Я усмехнулся в ответ, показав разом все свои зубы. Улыбаться нейромант перестал сразу, а худой еще и побелел. – Вот только не надо думать, что ты тут самый умный, йа? Если ты считаешь, что сможешь меня обмануть, то очень сильно ошибаешься. Потому что голову тебе разнесу сразу же.

– Не сможешь… – хмыкнул нейромант. – К тому же учти, что вывести из тебя наноботов можно только под наркозом. Иначе от болевого шока подохнешь.

– Потерплю. Ты даже не представляешь, какой я терпеливый… – Ага, проняло. Да, нейромант точно сможет выковырять из меня проклятых наноорганизмов, я уверен. Но больно будет, это точно. – А чтобы ты мог их использовать потом, дорогой камрад, коды для перезапуска я дам тебе после завершения всей операции.

Дам-дам. Код у меня есть один, на уничтожение. Душка профессор его мне рассказал на случай моей поимки или фатального ранения. Чтобы не мучился, если что, а сам себя уничтожил. И, соответственно, чтоб его наноподы не попали в чужие руки. Гуманист у меня Головач, ничего не скажешь.

– По рукам?

– По рукам, – переглянувшись с колобком ответил худой.

– А, да, совсем память дырявая.

– Что?

– На башне стоял часовой, так я пообещал ему кадык вырвать.

– И?

– Обещания я всегда выполняю.

Худой побелел сильнее, хотя, казалось бы, куда еще-то?

* * *

С Хитровки я ушел через час, сопровождаемый отрядом «темных». Башню, где нашли трупы часовых, облазил всю. И кое-что, как ни старались уничтожить следы сами маркитанты, нашел… и учуял.

Вооруженные торговцы были нужны, чтобы отпугнуть рукокрылов. Если те вдруг вылезут. Вряд ли что интересное осталось на месте того самого побоища, что я углядел на подходе, но мало ли. «Темные» косились на меня, и было с чего. Во-первых, очень неприятно осознавать собственную возможную смерть от лап и челюстей мутантов. А во-вторых, кадык давешнему часовому я выдрал уж очень эффектно. Пара его бывших товарищей даже сблеванула от переизбытка чувств. Самому мне их мести бояться не приходилось, а на косые взгляды мне глубоко положить.

Подозрения мои, появившиеся еще во время короткого разговора, стали еще сильнее. Вот догадайтесь, кто, не обладая способностями к полету и будучи весьма немаленьким по комплекции, сможет забраться по стене незамечанным, ухайдакать двух вооруженных человек и потом удрать вниз с грузом на плече? Нет, догадка о вашем покорном слуге верна, так оно и есть. Но в маркитантскую «твердыню» мне лазать совсем недавно не доводилось, зуб даю. Не свой, конечно, а вон того парняги с рыжими усами.

И это не нео, и не осм, и не киборг. Нео воняют сильнее и не псиной, киборги не пахнут вообще, а осм не смог бы упереть на своем хребте немалого старшину Геда. Кто остается? Верно, вариантов немного, а точнее, один. Из всех соседей «темных» такой хитровыделанный кундштюк смог бы сотворить кто-то из Кремля. Вот только, почему от него так ощутимо несло крысопсом?

О-о-о, этих милых зверушек я ненавижу чуть меньше, чем Вертера, и чуть больше, чем нео. Хотя крысопсов пока не так и много, в отличие от крысособак, но хрен редьки не слаще. Довелось как-то резать этих вонючих шерстяных мешков с неслабыми зубами. И не потому, что заняться было нечем. Меня ранили, крови набежало с котелок, а на ее запах ко мне, ослабевшему и никак не желавшему расставаться с жизнью, набежал целый выводок этих милых четверолапых мутантов. Ну, как ослабел, так… Аккурат настолько, чтобы в одиночку не справиться с тройкой нео.

Но тот десяток крысособак мне пришлось резать, рубить, кромсать и делить на непропорциональные запасные части непростительно долго. Страшно подумать, но на каждую, если верить подсчетам наблюдавшего с помощью камеры Вертера, пришлось по двум целым и семидесяти пяти сотым секунды, ага. После этого случая тяга сделать из любого крысопса фарш только увеличилась.

Разгадка запаха нашлась в развалинах, лежащих у задней стены. Там же, где три дня назад маркитанты нашли последнего из своих убитых. Следов, ясное дело, не осталось, все было затоптано бесповоротно. А вот шерсть и мелкие царапины от когтей на прогнивших деревяшках сказали многое. У пока еще непонятного мне нахала, и одновременно высококлассного воина, проникшего в Хитровку, оказался с собой крысопес. Дивны дела твои, майн Готт, что еще тут сказать? Хомо кремлевикус и хищная помесь блохозавра и грызуна шляются вместе?! Бывает же…

Хотя… так интереснее. Противник-жертва, как я понимаю, мне достался приличный. Дас гут, что еще сказать? Со слабыми завязываться – хватку терять. От следа, к сожалению, осталось очень мало. Но и того хватило, чтобы взять его и пойти дальше. «Темные» топали следом, настороженно озирались, пытаясь рассмотреть мутантов раньше, чем те их сожрут.

Пока воинственные представители купеческой породы старательно оберегали мое чахлое тело от поползновений возможных любителей им поживиться, мне предоставился шанс спокойно поразмышлять. Было о чем, йа-йа.

Итак, в Хитровку проник кто-то из Кремля либо такой же умелец-одиночка, как я. Но такие мне пока не встречались. Стало быть, все ж таки кремлевский. И сдается мне, что это вполне мог быть товарищ того парня в серой куртке, чья голова пополнила коллекцию моего профессора. Интересно…

Пройти мимо территории рукокрылов получилось спокойно, твари не высовывались. То ли подрали их крепко, то ли просто спали. Но в последнее, вот шайссе, мне не верилось совершенно. Миновав ареал обитания летучих тварей и вдоволь поплутав уже в одиночку, добрался я чуть ли не до самой Москвы-реки, широченного ручья, текущего откуда-то и куда-то, темного и грязного, полного всяческой дряни, вредной для здоровья. От ила, так и оставшегося радиоактивным, до мутировавших представителей ее живого мира.

Моя цель стала для меня еще интереснее. Собственный отход парень прикрывал каким-то странноватым порошком, наверняка сбившим со следа многих окрестных обитателей. Только вот в чем весь кундштюк – у всех у них не было в детстве талантливейшего ученого, грамотного хирурга и заботливого садиста Головача. А у меня был. Потому по следу и вышло пройти прямо до того места, где у кремлевского умельца и его шелудивого товарища была лежка. Добраться до нее оказалось куда сложнее, чем проделать весь предыдущий путь. Но оно того стоило.

Вволю попрыгав над полным опасностей ходом, чуть не угодив в пару ловушек с торчащими кольями и пробравшись через густо сплетенный лабиринт из труб, я оказался в просторной рукотворной пещере. Видеть в темноте, конечно, удобно. Но если слух и обоняние подсказывают, что никого сейчас внутри нет, так какой смысл пользоваться подаренными умениями, когда можно просто сделать светлее?

В сумке я нашарил небольшой шар, нащупал выемку в боку и нажал. Чуть подержал – и хитрое устройство, заполненное специальным газом, наполнило убежище пока еще неизвестного преследуемого ровным бледным светом. Так, что у нас тут?

Полазив по просторной пещере, явно бывшей в старые времена чем-то вроде бомбоубежища, я сделал несколько весьма полезных наблюдений. Старшина пока еще был жив, если судить по отсутствию крови на полу. Ушли они отсюда достаточно быстро, переждав ночь, через незаметную дверь в какой-то боковой тоннель. А вот мне по нему идти явно не хотелось, слишком уж явственно тянуло оттуда опасностью и багами. Да и незачем переться к черту на рога, если задуматься. Раз старшина жив, он им нужен как проводник. Тоннель, если пораскинуть мозгами, скорее всего, ведет в сторону Садового кольца. Натюрлих, Геда могли похитить из-за его личных тайников, которые есть у любого удачливого добытчика, но сдается мне, что не все так просто.

А раз так, то придется потратить немного драгоценного времени и вернуться. И поговорить с «темными» по душам куда основательнее, чтобы рассказали все свои страшные и ужасные тайны. Чем я и занялся, немедленно покинув берлогу и стараясь не наследить. Про запах беспокоиться не стоило. Средство, созданное пусть и безумным, но гениальным Головачом, их крысопсу нюх отобьет.

И, кстати, прихватим-ка с собой кусок рубашки, лежащей в металлическом коробе. У меня, натюрлих, достоинств много, но мое обоняние не жесткий диск. А запах этого хитрого подонка, якшающегося с крысопсом, мне постоянно нужен под рукой. Вот рукав-то как раз и сойдет, йа.

* * *

– Вас?

– Чего?

– Тьфу… что, говорю?! Вы, натурально, продаете нео и хомо каким-то шайнам? «Худой» утвердительно качнул головой. Ну ни хрена ж себе они тут торговцы «черным деревом», оказывается. Капитаны Себастьяны Перейры, мать их. Хотя про шайнов, если вдуматься, кое-что мне уже довелось слышать. А одного, невысокого и худенького недоросля, покрытого мягкой шерсткой, даже видеть. На Савеловском вокзале, в ихней корчме.

– И как раз перед пропажей Геда вы выкупили у вонючек девку из Кремля и сбагрили ее туда же? Правильно понимаю?

«Худой» и «колобок» переглянулись и кивнули. Дружно так, прямо как сросшиеся вместе нео, какие порой появляются на свет в племенах Новых людей. «Темные» близнецы, ни дать ни взять.

– Не, я понимаю, что вы еще те думкопф, но чтобы так… И не стыдно, да? Доннер веттер, вы даже хуже, чем я. Ладно, ваши дела. Где мне их искать?

Эти двое снова переглянулись. Но все-таки сказали то, что мне от них требовалось узнать. Но один я в ту сторону не пошел, взяв в компаньоны проштрафившегося Рвача. Если уж идти через Садовое кольцо, так лучше с маркитантом. И неизвестно что хуже – этот путь или тот тоннель, воняющий багами – хоть и уродливыми, но не самыми страшными обитателями моего мира.

Совсем давно:

– Ладная бабенка… – «Темный» маркитант осмотрел девку с ног до головы, помял, пощупал, заглянул в зубы. – Не жалко отдавать?

– Берешь – нет? – Савеловский ощутимо нервничал. – Давай уже это, решай, да…

– Ты мне не указывай, да? – Черные капли солнцезащитных очков дрогнули. На «савеловского» уставился ствол АК. – Дома указывать будешь, как и кому первому конину жрать. Торопишься, что ль?

Можно было и не спрашивать – торгаш явно торопился. Интересные дела. Итак, какой у нас расклад по данному конкретному случаю? В наличии имеются: два «темных» маркитанта, охраняющих переход через Садовое кольцо, вертлявый нервничающий уберменш, явно с Савеловского, и с ними три девки. Одну из которых, совершенно безропотную, он отдает в качестве оплаты. Странная и удивительная картина, натюрлих.

Если у торгаша нет с собой червонцев, то о чем оно говорит? Мужичок явно где-то напакостил и теперь жаждет скрыться по ту сторону одного из кругов нашего А-да. Готов поспорить вон на ту чернулю с большой грудью, что за ним по пятам уже летит карательная зондеркомманде его бывших компаньонов и дружков. И чего же, интересно, он такого у них спер, что не побоялся ухода в совершенно незнакомый ему край?

– Берешь? – Савеловский тоскливо посмотрел на маркитанта в очках. – Ну?

– Беру-беру… – тот почесал переносицу. – Всех и оптом. Бесплатно.

А, шайссе, следовало ожидать. Вот тебе и неписаные законы, и все прочее. Деревянный приклад напарника «темного» быстро поздоровался с головой незадачливого беглеца. Та черноволосая, одетая в пончо, среагировала сразу. Всадила напавшему нож, выхватив его из широкого рукава. Второй «темный» отпрыгнул назад, поднимая автомат и нажимая на спуск. Простучала короткая очередь. Ох, хомо – хомо, как же вы друг друга любите-то.

Маркитанта я убил выстрелом из АПСа, попав тому прямо в голову. А вот из женщин удалось спасти только чернавку. Ей пуля попала в плечо, выдрав знатный кусок мяса, но оставив в живых. Во всяком случае, до того как я притащил ее в бункер.

Сейчас:

Рвача бросило на ребро развалившейся кирпичной кладки. Внутри опального старшины что-то хрустнуло и, чавкнув, захлюпало. Хотя почему что-то? До хирургических познаний Вертера мне, несомненно, далеко, яволь. Но и того, что есть в голове, вполне хватило понять: ребра у Рвача сломались к такой-то матери. И не просто сломались, а пробили острыми краями обломков левое легкое. То-то он и хрюкнул, выдавив из себя хрип. А чавкнула, разорвавшись на несколько кусков, селезенка. Странновато услышать ее на таком расстоянии, рихтих, но уж как вышло.

Ничего удивительного в таких травмах не было. Как еще может сложиться, если тебя ударил конечностью «Раптор», пусть даже и слегка? Что силы не занимать плотоядной механизированной скотине, что твердости старым кирпичам. Молодцы были старые мастера. Крошка, конечно, полетела во все стороны, смешавшись с кровью Рвача, но стена устояла, не развалилась.

Откуда на нас свалилась эта дрянь? Ответа у меня нет. Запах ее я не почувствовал, как ни странно. То ли из-за изменившегося ветра, то ли шибко я занят был. Ну, что поделать, брезгую отливать на виду у кого-либо. Пришлось отойти в небольшой закуток между тесно стоящими домами. А там, как на грех, оказался труп какого-то бедолаги. Уже совершенно несвежий. Вот тухлятинка и перебила аромат остатков давно гниющего мяса в стальной пасти и ржавого запаха свернувшейся крови недельной давности, оставшейся на биороботе.

«Раптор» не удостоил сломанного, словно кукла, Рвача своим вниманием, полностью сосредоточившись на мне. А то, как же я понимаю сейчас металлическую разумную дрянь! У самого с утра практически ничего в желудке не было, живот подвело так, что готов не просто ессен, нет. Как уже и говорил, это люди ессен, а вот свиньи – фрессен. Вас ист дас свинья я представлял, хотя ни разу до сих пор ни одну не встречал. Да и странновато найти свиней, посреди остатков бывшей столицы, йа-йа. Откуда им тут взяться? Хотя речь не о том, совершенно. Так вот, я сейчас готов даже не ессен. До самой минуты появления «Раптора» мне жуть как хотелось совершенно по-скотски фрессен, да-да, именно фрессен.

Полагаю, что био сейчас испытывает то же самое. Не зря же все они то и дело рыщут по округе, отыскивая живую белковую пищу, хотя не брезгуют и мертвечиной. А тут такая пруха, ой-вэй, сразу два огромных бифштекса притащились на своих двоих. Да еще чуть ли не точнехонько в титаново-стальную клыкастую пасть! Просто праздник какой-то… натюрлих.

«Раптор» развернулся ко мне, всем своим видом показывая: жить тебе, Герр Хаунд, осталось немного. Ну-ну, пугали ежа голым задом, как говорит… говорил порой Рвач.

– Эй, кусок мяса в титановой оболочке, жрать хочешь? – Тупо, конечно, пытаться общаться с био, но молчать мне совершенно не хотелось. – У меня вон там есть годный, весь из себя такой кошерный трупак. Таки настоящий и весьма аппетитный кадавр, может, его понямкаешь?

«Раптор» сделал первый шаг, наклонив мятую-перемятую металлическую чудовищную башку. Пару секунд выиграл, дас гут.

– Найн? Ты точно не хочешь?

Лишь бы он оказался здесь один, лишь бы оказался…

– Да и хер с тобой, айне гроссе металлише капутен!

Био рванул ко мне со скоростью… вообще, рихтих, скоростного мне довелось увидеть в своей жизни не так уж и много. Ну фенакодусы, ну, рукокрылы, мать их. Самые быстрые были как раз сами био да тот танк, что пафосно и люто-яростно вкатился на мост во время последней осады Кремля очень и очень большой ордой нео. Так что сравнить, с чьей скоростью рванул на меня «Раптор», возможности у меня и не оказалось. Даже обидно, натюрлих.

А для био у меня в руках уже оказался дер шёне сюрпризен, даже очень шёне, прямо-таки вундербар! И не зря я таскал свой РГ-6 так долго, целый день.

Гранатомет выплюнул из ствола первый снаряд. Био успел заметить, клянусь, летящую к нему вытянутую сигару, но оказалось поздно. Начинка у этих гранат, так смахивающих на обычные ВОГи, на самом деле не такая простая. Вертер всегда выдает эти доработанные Головачом цацки с яркой красной полосой у самой головки нехотя и чуть ли не ворча. Скопидом железный, чтобы он заржавел!

«Раптор» взвыл сиреной, когда кумулятивный снаряд вошел внутрь него. Броня у био хороша, не поспоришь. Но два столетия износят что угодно, если нет ухода. Да и начинка гранаты не что иное, как ноу-хау, изобретенное гением с головой человека и телом в виде консервной банки. Так что голосил био по делу, верно так голосил. Дер Тод есть смерть, и больше никак, что для разумного механизма, что для живого организма. Грохотнуло и полыхнуло знатно. И все бы хорошо, м-да…

Все было бы хорошо, не зацепись моя нога за незаметный толстый пук травы, свившейся практически в канат. Так что вместо прыжка к моему неговорящему и аппетитно воняющему покойнику получилось что-то несуразное. Но оно и ладно бы, если б краем глаза не заметил я что-то свистнувшее в воздухе и приблизившееся ко мне в мгновение ока. Полагаю, что это обломок био вошел в контакт с моей головой с поразительной силой и мощью. Отъехал я быстро и практически безболезненно.

Вот такие дела.

* * *

– …Секим башка… Чох яхши… А?

Именно что-то такое я и услышал, неожиданно для самого себя приходя в сознание. Язык, на котором разговаривали два голоса: сочный ругающийся баритон и дрожащий присюсюкивающий фальцет, – был совершенно мне незнакомым. Что за странная фата моргана?

– О, наш новый друг пришел в себя, – баритон перекатился речной галькой, – Открывай глаза… Герр Хаунд.

Я открыл глаза и сел. Руки оказались стянутыми за спиной чем-то прочным и эластичным, скорее всего что веревкой сыромятной кожи. Огляделся по сторонам, сразу заподозрив, что до шайнов таки добрался, йа-йа.

– И где это мы? – Мой голос сипел, в горле пересохло. – И почему у меня руки связаны?

Прямо передо мной, метров за десять, в мягком кресле восседал странный тип. В черном плаще балахоном, с капюшоном и в маске. Йа, в самой настоящей маске, весьма красивой и с блестящей хренью на лбу. М-да, разные люди встречаются в Москве.

По левую руку от странного существа, у которого я заподозрил наличие баритона, стоял немаленький мужик, с ног до головы закованный в красную ламелярную японскую броню. Чуть, ясное дело, улучшенную и не являющуюся полной копией своей прапрабабки. Даже шлем с забралом-личиной присутствовал. Но, что хуже, за поясом этого сурового воина красовался здоровенный колесцовый пистолет и меч… очень похожий на катану. Чего-чего, а информации по оружию и амуниции различных эпох Вертер впихнул в мою голову очень и очень много.

Явственно тянуло гарью и большим количеством недавно пролитой крови. И, дас ист фантастиш, в помещении очень сильно ощущался запах того самого парня, за которым я и шел.

– Ты в Форпосте, Пес, – баритон чуть шевельнул головой, – у меня в гостях.

– Хорошие порядки у хозяев, – проворчал я, безуспешно пытаясь незаметно ослабить путы. По пальцам больно стукнули древком. А, ну точно, сзади же стоят два человека, шайссе. – А с чего ты взял, майн фрёйнд, что я какой-то там Герр Хаунд? Да еще и псом меня назвал… а-я-я-я-й.

Черный плащ колыхнулся, подходя ко мне. Что за черт? С каждым шагом этого клоуна с блестящей цацкой во лбу на меня волной накатывало ощущение силы, давящей на сознание. Доннер-веттер, что за хрень?!

Он остановился, не дойдя до меня двух шагов. На кой черт ему нужны еще и караульщики, сторожившие мою бедную и сильно потрепанную персону? Да ему достаточно пальцем шевельнуть, и у меня сердце остановится!

– Нет-нет… – Баритон из-под маски довольно усмехнулся. – Сердце твое, так же как и руки с ногами, мне еще пригодятся, Пёс.

И тут меня отпустило. Майн Готт, кто бы там ни был: Один, Вотан, пусть хоть сам Ктхулху, – спасибо тебе, Боже!

– Ты Герр Хаунд, легенда среди тех, кто знает о тебе, м-да. Это нам рассказал Рвач, никак не желавший умирать и дождавшийся нашего патруля. Что же касается того, откуда я про тебя знаю, так это очень просто. Я нойон этой крепости, и должен владеть всей возможной информацией.

– Ну да, – твердый камень пола холодил. – Может, стул дашь, нойон?

Маска чуть дернулась в сторону. Сзади меня подхватили под руки и посадили на небольшую табуретку.

– Надо же, как все повторяется… – Нойон покачал головой. Поблескивающий гранями третий глаз отливал алым, отсвечивая пламя нескольких светильников в красных неровных стеклянных колпаках. – Странное место, ваша Московия, и страшное. За последнюю неделю здесь произошло столько, сколько мне не доводилось видеть за несколько лет.

– Она не моя. Ладно, нойон, ты меня знаешь. Не стоит говорить мне про мои подвиги, страх и ужас, навеваемый на целые кланы нео и отряды дампов одним воспоминанием об имени Герра Хаунда. Перейдем к делу?

– Перейдем. Если я правильно понял хрипы чудом прожившего пару лишних часов Рвача, то ты, Пёс, ищешь одного крайне неприятного человека, водящего дружбу с большим и странным крысопсом.

– Мало ли что можно сказать перед смертью? Хорошо, что Рвач не признался в своей любви к матке руконогов с Павелецкой.

– А он ее любил?

– Мало ли, может, и любил.

– У тебя с собой был рукав рубашки тонкой кожи и характерного узора по самому краю. Что, если я тебе скажу, что мне знакома похожая рубашка? Правда, я видел ее не такой заношенной и вонючей, а абсолютно целой. И ее владелец мне тоже знаком… что ты на это скажешь?

– Что знаю про это. Кремлевским воином здесь пропахла даже табуретка, на которой я сижу.

Баритон чуть замолчал. Йа, что-то висело в воздухе, никак пока не материализуясь. Что-то будет из этого разговора, интересно?

– Его зовут Дунай, Герр Хаунд. Он и правда из Кремля, и у него есть крысопес. И мне очень хочется, чтобы ты привел ко мне его живым и невредимым.

– Крысопса?

– Хм… если ты приведешь мне их обоих, то не откажусь. Полагаю, что тебя еще можно использовать, живая машина для поиска и убийства. Но Дунай меня интересует намного больше, чем ты.

Намного больше он его интересует, надо же.

– А мне оно зачем нужно, тащить к тебе этого берсеркера?

– Ты же хочешь жить?

Хреновый вопрос. Я прислушался к собственным ощущениям. Вроде бы ничего плохого мне не подсказывал ни один внутренний орган. Мало ли что они могли сделать со мной, пока валялся в отключке? Так… а почему у меня ноет сгиб локтя, кто мне скажет?

– Я, к сожалению, не могу как следует покопаться в твоей голове. Хотя сделал бы это с удовольствием, очень уж ты интересный живой организм… – Баритон вернулся в свое кресло. – Но кое-что мне стало ясным и так. Не знаю, кто сделал тебе биологическую защиту, но познания шайнов помогли мне ее обойти. И ты не зря пытаешься понять, что не так с твоим телом. Вот совсем недавно на твоем месте сидел Дунай и задавал такой же вопрос. Зачем мне надо идти и делать нужное тебе, нойон? И ответ у меня сегодня такой же, Пёс. Твоя жизнь… именно так.

Биологическая защита – вот о чем он. Но как может кто-то обнаружить во мне наноботов, не обладая нужными технологиями? Или этот тип, охраняемый молчаливыми воинами в доспехах Страны восходящего солнца, вооруженных несовершенным оружием, совсем не такой простой дикарь, каким показался мне вначале?

– В тебя, Герр Хаунд, сейчас медленно впитывается порция растворенных в необходимой жидкости мельчайших кристаллов яда, высушенного для сохранности. Такой же я ввел Дунаю, которого ты не так давно начал преследовать с завидным упорством и смекалкой. Но ему повезло, нашлась добрая душа, что ввела ему противоядие. Но тебе судьба так не улыбнется… если ты не притащишь мне Дуная.

Вот так ход… шайссе. Что-то я слишком люблю собственную жизнь, если задуматься. Ну да, следует согласиться и вернуться в бункер, как мне кажется. Очень хочется надеяться, что профессор Головач справится с этаким странным вывертом судьбы.

– Но одного я тебя не отпущу. – Баритон усмехнулся под маской. – С тобой пойдет один из самых доверенных людей, суперкешайн, и несколько отборных воинов. И да, Пёс, мне кажется, что в голове у тебя созрел план твоего спасения. Так вот, гроза и погибель твоих волосатых соотечественников, пойми простую вещь. Я хорошо знаком с токсикологией и смею уверить, что создатель твоей биозащиты не сможет найти противоядия за два дня. Ах да, забыл сказать. У тебя есть три дня на все про все. Учитывая, что половину сегодняшнего ты уже потратил, и на путь, что вам предстоит, остается именно два дня.

Доннер веттер, шлюхин сын!

– Хорошо. – А что мне оставалось делать? Когда в последний раз мне было страшно? Наверное, повстречав в первый раз био, в свою вторую ходку в разрушенные кварталы над бункером. Если не раньше, перед очередным посещением пыточной операционной профессора. Но это пройдет, а пока надо выбираться отсюда и думать, как быть дальше.

* * *

– И еще, Пёс…

Вот из-за этого слова у меня и появился новый объект ненависти. А так-то, натюрлих, нойон меня просто злил, и убить его мне хотелось быстро. Но мне не нравится, когда меня называют Псом. Я Герр Хаунд. И это мое имя. А баритон продолжал: – Сейчас к компании крысопса присоединился непонятный киборг, если он киборг, конечно.

– Тогда ваши отборные воины мне явно пригодятся.

– Именно. Иди, Герр Хаунд, время не ждет. И помни, что твоя жизнь зависит только от тебя.

Ну что тут сказать? Найдем для начала Дуная, а потом подумаем о том, как выжить во-первых, и, во-вторых, как найти общий язык с нейромантом и обрести наконец-то свободу. Йа-йа, не завидую я этому кремлевскому парню. После того как убью всех, кого наметил, – порежу его на маленькие кусочки. Как причину всего этого шайссе.

Дорога много времени не заняла. Шайны отправили нас на бронированном поезде, катившем по остаткам дорог на стальных высоченных колесах, обтянутых резиной. Трясло, не без того, но обернулись очень быстро.

И уже к вечеру я стоял на месте недавнего побоища с участием био, этих вот шайнов и моей цели. След нашелся быстро, и вел он, в чем было сложно сомневаться, в сторону захоронки, найденной мною поутру. Можно ли доверять типу в маске, нойону пришлого народца? Думаю, что нет. Свое слово он если и сдержит, то так, чтобы продлить мою службу. И вряд ли кто меня в этом разубедит. И что остается?

Рихтиг, остается одно. Добраться до Дуная, такого нужного тому, с блестящей цацкой во лбу. Но продавать этого разведчика я буду по своим правилам. А еще лучше, если разобраться, иметь в рукаве козырь в виде кремлевского разведчика и одновременно захватить парня в маске. Своя жизнь, как мне кажется, ему тоже весьма дорога.

А раз так, то осталось лишь избавиться от сопровождения в количестве пяти молчаливых крепышей в кирасах и одного странного воина, упакованного в броню, схожую с красным доспехом Хана. На хрена они мне, скажите, нужны?

Мой АПС перекочевал на пояс воина с катаной. Мне оставили только моего «Палача». Похоже, они даже не подозревали, как это много. Рукоять топора словно сама прыгнула в ладонь. Сейчас попляшем, майне кинда, ферштеен?

«Палач» блеснул, ныряя вверх и вправо. Двое стоявших рядом со мной воинов полетели в стороны, один с перерубленной полностью гортанью, второй – с располовиненным лицом. Чужая кровь хлестнула мне в глаза, заставив зажмуриться. Мимо плеча со свистом прошуршало что-то длинное и острое, распахав кожу плаща и зацепив руку. Могло бы и отсечь, не качнись я в сторону. Итак, в дело вступил какой-то там суперкешайн. Игра стала интереснее, что и говорить.

Следующий шайн ударил меня саблей с широкой елманью на конце, но промахнулся. Ребром ладони я сломал ему кадык и вбил внутрь трахею. Воин захрипел, упав на землю. Один из его товарищей споткнулся, бросившись ко мне, и напоролся на встречный удар топора. Выпад вышел косым, хлестнув его поперек груди и отбросив назад. Панцирь из вареной кожи, покрытый чешуей пластинок, с хрустом вмялся внутрь груди. Одним врагом меньше.

Кешайн в доспехах атаковал снова, метя мне в лицо концом длинного меча. Я отбил удар, но кончик клинка все же задел мне щеку, чуть не зацепив глаз. Шрам останется, куда без этого? Последнего из обычных воинов пришлось убить с помощью острой стрелки шлема его же погибшего товарища. Благо что шлем валялся под ногами, слетев после удара.

Череп врага хрустнул, пропустив в себя металл, воин завалился, мешая последнему соплеменнику добраться до меня. А мне, наоборот, помог, дав мгновение передышки. Мне все же здорово досталось. Горячие капли текли по лицу, превратившись в маленькие струйки, бежали по бороде. Но мне нужно было забрать мой АПС, йа-йа. Без него мне как-то неуютно.

Металл с лязгом бился об металл, супер-кешайн сопротивлялся зло, опасно контратакуя. Но все-таки лучше бы он взялся за пистолет. А еще лучше было бы отправить со мной того парня в красных доспехах, Хана. Почему-то мне казалось, что справиться с ним вот так легко вряд ли бы вышло. Мой топор рубанул противника по плечу, практически отделив руку от тела… йа-йа, хреновенькая броня-то оказалась, даром, что такая серьезная и красивая с виду.

Вторым ударом я отделил его голову от тела и остановился, переводя дух. Оглянулся, опасаясь новых персонажей в разыгранной партии. Но нет, вокруг не было никого.

Снимая с пояса мертвого шайна свое оружие, я усмехнулся. Надо было все-таки не идти в Хитровку, а посидеть и дождаться возвращения Дуная. Думпкопф, как известно, ногам покоя не дает. И не только ногам, голове тоже. Думай теперь, голова, как разгребать навалившиеся проблемы.

Ну вот, теперь можно и идти за моим ни разу не виденным другом из Кремля, йа-йа. Пора закончить все это. И, доннер-веттер, я сделаю то, что должен в любом случае.

Я Герр Хаунд, запомните это.

Юрий Круглов

Уйти, чтобы остаться

– Ты недостаточно расторопен! – больно стукнул тростью по спине наставник. – Или мне напомнить, что будет, если прольется хоть капля твоей крови?

Мастер Лао из рода хань никогда не хвалил своего ученика. Но не потому, что тот являлся русом, – просто такой вредный характер был у ханьца.

– Но я ведь невредим! – попытался оправдаться Змей.

– Ты невредим потому, что сражаешься с одним деревом, а против тебя на Манеже будут пятеро вооруженных мутантов! – снова стукнул его палкой между лопаток Мастер Лао.

Ученик не переставал поражаться – как на протяжении стольких лет наставнику удавалось в любой ситуации, из любого положения и с любой дистанции неизменно попадать ему точно в одно и то же место? И при этом каждый раз это оказывалось очень больно, несмотря на все закалки и набивки тела. Как там до сих пор мозоль не образовалась? Вон, носком стопы Змей ломал двадцатисантиметровое бревно – и ничего, а какая-то узенькая трость приносила столько неприятных ощущений!

– Сегодня ты соберешь все свои мечи! – постановил Мастер и кивнул в сторону рощи.

Парень посмотрел на плотные ряды деревьев-мутантов. Некоторые из растений до сих пор носили в своих стволах его, Змея, клинки, которыми он когда-то, по неопытности, учился рубить. И сегодня наставнику взбрело в голову, что ученик должен всё вернуть. Сколько их тут было? Один, два, три… шесть, семь? Нет, вон совсем далеко в чаще виднеется восьмой – последняя из неудачных попыток. И было это не так давно – с полгода назад, что ли? Многолетнее шагай-дерево юноше почти удалось рассечь, но только почти. Испытывая боль и страх, оно испуганно скрылось глубоко в чаще, подальше от опасности. Хотя и сами мутировавшие растения являлись грозными врагами. Нет-нет да и мелькнут где-то в кронах или возле корней белые кости и черепа неудачливых зверей или мутантов, пытавшихся пробраться на воронцовскую базу с этой стороны. Да и не каждому из гладиаторов удавалось зайти хотя бы на пару шагов в глубь рощи.

Змей еще раз взглянул на восьмой клинок. Чтобы добраться до вросшего в ствол меча, потребуется всерьез поработать лесорубом. Даже с оружием, которое парень недавно получил в награду за пять лет беспроигрышных боев на Манеже, это было нелегкой задачей. Парные клинки, закаленные неведомыми умельцами в Полях Смерти, рассекали крепкие стальные прутья, не говоря уже о стволах шагай-деревьев. Но и их можно лишиться, уравняв потери до круглого счета – достаточно лишь небольшой ошибки. Ну а жизнь у Змея вообще одна, и, ступив под кроны, он подвергался нешуточной опасности. Парень прикинул объемы работ и присвистнул.

– А за неумение сдерживать себя будешь читать «Заклинание брата», – спокойно добавил учитель и уселся неподалеку, скрестив ноги.

Мастер Лао имел необычное чувство юмора, и ученик еле сдержался, чтобы не рассмеяться – а то еще придется воронцовский Закон целиком цитировать или рифмованные правила стиля. Первый, шутка ли сказать – двадцать заповедей жизни общины, второй – восемнадцать строф. На ханьском диалекте. А «Заклинание брата» – и оберег хороший, и по-русски, и главное – короткий. И, хоть не было у Змея ни братьев, ни сестер, читал он его всегда с чувством. Потому что думал о маме, погибшей при родах. Парень представлял себя несущимся сквозь время и расстояние на помощь той, лица которой он так и не увидел из-за мутантов, смертельно ранивших беременную женщину… и своей необычной смертью наделившей Змея проклятием, которое ему столько лет приходилось скрывать от людей. Только отец, нашедший мертвую жену и ребенка, да учитель Лао знали правду.

Парень приблизился к опушке. Плотоядные растения, за многие годы приученные к тому, что с ними рубятся лучшие из воронцовских гладиаторов, заволновались. Или все это Змей выдумывает? Разве деревья имеют память и мысли? Но именно такое сравнение пришло ему в голову, когда в безветренный день ветви при появлении вблизи человека с парой мечей вдруг судорожно задвигались, а сама кромка рощи как будто отодвинулась назад.

Блеснули причудливым светом лезвия, и Змей, как былинный герой Данила – не этот, что из Кремля, а другой, из ветхого прошлого, – замелькал между стволами, разя врагов и без устали повторяя в такт движениям:

– Я узнал, что у меня есть огромная семья!

Очередная крупная ветка упала на землю и забилась, а следом за ней заскрипел, покачнулся высокий ствол – и, прокладывая путь к земле, заставил расступиться остальные деревья. Меч, торчавший из него, Змей извлек ловким движением и отправил назад, за пределы рощи. Тот пролетел добрый десяток метров и воткнулся у ног Мастера.

– Один, – указал пальцем наставник и стал забивать трубку.

Деревья-мутанты окружали парня со всех сторон, но это его больше не смущало. Заклинание сделало свое дело и наделило Змея спокойствием мыслей. Это позволило ему стать одним целым со своими мечами, перемещаясь размытой тенью от ствола к стволу и оставляя позади узкую просеку. Вот юркий вьюн, висевший между крон, стремительно метнулся к шее воронцовского гладиатора, а корни шагай-дерева попытались схватить человека за ноги. Взмах меча, боковое сальто – и раненые растения недовольно попятились назад, оставив на земле отсеченные побеги. Не давая возможности ногам-корням убраться прочь, Змей рубанул по ним, и дерево, лишившееся опоры, стало заваливаться. Парень отскочил, отбиваясь от новых атак и краем глаза замечая еще один торчащий в стволе меч. Снова взмах – и клинок освобожден от плена.

И тропинка, и лесок, в поле – каждый колосок…

С особым ожесточением орудовал мечами Змей.

Чем глубже в чащу – тем менее «пуганые» растения, тем более дерзкие и опасные их атаки. Ветви тянулись к живой плоти со всех сторон, желая вкусить человеческой крови. Все же за многие годы тренировок и растения во внутренней части воронцовского парка, находящейся за крепостной стеной базы, стали более проворными и опасными, чем их собратья снаружи.

Самое ожесточенное сопротивление шагай-деревьев парень встретил у последнего, восьмого меча. Ствол растения зарос, и кусок стали уже казался его частью. Одежда на Змее давно стала мокрой – то ли от пота, то ли от сока покалеченных им мутантов, а тело горело, будто кусок металла, раскаленного в кузнечной печи. Но разум и дыхание были ровными, а движения все так же быстры и точны. Дерево с клинком попятилось в глубь чащи, в то время, как остальные растения то и дело метали свои изголодавшиеся ветви в надежде урвать лакомый кусок. Мечи в руках воина, полностью покрытые соком-кровью, не знали промаха. А Змей заметил кое-что впереди, что заставило парня ускориться. Там, куда двигалось шагай-дерево, находился мутант куда более коварный. Среди черных толстых стволов мелькнули белые цветы хищной черемухи – растения, которое притягивало к себе запахом своих прекрасных цветов и убивало ядом, который вдыхала жертва. Еще немного – и Змей попадется в этот сладкий плен. Но, движимый азартом, парень и не подумал остановиться, лишь еще усилил свой напор, сокращая расстояние между собой и отступающим деревом.

Мастер Лао тоже заметил опасность и обеспокоился судьбой ученика.

– Змей, назад! – крикнул он.

Но тот то ли не услышал, то ли опять показал свой неугомонный характер, но своих попыток не прекратил.

Растения будто взбесились, бросаясь на растерзание молодому воину. Одно за другим деревья заступали дорогу Змею, так и не дав ему приблизиться к заветному восьмому мечу. Во все стороны летели ветки, тряслись кроны, падали сокрушенные стволы, но цель все так же держалась в нескольких метрах от парня. Понимая, что, скорее всего, он не успеет, Змей сорвался на бег, ловко лавируя между тянущимися к нему побегами. Медленно переползающее шагай-дерево с клинком последний раз перекинуло часть корней вперед, пытаясь увеличить расстояние между собой и опасным противником. Но мощный росчерк меча поставил точку в этой гонке. Ствол заскрипел и повалился в сторону, и восьмой меч перекочевал наконец в руки человека.

Змей срубил попытавшуюся ухватить его ветку, радостно вздохнул и только сейчас заметил, что на поляне, кроме поверженного дерева и куста черемухи, больше не было растений – даже они избегали соседства с таким опасным хищником. Тут же голова закружилась, и парня непреодолимо повлекло вперед – к этим прекрасным белым цветам, напоминавшим свет невидимого солнца. Тело вмиг сделалось легким и воздушным, стало хорошо и весело, на лице сама собой заиграла улыбка…

Всех люблю на свете я!

Сильный удар по ушам заставил забыть обо всем, кроме нестерпимой боли и звона от контузии. А затем мощный рывок выдернул Змея из этого царства наслаждения и радости и вернул под свод хищной рощи. Парень, еще плохо соображая, лишь изредка отмахивался от каких-то черных корявых лап, что тянулись к нему. А в сознании то и дело снова возникали сцены вечного счастья и блаженства, что ждет его там, где растут белые душистые цветы.

Но вместо них перед лицом возникло желтое морщинистое лицо:

– Глотни! – услышал он и тут же почувствовал, как ему в рот что-то насильно проталкивают.

Тут же нёбо и пищевод обожгло, и Змей зашелся в ужасном кашле. Тем не менее влитая жидкость привела парня в себя.

– Что это?! – скривившись, спросил он у учителя.

– Лекарство, – ответил Мастер, хоть сам Змей был уверен, что это простой спирт. – Яд тебе в кровь попал, надо было обезвредить.

– А вы как? – спросил ученик.

– А я, в отличие от дурных молодых балбесов, умею задерживать дыхание!

Неожиданно над базой разнесся звон. Кто-то колотил в било, а значит – всем бойцам нужно бежать на стены.

– Ну ты как? – спросил Мастер Лао Змея.

– Вроде нормально… – простонал ученик. – Голова еще немного гудит.

– Так чего разлеживаешься?! – стукнул палкой между лопаток учитель. – По дороге очухаешься!

Змей опять болезненно поморщился – учитель и в этот раз не промахнулся – и побежал на стену.

* * *

Отец и остальные воины из рода русов были на местах. Гребень стены зеленел от пятнисто-зеленых камуфляжей. У ворот нервно гарцевали фенакодусы с верховыми горцами. Звери нетерпеливо покусывали поводья и рвали когтями слежавшуюся землю, предвкушая скорую битву. Всадники махали кривыми саблями, разминаясь перед боем. Ханьцы в своих серых френчах деловито сновали у стен, поднося боеприпасы и разжигая костры под огромными котлами с водой и маслом. База готовилась к отражению нападения.

Змей в несколько прыжков взлетел на стену, взглянул вниз. На расстоянии выстрела от ворот из плотной пелены тумана выступали все новые сотни лохматых уродливых тварей, отдаленно напоминавших людей. Хотя, вспоминая картинку из букваря, парень всегда считал их больше схожими с животными из прошлого – гориллами.

– Эх, расплодилось нечисти! – сокрушался, глядя со стены на плотные ряды нео, отец. – А у нас, что ни день, то потери. Если так дальше пойдет – не удержать базу, придется новое место для жизни искать.

Змей решительно покачал головой:

– Лучше смерть, чем родной дом тварям отдать!

– Дурак ты, Лешка! – глянул на отпрыска разведчик. – Даром что чемпион Манежа. Погибнем мы, погибнут кремлевские, остальные выжившие – и закончится род людской. Уж лучше новый дом.

– Где ж его искать? – удивился Змей.

– Искать… Ручками своими строить придется. Или ты думаешь, что наша база нам вот такой, как сейчас, досталась? – спросил отец.

Честно говоря, Змей именно так и считал с самого детства. Даже вопрос в голове у маленького Алешки не вставал о том, что был у воронцовской общины какой-то другой дом. Где еще на Юго-Западе можно было укрыться? Или они раньше вместе с Новочеремушкинскими на ТЭЦ-20 жили? Нет, не могло такого быть – ведь, по разговорам, маркитанты и с мутантами якшались. А воронцовские к мутам жалости не питают.

Змей еще раз глянул на базу с высоты стены. Серые здания Родов, глубокие катакомбы, пахнущий кровью песок Манежа, четырехметровая кирпичная стена, называемая в общине Великой, – разве могло быть что-то иное? Или вот прачечная. Многочисленные ряды высушенного белья, развешенного на веревках, среди которого так любят играть в свои озорные игры мальчишки, за что и получают нагоняи от трудолюбивых баб. Столовая, с вымытыми до скрипа мисками и чашками, с приготовленной ханьцами едой, где побеги шагай-дерева стряпаются так, что их не отличишь от мяса – ни по виду, ни по вкусу. А само мясо нежное и приправленное неведомыми специями так и тает во рту, не оставляя ощущения тяжести в желудке, сколько бы его ни съел. Или взять конюшни горцев, возле которых бравые наездники упражняются в джигитовке и рубке на полном скаку. Все такое близкое и родное – неужто это могло происходить в другом месте? До двадцати трех лет Змей не мог и подумать подобного. О чем парень и сказал отцу.

– Я тоже так думал. Но твой дед – мой батя – как-то обмолвился, что жили мы раньше в подземном городе где-то западнее проспекта Вернадского. Я даже название того города запомнил. Чудное название такое – Раменки. Все там было: и вода, и энергия, и оружие, даже работающие заводы и лаборатории! Продуктов и места только не хватало. Оттуда первые «воронцы» и пришли. И тут все, что ты видишь, своими руками отстроили, у мутов с кровью отвоевывая.

Обдумать слова отца, как следует, не вышло. Перед базой разнесся многоголосый рев сотен мутировавших глоток, и твари, вооруженные дубинами и копьями, кинулись вперед. Воронцовские воины не тратили драгоценных патронов, обороняясь, в основном, камнями и стрелами. Лишь изредка, в особо тяжелые для сражения моменты, стучали с башен пулеметы или звучали одиночные выстрелы. Воины трех родов встречали мутантов на стенах ударами копий и мечей. Клинки Змея также обагрились кровью, и не единожды, но сам парень, вместо привычного заклинания повторял шепотом:

– Раменки… подземный город…

В тот день не удалось нео пробраться за Великую стену. Многих мутантов порубили верховые воины, многие получили свою порцию кипящего масла и воды, еще больше полегло в боях с защитниками стен в «березках», а нескольких мохнатых даже захватили в плен – чтобы было на ком практиковаться воронцовским бойцам в Манеже. А Змей все думал о подземном городе.

С тех пор мысль о том, что есть где-то убежище, в котором раньше жили их предки, крепко запала в голову. Воображение рисовало место, где все сохранилось так же, как было до Войны. На тренировках, в столовой, в сражениях на Манеже нет-нет да и подумает Змей об оставленном предками убежище. Даже в снах парня преследовали видения о Раменках…

И вот ведут «воронцы» бой с мутами. Многие защитники гибнут, совсем мало их остается. Змей стоит на укреплениях, тяжело переводя дыхание. Вокруг горы трупов, а на нем – ни царапины. Великая стена вокруг порушена и на глазах обрастает плющом и крыш-травой. Оглядывается Змей назад – а там вся база в руинах, одни дымные головешки. И тогда появляются перед ними люди, по одному взгляду на которых парень понимает – те самые, из подземного.

– Идемте за нами! – говорят и машут руками. – У нас много места.

Тянется колонна воронцовских на запад. Идет и Змей. Один – без отца, без наставника. Оглядывается вокруг в тщетных попытках высмотреть их в толпе, но не может увидеть. С содроганием в сердце отводит взгляд от погибших, боясь обнаружить близких людей среди них. И тут кто-то останавливает его и приставляет ствол к груди. Парень поднимает взгляд – генерал.

– Это место только для людей, – говорит, – не для мутов.

И слова эти как молния поражают Змея. То, что он скрывал все эти годы, оказывается, давно известно главе общины. И нет рядом никого, кто в этот раз защитит или хотя бы посоветует, что ответить и как поступить. Хочет парень что-то вымолвить – не может выдавить слов из горла, пытается убежать – и чувствует, что не слушаются ноги. Опускает взгляд вниз и с ужасом видит, что ноги превращаются в корни шагай-дерева и врастают в землю.

– Вот, – радостно кричит генерал, – мутантское семя! Проявил себя, наконец!

И с этими словами нажимает на спусковой крючок.

В этот миг Змей проснулся. В ушах еще звучал выстрел. Но оказалось – стреляли на самом деле. На базе кто-то кричал, раздавался грохот «Корда». Все это выглядело продолжением кошмара, поэтому парень не сразу сообразил, что сцена с генералом – всего лишь сон.

– Чего лежишь? – ворвался в его комнату отец. – Муты!

И вновь скрылся за занавеской.

Уже через минуту Змей в полном облачении несся по коридору из жилой части катакомб. Выбежав наружу, услышал вводную от дозорного:

– Пленные муты вырвались!

Придется, значит, пролиться мутантской кровушке сегодня ночью. Вообще, стражники из Рода горцев справно сторожили отловленных для боев на Манеже уродов, но оказии случались. То особо ретивый нео колодки сломает, то крысопсы на свободу прорвутся. Вот и сейчас, по всему видать, какая-то из тварей выбралась из клетей. Кто там у них томился? Пятерка нео с последнего сражения, пара дампов да вормов штук шесть? Кому ж из них удалось?

Змей, услышав, в чем дело, даже немного расстроился – обычно мутов быстро ловили или пускали в расход, и ему еще ни разу не посчастливилось поучаствовать в этом. Все заканчивалось до того, как он успевал хоть кого-то из беглецов увидеть. А потом слушал где-нибудь в столовой байки о том, что такой-то боец из такого-то Рода отличился, завалил беглеца. Но этой ночью все оказалось по-другому.

Сбоку метнулась тень, и натренированное тело чемпиона среагировало раньше, чем мозг. Змей отшатнулся назад, но полностью последствий удара избежать не смог. Что-то твердое вскользь ударило по затылку, и в глазах и без того темная ночь на какой-то миг стала еще темнее. Парень упал, тут же сделал перекат в сторону, уходя от возможного продолжения атаки, и вскочил на ноги. Только враг оказался не один. Змей налетел прямо на второго противника, который не преминул воспользоваться такой возможностью и ткнул мечом в живот. Все, что успел воронцовский боец, – это перехватить клинок рукой и втянуть брюхо. Меч, кованный под рубку, даже пробил кожаный доспех, но крепко сжимающая его кисть остановила острие напротив печени. Пальцы обожгло, земля под ногами обагрилась кровью. Змей не стал ждать, пока мутант потянет меч на себя и отхватит пальцы. Он сам рванул противника за оружие и ударил другой рукой в кадык. Второй враг подскочил только для того, чтобы наткнуться на извлеченные из ножен мечи.

Парень осмотрел врагов – вормы.

«Вот и отличился», – подумал Змей, старательно заматывая поврежденную руку.

Кровь на земле он также тщательно засыпал сверху песком – упаси святые защитники, наступить на нее кому-то из своих! Вот как засохнет, тогда уж не страшно. Только он скрыл кровавые капли, как неподалеку, со стороны стены, послышались крики, хищное рычание и звуки рукопашной схватки.

«Еще не все? – удивился парень. – Сколько же вас вырвалось?»

Змей кинулся на шум, но опоздал. Двое его сородичей лежали мертвыми на земле у сторожевой башни, а их убийцы наверху подбирали трофейное оружие. И они оказались не вормами – трое мохнатых нео хозяйничали на стене. Это означало, что нынешней ночью мутанты вырвались все скопом. Но самым паршивым являлось то, что трофеем трех добравшихся до крепостных стен нео стал тот самый «Корд», грохот которого парень услышал спросонья. Наиболее крупный из мутов тут же присвоил оружие себе. Двое других чуть не подрались за оставшийся АК, но появившиеся с противоположной от Змея стороны «воронцы» заставили их забыть о разногласиях. Нео засели в пулеметном гнезде и открыли стрельбу по хозяевам базы. Находясь выше, мутанты имели более выгодную позицию, чем успешно пользовались. Пулеметный огонь прижал воронцовских к земле, не давая высунуться. Змей тоже находился в секторе обстрела. Парень спрятался за углом здания, когда мутанты перенесли огонь в его сторону. Выглянув во время затишья, парень обнаружил, что в мертвой зоне стрелка, вдоль стены, к башне крадется одинокая фигура. С замиранием сердца Змей узнал отца.

«Батя, их же трое!» – мысленно крикнул он. Но, не обладая талантами шамов, парень не смог передать эту мысль. Да и остановился бы отец, услышь он? Ведь сейчас жизни десятков и сотен людей под угрозой.

Чем Змей может помочь? Броситься вперед – не вариант. Пули нагонят раньше, чем он преодолеет половину пути. Открыть ответный огонь? Единственным стрелковым оружием парня был арбалет. Возможно, он смог бы добить отсюда, но мутанты не торопились показываться над стенами, предпочитая сидеть в укрытии.

Одинокая фигура добралась-таки до башни и скрылась в дверном проеме. Считая удары сердца, отдававшиеся набатом в ушах, Змей ждал появления отца наверху. Секунды растянулись в минуты ожидания. Долго ничего не происходило. Небо над Москвой начало сереть – приближался рассвет. И тут, в одну из пауз в работе пулемета, на башне раздалась автоматная очередь, а затем – шум рукопашной схватки.

Змей кинулся вперед, про себя думая: «Только бы продержался!» Чтобы прогнать страх – не за себя, за родного человека, – вспомнил заклинание. Не то, Данилы из прошлого, – другое. Парень всегда представлял, как несется на выручку маме, но в этот раз все было по-настоящему – он спешил спасти отца.

За то, что только раз в году бывает май, за блеклую зарю ненастного дня…

Краем глаза он заметил, что с противоположной стороны вперед рванули и другие бойцы общины. В отличие от него, вооруженные огнестрельным оружием. Только они были еще дальше, да и пустились в бег намного позже. Не успеют! Если отец и мог рассчитывать на чью-либо помощь, то только на его.

В башне послышался рев и звон металла. Змей на ходу вытащил мечи.

Этот мир придуман не нами. Этот мир придуман не мной.

Взлетев на лестницу, он в несколько прыжков оказался на самой верхней площадке. Шум сражения уже затих, и парень надеялся, что это означает победу отца.

Горячность, с которой он так торопился на выручку, его и подвела. Выскочив к пулеметному гнезду, парень неожиданно подлетел в воздух и завис, не в силах пошевелить ни руками, ни ногами, – Змея схватил один из мутантов, спрятавшийся за углом. Мечи выпали из рук и звякнули об пол. Второй нео валялся с простреленной головой, третий же, к которому и направлялся парень, истекал кровью из резаной раны, но твердо стоял на лапах и держал за горло отца. Одежда на нем была разодрана, оружие валялось на полу. По лицу человека струилась кровь, правая рука висела безвольной плетью.

«Сломана», – понял парень.

– Ну, Лешка, что ж ты так? – одними губами прошептал отец, но Змей все равно услышал.

Мужчина попытался здоровой рукой нанести хоть какой-то вред врагу, но нео лишь довольно оскалился его бесплодным потугам.

Эх, как же глупо вышло! Змею бы только вырваться – он бы им показал! Но нео не давал пошевелить ни рукой, ни ногой, плотно прижав его лапами к себе. Парня воротило от смрадного дыхания нависшей над ухом пасти, однако сделать он ничего не мог.

– Хороший хомо – мертвый хомо! – радостно возвестил мут, державший отца.

С этими словами нео оторвал раненого пленника от пола и повернулся, готовясь сбросить его со стены вниз.

Сознание Змея сжалось от испуга за единственного оставшегося в живых родного человека. И в этом сжавшемся сознании стремительно промелькнуло несколько воспоминаний. Одно из них о том, как десятилетнего мальчика Алешу постоянно обижали более взрослые мальчишки из другого Рода, и как один из них умер чудовищной смертью. Тогда никто ничего не понял – просто потому, что это было впервые. Лишь отец шепнул ему наедине: «Никому не говори, что он разбил тебе нос» – и осторожно утер с лица кровь старой рубахой, которая тут же отправилась в печь. И второе воспоминание мелькнуло в голове. Змей вспомнил слова Мастера Лао: «Никогда не показывай свою природу, иначе тебя ждет смерть. Таков наш Закон».

Но сейчас парень думал не о себе, и решение пришло само. Да, пусть сегодня все всё узнают, но он сделает то, что должен. Как сын, как человек. Это будет его жертва и его благодарность за всё.

Отец, наверное, догадался по взгляду Змея, что тот задумал. Глядя в глаза сыну, он замотал головой: «Нет! Не смей!» Но парень уже все решил.

Змей ухватил зубами державшую его мохнатую лапу, прокусывая грубую кожу до крови. Запах вонючего немытого тела шибанул в нос, во рту растекся вкус железа. Нео даже не успел среагировать. Мгновенно тело мута превратилось в иссушенную мумию, и лохматый, бывший секунду назад опасным противником, обмяк. Второй нео успел обернуться, когда Змей подхватил один из своих клинков и кинулся на него. Свободная лапа мутанта словила летящего хомо, но и рука человека, не успевшая зажить после схватки с вормами, тоже вцепилась в окровавленного врага.

– А мир устроен так, что всё возможно в нем, – произнес Змей прерванное заклинание.

Судорога прошла по телу нео – и его постигла та же участь, что и соплеменника. Отец был спасен, и Змей радостно улыбнулся, сдерживаясь, чтобы не кинуться с ним обниматься. Хотя непонятно, с чего это отец стоит на месте чернее тучи, будто не спасся только что от неминуемой смерти, а похоронил кого?

– Это место для людей, – вдруг услышал Змей голос за спиной, – а не для мутов, пытающихся ими казаться.

Змей резко оглянулся.

Позади, в окружении подоспевших-таки к месту боя воинов, стоял генерал.

Они все видели. Стволы автоматов смотрели на мутанта по имени Змей и на его отца. Взгляды соплеменников были суровы. Сон сбывался.

Но после ничего исправить нельзя…

Инна Гурьева

Анна

Анна спала. Вроде взрослая уже девушка, а спала словно ребенок: свернувшись калачиком и положив ладошку под щеку. Постель ее была узкой и жесткой. Да и постелью это назвать было сложно – так лавочка с набросанными поверх тряпками, но все же это была единственная лежанка в комнате лекарей в лазарете. И только на ней могли хоть немного подремать дежурившие врачи.

Анне снилась мать. Впервые за долгие годы после смерти Анне приснилась мать. Она стояла на середине дороги, улыбалась и, раскинув руки для объятий, звала к себе. И Анна бежала к ней, словно маленькая, со всех ног. Вот уже она обнимает маму за шею, чувствует ее запах. И мать смыкает кольцо своих рук, обнимая Анну крепко-крепко. Потом еще крепче и крепче. И еще… И Анна понимает, что задыхается.

– Мама, задушишь, что ты делаешь?

– Нет, милая, это не я делаю. Садовое Кольцо скоро сомкнется и начнет душить Кремль. Многие погибнут. Но ты должна мне обещать, что не повторишь мой грех. До последней своей минуты будешь служить людям, бороться за жизнь каждого больного, как за свою собственную, до тех пор, пока сама дышишь, потому что ты врач, Анна.

– Да, мама, я обещаю!..

В холодном поту девушка резко села на постели. Сердце бешено колотилось, руки дрожали. Анна стала трясти головой, то ли для того, чтоб успокоиться, то ли для того, чтоб прогнать навязчивые и столь болезненные воспоминания детства.

Вот Анне десять лет. Она вместе с мамой в этой же самой комнате лекарей, сидит на этой же самой лавочке и терпеливо ждет, когда мама закончит разговор с высоким светловолосым мужчиной с забавным именем Пантелеймон. В свои неполные тридцать он уже был одним из лучших лекарей в Кремле и по совместительству маминым наставником. Сейчас, видимо, давал ей какие-то указания, поэтому Анна сидела тихо и ждала.

Вдруг за окном послышались крики, женщины пробежали по улице в сторону кремлевских ворот. Это могло означать только одно – разведчики вернулись из рейда. И один из них – отец Анны…

Когда они его увидели, он еще дышал, но был без сознания. Говоря языком врачей: получил ранения, несовместимые с жизнью. Отца привез его напарник, перекинув бесчувственное тело через спину своего фенакодуса. Просто у кремлевских не принято бросать своих. Даже мертвых, по возможности, старались забрать с собой, чтоб они не стали пищей для мутантов.

Мама плакала долго, несколько дней подряд. Казалось, что погребальный костер сжег не только тело отца, но и мамину душу. Мать так и не научилась вновь улыбаться, стала другой. Пустой. Практически ничего не ела, не говорила. День и ночь проводила в лазарете, ухаживая за больными. Анна ходила за ней по пятам, словно приклеенная. Несколько раз ее пытались увести в учебные классы, но она убегала, возвращаясь к матери. В итоге учителя махнули на нее рукой, решив, что нет лучшего учебника, чем практика. В лазарете не захочешь, так научишься всему, что необходимо для врачевания.

Спустя ровно год после смерти отца мама повесилась. Ночью. Тихо.

Догорел погребальный костер, все уже разошлись. А Анна стояла и смотрела, как ветер развеивает прах ее матери. Смотрела и плакала. Горько, громко, навзрыд. Тогда она плакала последний раз. И, проглатывая слезы, шептала: «Боженька, почему ты не остановил маму? Почему веревка не оборвалась? Почему я не проснулась раньше? Боженька, почему?..» Она задавала вопросы, но не слышала ответов. И Анна с яростью сорвала с груди деревянный крестик и бросила его на землю.

Сзади, совершенно бесшумно, подошел Пантелеймон и, положив руку на плечо Анны, сказал: «Ну что, девочка, пойдем». И она пошла.

Пантелеймон не имел семьи. Жил в полуподвальной каморке, недалеко от лазарета. Обстановка напоминала монашескую келью: лавка для сна и полки для одежды и личных вещей. Анна осталась жить с ним в качестве ученицы, и интерьер комнаты пополнился еще одной лавкой. Но такие условия не пугали девочку, потому что практически все время они проводили в лазарете. Ученицей Анна была прилежной, со способностями. Пантелеймон же был одержим работой, можно сказать, что работа и была его женой, а больные – семьей. Там в лазарете у него даже имелась небольшая комната для опытов, где он вместе с коллегами пытался изобрести новые лекарства, что называется, из подручных средств. Люди Кремля погибали не только от ран, полученных в сражениях, но и от других болезней. Да, в чудом сохранившихся старых книгах имелись описания этих недугов, но вот лекарств не осталось совсем. И просто необходимо было что-то изобретать, чтоб помочь людям. Иногда вместо лекарства у Пантелеймона получался яд, но это тоже было неплохо. И яду находили применение. На войне любые средства хороши.

Здесь же, в стенах лазарета, у лекарей был свой фронт, свои сражения. За каждого больного, за каждую жизнь. Последняя Война забрала у людей практически все живое, забыв, видимо, прихватить с собой все убивающее.

Смерть. Смерть на поле боя, с мечом в руке, практически мгновенная и осыпающая умершего славой. Про такую смерть Анна знала, но не видела, так как никогда не покидала стен Кремля. Зато часто смотрела в глаза совсем другой смерти, со стонами и криками боли, шепотом бреда, агонией и конвульсиями. И каждый раз Анна или другие лекари находились рядом с умирающим, предпринимая тщетные попытки помочь, но… Медицина была бессильна.

Медицина… Это мудреное слово Анна узнала от одного семинариста по прозвищу Книжник. Ей же доступ к книгам был закрыт – не по чину. Книжник, казалось, читал все, что читается, с детства интересовался всем на свете, его любознательность не знала границ. Еще будучи подростками, они иногда тайком встречались, находили укромный уголок и разговаривали. Другие мальчишки и девчонки, случайно увидев их вместе, начинали дразниться: «Жених и невеста!» На самом же деле их разговоры были далеки от романтики. Они делились друг с другом знаниями.

Это Анна рассказала Книжнику о яде тайницкой цикуты. Правда, добывать его юноше пришлось самому. Пойти на воровство, даже ради друга, она не могла.

Книжник же в свою очередь рассказал Анне, что то, чем она занимается, правильнее называть не врачевание, а медицина. И что эта самая медицина до Последней Войны была очень развита. Врачи проводили уникальные операции, и – подумать только – даже пересаживали людям органы! А еще все лекари в древности носили белые халаты и чепчики, а перед тем, как окончательно стать врачом, должны были произнести какую-то клятву. В последнее Анне верилось с трудом. Такие умные люди, почти полубоги, и произносят клятвы. Зачем? Нет, не может быть. Бред.

– Бред! Бред! Просто страшный сон! – проговорила Анна и энергично растерла виски кончиками пальцев. После встала, поправила платье и пошла на очередной обход.

Каждое ее появление действовало на больных ободряюще. Дети бросались ей на шею, словно видели в ней еще одну маму, а больные мужского пола переставали стонать и, пытаясь в горизонтальном положении принять стойку смирно, говорили, что у них уже ничего не болит и, вообще, они зря занимают лазаретскую койку. Врали, конечно. Некоторые, правда, отпускали колкие шуточки, но Анна реагировала на них спокойно. На нее засматривались, и не без оснований. Она была высокой, стройной, с зеленными глазами в обрамлении длинных изогнутых ресниц и волосами, темными, словно ночь, непременно сплетенными в тугую толстую косу ниже пояса.

Завершив обход, Анна вернулась в комнату лекарей. На узкой лежанке уже сидела сменщица Ольга. Девушки перекинулись парой фраз, и Анна отправилась в свои «хоромы». Теперь она уже не жила с Пантелеймоном. Еще в шестнадцать лет, когда Анна окончательно превратилась из девочки в девушку, жить в одной комнате со взрослым мужчиной стало «неприлично». Не неудобно, а именно неприлично. Так считала не сама Анна, а люди, которые «желали ей только добра». И теперь она делила небольшую комнату с двумя веселыми подружками, тоже работающими в лазарете: Любашей и Оксаной.

Восемь месяцев назад Оксанку выдали замуж за бравого дружинника Илью. И уже через месяц девушка объявила всем, что беременна. Илья ходил радостный и гордый: «Я мужем стал и скоро стану отцом!» Вот так, не переставая улыбаться, он и ушел с дружиной в рейд за Садовое кольцо. И Анна строго велела Оксанке из нового семейного гнезда временно переселиться обратно, потому как с каждой неделей переносить беременность девушке было все сложнее и сложнее.

Анна проспала почти до вечера, что неудивительно. Шутка ли, суточное дежурство на ногах, почти без отдыха, если не считать отдыхом тот короткий, но жуткий кошмар, что приснился ей на рассвете. Она спала бы и дольше, но ее разбудили. Маришка отчаянно трясла Анну за плечи. Маришка – тринадцатилетняя рыжеволосая девчушка, обладательница болезненной худобы и крупных веснушек на щеках. Еще одна ученица, еще одна сирота. К сожалению, сиротство не редкость внутри кремлевских стен.

На дверях не было замков, девчонки входили друг к другу порой даже без стука, скрывать было нечего. Поэтому то, что ее будит Маришка, Анну не удивило – удивил испуганный Маришкин взгляд.

– Что стряслось? – Анна уже терла глаза, сидя на постели.

– Представляешь, Книжника арестовали! Недавно совсем, я сама видела! – проговорила девчушка.

– Как арестовали, за что? – окончательно уже проснувшись, спросила Анна.

– Прямо на улице, за что не знаю, но грубо так. Княжьи опричники, – затараторила Маришка.

– Не может быть! Тебе, наверно, показалось. Просто велели ему срочно явиться к князю по делу какому-то. А то, что грубо, так княжьи опричники никогда любезностью не отличались, – спокойно ответила Анна.

– Да нет же, так не вызывают… – Маришка хотела сказать что-то еще, но Анна, никогда не доверявшая слухам, резко ее прервала:

– Арестовали или просто вызвали его – мне какое дело? Я в княжьи хоромы не вхожа, зачем меня разбудила?

– Тебя? Так это, дядя Пантелеймон меня за тобой послал, велел срочно явиться в лазарет, – девчушка виновато улыбнулась.

– Тьфу ты, сплетница! С этого надо было начинать, – сказала Анна, вставая с постели.

– А представляешь, дед Остап после обеда помер, доела его все же лихорадка. Любаша с Оксаной сейчас родных утешают. А еще…

Анна прикрыла Маришке рот ладонью, чтобы выключить это ходячее радио.

– Так! Беги к Пантелеймону, скажи, я сейчас переоденусь и приду. Только молча иди!

Маришка сделала обиженное лицо и выбежала из комнаты – передавать новое сообщение.

Меньше чем через десять минут Анна уже была в лазарете. Пантелеймона она нашла в комнате для опытов – одной из немногих, на двери которой имелся замок. Он был там не один, а вместе с Василием.

Василий был уникальным человеком в прямом смысле этого слова. Великаном, чуть ли не на голову выше остальных довольно-таки немаленьких дружинников. Едва появившись на свет, он буквально поразил окружающих – при рождении мальчик весил около пяти килограммов. Затем этот крепыш вырос, став выше двух метров ростом с косой саженью в плечах. Службу свою начинал рядовым разведчиком. Три года назад во время очередного рейда был серьезно ранен, но сумел все-таки прорваться к Кремлю и принести необходимые сведения. Полночи Пантелеймон колдовал над его ранами, а после еще почти месяц Анна его выхаживала. Теперь же Василий был стражником из личной охраны князя.

Анна смиренно ждала у прикрытой двери. Наконец Василий вышел, унося с собой какой-то темный сверток. Пантелеймон пригласил Анну войти, закрыл дверь на ключ. Если учитель решил говорить с ней здесь, значит, дело серьезное.

– Сегодня на рассвете в Кремль вернулся Илья. Принес дурные вести. Садовое Кольцо стало непроходимым. Ушедшая в рейд дружина теперь отрезана от нас. Мужайся, Анна, грядут тяжелые времена. Скоро у нас работы изрядно прибавится. Ты мне нужна собранная, с холодной головой, – сказал Пантелеймон.

– Да, учитель, – тихим шепотом произнесла Анна, в сердце что-то болезненно кольнуло.

– И еще. За стенами Кремля Илья не прожил и пятнадцати минут, добрался до нас уже на последнем издыхании. Я лично закрыл ему глаза. О его смерти нужно сообщить Оксане. Думаю, будет лучше, если ты сделаешь это раньше, чем до нее дойдут слухи. Все, иди, девочка.

– Хорошо, учитель, – так же тихо повторила девушка и вышла из комнаты.

Оксана уже была «дома». И была там одна. По причине беременности ее освободили от ночных дежурств, а вот Любаша беременна не была, и, стало быть, от работы ее никто не освобождал. Сейчас это обстоятельство было на руку Анне. Она спокойно вошла в комнату, плотно прикрыла за собой дверь.

Услышав о смерти мужа, Оксана сначала не поверила. Отнекивалась, мотала головой. Потом стала ходить по комнате из угла в угол, выкрикивая обвинения в адрес сотников, князя и даже Анны. Затем обвинения сменились проклятиями, а Оксана уже не просто ходила по комнате. Она хватала первые попавшиеся предметы с полок и бросала их на пол. Все это время Анна оставалась спокойной, и с этим ледяным спокойствием она и подошла к Оксане, крепко прижала ее голову к своей груди. В первые секунды беременная сопротивлялась, пытаясь вырваться, но вскоре разрыдалась, и подруги, обнявшись, медленно опустились на колени.

Напоив Оксану сонным отваром, Анна уложила ее в постель. Подождала, пока девушка крепко заснет, затем посчитала на всякий случай ее пульс и вышла на улицу немного подышать.

На крыльце она наткнулась на плачущую Маришку. Та сидела на ступеньках и, закрыв лицо худыми ладошками, громко всхлипывала. Анна села с ней рядом.

– Книжник оказался предателем! На Ивановской объявили, что он изменник, мутантами купленный! А с виду и не скажешь, такой добрый был! – сказала Маришка и положила голову Анне на колени. Девушка машинально стала гладить плачущую, успокаивая. В голове вереницей кружились мысли.

Книжник – предатель. В это действительно не верилось. Анна знала его. Простодушный парень, может, сверх меры любознательный, но не злой. Его никогда не интересовали ни золото, ни роскошь, ни чины. Только знания. Вряд ли тесное общение с вестами могло столь кардинально изменить его сущность. Но если он и сделал что-то плохое, то лишь по неосторожности, а не из злого умысла. В предательство Книжника Анна не верила, но ее мнения никто не спрашивал.

На следующее утро Анна, как обычно, приняла смену в лазарете. Несмотря ни на что, жизнь продолжалась. Люди болели, и их нужно было лечить. Свободная минутка выдалась только после полудня. Анна зашла в комнату лекарей и только присела на лежанку, чтобы передохнуть, как дверь отворилась. На пороге стоял боярин Малюта.

– Здравштвуй, красавица! – шепелявя, проговорил он.

– И вам не хворать, – ответила Анна и отвернулась к окну.

– Ишкал не тебя, но, раз ты тут одна шкучаешь, пожалуй задержусь, – сказал боярин и шагнул в комнату, прикрывая за собой дверь.

Анна не скучала, она отдыхала, но объяснять это незваному гостю совсем не собиралась, как, впрочем, и продолжать беседу. Пауза затягивалась. Малюта стоял и нагло осматривал Анну, не стесняясь задерживать взгляд на ее достоинствах. Заметив это, девушка отвернулась от окна и дерзко посмотрела боярину в глаза.

Надо отметить, что глаза его напоминали маленькие черные бусинки, терявшиеся за оплывшими от жира щеками. Да и самого его красавцем назвать было нельзя. На голову ниже Анны, толстый, почти лысый, с вечно промасленными усами. И даже хорошо подогнанный новый кафтан – не чета Анниному заношенному и застиранному платью – не спасал положения, так как кислый запах его пота уже через несколько минут общения вызывал у окружающих тошноту и головную боль. К тому же Малюта сильно шепелявил, потому что не имел двух верхних передних зубов. Как сам рассказывал, он потерял их, якобы заступившись за кого-то в споре и получив удар кулаком в челюсть. Но слухи говорили о другом: на одном из праздников в тереме князя он пытался съесть какой-то диковинный фрукт. Но фрукт оказался ему явно не по зубам.

– Шлышала последние новости? Книжника все же арештовали, предателя этого! А я неоднократно говорил и даже пишал князю о том, что этот щенок нечист. Почти шразу и отпишал, как только он вернулся и привел с шобой этих баб, ведьминское отродье, крешта на них нет! – Боярин все больше распалялся, видимо забыв, что он не на собрании, а всего лишь в тесной комнатке лекарей.

Выслушивать этот бред Анна не собиралась, поэтому встала и попыталась обойти необъятного боярина.

– Извините, мне нужно к больным!

– А на тебе ешть крешт? А ну покажи!

Малюта преградил Анне путь.

– Что?! – Девушка растерялась.

– Показывай крешт! Давай раздевайся!

Облизав губы, Малюта шагнул навстречу Анне.

С неожиданной для такого грузного тела ловкостью и силой, он схватил тонкие запястья девушки, отвел их за ее спину и крепко сжал своей левой рукой. Затем навалился всем корпусом и прижал ее к стене, правой рукой пытаясь задрать или разорвать подол платья. Анна извивалась как змея но, хоть и была на голову выше, весила раза в три меньше, поэтому вырваться из этого плена шансов у нее практически не было. Она пыталась пинаться. Получалось плохо. Не придумав ничего лучше, Анна просто плюнула в лицо вонючке.

Это боярина разозлило. Он ударил ее резко, наотмашь, по лицу. У девушки из глаз посыпались искры, в ушах зазвенело. Показалось, что еще чуть-чуть, и она потеряет сознание.

– Что здесь происходит? – Голос Пантелеймона, словно гром, прокатился по комнате.

Малюта сразу же отпустил Анну и отступил на два шага назад. Девушка медленно сползла по стене на пол.

– Да вот, проверяю, есть ли на Анне крешт, – сказал боярин, стараясь не смотреть в глаза Пантелеймона.

– Кем ты себя возомнил? Никак начальником княжьей стражи, что вот так запросто досматриваешь врачей?

– Нет, конешно. Но все же я непошледний человек при князе, потому в швоем праве! – ответил боярин, отступая к двери.

– И кто ж тебе дал такое право девчонкам руки ломать и подолы рвать?

Эти слова Пантелеймон произнес практически в пустоту. Малюта вышел из комнаты, громко хлопнув дверью.

Пантелеймон подошел к Анне, помог подняться.

– Спасибо, учитель, – прошептала девушка.

– Не за что. Думается мне, что рановато пока благодарить-то. Смотри, не вздумай никому рассказать о том, что здесь произошло, девочка. Поверят все равно не тебе.

Учитель оказался прав.

Уже на следующий день в комнату Анны пришли опричники с обыском. Втроем. Одним из них был Василий. Войдя в комнату, он стал у двери, и дверной проем полностью скрылся за его плечами. Двое других заявили: им поступил сигнал о том, что еще в детстве Анна неоднократно была замечена в компании Книжника. Возможно, до последнего поддерживала с ним связь. Любой сигнал требует проверки.

Анна не сопротивлялась, не возражала. Не тот случай. Попробуй докажи этим, что ты не фенакодус. Только с укором посмотрела в глаза Василия.

Парень стоял возле двери словно каменная скала, скрестив руки на груди. И лишь глаза его извинялись за то, что он пришел вместе с другими обыскивать комнату девушки, которая почти месяц с рук отпаивала его отварами.

Анна почувствовала его неловкость. И в душе простила сразу же. Василий человек подневольный. Приказ получен – выполнен. Иначе и быть не могло. Девушка проявила милосердие, отвела взгляд – и услышала, как облегченно вздохнул Василий.

Дознаватели перевернули вверх дном все, выпотрошив даже нехитрые матрацы на постелях, чем довели до истерики перепуганную Оксану. Они тщательно перетрясли все платья Анны. А когда приказали раздеться и распустить волосы, Василий все же не выдержал – отвернулся к окну. Явно что-то искали, но не говорили что именно. Ничего не найдя, ушли, даже не подумав извиниться.

После их ухода девушка до глубокой ночи приводила комнату в порядок, пытаясь стереть из памяти свое унижение.

На следующий день в лазарете Анна рассказала об этом Пантелеймону.

– …и один из них был Василий! – Девушка непроизвольно шмыгнула носом.

– Твое счастье, девочка, что с ними был Василий. Все могло закончиться гораздо хуже. Терпи, скоро все это будет неважно. Нео кучкуются возле кремлевских стен. С каждым днем они все наглее, и их много. Видимо, пронюхали о том, что основная часть дружины отрезана от нас Садовым Кольцом. К штурму готовятся. Раз так, то и нам нечего терять время даром.

В лазарет были срочно вызваны все лекари и ученики, у которых был в этот день выходной. Совместными усилиями они заготовили большое количество перевязочного материала, пересчитали и расфасовали обезболивающие снадобья. Провели перестановку на всех этажах с тем расчетом, чтобы принять потом как можно больше воинов, нуждающихся в помощи лекарей. Часть больных была отпущена по домам, остались только самые тяжелые. Лазарет готовился к штурму.

И он наступил…

Солнце еще не совсем развеяло предрассветные сумерки, а отдельные группы мутантов уже бросились на кремлевские стены. Но пока это были так называемые одиночные вылазки самых голодных и жадных нео. Еще не штурм. Защитники отбрасывали их выстрелами из фузей и стрелами. Но уже имелись раненые.

Анна и практически весь персонал лазарета находились чуть ли не за спинами защитников, утаскивая за ближайшие здания раненых и оказывая первую помощь. Наскоро перевязанные бойцы, хромая и шатаясь, тут же возвращались в строй.

И наконец грянул настоящий штурм. Как-то разом и со всех сторон. Перелетая через стены, падали на землю огромные булыжники, большие бревна и огненные шары, выпущенные осадными машинами мутантов. В эту минуту Анне подумалось, что сегодня не нео идут на штурм, а сам Сатана со своим легионом чертей стучится в кремлевские стены.

Немногочисленные дружинники плечом к плечу со стрельцами, монахами-воинами и пришлыми вестами, как могли, пытались сдержать натиск врагов. Внизу плотной живой стеной группировались пахари и мастеровые. Люди, которым привычнее было держать в руках орудия труда, сегодня взялись за оружие, быстро вспоминая другие навыки, которым каждого кремлевского учили с детства.

Нео посыпались через стены, словно саранча. Их было много, очень много…

Дождь из булыжников и огненных шаров не прекращался. Небо было затянуто дымом. Горела земля. В рядах защитников появлялись заметные бреши. Повсюду слышались выстрелы, лязг стали, крики, вой. На помощь мужчинам уже спешили женщины, помогали Анне и ее товарищам утаскивать раненых. Уже закончились обезболивающие снадобья, вместо них бойцы при перевязке получали лишь ласковые слова девушек: «Терпи, братишка, терпи! Все будет хорошо!»

Трое монахов по личному приказу князя быстро переправляли всех беременных женщин и детей, включая детей вестов, из укрытия в подземные темницы, где стены были самыми прочными. По дороге мальчишки в возрасте от двенадцати лет и старше заявили, что не собираются отсиживаться в укрытиях и готовы вступить в бой.

– Вы что, с ума посходили?! – прокричал один из монахов.

Мальчишки переглянулись между собой и… в одно мгновение, словно бусины, рассыпались по кремлевским улицам в разные стороны.

– Вот ведь, бесенята! Куда ж вы… – только и смог проговорить монах, ошарашенный таким поворотом событий.

Но бегать догонять их времени не было. Что ж, в этом бою любые руки не лишние, даже детские. Не остались в стороне и обитатели Дома Мудрости. Вон сам седобородый отец Филарет со старинным штуцером в руках к Спасской башне бежит, что уж о других говорить?

Все, кто в этот час мог держать в руках оружие, приняли бой. И в глазах защитников не было страха. Ненависть, ярость… и жалость. Они жалели лишь о том, что могут умереть за родные стены только один раз. Потому как не страшно потерять жизнь. Страшно потерять Кремль.

– Учитель!

Справа от себя Анна услышала пронзительный вопль Маришки. Сразу же обернулась, ринулась на крик… Нет, только не это! Пантелеймон пытался утащить раненого с поля боя, но стрела нео, пущенная через стену навесом, догнала его…

Анна подбежала к учителю, присела и положила его голову себе на колени. Он был еще в сознании.

– Анна, продолжай бороться. Не смей отчаиваться. Служи людям до последнего своего вздоха. И моли Бога о помощи. Хоть ты и отреклась от него, Бог все еще с тобой, девочка! – Последние слова Пантелеймона она еле расслышала. Затем он закашлялся, а вскоре затих совсем, прикрыв глаза, – будто уснул. Но это был не сон. Учитель умер.

Анна сидела, словно приговоренная к смертной казни, не обращая внимания на опасность. В ее душе разгорался настоящий пожар. Боль утраты перетекала в ненависть к врагам.

Вдруг мимо нее с заточенной арматуриной в руке пробежала Оксана.

«Как резво бежит, и не скажешь, что на восьмом месяце, – как то некстати подумалось Анне, – глупая, смерти навстречу…» Окончание мысли пришло с опозданием, и девушка не успела даже закричать, чтоб остановить подругу.

Порыв Оксаны был храбрым, но подвига не получилось. Огромный нео, сумевший перебраться через стену и сбежать вниз по всходам, одним ударом выбил оружие из рук девушки, сбив ее с ног. Оксана неуклюже упала на спину. Мутант рывком подобрал арматурину и, скалясь и хохоча, воткнул ее прямо в живот распластанной на земле девушки. В этих новых людях не было ничего человеческого.

Из последних сил Оксана повернула голову, и ее взгляд встретился с взглядом Анны. Тут же из глаз Оксаны потекли две тонкие струйки крови. И параллельно им по Анниным щекам покатились крупные слезы. Соленые ручейки скорби.

Левой рукой Анна закрыла учителю глаза, а пальцы правой обмакнула в его крови. На своей груди в области сердца нарисовала кроваво-красный крест. И прошептала: – Господи, если ты слышишь меня! Если ты все еще со мной, с нами, то сотвори чудо! Спаси нас!

И чудо произошло, хоть Анна еще не знала об этом.

Дружина сумела прорваться через Садовое Кольцо и возле стен Кремля ударила в тыл атакующим нео. Там, за Кольцом, у людей Зоны Трех Заводов им удалось закупить много оружия, и теперь нео несли сокрушительные потери.

Но Анна не знала об этом и знать не могла. Она с удвоенной силой, словно у нее открылось второе дыхание, оттаскивала в сторону и перевязывала раненых, позабыв про страх и усталость. Давно уже закончились перевязочные материалы, и теперь она нещадно рвала на полосы подол своего платья.

Словно кровавым ковром, земля была усыпана трупами людей и мутантов. Думалось, этой пляске смерти не будет конца. Весь Кремль разом оказался в аду. Нет, вернее ад оказался в Кремле.

Но вдруг нестерпимый грохот битвы пошел на убыль. До слуха Анны долетели крики: «Наши! Наши едут!» Как единый, огромный живой организм, закованный в чешуйчатую броню, в ворота Кремля на повозках въезжала дружина. Из-за Садового Кольца они вернулись не с пустыми руками. Неказистые с виду повозки стонали под массивным грузом.

Это была победа. Кремль выстоял.

Бой прекратился. Но не для Анны. Правда, теперь он проходил на привычной для нее территории. В стенах лазарета, куда перетащили раненых. А вот помощников у нее изрядно поубавилось. Чуть меньше половины персонала лазарета теперь лежали на одной из площадей Кремля. Там, куда аккуратно стаскивали трупы для погребального костра.

Потом, уже после похорон, на центральной площади князь лично благодарил особо отличившихся. Отметил и Анну. За верность долгу и самоотверженное служение людям она назначалась главным лекарем лазарета. Вместо ордена ей вручили куда более ценную вещь – нательный крестик. Он был настоящим сокровищем: медный, с четко прорисованной фигуркой распятого Христа, на обороте имел надпись «Спаси и сохрани». Дрожащими руками девушка повесила его на шею, рядом с ключом от перевязочной.

Под вечер, вернувшись в свою комнату, она обнаружила второй подарок. На ее постели лежал аккуратно сложенный белый медицинский халат. За окном промелькнул быстро удаляющийся габаритный силуэт Василия, который ни с кем не спутаешь.

На следующее утро, улыбаясь и гордо выпрямив спину, Анна стояла в коридоре лазарета. В белом халате поверх обычного платья. Перед ней в шеренгу был выстроен весь оставшийся в живых персонал. Правой рукой сжимая на груди крест, Анна торжественно произносила слова:

– Перед лицом Господа Бога, беря в свидетели всех живущих на земле людей, я клянусь:

честно исполнять свой врачебный долг;

посвятить свои знания и умения лечению заболеваний, сохранению здоровья человека;

быть всегда готовой оказать врачебную помощь;

внимательно и заботливо относиться к пациенту, действовать исключительно в его интересах независимо от пола, происхождения, должностного положения, а также других обстоятельств;

проявлять высочайшее уважение к жизни человека;

хранить благодарность и уважение к своим учителям;

быть требовательной и справедливой к своим ученикам;

доброжелательно относиться к коллегам;

обращаться к ним за помощью и советом, если этого требуют интересы пациента, и самой никогда не отказывать коллегам в помощи и совете;

постоянно совершенствовать свое мастерство, беречь и развивать благородные традиции медицины.

Это была первая в истории постъядерной Москвы клятва врачей. Повторяя слово в слово, рядом с Анной клятву произносила Маришка, и казалось, что в этот момент на ее лице улыбаются даже веснушки.

Дружина, вернувшись из-за Садового Кольца, привезла с собой много нового оружия и несколько уникальных аптечек. Но главное – они привезли в Кремль надежду на возрождение человечества, что гораздо ценнее любых орудий и лекарств. А значит, ничего еще не законченно. Все только начинается!

Михаил Мухин

Ритуал

Моя просыпаться рано и хотеть есть. Моя брать дубинка и идти к отец. Мой отец говори, что я должен уметь охотиться. Я учиться, у меня первый охота. Раньше отец приноси еду, а теперь я приносить должен. Отец старей, я взрослеть. Покрывайся тёмная шерсть, скоро совсем большой стать! Скоро семья начать иметь.

Но для начало надо ритуал проходить. Охота на человеков. Человеки живут за большим красным забором. Человеки приносит еда и смерть. Человеков убить нелегко. Человек скакать на лютый зверь, но старый мудрый Кер научил моя убивать лютый зверь. Ритуал – это не обычный охота. Это когда ты один и сам человека находить обязан. И обязан убить, принести в дом. Накормить семья и вождь.

Я выходить из дом идти на ритуал. Мать плакать, отец сурово смотреть, кулак показать и прорычать: «Молчи, глупый баба! Сын идет убить человеков!» Я ничего не говорить, поудобней дубинка схватить и идти человеков искать. Моя хотеть есть, моя хотеть убивать. Мудрый Кер говорит, что перед ритуал есть не надо, надо идти злым. Чтобы убить было легко. Чтобы человеки боялись, когда ты рычишь и бежишь на них. Кер рассказывать, что у человеков есть палки. Не наши обыкновенные палки, в которые воткнуты куски железа. Палки человеков плюются, жалят огнём. Кер говорил:

– Они плевать и жалить мой спина. Кер сильно бежать. Человек смеяться, унижать Кера! Тогда моя сильно разозлиться. Моя развернуться, яростно рычать и бежать на них. Человеки не успеть ничего делать. Человеков был два. Вкусные человеки! Палка больше не плевать. Только человек уметь плевать палка.

Так рассказывать старый мудрый Кер. А еще он говорить, что если моя ранят, то надо идти к лучистый вода! Черпнуть водица и умыться! И рану мочить тоже надо! Потом она быстро заживать. Моя всегда слушай совет мудрый Кер! Моя расти и слушай, моя опытный уже, много знает. Теперь вот ритуал надо проходить, чтобы все меня уважать, чтобы баба заводить можно было, семья делать.

Моя выходить на широкий улица и нюхай! Воздух пахнуть плохо, пахнуть смерть. Рядом лютый зверь, друг человеков, на спине которого они ездить. И человек тоже с ним. Зверь чует наших. Но на ритуал вождь даёт кровь человеков в кожаной фляга. Кровь из фляга надо лить на себя, чтобы пахнуть как человек. Лютый зверь запутать надо! Ритуал должен хорошо приходить, чтобы моя возвращаться, всех кормить, потом семья заводить!

Моя медленно иди вдоль стена. Плавно шагай. Ни одного звука не издавай. Моя загляни за угол. Человек и его лютый зверь возле огня сидеть, костёр жечь! Человек светлый волос, борода. На голова блестящий шлем, на тело панцирь, под панцирь – шкура железный, кольчуга называйся! За спиной у человек торчать рукоятка меча. Такой меч рубит быстро, боль почувствовать не успевай, сразу помирай! Лютый зверь голову поднимай, моя голову убирай. Человек говорить:

– Ты это чего? Почуял кого?

Моя тихо сиди, не дыши, слушай.

– Да вроде нету никого, – размышляй человек. – Ну-ну, тише, не бойся, я рядом.

Моя чуять – человек уставай. Зверь тоже уставай. Долго идти оба, почти падай на земля. Огонь разжигай. Еда готовь. Ешь и лежи отдыхай теперь. Моя решай обоих обойти.

Моя теперь видеть их с другой стороны. Из каменный дом. Я к окну подходи, смотри. Близко к окну сиди человек и лютый зверь. Моя уже обмазан человекова кровь. Лютый зверь не чуй. Моя медленно иди, острый гвоздь доставай из шерсть, что от грязи свалялся. У моя уже длинный шерсть, взрослый. Можно свалять, петля связать, в нее гвоздь класть, чтоб удобно носить. Я обычно два гвоздя носить – первая чтобы жила на шее вскрывать, кровь добывать, вторая – на всякая случай, если первая потеряться.

Моя подходи к окну, дубинку осторожно положи. Жди и слушай. Моя уметь ждать. В тишина сердце зверя удары бьёт. Бум-бум. Бум-бум. Человек храпит.

Моя резко выпрыгивай прямо на лютый зверь. Начинай вонзать гвоздь в зверево горло. Зверь хрипи, сильно прыгай. Моя со зверя слетай, гвоздя теряй. Зверь вокруг всё кровью своей поливай. А затем падай и замирай. Человек резко вскакивай, меч свой таскать и в руки брать. Человек видеть мёртвый зверь, видеть моя. Человек кричи.

– Ах ты, нео поганый. Убил Сёмку моего, урод! Сдохни, тварь!

Человек размахнись мечом и ударь. Я успеть прыгать в окно. Человеки нас нео называй, непонятно зачем. Мы их тоже иногда хомо звать, они на это сильно злиться. Давно уже так идет – мы человеков убивай, человеки нас. Мудрый Кер говорить: они первые нас убивай, а потом мы уже ритуал придумывай. Хотя моя думать, что уже никто не знать, кто кого первый убивать начинал. Просто человек – самый сильный враг. Убить человека – значит стать Воин. Вот и всё.

Я свой дубинка хватай и беги. Человек топай сапогами за мной. И кричи:

– Стой паскуда! Дерись как мужик!

Моя не отвечай. С человеком играй. Бегай по коридорам. Старый каменный дом – ловушка. Запутаться можно. Моя знай этот дом. Человек нет. Моя наконец остановись и слушай. Человек далеко идёт. Моя ждёт! Моя даже не дышать, крепче дубинка в руках сжимать. Человек мимо проходи, моя не замечай. Моя прыгай на человкову спину.

– Ах ты, погань волосатая! – человек кричи.

Человек моя за шерсть хватай и скинуть пытайся. Моя крепко сиди. Дубинка бросай, снова гвоздь. Второй гвоздь доставай. Первый на улица кидай. Длинным гвоздём взмахни да под шлем много раз ткни. Моя рычи:

– Умр-ри, человека! Умр-ри!

Человек хрипи, кровь всё поливай! Человек мечом махай. Моя с человека слетай. Человек моя мечом задевай. Моя рычи и бросайся на него. Человек падай. Моя второй гвоздя доставай, в лицо человека много раз тыкай, пока тот не умирай.

Моя с человека слезай. Сиди отдыхай. Моя гвоздь убирай. Дубинка убирай. С человек блестящий защита снимай, меч забирай. Моя укромна защита спрятать, чтобы потом забрать. Сейчас забрать нельзя – вождь все отобрать, сказать, что мой молодой еще меч носить. А кольчуга он маркитант продать, панцирь себе забирать. Моя зачем такой надо? Моя сейчас ритуал пройти, потом семья делать, дети заводить. Потом лучистый вода ходить, долго в ней сидеть. Надо, чтоб моя вождь был. Тогда все себе забирай, меч носи. Хорошо вождь быть. Но сейчас надо идти, племя кормить.

Моя человека бери и тащи. Тяжелый человек. Хороший добыча.

Моя домой приноси еда. Вождь радуйся, мать и отец радуйся. Моя тоже радуйся. Моя ритуал проходи, значит, взрослый уже.

– Молодец, ритуал прошёл! – говорит, пожрав, мудрый Кер. – Теперь бабу себе выбирай. Семью делай!

Моя бабу выбирай не самый лучший. Самый лучший у вождя. Но ничего. Моя уметь ждать…

Роман Мельников

История одного нео

Сегодня к нам в лагерь пробралась человеческая шпионка. Группа дежуривших нео захватила ее и посадила в клетку. Гриз не разрешил ее есть, так как она могла пригодиться для того, чтоб устроить ловушку воинам из Кремля. Они точно придут ее спасать. Было уже однажды такое. Ох и наелись же мы тогда, за один присест человек десять съели. А в отряде у нас всего-навсего шестеро воинов. Два других отряда, те, кто не участвовал в захвате людей, получили фенакодусов – больше мы есть не могли.

Фенакодусы менее вкусные, чем люди, но тоже ничего. А вот люди – ох какие вкусные! Особенно их сердца и печень. Редко получается полакомиться такой роскошью. Гриз всегда забирает себе все самое лучшее. Гриз – это наш главный. Не люблю я его, он со всеми обращается так, будто они пыль под его пятками. А люди ценят друг друга… Хм, люди. Мне очень хочется побывать у них. Но кто поверит двухметровому нео, что он пришел в их общину чисто посмотреть, как они живут.

Но пообщаться с человеком мне все же доведется. Этот человек – та шпионка из Кремля. Гриз назначил меня караулить ее и кормить. Возможно, мы даже сможем подружиться. Очень мне интересно с человеком поговорить. Вдруг она мне подскажет, как попасть в Кремль? Но что я скажу Гризу? Хотя это неважно. Главное – я смогу посмотреть на жизнь людей вблизи. Если, конечно, все получится…

– Дрррим! – рычит Гриз. – Быстро сюда!

Я бегу к нему на всех четырех лапах. Железная дубина на ремне несильно бьет по спине. Я сам сделал ее. Очень крепкая. Ни у кого такой нет.

– Да, командир, – я встал перед ним, как это делают люди, ровно.

– Сейчас иди к Воски и возьми еду для пленницы. Думаю, ей пора пожррррать.

– Слушаюсь!

Я побежал к нашему повару. Надеюсь, она будет есть мясо фенакодуса, поджаренное на костре. Интересно, что они вообще едят?

– Воски, дай мяса. Нужно пленницу покормить, – говорю я.

Повар лениво выглянул из-за полуразрушенной стены, за которой находится его «кухня». Кивнул. И вынес небольшой кусок мяса на плоской железке. Как же аппетитно пахнет! Я бы сейчас и сам не отказался поесть. Но нужно покормить женщину.

Клетки для пленных находятся в соседнем здании. Там же, где они недавно и были обнаружены. Мы решили их там и оставить. Да и тяжелые они слишком. Пускай там стоят.

Подойдя к клетке, я застыл на месте. Как красива была эта самка хомо! Она красивее всех наших баб. У меня нет слов, которыми я могу ее описать…

– Чего пялишься, макака? – с ненавистью сказала она мне.

– Я тебе еду принес. Мясо фенакодуса, – я сунул «миску» с едой в отверстие почти в самом низу решетки.

Она взяла мясо, принюхалась, презрительно на меня посмотрела и фыркнула. Но все же начала есть.

В течение трех дней я приносил ей еду и караулил ее. А она всегда зло смотрела на меня. Я слышал, что у Гриза ничего не вышло с ловушкой. Воины из Кремля так и не приходили за этой самкой. Делать было нечего, и я решил попробовать с ней поговорить:

– Меня зовут Дрим, а тебя?

– Иди к черту, животное!

Она плюнула в меня. Я вытер плевок с морды.

– Послушай. Я хочу просто подружиться с человеком.

– Ах, так ты с человеком хочешь подружиться? Так это меняет дело. Открой решетку, и мы друзья.

– Нельзя. Главный запретил, – я склонил голову, испытывая… какое-то непонятное мне чувство.

Чувство, которого я не знаю.

– Ну нет так нет.

Она легла на бок и заснула. Все это время я любовался ею. Наверно, она самая красивая из людей. Во время сна она вздрагивала и что-то мычала. Как люди это называют? Кажется, караты… Нет, не так. А, кошмары.

Она проспала часа два. Не меньше. Когда она проснулась, я смотрел на нее. У меня опять появилось это непонятное чувство. Чувство, что неправильно ее держать здесь.

– Ольга, – сказала женщина.

– Что?

– Меня зовут Ольга. Для своих – Оля. А тебя как там? Зирм?

– Дрррим, – гордо прорычал я свое имя.

– Считай, мы познакомились.

Во мне все бурлило от возбуждения. Теперь я знаком с человеком!

Я весь день общался с ней. Она много чего интересного рассказала об истории людей. Но про Кремль она ничего не говорила. Думала, что я вытаскиваю из нее информацию. На ночь меня сменили. Когда утром вновь наступила моя смена, я пошел к клетке Ольги и обнаружил, что ее там нет. Гриза тоже не было. Как и четверых воинов.

Я пошел к Воски спросить, куда они делись вместе с пленницей. Я очень волновался за Ольгу. Она мой первый человеческий друг. Воски сказал, что Гриз забрал ее и пошел к Кремлю обменять на что-нибудь. Я был огорчен и в то же время рад за нее. Она увидит свою общину… Внезапно я взвыл, даже сам от себя не ожидал такого. Было чувство, что мое сердце разрывается на части. Оля… Мой первый человеческий друг, которого я больше никогда не увижу…

Я проснулся от того, что Гриз рычал, очень сильно рычал. Он был недоволен. Люди в Кремле не поверили ему. До этого Новые люди из другого клана обманули кремлевских – взяли плату, а пленника не отдали. Теперь хомо не верят нам и любой отряд Новых людей встречают стрелами и грохочущим огнем. Я не помню, как заснул. Зато помню, как проснулся от бешеного рыка Гриза.

– Ррррра! – Похоже, Гриз принял решение. – Значит, так. Приготовить мне ее. Я ее съем!

– Нет! – вскрикнула Оля. – Дрим!

Я сразу вскочил. Подбежал к двум соплеменникам, которые держали ее за руки, не давая ей вырваться.

– Отпустите ее! – заорал я на бегу. – Отпустите!

Я оттолкнул того, кто держал ее за правую руку. Тем временем Оля ударила ногой в пах другого моего соплеменника, Рырра. Рырр тут же скрючился от боли и повалился на землю. А тот, кого я сбил с ног, так и не встал – падая, ударился головой о камни. Надеюсь, он остался жив, потому что толкнул я его сильно.

Одним прыжком я подскочил к Оле, схватил ее и спрятал себе за спину и оскалился. Клыки-то у меня большие, ох, большие!

– Что ты делаешь, Дрим?! – закричал Гриз. – Быстро отпусти это мясо!

– Она мой друг, а не мясо!

– Еда быть другом не может. Отпусти ее или ты умрешь!

Я демонстративно сделал шаг вперед. Ну, попробуйте ее у меня отнять! Она мой друг! Она мой единственный друг! Даже среди соплеменников у меня нет друзей.

– Убейте его! – взвыл Гриз.

На меня кинулись три моих соплеменника. Бывших соплеменника. Рывком я достал из-за спины свою дубину, окованную железными полосами, и ринулся навстречу.

В прыжке я с размаху ударил среднего нападавшего по голове и проломил ему череп. Этот точно в живых не останется, только мозги на стены брызнули. Остальные двое пролетели мимо меня по инерции. Но быстро развернулись, оттолкнулись от земли и вновь прыгнули на меня. Я успел сделать шаг в сторону, размахнуться и ударить того, кто летел в прыжке слева. Удар пришелся ему в бок. Послышался хруст. Наверно, ребра переломал ему. От удара он полетел в сторону второго, сбив того на середине прыжка. Они вдвоем так и рухнули на кучу камней и арматурин, торчавших из обломков камней. Грудь одного бывшего соплеменника пробила насквозь длинная железка. Он не дышал. Голова второго сильно разбилась об острый камень, но он все еще был жив. В один прыжок я настиг его с занесенной для удара дубиной. Удар… Мохнатое тело вздрогнуло в последний раз – и обмякло.

– Прррредатель! – взревев, кинулся на меня Гриз.

Я не успел уклониться. Гриз выбил из моих лап дубину, повалил меня и принялся душить. Я старался оттолкнуть его, но у меня не получалось – слишком крепко Гриз в меня вцепился. В глазах у меня начало мутнеть… Я понял, что умираю.

Вдруг Гриз вздрогнул всем телом. Хватка его ослабла, он обмяк и повалился на меня. В затылке у него торчало метательное копье, которыми мы пользуемся при охоте. Я скинул труп Гриза с себя и увидел Олю. Это она его убила.

– Дрим! Бежим! – Оля схватила меня за лапу, помогая подняться.

Мы выбежали из здания.

– Куда бежать?

– В Кремль!

– Но меня убьют твои соплеменники!

– Не убьют. Ты спас меня, теперь я спасу тебя, – обнадежила она меня.

– Тогда лезь ко мне на спину.

Оля крепко обхватила мою шею сзади, и я поскакал вперед, к Кремлю, на всех четырех. Я знал, что скоро за нами погонятся мои бывшие соплеменники, жаждавшие отомстить за смерть вождя. Поэтому я бежал быстро, со всех лап.

Скоро я добежал до ворот Кремля, и Оля слезла с меня.

– Стой, горилла! – раздалось сверху, с надвратной башни.

– Дима, Федор, это я, Оля! – помахала охранникам женщина. – Откройте, он свой! Он меня спас!

Ворота медленно открылись. Меня это удивило. Они так легко меня впустят? Однако когда мы вошли, на меня сразу же набросили крепкие сети, которые я не смог порвать, как не силился.

– Что вы делаете?! – закричала Оля. – Он меня спас!

Но ее никто не слышал. Десять человек в сверкающих доспехах связали меня и потащили в какую-то темную и маленькую комнату. Дверь там была железная. Наверно, тюрьма.

Несколько дней я провел в заточении. Все эти дни меня навещала Оля. Она обещала, что меня выпустят. Я ей верил. Не знаю, почему, но верил.

Спустя два дня меня и вправду выпустили. На выходе меня встретили три человека и Оля. Они меня предупредили, что я могу остаться с ними при условии, что я буду соблюдать их законы.

* * *

Я прожил в Кремле около года. Здесь все люди – одна семья. И я тоже стал частью этой большой семьи. Я стал одним из воинов Кремля. Когда на нас нападали мои бывшие соплеменники, я бился против них бок о бок со своей новой семьей. И пусть я по-прежнему выгляжу так же, как все мои бывшие соплеменники-нео, в душе я человек.

Евгений Григорьев

Отряд «Серп». Пролог

Только встав на тропу войны, держа в руках автомат и пристально глядя врагу в лицо, начинаешь понимать – ты творишь мир раскаленным металлом, когда-то уничтожившим этот мир…

Автор

– Отходим! Их слишком много! – прокричал Сашка, разворачиваясь на бегу и посылая очередь из автомата в направлении преследователей. Не думаю, что он надеялся кого-то убить или хотя бы попасть в кого-то – Сашка лишь пытался на драгоценные доли секунды приостановить погоню. Но шансов на это было мало.

Бежать по развалинам, где отовсюду торчат, норовя проткнуть ступни, куски проржавевшей арматуры, было весьма проблематично. Тем не менее я бежал со всех ног, пытаясь ненароком не споткнуться о куски бетона и не поприветствовать лбом разбросанные повсюду обломки здания, рухнувшего то ли из-за бомбежки, то ли из-за натиска неумолимого времени. В общем, бежал не зная куда…

Засада была настолько неожиданной, что продумывать план отступления и в голову никому не пришло. Надеясь на то, что у командира есть какие-то идеи, я продолжал перепрыгивать через залежи кирпича, щебня, бетона и другого строительного мусора, который присутствовал здесь в изобилии.

Положение сильно осложняло еще и заходящее за горизонт солнце, последние лучи которого не столько давали свет, сколько демаскировали наш единственный путь к отступлению. Если мы сейчас же не найдем укрытие – то выбора уже особо не будет. В сумерках бежать по развалинам абсолютно невозможно, поэтому мы либо погибнем, напоровшись в темноте брюхом на арматурину, торчащую из земли, либо примем бой, что также равносильно самоубийству. Честно сказать, последний вариант меня устраивал куда больше, чем первый. В любом случае, погибнуть в бою лучше, чем медленно и мучительно истекать кровью под бетонными завалами.

Наших преследователей не останавливали ни время суток, ни мешающиеся под ногами развалины. Ловко перемахивая через бетонные препятствия, отряд нео быстро догонял нас. Их было не меньше полутора десятков. Ветер, дующий в спину, доносил до меня звуки их утробного рыка. Твари ликовали заранее. Сжимая в лапах кто дубины, кто куски арматуры, кто копья, грубо заточенные камнями, мутанты настигали нас, причем не особо напрягаясь. Человекообразные, конечно, не отличались особым интеллектом, но понять, что их добыче уже некуда деваться, были вполне способны.

Слева от меня бежал Артем, который тоже попытался пару раз поразить цель на бегу. Но – тщетно.

– Твою… дивизию! – на бегу выругался Саша, вставляя в автомат последний полный магазин. – Денек – лучше не бывает… Надо что-то срочно придумать, или нам всем хана… Кстати, вариант…

И вскинул автомат.

Недоумевая, о чем говорит Сашка, я посмотрел в том направлении, куда он пытался прицелиться. Угу, великолепный вариант он нашел! Лучше не придумаешь…

Хромая на левую конечность, навстречу нам двигался боевой робот. Вид у него был потрепанный – поцарапанный, изрядно побитый временем железный корпус скрежетал несмазанными шестеренками. Чуть ниже крепления, исполняющего, по всей видимости, функцию коленного сустава, торчал длинный кусок арматуры. Такой модели я еще не видел, но приближаться к био и искать название серии на корпусе у меня не было никакого желания.

Био отдаленно напоминал какого-то динозавра, которого я видел на изображениях в книгах, с той лишь разницей, что у нашего нового «друга» глаза горели ярко-синим неестественным светом, а из груди торчал огромный шестиствольный пулемет. Под его стальными ногами бетон и обломки кирпичей буквально превращались в пыль, нисколько не затрудняя роботу возможности передвижения.

Пулемет робота был безопасен для нас – свой боезапас практически все био израсходовали уже давно. Но пробежать мимо тоже не представлялось возможным. Реакция этих бронированных машин с человеческими мозгами внутри была превосходной. Хотя бы одного из нас робот наверняка либо раздавит широченной лапой, либо схватит короткими, но цепкими манипуляторами, похожими на огромные щипцы. Двигался он не слишком быстро, но зато мы приближались к нему стремительно. И обходного пути не было.

– Огонь по глазам! – скомандовал Саша, переводя автомат в режим одиночной стрельбы.

Я вскинул оружие и, пытаясь прицелиться на бегу, положил палец на спусковой крючок. Но выстрелить не успел. Носком ботинка я врезался во что-то очень твердое и, потеряв равновесие, всем весом рухнул на бетонные обломки. Неудачно ударившись локтем об торчащую из под развалин груду металлолома, я, по инерции, кувыркнулся вперед. Исполненный трюк не остался без последствий – ощутимо задев копчиком кусок бетонного блока, я распластался среди развалин, едва не напоровшись животом на кусок арматуры. Валяться в поднятом облаке пыли и ждать, пока меня настигнут нео или раздавит робот, не хотелось. Пытаясь не обращать внимания на безумную боль в пояснице, я попытался подняться.

– Лежать, выррродок! – раздался громкий рык у меня за спиной. Резко перевернувшись на спину, я хотел было выхватить из ножен на поясе катану. Когда я споткнулся, автомат вылетел у меня из рук и теперь лежал в паре метров впереди. Но достать меч я не успел. Нео, раззявив пасть в неком подобии улыбки, наступил мне ногой на грудь, втаптывая в груду бетонных обломков. Я начал задыхаться, ребра только что не трещали. Нео же, видимо насладившись видом поверженного противника, решил довести дело до конца. Он схватил дубину обеими лапами и, заведя ее за голову, приготовился опустить это страшное оружие мне на лицо.

«Ну вот и всё…» – подумал я…

* * *

Тренажерный зал – если так можно назвать груду наперекосяк соединенных между собой сварочным аппаратом ржавых кусков арматуры – давно стал моим вторым домом. Состояние импровизированных тренажеров, конечно, оставляло желать лучшего, но, если человек твердо решил нарастить мышечную массу, вряд ли это его остановит. С самого детства отец учил меня тренироваться и, когда мне исполнилось шесть лет, начал водить меня в этот самый зал.

«Запомни – внутри у тебя душа, и, для того чтобы никто не смог в нее залезть – надо окружить ее сталью». Эта его фраза навсегда запечатлелась в моем сознании.

Моего отца в нашем небольшом убежище знали и помнили все. Он был человеком, ставшим моим кумиром с первого года жизни, и через семнадцать лет в этом отношении ничего не изменилось. Он был великим воином, который всю жизнь сражался с отрядами нео, что по сей день осаждают наши укрепления, забирая жизни десятков бойцов. Он первым шел в самую гущу боя и не бросал товарищей, даже если у них больше не было сил сражаться, а шансов выжить практически не оставалось. Многих раненых он вынес из боя на своих плечах. Если же собирался большой рейд – первым добровольцем всегда был он. Те, кто выжили за стенами нашего укрепления, многим ему обязаны… но, спустя год после того, как он пропал, стали понемногу забывать о том, как много для них сделал этот Воин. Я их не осуждаю – здесь у всех много забот, а проблем еще больше. Когда вокруг царят смерть и хаос, каждый, кто смог выжить, – уже герой.

Отряд моего отца год назад отправился в рейд, организованный Тарасовым. Виктор Тарасов – наш лидер, которого выбрали на пост управляющего убежищем два года назад. Помнится, тогда над нами, выжившими, нависла довольно серьезная угроза, связанная с острой нехваткой продовольствия. Управляющий, который был до Тарасова, оказался очень прижимистым типом и отдавал людям лишь чуть больше половины того, что бойцы приносили из рейдов. Остальное, как он выразился, «откладывал на черный день», пряча продукты в своей подсобке. Однако ходили слухи, что Тарасов задолго до выяснения правды хотел занять место вора. Кто-то даже говорил, что Виктор сам указывал управляющему что делать, угрожая тому раскрытием правды. Но это все слухи.

Мой отец и его бойцы должны были уйти лишь на несколько километров к югу. Это была обычная разведка, немудреное дело для таких профи, как мой отец и его команда. Вернуться они должны были через сутки… Ушло шестеро отличных бойцов – ни один из них не пришел обратно. Первое время я ждал. Верил, что однажды, когда я буду тренироваться в зале, он, как и раньше, зайдет, улыбнется – и все у нас будет как раньше. Но он не вернулся…

Постепенно мы с сестрой перестали ждать его возвращения – надо было учиться выстраивать свою жизнь без его поддержки. Мы с Викой постоянно держимся вместе. Сестра самый дорогой человек, который у меня остался в этом мире, изуродованном Последней Войной. Давно уже нет того мира, о котором я читал в старых книгах и пейзажи которого я видел на пожелтевших от времени картинках, которыми увешаны все стены в спортзале. Двести лет прошло с тех пор, как планета опустела и стала домом уже не для людей, а для мутантов.

Каждый раз, когда я слышал о трагедии, произошедшей два века назад, я удивлялся – насколько же люди были жестоки по отношению друг к другу, с каким остервенением они разрывали планету по кусочкам, желая заполучить все больше территорий. Ради чего? Деньги, власть, природные ископаемые? Жадность затмила их разум…

И что теперь? Мы, наследники наших великих предков, вынуждены сидеть в подземельях, боясь лишний раз высунуть нос на поверхность. Постоянная борьба выматывает людей, ломает их силу воли, заставляет отступать. Да и можно ли назвать происходящее борьбой? Навряд ли. Здесь больше подойдет термин «истребление». Давно уже новые обитатели Москвы бродят по пустым, заросшим дикими сорняками улицам некогда великого города, охотясь на потомков тех людей, кто однажды собственными руками уничтожили свою цивилизацию…

В общем, стараясь равняться на отца, заботясь о Вике и постоянно изматывая себя тренировками на стрельбище и в «качалке», я выживал, надеясь на будущее. Хотя… Теперь будущее в нашем положении – очень размытое понятие. Вокруг – Поля Смерти и орды нео вместе с другими мутантами разных форм и размеров. Прибавьте к ним орды биороботов – и поймете, что окружающая среда стала абсолютно непригодной для того, чтобы строить новую цивилизацию. Хотя вы, наверное, не хуже меня все это знаете.

Сбросив на бетонный пол штангу, я распрямился и посмотрел в потрескавшееся зеркало, висевшее на стене напротив. Без лишнего хвастовства скажу – телосложение у меня было очень даже крепкое. До отца, конечно, далеко, но это вопрос времени. Шрам, пересекающий левую бровь, который я получил в баре неделю назад во время потасовки, понемногу заживал. Когда я на него смотрел, то с гордостью вспоминал, как в одиночку положил на пол четверых завсегдатаев, потратив не больше полминуты, – я не задира какой-нибудь, просто они слишком много о себе возомнили после пары стаканов и стали приставать к Вике.

Сестра работала в этом заведении с пятнадцати лет, желая, как она выразилась, принести хоть какую-то пользу народу. Однако я мог бы и не влезать. Моя сестра пару лет назад достала где-то книгу со странным названием – «карате». В ней было много фотографий с изображениями разнообразных движений, которые, теоретически, могли бы помочь в бою. Слово «теоретически» я зря употребил, так как своими глазами видел, как сестренка, и глазом не моргнув, отправляла на лопатки взрослых парней, которые, изрядно подвыпив, пытались устроить в баре потасовку.

Смыв холодной водой пот с лица, я накинул на плечи полотенце и направился к выходу. Выйдя из зала, я повернул в левое ответвление коридора и, погруженный в свои мысли, пошел дальше вдоль холодных бетонных стен. Пространство вокруг меня было тускло освещено фонарями, которые постоянно мигали из-за перепадов напряжения. Я все никак не пойму – если у нас такая напряженная ситуация с электричеством, зачем тратить его впустую? Для освещения коридоров вполне подошли бы факелы…

Я шел, погруженный в свои мысли об устройстве убежища, и не заметил Шота, который вылетел из-за угла и едва не сбил меня с ног. Шот – парнишка моего возраста, который никогда не расставался со своей гитарой, даже сейчас висевшей у него на плече. Играть он не умел абсолютно, но какие-то звуки ради своего удовольствия и на потеху окружающим все же извлекал из бедного инструмента, невесть как сохранившегося еще со времен Последней Войны. Откуда у парня появилось такое странное прозвище, уже никто и не помнил, даже сам Шот.

Чуть не свалившись на пол, Шот кое-как восстановил равновесие и, убрав с лица длинные волосы, озарил меня своей лучезарной улыбкой, которая никогда не пропадала с его лица. Парень всегда напоминал мне взъерошенного и нахохлившегося воробья – маленькую птицу, изображение которой я видел на картинках в древних учебниках по биологии. Тогда меня еще пытались научить чему-то кроме письма, чтения и искусства владения разным оружием. Но – тщетно.

– Макс! Тебя-то я и ищу! – завопил Шот, но тут же закашлялся, хватая воздух ртом, – быстро бежал, видимо.

– Привет, а что за срочность? Чего так несся-то?

Я с недоумением смотрел на загнувшегося приятеля, который не мог выдавить из себя ни слова из-за сбившегося дыхания.

Постояв секунд пять в позе прачки, Шот, наконец, отдышался и выпрямился.

– Через полчаса поднимись наверх, в зал военного совета. Там какое-то собрание будет – народу целую толпу позвали. Человек пятьдесят, не меньше. Твою сестру тоже, кстати.

– Чего?

Удивление на моем лице сменилось, как мне кажется, очень глупым выражением, поскольку Шот, посмотрев на меня, еще сильнее заулыбался.

– Я-то откуда знаю «чего». Просто поднимись, и все тебе расскажут. Я тоже там буду. Так что давай, я побежал остальных искать. А ты не опаздывай.

Больше я не успел ничего спросить, так как мой приятель, со скоростью, присущей, наверное, только нео, унесся дальше по коридору.

Решив не задерживаться, я пошел дальше, думая о словах Шота. Поворачивая за угол, я чуть не уткнулся носом в широченную грудь, покрытую густой серой шерстью.

– Аккуррратнее! – проворчал нео, отодвигаясь в сторону, чтобы дать мне пройти.

В нашем убежище уже привыкли к тому, что по коридорам расхаживает мутант. Одна девушка, Оля, привела с полгода назад его к нам в лагерь. Насколько я знаю, он помог Ольге выбраться из плена, в котором ее держали нео. Сказала, что он добрый и будет нам помогать. Это человекообразное и вправду помогает, причем очень даже неплохо – бок о бок с нашими защитниками отражает постоянные атаки себе подобных и беспрекословно слушается приказов нашего начальства. Не помню уже, как его зовут. То ли Бим, то ли Дрим… Неважно, в общем. Помнится, я тогда долго размышлял – может, все-таки они не все такие бездушные животные, какими мы их видим? Но я очень быстро уверил себя в том, что девяносто девять процентов нео таковыми и являются – тварями, жадными до человеческого мяса и крови – и вскоре завязал с подобными мыслями.

Хотя интересно все-таки – кто они, эти нео? Неужели они когда-то были людьми? На эту тему люди рассуждают с момента катастрофы, но к единому мнению прийти не могут. Кто-то объясняет их появление генетической мутацией, в результате которой тела людей покрыла густая серая шерсть, мышцы стали гипертрофированными, а зубы вытянулись в острые клыки, способные разорвать человека на части. Другие называют их просто ошибкой природы… Но я не думаю, что нео – просто ошибка эволюции. У них определенно развитые мозги, позволяющие им успешно охотиться на людей, диких крысособак, хоммутов и других теплокровных. За двести лет, прошедших после войны, эти твари отлично приспособились к окружающему миру. Начали делать примитивное оружие, научились изготавливать нагрудную броню и даже сооружать осадные машины. Что будет дальше – даже боюсь представить. Иногда мне кажется, что еще немного – и эти твари, потеснив и людей, и другие виды мутантов, станут настоящими хозяевами планеты…

До нашей с Викой комнаты я добрался меньше чем за минуту – она находилась в двух шагах от зала. Разумеется, жили мы небогато, но при этом наша комната была, как минимум, в два раза больше, чем у многих здешних жителей. Три кровати располагались вдоль левой от входа стены, рядом с каждой из них стояли небольшие ящики, играющие роль тумбочек. Справа находились шкафы, один из которых предназначался для одежды, которой, честно сказать, было не так уж много. Единственное, что находилось там постоянно, – форма моего отца, в которой он ходил в рейды. Я бы ее, конечно, носил, так как она, мало того что эффектно выглядит, так еще и неплохо сшита. Но я даже подумать не мог о том, чтобы ее надеть, – размер был раза в полтора больше, чем мой.

Второй шкаф был завален книгами, которые отец приносил каждый раз, когда возвращался. Где он их брал – понятия не имею, но читать я любил, так как, кроме тренировок и мелких поручений сверху, я больше ничем не занимался. В основном, мне нравились книги, в которых рассказывалось об истории человечества – от древнейших времен до современности. Становление и крах различных империй – Римской, например. Великая цивилизация погибла, когда ее власти уповали лишь на свое могущество. Достойный пример того, что диктат никогда не даст ни мира, ни устойчивой власти. Однако Римская империя никогда не уничтожала саму себя – в этом и было, пожалуй, единственное различие между трагедией Рима и тем, что случилось во время последней катастрофы двести лет назад. А все остальное: оружие, ненависть, жадность, слепая вера в закаленную сталь и силу воздействия страха на сознание народа – оставалось неизменным.

В углу, рядом с дальней кроватью, на которой раньше спал отец, приютился продолговатый ящик. В нем лежал «калашников» и два пистолета, с которыми практикуется Вика. Но самое ценное, что там было, – это красивая серебристая катана. Японский меч. Папа рассказывал, что его деду этот меч подарил прадед, привезя из далекой страны – Японии. Клинок меча был выполнен из очень прочной стали, всегда острый, начищенный до блеска, сверкающий выгравированным на лезвии изящным узором, изображающим переплетение длинных тонких линий.

Заперев за собой дверь, я быстро скинул мокрую от пота одежду, оставив ее валяться в углу комнаты, и надел свою форму. Потуже затянув ремень, я вышел из комнаты и двинулся в сторону бара. Шот к тому времени, видимо, уже оббежал всех, кого надо, и сейчас отдыхал. Откуда-то доносилось бренчание струн и нудное завывание – новая песня, наверное. Я ускорил шаг, так как хотелось еще успеть поесть перед собранием.

Кстати, о собрании. Я ни разу в жизни не был в том зале, потому что собирали там, в основном, лиц, имеющих звание не ниже лейтенанта. Военная иерархия за двести лет не претерпела существенных изменений. Старшие по званию отдавали приказы и разделяли обязанности, а младшие должны были без промедления и лишних вопросов эти поручения выполнять. Из разговоров можно было понять, что старшие обсуждают в зале проблемы, связанные с постоянной угрозой, исходящей от нео и биороботов. Но лично я никогда там не присутствовал, и меня очень настораживал тот факт, что старшие решили созвать в зале так много народу. Наверняка случилось что-то из ряда вон выходящее.

Зайдя в бар, я сразу занял место на стуле возле стойки, на которой уже стояла кружка чая – мятый бокал из нержавейки, точнее сказать. Из чего этот чай варят – одному Богу известно. Тем не менее разогнать кипятком кровь после тяжелой тренировки было просто необходимо. Вики я не заметил – наверное, спустилась в подсобку за очередной бутылкой пойла для «местного населения».

В этом «заведении» никогда много народу не было – всегда не больше семи или восьми человек, включая меня. Но гомон стоял невыносимый. Распределившись за круглыми деревянными столиками, посетители пили какую то гадость, непонятно на чем сваренную, постепенно теряя дар речи и координацию. Наверху радиация, а они еще и здесь травятся. Странные люди. Хорошо, что таких было немного, иначе суматоха была бы просто жуткой, и при первой же серьезной угрозе наше убежище без труда бы уничтожили. В то же время без бара никак нельзя. Хоть иногда людям надо где-то расслабиться, пропустить стаканчик-другой, поговорить. Потому старшие хоть и смотрели на бар косо, но о закрытии заведения никто даже и не заикался.

– Как позанимался?

Я и не заметил, как Вика оказалась за стойкой напротив меня. Она настороженно смотрела мне в лицо, и что-то ее явно беспокоило. Это я всегда с первого взгляда понимаю – брови слегка нахмурены, яркие зеленые глаза сосредоточенно смотрят в одну точку. Моя сестра очень красивая девушка, по крайней мере вниманием противоположного пола никогда не была обделена.

– Неплохо. Дай угадаю. Ты из-за собрания так беспокоишься?

– Не столько из-за собрания, сколько из-за причины, по которой всех собирают.

Она наконец-то отвела глаза и начала задумчиво рыться среди мытых стаканов, пытаясь отыскать наименее помятый.

– Понятно, если бы позвали только бойцов и старших по званию. Но полсотни человек, да еще и мы с тобой – это странно, не находишь?

Она плеснула мне что-то на удивление зеленое из банки, которую достала из-под стойки. Наверное, что-то припасенное для ВИП-клиентов. Иногда маркитанты отыскивали среди развалин старые фляги, банки и бутылки и как-то умудрялись возвращать их назад по линии времени. В результате крайне редко мы имели возможность попробовать то, что пили наши далекие предки.

– Есть такое дело…

Я нахмурился и, залпом осушив стакан, отдал его Вике. Ф-фу! В нос шибануло чем-то шипучим. И как предки это пили?

Я выдохнул, поморщился, положил локти на стойку – и задумался. Мои мысли вновь вернулись к предстоящему собранию. Не думаю, что его устраивают ради того, чтобы организовать очередной рейд за продуктами. Но зачем тогда? Ладно, чего голову впустую ломать и задницу на стуле просиживать. Поживем – увидим.

– Давай собирайся, я тебя наверху ждать буду, возле зала. Постарайся побыстрее, хорошо?

– Давай.

Вика послушно кивнула и ушла в соседнее помещение, переодеться и попросить кого-нибудь ее подменить.

Я же тем временем отправился наверх, к залу, где должно было проходить собрание.

* * *

Я сидел на металлической скамейке, напротив двери, ведущей в зал военного совета. Мимо меня уже прошло с полсотни человек. Сестры среди них не было, а один я туда не пойду. Поэтому оставалось только ждать и гадать, что же могло произойти такого сверхъестественного, что Тарасов решил собрать столько народу.

Вика подошла минут через десять – она явно торопилась, так как ремень, стягивающий военную форму на талии, подгоняла на ходу.

– Пойдем? – подойдя ко мне, спросила она, кивая головой в сторону двери.

Не ответив, я встал и открыл дверь в зал, где вот-вот должно было начаться собрание. Пропустив сестру вперед, зашел сам.

Ну и толпа! Для такого зала – чересчур много народу. Кого здесь только не было… Охранники, охотники, представители всех званий, от сержанта до полковника, Оля со своим мохнатым нео, который смущенно, как мне показалось, переминался с ноги на ногу, сам Тарасов, его телохранители и замы и еще много разных людей. Чтобы хоть что-то услышать, я протиснулся вперед, стараясь при этом не потерять Вику из виду.

Передо мной оказался длинный стол, по ту сторону которого сидели пять человек. Посередине – управляющий, справа и слева от него – военные советники и кое-кто из начальников охраны периметра. Лица знакомые, но имен я вспомнить не мог.

Шепот позади меня быстро прекратился, когда поднялся Тарасов. Ну сейчас узнаем, чего ему нужно.

– Добрый вечер всем!

Лицо Тарасова было очень напряженным, и, может, мне, конечно, и показалось, но присутствовала на нем и тень тревоги – это не к добру. Седые волосы взъерошены, под глазами мешки – скорее всего, от недосыпания.

– Я не буду долго разглагольствовать и сразу перейду к делу, – начал Тарасов. – Как вам всем известно, мы постоянно отражаем набеги нео на наши укрепления. До сегодняшнего дня это было обычным, хоть и невероятно сложным делом. Однако мы тратим слишком много ресурсов, теряем чересчур много людей, и с каждым разом нам становиться все сложнее и сложнее противостоять атакам мутантов. Боюсь, что если так и будет продолжаться, то в скором времени наша оборона даст брешь, и тогда сами понимаете что начнется. Я не хочу поднимать панику среди народа, но и сидеть сложа руки я тоже не могу. Пора переходить к решительным действиям. Исходя из чего, по совету начальника обороны, – Виктор кивком указал на сидящего слева мужчину, абсолютно лысого, но зато с пышными усами, – я решил создать пять боевых групп, которые завтра же отправятся на зачистку ближайших поселений нео по пяти разным направлениям.

После этих слов снова начался шепот, гомон и громогласные обсуждения ситуации.

– Тихо! – поднял руку Тарасов. – Понимаю ваше волнение. Это очень опасно. Но другого выхода нет. Если кому-то здесь плевать на тех, кто живет и трудится бок о бок с нами, или, может быть, если кто-то боится – прошу выйти вон, прямо сейчас.

Минутное напряжение и тишина, давящая на уши. В моей голове сразу прокрутилось столько мыслей, что ни одну из них я толком и не успел додумать. Нет, я не боюсь. Мой отец бы не побоялся, а просто принял бой. Я лишь посмотрел на Вику. Мое волнение вполне объяснимо, но решать за сестру я не вправе. Я знаю, что она отличный боец, несмотря на то что она девушка и ей всего восемнадцать лет. Наш отец всегда уделял мне больше времени – тренировки, разговоры, рассказы о тактике ведения боя и тому подобное. Но Вика наблюдала со стороны и внимательно слушала, запоминая каждое слово папы. Да, кстати, среди присутствующих в зале мы были самыми молодыми. Но сестра даже бровью не повела. Ее взгляд был сосредоточен, как всегда, а ладони сжаты в кулаки. Значит, она не уйдет. И никто не ушел.

– Отлично.

Тарасов удовлетворенно кивнул, оглядывая лица присутствующих, в которых читались решительность и непоколебимость.

– Как я и говорил раньше, мы с начальником обороны разделили пятьдесят человек на пять отрядов. Каждый из отрядов имеет кодовое название, списки висят за моей спиной.

Тарасов ткнул пальцем в стенд, на котором висели пять листов бумаги, пожелтевшей от времени. Каждый лист – большая ценность, значит, дело и вправду предстояло нешуточное, если на составление списков потрачены такие раритеты.

– Выдвигаетесь завтра утром, – подытожил Тарасов. – Поэтому советую всем членам отрядов хорошенько выспаться и набраться сил. Маршрутный лист каждый отряд получит перед выходом. На этом все.

Управляющий вышел из-за стола и, пройдя через расступившуюся толпу, вышел из зала. Как только за его спиной захлопнулась дверь, опять начались разговоры. Все двинулись к спискам, чтобы найти свое имя и знать, к кому из командующих подходить завтра. Подождав, пока все разберутся со своими группами, мы с Викой тоже подошли к стенду.

– Вот!

Вика показала на крайний справа листок. Помимо нас с ней, в списке значилось еще восемь имен. Главой отряда был назначен майор Сергей Садалов. Об этом человеке я был весьма наслышан и, мало того, знал его лично. Садалов и мой отец были приятелями и не раз вместе ходили в рейды. До пропажи отца Сергей частенько заглядывал к нам в комнату, чтобы просто узнать, как у нас дела. Друзьями их назвать было трудно, но товарищами они были хорошими. Помнится, отец говорил, что если и есть тот человек, которому он доверит прикрывать свою спину, – то это будет Сергей Садалов. Тем лучше. Опытный командир – это всегда хорошо.

– Ладно, Вик, пошли. Все понятно.

Уже поворачиваясь спиной к спискам, я обратил внимание, что в верхней части листка имеется пометка, небрежно начертанная мелкими буквами – скорее всего, для служебного пользования. Надпись гласила: «Отряд СЕРП». Угу. Подразумевается, что мы вдесятером будем косить мутантов направо и налево. Забавно. Возможно, тому, кто не видел живого нео, такое и покажется возможным. Остается надеяться на одно – что разведка сработала качественно, командиры знают, что делают, и нашим отрядам удастся застать мутантов врасплох, скажем, ударить по стойбищу нео, пока мохнатые будут дрыхнуть после обильной еды. В таком случае, действительно, можно надеяться на успех затеи Тарасова и усатого начальника обороны.

* * *

И почему от мыслей нельзя отвертеться именно тогда, когда ложишься спать? Раздумывая о том, что предстоит нам с сестрой, я провалялся почти половину ночи, переворачиваясь с одного бока на другой. Почему предупредили о рейде за считаные часы до выступления? Зачем на такое ответственное задание назначили молодых и неопытных бойцов? Какой смысл громить несколько поселений нео, учитывая то, сколько еще их бродит по разрушенному городу?

А еще был страх… Он не оставлял меня ни на секунду. Я никогда не ходил в рейды. Конечно, мне не раз доводилось отражать атаки нео и био на наше убежище. Но рейд… Это для меня было впервые. Будь рядом папа, он бы сказал, чтобы я не боялся, что смерть – это такая же естественная и непредотвратимая вещь, как восход солнца и его закат. Никто из живых не должен бояться умереть, потому что смерть по-любому неотвратима и глупо бояться неизбежного. К тому же еще неизвестно, кто победит. Может, умирать и не придется. И потом – мы делаем большое дело. Мы боремся, защищаем дорогих нам людей, заботимся о женщинах и детях, помогаем людям выживать. Мы остались людьми. А это уже много. Придет день, и мы покажем всему миру, что мы еще живы. Наступит тот час, когда мы отомстим за каждого, кого мутанты убили за прошедшие два века…

Отец никогда не терял уверенности в победе людей над монстрами. Почему – не знаю. Мир опустел, люди перестали быть его хозяевами. Да и были ли? Какой же хозяин уничтожит свое имущество? Только теперь это уже неважно. Если верить книжкам по истории, люди день ото дня, год за годом отбирали у природы все, чем она могла поделиться. И что получили взамен? Выжженную землю, по которой бродят кошмарные чудовища. Природа до сих пор мстит людям, и ее вполне можно понять.

Обуреваемый подобными мыслями, я еще долго ворочался на постели, но все же наконец провалился в глубокий сон.

* * *

Затягивая шнурки на ботинках, я видел, как трясутся мои руки. Надо успокоиться. Отец бы не боялся. Сжав кулаки и вдохнув поглубже, я вставил катану в ножны, заткнутые за пояс. Потом в который раз уже проверил автомат и принялся складывать в рюкзак выданные час назад консервы. Там уже лежали две фляги с водой, спальный мешок и немного хлеба, который пекли в нашей столовой.

Вика сидела на кровати уже собранная и до блеска начищала два никелированных пистолета. Во всем мире, наверное, больше не было оружия в таком великолепным состоянии. Помнится, отец заплатил маркитантам немереные деньги за то, чтобы они восстановили в Поле Смерти пару изъеденных ржавчиной древних «люгеров», которые он нашел в каком-то подвале. Такая сделка имела смысл – патроны «9×19мм Парабеллум» маркитанты продавали по сходной цене, и их всегда можно было достать. Сестра уже давно тренировалась в стрельбе с двух рук и после каждой тренировки не забывала чистить оба пистолета.

Я беспокоился за сестру, и от этого становилось еще страшнее. Как она могла согласиться на этот поход? Почему не вышла из зала, когда была такая возможность? Рейды – не занятие для восемнадцатилетней девушки, хотя многие здесь с этим не согласятся. И уверенность, которая читалась на ее лице, не очень-то меня успокаивала.

Во входную дверь кто-то постучал и, не дожидаясь разрешения войти, приоткрыл ее. В комнату просунулась знакомая голова с вечно взъерошенными волосами. Это был Шот, как всегда с глуповатой ухмылкой на лице. Что ж, хоть кому-то здесь было весело.

– Вика, Макс!

В голосе Шота слышалось радостное возбуждение. И чего радуется? Фактически, на смерть же идет.

– Давайте пошустрее, пожалуйста, только вас ждем. Ворота уже открыли, и два отряда выдвинулись.

– Идем, – ответила Вика и, вогнав оба пистолета в тактические кобуры на бедрах, вышла из комнаты. Я тоже поднялся с кровати и, подхватив рюкзак с автоматом, вышел вслед за сестрой.

Поднявшись по крутой лестнице наверх, я вышел на улицу и огляделся. Большую часть времени я проводил внутри убежища, поэтому каждый раз, когда выходил наружу, прищуривался, давая глазам привыкнуть к тусклому свету.

Лучи утреннего солнца едва пробивались через неплотную завесу тумана. На поверхности было довольно прохладно и сыро. За отворот походной формы проникал холодный, пронизывающий ветер. Вообще, наверху погода менялась редко и, в основном, всегда была не особо благоприятной. Редко выдавались дни, когда туман полностью исчезал, отдавая окружающий мир во власть теплых солнечных лучей. Но сегодня было «как всегда». К тому же в воздухе витало что-то такое, что проникало прямо в душу, заставляя нервы напрягаться до предела. Чувство тревоги тяжелым грузом ложилось на плечи. Каждая молекула воздуха обжигала легкие леденящим страхом. Мне не стыдно признаться – я боялся. Но отец всегда говорил, что настоящий воин всегда боится, но при этом перебарывает себя и все равно идет в бой. Я буду как он. Я уверен в этом…

Подняв воротник, чтобы хоть как-то защититься от порывов ледяного ветра, я прошел мимо часовых по направлению к воротам.

К слову, наше убежище представляло собой четырехэтажный дом, построенный таким образом, что три его этажа находились под землей, а один находился на поверхности. Первый и второй этажи, если считать снизу, были отведены под жилье. Там же находились столовая, бар и тренажерный зал. Третий был разделен на продовольственный склад, комнаты военного совета и школу. Тот же этаж, что находился на поверхности, был полностью отведен под арсенал и охранялся особенно тщательно. Оружие и продукты – самое важное, что у нас имелось. Квадратные проемы окон верхнего этажа были плотно закрыты толстыми листами нержавеющей стали, выпиленными из бронированных дверей, которыми люди до Последней Войны оборудовали свои жилища. В бронелистах были пробиты небольшие бойницы шириной около десяти сантиметров на тот случай, если враг пробьется через ворота.

Кем и для чего было построено это здание, уже никто не узнает. Теперь его окружала стена, выстроенная ровным замкнутым кругом. Она была построена довольно давно из всего, что попадалось под руки, но при этом все равно оставалась прочной. Опорой для стены служили в основном проржавевшие остовы машин, бетонные блоки, оставленные здесь строителями, арматура и листы металла. В толщину стена тоже была довольно внушительной – примерно два метра, что без труда позволяло размещать на ней стрелометы, катапульты и посты охраны.

Подойдя к уже открытым воротам, я оглядел своих спутников.

Помимо меня, Шота, плечо которого вместо гитары сегодня оттягивал АК-47, и Вики, здесь было еще семь человек. Из них я узнал только двоих – Садалова и Лешу Змея. Алексея я знал очень плохо, по большому счету – никак, но зато был весьма наслышан о его характере. Сейчас Змей стоял немного в стороне от остальных, курил самокрутку, выпуская едкий дым вверх и внимательно оглядывая серое небо. Привычка человека, не понаслышке знающего, что такое атака стаи рукокрылов.

Остальных я видел не в первый раз, но знаком не был. Пятеро, крепкого телосложения, парней, с рюкзаками, такими же как у меня, и автоматами. Они, как и мы, ждали указаний и тихо переговаривались между собой. По обрывкам их фраз, которые я мог расслышать, и по количеству нецензурных выражений, в них присутствующих, можно было понять – парни были недовольны присутствием трех молодых людей в столь серьезном рейде.

– Максим, Вика! – окликнул нас майор. Сегодня он был одет в длинный черный кожаный плащ, подол которого едва не касался земли. В руках он держал видавшую виды винтовку – боюсь даже предположить, сколько ей лет. Но если он взял именно ее, то в ее работоспособности можно было не сомневаться, как и в умении владельца мастерски владеть этим оружием. – Чего так долго? Карта уже у меня, выдвигаемся. Замыкающий!

Вперед вышел один из пятерых бойцов.

– Здесь.

Голос у него был грубым и уверенным. Его лицо не отражало никаких эмоций. Такое же было у моего отца перед рейдами – без тени тревоги, сосредоточенное.

– Николай, прикрывай тыл и следи, чтобы за нами никакая тварь не ползла, ясно?

– Принято.

Парень прошел мимо нас с Викой и встал позади меня. Черт, не люблю, когда за моей спиной кто-то стоит…

– Мы с Алексеем пойдем впереди, – продолжил Садалов. – Вика, Максим, Шот, – держитесь в середине и смотрите в оба. Многие мутанты большие любители бить не только с тыла, но и с флангов. Ну все, идем.

Последний раз оглядев своих подчиненных, майор уверенным шагом вышел за ворота. Змей бросил окурок, носком ботинка втер его в землю, снял с плеча автомат, опустил вниз флажок переводчика огня и пристроился рядом с Сергеем. Следом за ними выдвинулись и остальные члены отряда, в том числе и мы с Викой и Шотом. Интересно, чего он сейчас-то улыбается? Счастливый человек. Говорят, такие и помирают с улыбкой на лице, тьфу-тьфу, не накаркать.

Ну вот, началось.

* * *

– Идти нам чуть больше суток. Это немного. Но двигаться все равно будем максимально быстро.

Сергей Садалов, идущий впереди, продолжал инструктаж на ходу:

– При нападении мутов очередями не поливать, стрелять одиночными и максимально прицельно. Экономить патроны, они нам еще пригодятся.

На этом его речь закончилась, и следующие полдня пути мы шли в полной тишине. Лишь иногда вполголоса перебрасывались короткими фразами с Викой и Николаем, которого Садалов поставил замыкающим. Несмотря на свой грозный вид, парень оказался вполне дружелюбным. Правда, на марше особо за жизнь не потреплешься, разговорчивые да беспечные – наипервейшая пища для мутантов.

Сейчас мы шли по заросшей зеленью узкой улице, вдоль которой застыли кирпичные пятиэтажные дома. Окна полуразвалившихся зданий уныло смотрели на нас, скрипя прогнившими ставнями и поблескивая кусками стекол, которые каким-то образом все же сохранились. Земля, покрытая тонким слоем изморози, тихонько потрескивала под подошвами ботинок. Тишина вокруг напрягала не меньше пустоты – уж слишком сильно она давила на уши, отчего слух напрягался до максимума. Каждый шорох, вызванный упавшим куском кирпича или пробежавшей где то неподалеку крысой, заставлял меня хвататься за автомат. Так, без паники, нужно немедленно успокоиться…

Вика шла немного впереди и о чем-то болтала вполголоса с Шотом, веселым и общительным, как, впрочем, и всегда. Мне даже стало немного стыдно. Моя сестра выглядела беззаботной, что, впрочем, не мешало ей внимательно обшаривать взглядом окрестности, – в отличие от меня, напряженного до предела и готового выстрелить в любую крысу, пробегающую мимо.

Прошло чуть больше половины дня, когда Садалов остановился и повернулся к нам:

– В общем, так. Николай, Вика, Максим, – остаетесь здесь, охраняете рюкзаки. Остальным сбросить лишний груз – и за мной. Проведем налегке небольшую разведку, найдем максимально безопасный маршрут, ни к чему лезть на рожон. За домами начинается небольшой лес, надо его осмотреть на предмет наличия мутантов.

Вика подошла ко мне и внимательно, как обычно, посмотрела в мои глаза.

– Ты как?

– Это я должен спрашивать, не думаешь? – раздраженно бросил я. И тут же мне стало стыдно. Разве сестра виновата, что я так напряжен в своем первом рейде? Отец никогда бы себе такого не позволил. Надо с этим заканчивать.

– Что ж, хоть отдохнем немного, – сказал Николай. Сбросив рюкзак на землю, он уселся на него и отстегнул от пояса флягу с водой.

Остальные тоже побросали рюкзаки и во главе с майором отправились вперед. Садалов обернулся еще раз и добавил:

– Если не вернемся через час – собираете вещи и возвращаетесь обратно. Не обсуждается. Нам очень повезло, что за половину дня ничего не произошло. Хорошо бы и до конечной точки добраться так же.

Сказав это, Садалов уверенно повел свою группу в темную чащу деревьев, обгоревшие ветви которых мерно покачивались на ветру.

Когда большая часть группы скрылась за деревьями, стало совсем тихо. В убежище я привык к тому, что вокруг постоянно стоял гомон. Отовсюду были слышны топот ног, громкие разговоры, скрежетание мечей о точильные камни. Меня, признаться, это зачастую раздражало, а вот теперь всего этого не хватало. Уж лучше постоянный шум, чем гнетущая тишина, заставляющая вздрагивать при малейшем шорохе.

Садалов оставил нас в конце улицы, по которой мы шли. Все те же пятиэтажки, разделенные узкими переулками, по которым гулял, завывая, прохладный ветерок. Позади – поросшая дикими сорняками дорога, по обочинам которой навеки застыли ржавые, невесть как сохранившиеся остовы легковых автомобилей. Часть зданий, которые нас окружали, практически полностью заросли вездесущим вьюном. Говорили, что подходить к нему близко очень опасно – мол, его ростки начинают двигаться при приближении любого органического объекта. Ладно бы просто двигались. Так они еще и задушить могут, пока уставший путник будет отдыхать в тени здания.

Без неприятностей прошло полчаса. Все началось, когда мы с Викой стояли и разговаривали, пытаясь не оставлять без внимания окружающую обстановку.

– Что? – заметив удивление на ее лице, спросил я.

– А где… Где Николай?

Ее голос дрожал. Вдруг она закричала.

Ее крик смешался с жутким, пробирающим до дрожи хрустом ломающихся костей у меня за спиной. Я резко повернулся, держа автомат наготове…

Это было тело Коли. Хотя с полной уверенностью я этого утверждать не мог – голова отсутствовала, на ее месте торчал окровавленный позвоночник. Из распоротого живота трупа вываливались внутренности. Тонкие фонтанчики крови вырывались из обрывка шеи, окрашивая землю вокруг мертвого тела в багровый цвет… Вдруг не пойми откуда прилетела голова, вернее, то, что от нее осталось. Упала в паре метров от нас с Викой. Половина черепа отсутствовала, глаза – тоже. С негромким шлепком свалившись непонятно откуда, она откатилась в сторону.

– Там! – Вика показала в небо и, выхватив оба пистолета, направила их в непонятном направлении.

Я поднял голову. Огромный рукокрыл кружил прямо над нами, метрах в ста. Слабые лучи солнца, которые все же прорывались сквозь черные облака, пронизывали огромные крылья твари насквозь, так что можно было рассмотреть суставы и сухожилия. Два больших черных глаза наблюдали за добычей – мной и Викой. Я отбежал немного в сторону, в ответ на что рукокрыл увеличил радиус полета метров на десять.

И тут я увидел еще одну угрозу. Справа от Вики к нам приближались крысособаки. Они выскочили неожиданно из переулка между домами. Их было пять, и двигались они очень быстро, зигзагами, словно специально сбивая прицел.

– Вика! – Я сорвался на крик. Нервы были на пределе, а от увиденных останков Николая к горлу подступала тошнота. – Справа! Быстрее!

Сестра резко развернулась, выставив вперед обе руки с крепко сжатыми в них пистолетами, и, дав подойти зверям поближе, открыла огонь. В помощи она не нуждалась – стрелок она отменный. Единственное, чем я мог помочь ей и себе, – это убить летающего врага, который постепенно снижался и сужал радиус полета, готовясь к атаке.

Встав на одно колено, я дрожащими руками снял автомат с предохранителя и попытался прицелиться в рукокрыла. Черт! Мушка прицела ходит вправо-влево… Надо успокоиться, срочно! Вспомнив, как меня учил стрелять отец, я сделал глубокий вдох и медленно выдохнул. Руки крепче сжали оружие, приклад которого крепко упирался в правое плечо. Выстрелы со стороны не давали сосредоточиться, а страх до сих пор сжимал сердце.

– Давай же! – прорычал я сквозь зубы, отчаянно злясь сам на себя. Надо попытаться выстрелить наверняка, чтобы одним выстрелом положить мутанта на землю. Патронов всего-то два магазина, очередями особо не расстреляешься…

Тварь спустилась еще ниже. Прицелиться в голову, когда монстр двигался столь хаотично, было очень сложно. Я ждал, уверенный, что тварь рано или поздно спикирует вниз. И я не ошибся. Внезапно рукокрыл сменил траекторию полета и, резко взмахнув крыльями, ринулся на меня. Выстрел…

Попал!

Пуля пронзила голову рукокрыла насквозь. Сделав изящный пируэт в воздухе, мутант упал на землю недалеко от тела Николая, накрыв его огромным крылом. Дернувшись в последний раз, тварь успокоилась и больше не подавала признаков жизни.

Я обернулся, собираясь прийти на помощь Вике, но вдруг неожиданно получил сильнейший толчок в спину. Рефлекторно я упал на руки, но при этом автомат отлетел в сторону. Выхватив катану, я рывком перевернулся на спину – вставать не было времени…

Это была одна из тех крысособак, что выбежали из подворотни. С громким рыком тварь бросилась на меня, клацая пастью, из которой отвратительно разило мертвечиной. Я в последнюю секунду выставил меч вперед, и псина напоролась брюхом на острие, поливая черной горячей кровью мои руки. Однако это ее не остановило. Она все же сумела прижать меня мощными лапами к земле и, специально насаживаясь еще сильнее на клинок, попыталась дотянуться пастью до моего лица. Собравшись с силами, я резко встал на «мостик». Мутант, не ожидавший от жертвы подобного, перелетел через меня и шлепнулся на землю. Резко вскочив на ноги, я подбежал к нему и, выдернув катану из дергающегося тела, разрубил крысособаку надвое.

Весь в крови, задыхаясь, я оглянулся. В этот момент Вика как раз пристрелила последнюю псину, всадив пулю ей в лоб. Слава Богу, на сестре не было ни царапины. Я подошел к ней и посмотрел в глаза.

– Ты в порядке?

– А ты? – переспросила она, с тревогой глядя на мое окровавленное лицо. – Ранен?

– Нет вроде.

Видимых ран на мне не было, болело только плечо – похоже, при падении я повредил связки.

Сзади послышались чьи-то шаги. Я резко развернулся, сжимая в руках катану. Но оказалось, волновался я зря – это были наши. Садалов, идущий как всегда впереди группы, окинул суровым взглядом открывшуюся перед ним картину. Я, окровавленный, стою со своей катаной, с которой стекает свежая кровь, Вика держит в руках пистолеты, вокруг разбросаны тела мутантов… И обезглавленное тело Николая, лежащее рядом с трупом крылатого монстра.

– Жаль Колю, отличный был боец.

В голосе Садалова не было ни капли удивления – он наверняка видал картины и пострашнее.

– Еще бы он не погиб, – подал голос один из друзей погибшего. Крепкий мужчина, с автоматом наперевес, грозно смотрел на меня. – Оставили Николая с малолетками. Неужели они бы его прикрыть смогли? Это же мелкота, первый раз в рейде.

– Закрой пасть!

Вытерев кровь с катаны подолом куртки, я вставил ее обратно в ножны. Слова этого незнакомца разозлили меня до такой степени, что тело снова начала бить мелкая дрожь.

Крепыш приблизился ко мне на пару шагов, не сводя глаз с моего лица.

– Ты не твой отец, – тихо, так, чтобы слышали только я и Вика, сказал он. – Ты лишь жалкая пародия, пытающаяся ему подражать. Ты не достоин его памяти ни капли, щенок.

Вика направила пистолет в голову говорливого члена группы. Не знаю, собиралась ли она стрелять или ее целью было лишь припугнуть подошедшего, но в любом случае я ее опередил. Сжав кулаки так сильно, что ногти впились глубоко в кожу, я правым хуком отправил ублюдка на землю. Упав, он тут же прыжком поднялся на ноги. В руках у него был большой охотничий нож с запекшейся на лезвии кровью.

Я схватился за прохладную рукоять катаны, но вытащить не успел. Между нами встал Змей и, оттолкнув от меня противника, приказал убрать оружие.

– Хватит! – крикнул он. В его голосе не было ни гнева, ни каких-либо других эмоций – лишь холодная напряженность. – Антон (так, видимо, звали моего противника), следи за языком. А ты, Максим… Красивый удар.

Услышав это, я буквально остолбенел. Я ожидал любых слов, но эти меня ввели в ступор.

– Чего?!

Антон буквально кипел от ярости.

– Это он виноват в смерти Николая!

– В его смерти никто не виноват, идиот! – процедил Алексей. – Успокойся! Здесь и так полно тварей, которым не терпится нас поубивать, поэтому личные отношения спрячьте до возвращения в убежище!

– Все, довольно, – подал голос Садалов. – Выпустили пар – и хорош. Надо пройти через лес, пока не стемнело.

Антон нехотя убрал нож за пояс, одним движением подхватил с земли свой вещмешок и, полоснув меня взглядом, полным ненависти, направился в сторону сгоревшего леса.

Остальные, подобрав свои рюкзаки, двинулись следом.

Я же не мог выбросить из головы слова Антона. Неужели он прав? Может быть, мои попытки тщетны и мне никогда даже не приблизиться к уровню отца? К его силе, правоте, уверенности в себе… Я не мог даже совладать со страхом, который сковал мое сердце в момент недавней битвы. Какой же я после этого воин? Наверно, нужно было устроиться поваром в столовую, когда была такая возможность.

– Макс.

Рядом со мной теперь шла Вика. Словно прочитав мои мысли, она с беспокойством заглянула мне в глаза.

– Макс, ты не виноват. И не слушай этого придурка, пожалуйста. Отец гордился бы тобой, я уверена. Он всегда уделял тебе больше времени, тренировал, учил всему, что умеет. Посмотри на себя! Еще немного – и ты станешь таким, как он. Я всегда смотрела на твои успехи и завидовала! Старалась не отставать, во всем подражать сильному братишке. Поэтому – повторю, не обращай внимания, и даже думать не смей о словах Антона! Ясно?

– Хорошо.

Я, послушно кивнув, приобнял сестру, и мы двинулись вслед за группой.

– И… спасибо тебе, сестренка.

Я любил Вику очень, очень сильно. Я видел, как она тоже пыталась дотянуться до уровня отца. Изматывая себя тренировками, она еще и умудрялась работать в баре. Это всегда меня удивляло и восхищало в ней. Многие мужчины в нашем убежище не способны на то, что она делает. Моя сестра для меня – это все. Я никогда и никому не дам ее в обиду и всегда буду защищать – даже ценой своей жизни.

* * *

Теперь мы шли через лесок, по звериной тропе, найденной разведгруппой. Бойцы, конечно, провели разведку, но быть уверенным в том, что, пока они возвращались, сюда не забрел отряд нео или биоробот, было непозволительной роскошью. Поэтому, держа оружие наготове, мы продвигались вглубь, стараясь не шуметь и внимательно оглядывая местность вокруг.

К счастью, лес наша группа миновала без приключений. Мимо обгоревших деревьев мы шагали около часа. Выйдя из чащи, я взглянул на чернеющее небо. Ночь стремительно приближалась.

Вокруг снова возвышались пятиэтажки. Унылой картине разрушенного города разнообразие придавало только неплохо сохранившееся двенадцатиэтажное здание с одним подъездом.

– Отлично! – Садалов кивнул головой, указывая на высотное строение. – Там на ночлег остановимся. Один вход, из окон отличный вид – врага не пропустим.

Через пару минут мы уже были в здании и, перепрыгивая через провалы в бетонных ступенях, друг за другом поднимались наверх. В доме было темно, поэтому дорогу пришлось освещать фонарями, яркие лучи которых открывали вид на облетевшую штукатурку и покореженные железные перила, проржавевшие до такой степени, что прикоснись – развалятся.

Добравшись, как и говорил Сергей, до шестого этажа, мы прошли через дыру в стене и оказались в помещении с четырьмя комнатами. В самой большой из них стояли покосившиеся столы и четыре кровати с железными спинками. В помещении было одно-единственное окно, в дальней от входа стене. Точнее, прямоугольное отверстие, без ставен и стекол.

– Разведем огонь, надо погреться. – Садалов сбросил рюкзак и принялся стаскивать деревяшки со всех углов в одну кучу. – Завешайте окно, ни к чему привлекать внимание.

Шот, на лице которого наконец-то была холодная сосредоточенность, а не глупая ухмылка, взял подобие одеяла с одной из кроватей и набросил на сохранившийся карниз над окном.

Вика присела на угол одной из кроватей и подтянула к себе мой рюкзак, достав из него банку с тушенкой и флягу с водой. Только сейчас я понял, насколько проголодался, – все-таки прошли почти сутки после завтрака. Усевшись на бетонный пол, я одним движением опустошил содержимое банки и, съев кусок хлеба, запил водой этот нехитрый ужин.

Костер постепенно разгорался. Все члены группы сидели возле него и грели руки, вполголоса перешептываясь кто о чем. У меня не было сил на разговоры, поэтому я залез на одну из кроватей, которая поприветствовала мои восемьдесят килограммов громким скрипом, и закрыл глаза.

Но после случившегося за день сон никак не шел. Размышляя о том, что теперь нас осталось девять человек, и о том, какие еще опасности ждут нас впереди, я провалялся пару часов. К тому же слова Антона никак не шли из головы. Может быть, он все же был прав, и мне стоит поговорить с Сергеем о том, чтобы мне позволили вернуться обратно? Не хочу, чтобы по моей вине пострадал кто-то еще. Я не могу взять на себя такую ответственность…

На душе было паршиво. Я посвятил тренировкам всю свою жизнь, а что в итоге? В реальной ситуации я даже не мог унять дрожь в руках и подставил товарища.

Все, за чем я гнался последние десять лет жизни, шло крысопсу под хвост. С треском рушились мечты о том, чтобы однажды стать таким, как мой отец. Вика, и та была сильнее меня и отлично доказала это сегодня днем. С другой стороны, сдаться я всегда успею. Нужно все же попытаться стать сильнее и показать всем – Вике, Антону, Садалову и остальным – что я на что-то способен. Меня никогда не воспринимали всерьез. Люди, замечая меня в коридорах убежища, видели во мне не меня, Максима, а лишь сына Призрака. Максимум, что мне доверяли, – это утренние дежурства на стенах нашей «крепости». Нет. К черту дурацкие мысли. Я не отступлю ни за что!

Тем временем все уже уснули. Кроме двоих – Змея и Садалова. Они по-прежнему шептались у костра, доедая тушенку. Я прислушался – интересно, что они обсуждают.

– Серег, не делай вид, что ничего не замечаешь!

В голосе Лёши слышались нотки тревоги.

– Я знаю, о чем ты.

– Вот именно! – немного повысив голос, воскликнул Алексей.

– Тихо! – прошипел майор. – Не хватало еще панику навести в отряде, думай головой.

– Я-то, как раз думаю! – все-таки сбавив тон, продолжил Змей. – И я уже давно додумался до того, что Тарасов что-то темнит. Черт возьми, да я даже не уверен, что там, куда мы идем, действительно есть лагерь нео! Отправить на такое задание всего десять человек, да еще и с молодыми бойцами, не дав даже времени на подготовку, – странно, не находишь?

– Я думал об этом, – согласился Сергей. – И сейчас думаю. Однако, в любом случае, надо выполнить поставленную задачу. Мы с тобой не вправе обсуждать приказы.

– И мы слепо поведем остальных в лапы к противнику? Может, они уже ждут нас? Ты об этом не размышлял на досуге?

– Все! Хватит! – Садалов сорвался и повысил голос. – Два часа караулим, будим пару бойцов, чтобы приняли караул, и идем спать! Ясно?

– Как знаешь, Серег, как знаешь.

Остальной диалог я не слышал, так как наконец все же заснул. Однако спать мне пришлось недолго. Звуки выстрелов вывели меня из состояния сладкой дремы. Стены комнаты озаряли яркие вспышки, а стрекотание автоматов в замкнутом помещении казалось невыносимо громким.

Я вскочил с кровати. Заблаговременно оставленный у изголовья койки автомат, к счастью, был на своем месте. Схватив его, я оглянулся в поисках сестры. Вика, уснувшая на соседней кровати, сейчас сидела и с недоумением смотрела на груду гипертрофированных мышц, покрытых серой шерстью, которая прыгала по всей комнате и как кегли разбрасывала членов нашего отряда.

Нео!

– Прекратить огонь! – Крик Садалова разнесся по помещению. – Друг друга перебьем!

Услышав возглас врага, нео бросился на майора, одним прыжком преодолев метра три. Замахнувшись, человекообразный уже хотел было рубануть огромной лапой наискось, но Сергей проскочил под лапой нападающего и направил автомат в огромную спину. Однако выстрелить не успел.

Мутант быстро развернулся и мощнейшим ударом отправил Садалова в другой конец комнаты.

Я бросил автомат и, выхватив катану, кинулся на монстра, пытаясь достать его клинком. В то же время я старался не дать противнику сорвать дистанцию и достать меня когтями.

Но из моей задумки ничего не вышло. Изворотливый мутант прыгнул вперед и с силой опустил огромные лапы мне на плечи. Я рухнул на пол. Голова загудела от удара затылком о бетон. Меч вывалился из рук. Помутневшим взглядом я различал лишь огромный силуэт противника, широко раскрытая пасть которого, словно в замедленной съемке, приближалась к моему горлу.

Резкий стрекот автоматной очереди вернул меня к реальности – и тут же я невольно застонал, когда нео всем весом рухнул на меня, намертво впечатав меня лопатками в пол.

– Попал!

Радостный возглас Шота слышался будто через стену.

– Молодец! – выдавил я из себя и, кряхтя, попытался вылезти из под тяжеленной туши. – Теперь снимай с меня это тело!

По звуку шагов я понял, что Шот приблизился к поверженному противнику. Внезапно нео дернулся и, приподнявшись, сильно толкнул парня в грудь. Я услышал громкий хруст ломающихся ребер. Шот вылетел спиной в окно, запутавшись в одеяле, которое ранее повесил на карниз.

Не теряя ни секунды, я подхватил с пола меч и вонзил клинок в мохнатую тушу, после чего одним рывком перекатился влево. На что я надеялся – непонятно. Но мне повезло. Катана пронзила шею нео насквозь, перерезав гортань. Монстр, хрипя, пытался нащупать рукоять меча, чтобы выдернуть катану из раны, но не успел – смерть настигла его раньше. Нео повалился на пол, дергаясь в конвульсиях и харкая кровью. Через пару секунд он затих. Подойдя к поверженному противнику, я вытащил из его тела катану и, вытерев клинок о серую шерсть противника, отправил меч в ножны.

– Вот молодец, парень! – послышался сзади голос Садалова. Я обернулся.

Майор медленно поднимался на ноги. После сильного удара о стену его, видимо, оглушило, потому что сейчас он стоял неуверенно, слегка пошатываясь и тряся головой. Приведя вестибулярный аппарат в норму, Садалов подошел к двум телам, лежащим на полу, и склонился над ними. Попытки нащупать пульс у обоих товарищей по оружию ни к чему не привели.

– Трупы. Шеи сломаны, – констатировал Сергей. После чего осмотрел комнату. – А где Шот?

Я показал на окно.

– Твою дивизию… Ясно. Троих за ночь потеряли. Вот это ночлег…

– Откуда он взялся? – Змей поднялся на ноги, подобрал автомат и, подойдя к кровати, сел на нее. – Нас шестеро осталось. Сергей, ты ж понимаешь, задание выполнить нереально!

– Не волнуйся, – коротко бросил Садалов. – Застанем нео врасплох, как тогда, с Призраком. Прозвище отца заставило меня окончательно прийти в себя. Я поискал глазами Вику. Она стояла в дальнем темном углу комнаты. Ее плечи сотрясались – сестра плакала. Я подбежал к ней и, обняв, попытался успокоить.

– Вик, не плачь, все хорошо будет.

Верил ли я сам в эти слова?

– Я не боюсь, – вытирая слезы прошептала сестра. – Просто отца вспомнила… Если б он был здесь, он за секунду справился бы с этим нео. И все остались бы живы…

– Я знаю… Знаю.

Я бросил взгляд на тела погибших. Антон и его друг… По их позам можно было понять – они даже проснуться не успели. Мутант сломал им шеи, пока наши товарищи спали.

Садалов перекинул автомат через плечо и подошел к своим вещам. Кинув беглый взгляд на окно, он начал заметно торопиться.

– Собираемся. Светает. Через час или два уже будем на месте. Вещи оставляем здесь – берите только патроны и воду. На обратном пути заберем.

Обратный путь… Эта фраза невольно внушила надежду на возвращение.

– Не думаю, что кому-то придет в голову обшаривать всю Москву в поисках наших консервов, – криво усмехнулся майор, откидывая клапан рюкзака. Все, что он взял оттуда, – это две горсти патронов для своей винтовки.

Я тоже достал два полных магазина для «калашникова». Все. Больше ничего не нужно. Я посмотрел на Вику. Она уже успокоилась. Вместо слез на ее лице снова была та самая решительность, с которой она вчера отстреливала четвероногих монстров. Это хорошо.

– Выдвигаемся! – приказал Садалов.

Выйдя из комнаты, мы двинулись вниз, как и вчера перепрыгивая через проломы в бетонных ступенях. На улицу выходили аккуратно, осматривая округу поверх прорезей автоматных целиков.

Но вокруг было на удивление спокойно. Странное ощущение безопасности на секунду накрыло меня с головой. После боя с нео ощущать прохладу слабого ветра, вдыхать влажный после тумана воздух было просто невыразимо приятно. И чувство, которое я никак не смогу объяснить словами, вдруг зародилось где-то в груди. Я – живой!..

В десятке метров от нас, на небольшой покосившейся ограде сквера висел Шот. Рухнув спиной на ржавые пики ограды, его тело, казалось, переломилось надвое.

– Идем, – сказал Змей. – Не надо на это смотреть.

И двинулся дальше, уверенно шагая по растрескавшемуся асфальту улицы.

Мы снова шли вперед. И нас осталось всего шестеро из десяти.

Сможет ли отряд «СЕРП» выполнить свою задачу? Очень хотелось бы на это надеяться.

* * *

Лежать животом на холодной сырой земле было очень неудобно и неприятно. До места назначения мы добрались чуть больше чем за час. По дороге ничего не случилось, не считая какого-то странного мутанта, который, казалось, опасался нас больше, чем мы его. Белые глаза без век таращились на нас из-за угла полуразрушенного здания. Еще мы успели заметить бурого цвета шерсть, которая росла клочьями на темной коже, покрытой красными пятнами. Немного увеличив радиус движения, мы на всякий случай обошли стороной странное существо – лучше заранее экономить патроны.

Теперь, лежа на пригорке, поросшем густым кустарником, я смотрел через прицел автомата на старое здание без окон, с одной лишь дверью. Это строение очень походило на водонапорную башню, если не считать того, что на ее вершине был не огромный резервуар, а деревянный частокол, видимо сооруженный нео. Вместо окон в стенах через равные промежутки вертикально располагались отверстия, напоминающие бойницы. Вход был всего один – деревянная видавшая виды дверь со следами зеленой краски.

Справа от меня лежала Вика, напряженно наблюдая за передвижениями Змея, Садалова и еще одного из наших выживших товарищей. Группа короткими перебежками, прячась за разбросанными бетонными блоками, двигалась к входу в здание.

Башня располагалась посреди поля, обильно усыпанного строительным мусором. Габаритных укрытий было немного, потому подобраться к строению незаметно оказалось довольно сложно. Сергей с Лешей медленно, обдумывая каждый шаг, не спуская глаз с бойниц и с двери, продвигались все ближе и ближе к огромному, полностью лишенному листвы дереву – единственному более-менее надежному укрытию.

Достигнув цели, Змей, прислонившись спиной к широкому стволу, махнул нам рукой. Знак! Лежавший слева от меня парень быстро вскочил и сбежал вниз с пригорка. Мы – за ним.

Стараясь не нашуметь, я бежал последним, немного пригнувшись и не сводя ствол автомата с двери здания.

– Там нет никого, я в бинокль видела! Тишина! – громким шепотом сообщила Вика, когда мы приблизились к дереву, за которым скрывалась передовая группа. Сестра была очень взволнована.

– Увидим, – буркнул Садалов. – Это и есть конечная точка нашего похода, предполагаемая стоянка нео. Вперед.

И махнул рукой.

Группа рванула к зданию.

Сергей, бегущий впереди, указал на дверь. Двое наших спутников, друзья Антона и Николая, с которыми я даже не познакомился, все поняв, подбежали и встали по бокам от нее.

– Ну, поехали!

Садалов вынес остатки двери ногой, и мы все, кроме двоих бойцов, державших вход, забежали в башню. Я оглядывался по сторонам, прильнув щекой к прикладу автомата. Крутая винтовая лестница, расположенная справа от входа, поднималась к самому верху башни и заканчивалась железным люком с заметными следами ржавчины. В некоторых местах лестница становилась шире, образуя широкие карнизы. Пробивающиеся сквозь бойницы лучи солнца выхватывали из темноты лишь ступени – что находилось на карнизах, разглядеть было невозможно.

Пусто и тихо было в башне…

Я опустил автомат, Вика – пистолеты. Что-то было не так. Где нео?

Два громких удара раздались позади нас, у входа. Оглядевшись, я увидел тех, что должны были нас прикрывать. Они лежали на земле, черепа у обоих проломлены, на лицах застыло удивление.

– Что за?..

Садалов не успел договорить. Его голова разлетелась на куски, разбитая огромным булыжником, упавшим сверху.

– Вика, под карниз, быстро! – заорал я.

Схватив автомат покрепче, я рванул к стене, надеясь на прикрытие уходящей вверх лестницы. Вика бежала следом за мной. Сверху сыпались камни, с грохотом падая на бетонный пол.

Следующим погиб Змей. Не успев добежать до стены, он упал навзничь, пронзенный длинным куском арматуры.

Нас осталось двое.

Я начал палить вверх очередями, не видя цели. Но пули выбивали лишь фонтанчики бетонной крошки из-под карнизов. Осыпаясь вниз, словно песок, выбитые куски бетона поднимали в воздух столб пыли…

Это был шанс. Я схватил сестру за руку и рванул к выходу. Но она по неясной причине сопротивлялась. Ничего не понимая, я оглянулся на Вику.

В ее глазах стояли слезы, а из уголка рта тонкой струйкой текла кровь. Из груди сестры торчало длинное деревянное копье. Вика начала задыхаться.

– Тише-тише, родная моя… не плачь, все хорошо будет.

Верил ли я сам в эти слова?

Обняв сестру, я помог ей опуститься на пол. Я смотрел в ее яркие зеленые глаза и видел в них такую боль, которой сам никогда не испытывал.

– Успокойся, сестренка, я вытащу нас отсюда! Только не умирай, пожалуйста!

Я стиснул ее руку и попытался справиться с комком горечи, подступившим к горлу. Слезы сами собой потекли по щекам.

– Максим, мне больно…

Эти слова я не забуду никогда. Это были ее последние слова. Пальцы, сжимавшие мою ладонь, ослабли. Самые красивые на свете глаза смотрели сквозь меня. Последняя слезинка медленно, словно не желая стекать с побелевшего лица, упала на пол. Мне показалось, что я слышал тонкий звон, с которым она разбилась о бетон.

Гнев? Злоба? Нет, это была ярость. Полностью поглотившая меня, заставившая рывком подняться на ноги. Голова кружилась, в глазах все плыло. Не защитить сестру… Родную, любимую сестру, которая всегда меня выручала, я не смог спасти от смерти. Отец бы смог! Он прикрыл бы ее собой, но спас! Я должен быть на ее месте!

Шорох сзади… Я развернулся и со всей силы, наотмашь, рубанул катаной. Голова нео отскочила в сторону и укатилась в угол, а тело монстра рухнуло на спину… И тут силы меня покинули. Зачем всё, если больше нет Вики? Выпустив меч из ослабевших рук, я упал на колени. Убьют? Пускай. Только легче станет.

Двое мутантов уже стояли за моей спиной. Я не буду сопротивляться. Зато увижу сестру, отца… И маму тоже. Хриплое дыхание над моим ухом… Один из них сзади… Наклонился ко мне и, подхватив под мышки, поднял на ноги. Какого черта? Убивайте меня!

– Что вы делаете, твари?

Не знаю, услышали они или нет. Я даже не был уверен, что говорю вслух. Состояние было таким, будто я засыпаю. Ничего не понимая, я покрутил головой, стараясь разглядеть, что твориться вокруг. Нео. Еще нео. И еще. Их было не пять и не шесть. Несколько десятков мутантов рассредоточились по бетонным карнизам, на всю высоту башни.

– Человек надо! Сказали – надо человек!

Нео, державший меня, похоже, все-таки услышал мой вопрос.

Я начал падать, а может быть, мне лишь показалось, что я падаю. В любом случае, окружающее пространство расплывалось, сливаясь в непонятную мешанину из карнизов, ступеней лестницы и голов нео.

– Вика… Вика…

Последнее, что я помню, были эти слова, произнесенные мной. А может, кем-то другим, выглядывающим из расплывчатой мешанины гротескных образов.

Я отключился.

* * *

Голова разрывалась от боли, тело ломило, грудная клетка ныла так сильно, что каждый удар сердца отзывался в груди острой болью. Я лежал на бетонном полу, не размыкая век и пытаясь понять, куда попал. Холод и сырость до дрожи пронизывали тело, парализуя конечности. Итак, я очнулся, но где – непонятно. С усилием приоткрыв глаза, я увидел яркий свет. Я что, умер? Неужели я наконец-то умер?

Где-то недалеко прогрохотали выстрелы, вводя меня в некое замешательство. Откуда в Краю Вечной Войны выстрелы? Неужели тут тоже дерутся при помощи огнестрелов? Хотя нет, вряд ли я умер. Боль я чувствую, звуки слышу, холод ощущаю. Черт, живой… Но где я?

В прямоугольном участке света появилась фигура человека. Приблизившись ко мне, человек поднял меня и взвалил на плечо. Как же больно! Каждая клеточка тела словно визжала, протестуя против таких резких движений.

– Держись, парень. Потрепало тебя знатно.

Откуда я знаю этот голос?

Лучи солнца, кажущиеся мне слишком яркими, резанули по глазам – незнакомец вынес меня на улицу. Подбежал еще один и, взяв меня под обе руки, они вместе потащили мое безвольное тело прочь от башни. Земля вокруг была усыпана телами мертвых нео. Кто бы ни были люди, которые мне помогали, в их силе сомневаться не стоило – так покромсать обезьяноподобных не каждый сможет. Все вокруг было устлано оторванными конечностями, залито кровью, усыпано самодельными дубинами, копьями, щитами. Я не понимал ничего, абсолютно. Какую военную мощь нужно иметь, чтобы вот так разделаться с мутантами? И неужели эта бойня состоялась с целью спасти меня?

– Кто вы? Куда вы меня ведете?

Я тут же пожалел о том, что решил заговорить. Горло резануло изнутри, словно клинком. Легкие, глотнув воздуха, будто разорвались на части.

– Помолчи, пожалуйста! – сочувственно произнес один из моих спасителей. – Тебе, кажется, грудную клетку отбили. Потом пообщаемся.

Приложив немало усилий, я смог поднять голову, чтобы оглядеться. То, что я увидел, поразило меня больше, чем увиденные тела нео.

На поле, которое мы миновали, пробираясь в башню, стояли около двух десятков воинов, закованных в серебристые доспехи. У половины в руках были неплохо сохранившиеся автоматы, остальные оказались вооружены какими-то старомодными длинноствольными пистолетами. Но самым поразительным был огромный танк, застывший посреди бетонных обломков. Его длинная пушка была направлена в сторону башни, а из открытого люка, улыбаясь, торчало лицо какого-то парня. Ясно теперь, как они разделались с нео!

Меня подвели к бетонной плите и помогли сесть. Подняв голову, я взглянул на своего спасителя. Он был одет в блестящие латные доспехи, у бедра – меч, за поясом – пистолет, но не старомодный, а самый настоящий АПС, который я видел только на картинках. Лицо… Невероятно знакомое лицо – небольшая бородка, легкая щетина, пристально смотрящие на меня серые глаза, короткие волосы… Нет, не может быть…

– Здравствуй, Максим.

– Отец…

* * *

Я не мог открыть глаза. Казалось, что веки сшили металлическими скобами. В ушах стоял звон, который отдавался глухой болью в области затылка. Конечности затекли, и рука, на которой я, судя по всему, лежал, теперь монотонно ныла, словно умоляя оставить ее в покое. Усилием воли разлепив глаза, я приподнялся на локтях – и обнаружил себя развалившимся на неком подобии кровати, которое стояло в углу небольшой темной комнаты.

Единственным источником света здесь было небольшое окошко в стене позади меня. Тонкий луч солнца осторожно, словно опытный разведчик, проникал в комнатенку и выхватывал из темноты холодные стены моей обители и внушительных размеров железную дверь в дальнем ее конце.

Все убранство помещения составляли небольшая прикроватная тумба, покосившаяся от времени, и видавший виды металлический раскладной стул.

Дверь пронзительно скрипнула несмазанными петлями, и в комнату проник сладостный аромат каких-то трав. Вслед за запахом в образовавшийся проем втиснулась невысокая худощавая фигурка, держащая в руках алюминиевую кружку, от которой поднимался пар.

– Привет, – проговорила посетительница тоненьким голоском. – Как ты себя чувствуешь?

Девушка подошла поближе и аккуратно примостилась на стуле, предварительно поставив кружку с загадочным снадобьем на тумбу.

Теперь я мог разглядеть лицо гостьи. Соломенного цвета завивающиеся волосы обрамляли милое личико с острыми чертами, маленьким аккуратным носиком и красивыми ровными губами ярко-розового цвета. Черные глаза, сверкающие в полоске света, заботливо оглядывали меня с ног до головы. Выражение лица вошедшей было таким, будто она в любую секунду готова была к тому, что я рухну в обморок или, еще хуже, отойду в мир иной.

– Да вроде живой, – сиплым голосом ответил я – и тут же закашлялся. Во рту пересохло, и горло, казалось, стало словно высохшая от времени бумага.

Девушка тут же спохватилась и, взяв алюминиевую емкость с тумбы, протянула ее мне.

– Выпей немного, – сказала она, поднося кружку к моим губам. – Это травяной настой, поможет восстановить силы и немного согреться.

Я сел на своем лежаке и принял протянутую кружку. Случайно коснувшись пальцев незнакомки, сжимающих стакан, я ощутил исходящее от нее тепло. Смутившись, я перехватил кружку другой рукой.

Немного отхлебнув, я почувствовал, как по телу разливается приятное тепло.

– Спасибо, – поблагодарил я девушку и уткнулся взглядом в дверь, через которую она вошла. Железяка теперь казалась такой интересной, что я не мог отвести взгляд. А если честно, то я просто не мог смотреть на красивое лицо молодой незнакомки без смущения. Кто она такая и что тут делает?

– Меня зовут Анна, – словно прочитав мои мысли, вполголоса произнесла девушка. – Не волнуйся, здесь ты в безопасности. Ты Максим, верно?

– Да, – не сводя взгляда с двери, коротко ответил я. Ну почему я не могу смотреть на эту девушку? Такое со мной впервые…

– Я очень рада с тобой познакомиться, – слегка опустив голову, смущенно пролепетала Аня. – Твой отец очень много о тебе рассказывал за последний год.

Отец! Так это был не сон, на что я, признаться, в глубине души надеялся. Да и как могло быть сном то, что причинило столько боли… И Вика… Воспоминания тяжелым грузом повисли на душе, возвращая меня назад, в ту бетонную серую башню, где осталась навеки моя сестра. Осознание страшной потери проникло в самое нутро и огнем обожгло сердце…

Но что было потом? Откуда взялся отец? Где я нахожусь? Почему со мной эта девушка и с какой стати она обо мне беспокоится?

Фейерверк вопросов взорвался в моем сознании. Я сделал над собой усилие и все же взглянул на Анну. Она же, снова не дожидаясь вопроса, тихо произнесла:

– Мне жаль твою сестру. Очень жаль. Я тоже знаю, что такое терять близких…

Девушка подняла на меня глаза, и в них я прочитал искреннее сочувствие.

– Где я? – Из всего множества вопросов именно этот сорвался с моего языка первым.

– В Кремле. А именно – в лечебном корпусе.

– Где мой отец?

– Он готовится к собранию дружинников. На нем ты все и узнаешь, – ответила Аня и тут же, словно не желая меня расстраивать чем-то, перевела тему: – Твои вещи я постирала и выгладила – они лежат под одеялом у тебя в ногах.

Тут я обнаружил, что на мне не привычный плащ и разгрузка, а какие-то серые лохмотья, отдаленно напоминающие выцветшую пижаму. Аня же, наоборот, была одета в красивое приталенное платье небесного цвета, с красивыми узорами вдоль подола. Если приглядеться, видно, что ношеное, но в то же время выглядит как новое. Как оно сохранилось в таком виде, интересно? Хозяйственная девушка, видимо.

Отбросив тонкое походное одеяло, я обнаружил свои вещи. Аккуратно сложенные, они выглядели чистыми и новыми. Ни следа крови… Поверх одежды лежала моя катана. Я взял меч и достал его из ножен. Идеально вычищенный клинок сверкал серебряным блеском.

– У тебя очень красивый меч, – произнесла Аня. – Я никогда такого не видела.

– Это древнее японское оружие, – пояснил я.

– Ясно, – кивнула девушка, хотя вряд ли поняла, о чем я. Тактичная… – Извини, но тебе нужно собираться, – вздохнув, словно не желая прекращать разговор и расставаться со мной, сказала Анна. – Тебя ждут в зале военного совета. Я выйду, а ты пока одевайся. Я подожду у входа и провожу тебя.

Я спрыгнул на холодный бетонный пол и скинул с себя несуразную одежку. Анна, восхищенно взглянув на мое тело, покраснела и, опустив голову, ловко юркнула в приоткрытую дверь. Вот незадача… Смутил девчонку… Совсем ударенная нео голова ничего не соображает. Ну да ладно, при случае извинюсь перед Аней.

Я натянул камуфлированные штаны, обул тяжелые ботинки, влез в рубаху и набросил сверху куртку, которая пахла чем-то похожим на напиток, который принесла Аня. Запах был настолько успокаивающим и мирным, что я невольно поймал себя на мысли, что стою как умалишенный и нюхаю собственный рукав.

Разгрузку я решил не надевать и обошелся лишь кожаным ремнем с несколькими карманами под разную мелочовку.

Аккуратно засунув за пояс ножны, я вложил в них катану и вышел из комнаты, предварительно разложив по отсекам на поясе метательные ножи.

Выйдя из помещения, я оказался в длинном коридоре, тускло освещенном неверным светом факелов, закрепленных на стенах. Их огонь подрагивал на сквозняке, от чего коридор казался еще более темным, чем это было на самом деле.

Аня стояла слева от входа в мою комнату, прислонившись спиной к стене и слегка откинув назад голову. В свете факелов ее лицо казалось грустным, и оттого еще более красивым.

– Я готов.

Вздрогнув, девушка посмотрела на меня.

– Хорошо, пошли.

Я двинулся следом за ней, украдкой вдыхая аромат ее волос. Извиниться сейчас? Нет, не стоит, наверно. Еще больше смутится, глядишь, вообще убежит. Лучше промолчу…

Мы шли по коридору минуты полторы, а окружающая обстановка все не менялась. Черные стены, факелы, железные двери, из-за которых изредка доносились голоса или чей-то громкий храп.

В конце коридора оказалась лестница, уходящая вверх и заканчивающаяся еще одной дверью со следами красной краски, облупившейся под натиском времени.

Анна толкнула дверь вперед, и та, недовольно и тяжело скрипнув рассохшимся деревом, открылась.

По глазам резануло ярким солнечным светом. Я невольно зажмурился. Прохладный ветер ударил в лицо и полез за шиворот, заставив меня слегка вздрогнуть. Но вместе с прохладой я ощутил и прилив сил. Видимо, я немало провалялся в закрытой душной комнате, поэтому свежий, пускай и холодный, воздух, наполнивший легкие, казался живительным и бодрящим.

Подождав секунду, пока глаза привыкнут к свету, я огляделся вокруг. И тут же узнал высокую башню с острым покосившимся шпилем на вершине. Кремль. Его изображение я видел на фотографиях в тренажерном зале. Только там древняя крепость была идеально чистой, без следов копоти и выбоин на стенах зданий…

Строение, находящееся напротив меня сейчас, было мало похоже на то изображение. Обветшалые стены с наспех залатанными трещинами, сероватого оттенка кирпич, давно утративший свой кроваво-красный блеск, разбитые бойницы… Все это наводило тоску, но в то же время и внушало надежду. Крепость, казалось, кричала всему миру о том, что выдержит все удары судьбы, и, пока она стоит, люди будут верить в победу и стремиться к построению новой цивилизации.

В обе стороны от башни со шпилем тянулись зубчатые стены. Вдоль зубьев, от немалой части которых остались лишь обломки кирпичей, неспешно прогуливались караульные, облаченные в тегиляи и кольчуги. В руках они держали длинные бердыши, за которыми, по всей видимости, ухаживали словно за детьми, – оружие сверкало в лучах восходящего солнца, отбрасывая на окружающие поверхности солнечных зайчиков. И правильно – душа воина в его оружии, не иначе.

В дальнем конце площади, на которую меня вывела Аня, стоял танк с длинной пушкой. Вокруг него копошились люди – похоже, ремонтировали поврежденную гусеницу.

– Вот так и живем, – улыбнувшись, сказала Аня. Я первый раз видел ее улыбку – такую теплую и беззаботную. – Кто-то растит пшеницу и скот в подземном городе, другие ремонтируют технику и постройки, а я вот за больными приглядываю… О чем задумался?

– Ни о чем, все в порядке.

Я попытался улыбнуться в ответ, но, как мне самому показалось, попытка вышла отвратительной. На самом же деле мысли меня переполняли. Отец, Вика, Кремль, Аня… Нужно было обдумать все, расставить на свои места, но времени на это не было. Не сейчас. И еще злость на отца… Она переполняла меня. Как он мог целый год спокойно здесь жить, пока его дети места себе не находили? Если бы он был рядом, Вика могла бы быть жива!

Я сжал кулаки с такой силой, что ногти впились глубоко в кожу на ладонях.

Аня это увидела.

– Что с тобой? – обеспокоенно спросила она, снова с сочувствием заглядывая мне в глаза. Боже, какая же она все-таки красивая!

– Ничего, не волнуйся. Идем?

Анна свернула к зданию, расположенному недалеко от главной башни. Дверь в здание охраняли двое здоровых ребят, одетых в средневековые доспехи. Из оружия у них были не только мечи, которые сейчас спокойно покоились в ножнах, но и автоматы АКС.

Когда мы подошли к входу, стрелки синхронно шагнули в стороны, пропуская меня. Я прошел вперед и хотел было спросить Аню о том, куда мы пришли, но тут один из стрелков за моей спиной произнес:

– Девушка, вам сюда нельзя.

Я обернулся и вопросительно взглянул на Анну. В ответ она легонько кивнула головой и, развернувшись, быстрым шагом направилась туда, откуда мы только что пришли.

Я остался один.

* * *

Я оказался в огромном зале, свет в который попадал через высокие стрельчатые окна. Посреди комнаты стоял большой деревянный стол прямоугольной формы, рядом с которым, через равные промежутки, застыли резные стулья.

На столе была разложена большая карта, на которой отдельные области были помечены разноцветными флажками. Видимо, это и была та самая комната для военных советов.

– Максим.

Я вздрогнул от неожиданности и резко повернулся.

Напротив меня стоял отец. Как же странно было спустя год видеть его таким спокойным… и живым. Я не знал, что ему сказать. Да и не хотел. Вся злость, которая накопилась во мне, искала выхода наружу, иначе она сожгла бы меня изнутри.

– Где ты был все это время? – выпалил я и вновь сжал кулаки. Скрипя зубами, я сдерживал себя из последних сил, чтобы не накинуться на отца. – Почему ты пришел так поздно? Вика погибла!

– Успокойся, – ответил Призрак спокойным голосом. – Ее уже не вернуть. Я все объясню тебе, хотя ты вправе злиться.

– Конечно, я вправе!

Я сорвался на крик и отвернулся от отца, не желая смотреть ему в глаза.

– Присядь. Я попытаюсь тебе все объяснить.

Я нехотя повиновался. Призрак подошел ко мне и сел напротив, с другой стороны стола.

– Послушай меня, а потом решишь, что делать с тем, что узнаешь.

– Когда начнется военный совет? – спросил я – возможно, лишь для того, чтобы что-то спросить.

– Он уже прошел. Я здесь, чтобы поговорить с тобой и объявить наше решение по поводу убежища. – Отец говорил уверенно и четко. – Дослушай меня, Максим, пожалуйста.

Я слегка кивнул.

– Отлично, – выдохнул Призрак. И начал рассказывать: – Год назад Тарасов сформировал такие же пять отрядов, что были недавно у вас, и послал истреблять поселения нео. Наш отряд состоял из десяти человек, и мы отправились на юг. И мы дошли до цели…

Он на секунду замолчал и посмотрел на меня.

– Ты ничего не замечал странного в поведении Виктора Тарасова?

– Может быть, – равнодушно ответил я и посмотрел в серые глаза отца. – А почему ты спрашиваешь?

– Я единственный, кто остался в живых из моего отряда. Мне удалось вырваться из кольца нео. Я бежал со стрелой в плече, пока не встретил кремлевских разведчиков, которые проводили меня прямо в крепость. И там я узнал всё. Оказалось, что плечом к плечу с людьми воюет против своих перебежчик-нео. Он и рассказал, что в нашем убежище есть человек, которому Тарасов доверяет все переговоры с мутантами. Тарасов договорился с лидером крупного клана нео о том, что будет планомерно жертвовать своими людьми в обмен на неприкосновенность убежища. Пятьдесят человек в год. Вполне достаточно, чтобы снабдить клан нео запасом пищи на зиму. Такие вот у него представления о выживании общины. Пожертвовать частью людей, чтобы сохранить остальных. Мол, бабы новых нарожают, зато остальные в безопасности – в том числе и он сам. Гнида!

Отец сжал кулаки.

– Я хотел вернуться, Максим, хотел! Но не мог. Кремль оказался в кольце мутантов, штурм следовал за штурмом. Трижды я пытался прорваться – и в составе группы разведчиков, и в одиночку – и каждый раз был вынужден возвращаться. Единственное, что я смог сделать, – это через год уговорить князя отправить отряд дружинников на то место, где нео уничтожили мой отряд.

Отец замолчал, давая мне переварить информацию, которой казалось многовато. Тарасов предатель? Так вот о чем говорили Садалов со Змеем той ночью, когда мы остановились на ночлег. И они оказались правы.

– Но почему кремлевские не послали большой отряд, чтобы вывести людей из нашего убежища, если знали, что Тарасов предатель? – спросил я.

– У людей в крепости тоже есть свои потребности и проблемы. Защитников только-только хватает на то, чтобы оборонять Кремль от мутантов. Послать большой отряд – значит ослабить оборону. Я вполне понимаю князя. Я бы тоже не стал рисковать целой крепостью. Недавно вест приходил, тоже просил подмогу, чтоб своих вывести. Только Книжника одного из семинарии ему и дали. Хорошо, хоть отряд разведчиков выделили для похода к месту встречи твоего отряда с засадой нео. Жаль, опоздали мы совсем на немного. Иначе Вика осталась бы в живых…

– И… что же теперь делать? – в растерянности спросил я.

– В скором времени нео предъявят Тарасову претензии, мол, десять человек мы недополучили, еще и своих потеряли. Надо бы вернуть долг. Скорее всего, с процентами на уничтоженную засаду. То есть, скорее всего, еще пятьдесят человек. И в скором времени Виктор вновь пошлет людей на растерзание. Мы не должны этого допустить. Надо предупредить людей из нашего убежища и уничтожить предателей. Совет бояр все-таки решил помочь нам, выделил десяток дружинников для того, чтобы вывести людей из нашего убежища. Поэтому завтра мы отправляемся в рейд. Наша цель – убить Тарасова вместе с его подельниками и привести людей в Кремль. Думаю, что по пути придется перебить немало мутантов – наше убежище неблизко. Максим, сам понимаешь, насколько опасен этот поход. Ответь просто – ты пойдешь с нами или останешься в Кремле?

Я прекрасно понимал, о чем говорит отец. Нас и правда ждали в той башне. Причем знали даже то, когда именно мы придем. И там погибла Вика. Получается, это не вина отца, это все Тарасов. Тварь…

Я закусил губу, чтобы не закричать от злости. Вот он шанс отомстить за смерть сестры. Готов ли я?

– Я пойду с вами, – коротко бросил я сквозь зубы и встал, ногой отшвырнув стул в другой конец комнаты. – Я понял тебя, отец. Но и ты должен понять, что я не могу так просто забыть то, что тебя не было с нами целый год. Да, я злюсь. Я злюсь на тебя и на себя. Тебя не было рядом, когда ты был нам очень нужен. Я понимаю это умом, но не понимаю сердцем. И я знаю одно: когда-нибудь я превзойду тебя и истреблю всех обезьян.

Я повернулся и направился к выходу. На глаза наворачивались слезы. Я хотел просто лечь и уснуть, чтобы ни о чем не думать.

– Отдохни, – крикнул отец вслед. – Мне жаль, Максим, но Вика была и моей дочерью, не забывай этого. Я не меньше тебя жажду мести!

* * *

До своей комнаты я добрался на автомате и, не снимая одежды, завалился на кровать. Усталость давала о себе знать, поэтому, едва коснувшись головой колючей подушки, я уснул.

Во сне я стоял на карнизе той самой башни и наблюдал, как в дверь осторожно заходят люди. Я, Змей, Садалов, Вика. А на нижних карнизах подо мной стояли серые фигуры нео. Я хотел крикнуть своим товарищам, чтобы они уходили, но из горла вырвался лишь беззвучный вопль. Лапы нео взметнулись вверх – и вниз полетели копья…

– Максим! Вставай!

Я открыл глаза. Надо мной, потряхивая меня за плечо, стояла Аня. Света в комнате почти не было, лишь на столе горела свеча. Значит, уже ночь…

– Что такое?

Спросонья я даже на секунду забыл, где нахожусь.

– Ты кричал во сне, вот я и пришла. Но если ты проснулся, пошли, я хочу тебе кое-что показать.

С этими словами Аня взяла своей теплой ладонью меня за руку и потянула за собой.

Я слез с кровати и послушно пошел за ней. Куда она меня ведет среди ночи?

Мы прошли по уже знакомому коридору и снова вышли на улицу. Аня, не отпуская моей руки, повернула в сторону кирпичной лестницы, которая вела на вершину стены. Поднявшись по ней, мы остановились. Я посмотрел на девушку и увидел, что на ее глаза наворачиваются слезы. Она смотрела куда-то в сторону горизонта, и я, переведя взгляд, понял куда.

В белом свете луны на фоне горизонта расстилался белесый туман, невероятно плотный и занимающий довольно обширную территорию.

– Что это?

– Это шамы навели туман, чтобы скрыть армию нео, – сквозь зубы процедила Аня. – Их сотни. Они в любую секунду могут начать наступление, такое уже не раз было.

– Зачем ты мне это показываешь?

– Они готовятся. Но пока у них мало сил. Совет считает, что нападения стоит ждать дня через три-четыре. Что, если ты не успеешь вернуться, а меня убьют? Я так тебя больше и не увижу…

Аня заплакала и прижалась к моей груди. Ее плечи тряслись, пальцы крепко вцепились в отворот моей куртки. – Я полюбила тебя! Сразу, с первого взгляда. Ты мне можешь не верить, я знаю, что это глупо, но так получилось! У меня никого нет, мои родители давно погибли. И тут – ты! – Девушка рыдала, и я, не зная, что еще делать, обнял и прижал ее к себе. – Не уходи, Максим, пожалуйста, не уходи.

– Я должен, извини.

Это прозвучало настолько банально, что я аж язык сам себе прикусил. Что ты мелешь? Не то нужно говорить, не то… Я понимал: эту девушку я не дам обидеть никому. Я сотру в пыль любого, кто попробует поднять на нее руку… Только сейчас до меня дошло – я навсегда и бесповоротно влюбился в эту маленькую, хрупкую девочку. Слова нашлись сами, мне не пришлось выдумывать их, потому, что они шли из самого сердца:

– Я должен уйти с отцом и дружинниками, чтобы привести своих в Кремль. И тогда мы покажем этим нео раз и навсегда. Они гости на нашей земле, и мы докажем это мечами и пулями. Я вернусь, Аня, обещаю. Вернусь… к тебе.

Иван Щукин

Охрана

C самого утра, едва открыв глаза, я понял – сегодня что-то должно случиться! Возможно, то, к чему меня готовили всю жизнь. То, что изменит мою судьбу…

Лежа в кровати, я смотрел на потолок и представлял, что бы это могло быть. Опасный враг, угрожающий нашему убежищу вторжением… Или запасы провианта окончательно истощились и нужно подняться на поверхность, чтобы, добыв еды, вернуться героем… Или еще тысяча причин, благодаря которым можно совершить подвиг.

На самом деле подобные мысли посещали меня каждое утро с самого детства, поэтому, помечтав несколько минут, я потянулся, зевнул и, резко сбросив одеяло, рывком вскочил, принялся за зарядку, что было неизменным по утрам, так же как и умывание. Я был предельно сосредоточен, слушая свое тело. Именно поэтому, проделывая сложный комплекс упражнений, я и не заметил, как в комнату вошел Мишка, мальчишка двенадцати лет, который, судя по красной повязке на руке, исполнял сегодня обязанности вестового.

– Лешка, Лешка, – начал он вопить от двери, – что я тебе сейчас расскажу!! Никогда не поверишь!!!

– Так, Михаил! – Я хмуро сдвинул брови и постарался придать лицу строгое выражение, что, глядя на раскрасневшегося пацаненка, получалось с трудом. – Ты вестовой или кто? Докладывай по форме и не забывай, что ты сейчас при исполнении!

Мишка был моим учеником, который спустя восемь лет должен был занять мою должность – если, конечно, я проживу эти восемь лет. Поэтому я пытался воспитывать его при каждом удобном случае. Привить чувство ответственности и как-то дисциплинировать, что, если честно, не особо выходило. Уж слишком энергичным и неугомонным он был.

Вот и сейчас, получив замечание, он вытянулся по стойке смирно, щелкнул каблуками, но с лицом ничего поделать не мог. Все то же радостное выражение и озорной блеск глаз.

– Товарищ лейтенант, разрешите доложить? – по-уставному выпалил он.

– Докладывай, вестовой.

– Товарищ лейтенант, вас сегодня в десять часов вызывает к себе Верховный! – округлив глаза, протараторил Мишка. – Вот!

– Чего? – признаться, этого я совсем не ожидал и очень удивился.

– Ну а я что говорил! – чуть ли не подпрыгивая, закричал Мишка, – никогда не поверишь!

– А для чего? – глупо спросил я, как будто вестовой мог знать замыслы Верховного.

– Так а я откуда знаю? Мне сказали вызвать тебя и остальных охранников!

– Подожди. Остальных тоже вызывают? – Теперь уже в моем голосе появилось радостное возбуждение.

– Да, всех шестерых! Представляешь? – Мишка даже руками принялся размахивать, совсем забыв про «смирно». Но неожиданно перестал и, смешно «ойкнув», снова затараторил: – Мне же к остальным надо бежать, я ж к тебе первому! Ну все, Лешка, я побежал.

– Мишка, стой! – Паренек, уже развернувшийся к выходу из кубрика, послушно остановился и, повернув голову, теперь удивленно смотрел на меня через плечо.

– Не забывай про устав. Со мной это одно, а с остальными веди себя как положено.

– Ну что я, глупый, что ли? Не переживай, Лешка! Все будет нормально!

И, не дожидаясь моего ответа, убежал. Вот и что с ним делать? Пороть, так рука не поднимается.

Но мои мысли уже переключились на другое. Сам Верховный вызывает. И не меня одного, но тоже удивительно. Неужели что-то серьезное произошло? За все мои двадцать два года в бункере не случалось ничего необычного. Бывали, конечно, иногда ЧП вроде аварии на отходоперерабатывающем уровне или несчастные случаи на ферме, но в Охранниках никогда не возникало надобности.

Эта должность была чисто формальной, как дань традиции. И хотя опыт Охранника и передавался из поколения в поколение, необходимости в нас не было. А полвека назад состав Охраны вообще сократили до шести человек! И всем было известно, что Верховный считает Охрану лишней тратой людских ресурсов.

Пока все это проносилось в моей голове, я достал из маленького шкафчика парадную форму и принялся чистить ее от пыли. Мне только один раз доводилось ее надевать, два года назад. Тогда, закончив обучение, я принимал в ней присягу. Мой наставник специально отдавал ее ушивать, так как был значительно крупнее меня. Тогда был самый счастливый день в моей жизни. Я стоял перед Верховным и его советниками и давал присягу, обязуясь охранять и защищать народ нашего маленького подземного убежища.

Закончив приводить форму в порядок, я взглянул на часы. Без двадцати девять. Есть время сходить в столовую и позавтракать. Надев парадку, я вышел в коридор и сразу же наткнулся на Сергея. Или, правильней будет, старшего лейтенанта Василькова, потому что на нем была такая же парадная форма, как и на мне. Выглядел он очень торжественно. Прямая спина, гордо расправленные широкие плечи, вызывающе вздернутый подбородок! И серые глаза сейчас светились чем-то новым, необычным. Интересно, я сейчас так же выгляжу? Было бы неплохо.

Сергей на два года меня старше и, соответственно, в охране на два года дольше. С ним, несмотря на разницу в возрасте и звании, мы дружили.

– Привет, Серега! Как тебе новости? – спросил я, протягивая руку.

– Интересно, Лешка! Очень интересно! – отвечая на рукопожатие, проговорил он. – По-любому, случилось что-то необычное, раз наконец-то вспомнили о нас! Я сегодня проснулся и сразу понял: что-то произойдет!

– Хм, – не сдержал я улыбки. – Ты не поверишь, но я каждое утро так думаю. И сегодня не исключение!

– Ладно, Лешка, пошли завтракать. Скоро все и так выяснится…

* * *

– Присаживайтесь, господа, в ногах правды нет.

Верховный указал на шесть кресел по левую сторону от его стола. С правой стороны тоже стояли кресла, но всего три. И они уже были заняты.

В среднем сидел человек, которого в бункере знали все, но видели очень редко. Это был профессор Синевский, вечно пропадающий на техническом уровне, которым он и руководил. По бокам от него расположились два парня лет восемнадцати, которые, насколько я помнил, учились на техников. Но имена их вспомнить не мог. А может, и не знал.

Мы же, не сговариваясь, рассаживались по старшинству званий. Первый, ближе к Верховному, подполковник Смирнов, далее майор Овчинников, капитан Устинов, старший лейтенант Васильков, лейтенант Котов и я последний как самый младший – не по званию, а по возрасту.

Верховный, вставший из-за стола с нашим приходом, сейчас снова сел, обвел всех изучающим взглядом и, посмотрев на профессора, кивнул.

– Добрый день, друзья! – начал профессор. – Сегодня наступил день, который как я надеялся, не наступит никогда. И я вынужден признать, что мы к нему оказались совершенно не готовы. Извините, если придется вывалить на вас много ненужных подробностей, но я хотел бы начать издалека.

Как все вы, должно быть, знаете, наш бункер не что иное, как полностью автономное бомбоубежище, предназначенное для длительного проживания большого количества людей. В свое время его построил для своей семьи Александр Сокольский, очень состоятельный человек. Его тогда считали параноиком, так как никто не верил в возможность ядерной войны, но Сокольского это не остановило. Он действительно был немного не в себе, слишком уж зациклился на этой идее. Но, тем не менее, оказался прав. Сокольский нанимал лучших архитекторов и инженеров, привлекал для постройки лучшие умы своего времени и вкладывал в проект баснословные деньги.

При этом оказалось, чтобы это все работало, была вода, еда, свет и воздух, на объекте должно трудиться огромное количество людей. И он, привыкший жить в роскоши, нанимал рабочих, предоставляя им жилье в бункере вместе с их семьями. Как вы, должно быть, уже догадались – мы потомки этих рабочих. Из-за своей паранойи олигарх спас им всем жизнь. Но одного он не предусмотрел – среди населения бункера не оказалось ученых. Было много умных людей, которые прекрасно справлялись со своими обязанностями, но, к сожалению, среди них не оказалось выдающихся умов. И сейчас, спустя два столетия, это нам аукнулось…

Профессор замолчал, уставившись в одну точку.

– Мне, конечно, льстит, что я ношу звание профессора, но считаю, что его присвоили незаслуженно. Там, в пекле Последней Войны, погибли лучшие умы человечества. А я же так просто, надеюсь, неплохой специалист. Один из многих…

Один из молодых парней, увидев, как побледнел Синевский, вскочил, подбежал к столу Верховного и, налив в стоявший там стакан воды из графина, протянул его профессору.

Верховный прокашлялся и, переведя взгляд с профессора на нас, произнес:

– Если вы позволите, то я продолжу. Как уже сказал профессор, мы все потомки рабочих, заселивших этот бункер два столетия назад. А для охраны бункера были наняты профессиональные военные. Но наше убежище расположено довольно глубоко, имеет все необходимые мощности для самостоятельного жизнеобеспечения, поэтому в их услугах не возникло надобности. Постепенно количество военных сократили, передавая их опыт лишь единицам. И вот сейчас, когда население нашего бункера превышает пять тысяч человек, у нас есть всего лишь шестеро действующих Охранников. Признаться, в этом есть и моя вина. Я никогда не думал, что в нашем спокойном и безопасном обществе могут потребоваться ваши умения. Но вот этот день наступил. Профессор, вы продолжите?

Синевский, с лица которого уже сошла бледность, кивнул:

– У нас случилась ужасная беда! Надежные системы воздухоснабжения, которые не требовали серьезного ремонта почти два столетия, выходят из строя. Они уже сейчас работоспособны только на шестьдесят процентов. И к моему большому сожалению, мы не в состоянии их починить. Нам просто не хватает знаний об устройстве этой сложнейшей системы!

– Извините, профессор, – перебил Синевского подполковник Смирнов. – Но чем в данной ситуации можем помочь мы?

– Ах да, – спохватился профессор. – Я бы хотел, чтобы вот эти молодые люди (он указал на парней, сидевших рядом) получили знания, необходимые для ремонтных работ.

– Простите, но я не понимаю.

Смирнов, да и все мы удивленно смотрели на профессора.

– Я сейчас все объясню. Перед началом войны и изоляцией бункера его основатель, как я думаю не совсем законно, сумел заполучить копию одного очень ценного устройства. В нем содержатся данные о всех достижениях человечества. Но, к сожалению, мы не имеем возможности считать с него информацию. Устройство считывания начали строить в нашем убежище за несколько дней до ядерной атаки и, увы, не успели закончить. Именно поэтому, господа, вам предстоит сопроводить этих молодых ученых к единственному, по моим данным, действующему устройству считывания…

Он опять ненадолго замолчал, но теперь мне казалось, что он смотрит прямо на меня.

– На поверхность! В Москву!

* * *

Наш поход на поверхность длился уже третий день. При этом оказалось, что мы к нему совершенно не готовы! Все, чему нас учили, не могло помочь нам в выжженной пустыне, совершенно не приспособленной для жизни людей.

В первую же ночь мы потеряли троих… Командира, Володьку Котова и одного из парней Синевского. С ним я даже познакомиться не успел.

Пройдя за первый день всего шесть километров, мы остановились на ночлег у какого-то практически разрушенного здания, окруженного густой растительностью. Тогда нам оно показалось безопасным. Перекусив выданными консервами, мы, распределив время дежурства, залезли в уютные спальные мешки. Первая вахта досталась Котову, а через два часа я должен был его сменить. После сложного и непривычного перехода я практически сразу заснул. И, как мне показалось, почти мгновенно проснулся от звуков выстрелов.

Попытавшись вскочить, я, забыв про спальный мешок, запутался в нем и грохнулся на землю. Пока я вылезал из мешка, все уже закончилось. Обо всем случившемся рассказал майор Овчинников.

Оказывается, они с подполковником не легли сразу, а остались у костра вместе с часовым. Возможно, именно поэтому мы не погибли все.

Сверху из темноты на Котова упала какая-то тварь и, схватив лейтенанта за разгрузку, попыталась взлететь. Но, видимо, не рассчитала силы и, взмыв вверх метра на три, упустила свою добычу. Котов, упав на спину, потерял сознание, а летающая бестия снова спикировала к нему.

В этот момент совершенно нелогично начал действовать Смирнов. Забыв про автомат, он кинулся на тварь с ножом и получил страшнейший удар крылом, который практически оторвал ему голову. Тварь же, снова схватив лейтенанта, опять попыталась взлететь, и только на высоте пяти метров ее достала очередь из автомата Овчинникова. Выпустив Котова, летающая пакость рухнула в кусты, но практически сразу взлетела снова и, больше не делая попыток напасть, улетела. К тому времени уже все были на ногах и, ничего не понимая, смотрели на два тела, лежащие недалеко от костра. Котову не повезло. Видимо, второй раз он упал вниз головой и сломал шею. На Смирнова же вообще было страшно смотреть. Спустя полчаса выяснилось, что также пропал Семен, один из молодых ученых. Просто пропал вместе со спальным мешком. И поиски по ближайшим окрестностям ничего не дали. На рассвете мы похоронили наших товарищей, вырыв неглубокие могилы и поставив самодельные кресты.

После чего Овчинников приказал плотно поесть, потому что до вечера остановок не будет. А до меня только сейчас дошло, что накопитель информации, из-за которого и был затеян весь наш поход, мог бы находиться у Семена, и тогда весь наш поход был бы напрасным.

Майор распределил вещи из рюкзаков Смирнова и Котова между остальными членами группы, а один из автоматов протянул Андрею, второму из парней Синевского. Дело в том, что перед выходом оба молодых ученых категорически отказались взять оружие, и профессор их поддержал, сказав, что это не их дело. Сейчас же Андрей взял автомат и как мне показалось, даже обрадовался, попросив показать, как им пользоваться.

– Алексей, давай отойдем на пару слов, – махнул мне рукой Овчинников и, отойдя подальше от группы, пристально на меня посмотрел. – С этого момента ты личный телохранитель яйцеголового, который тащит ту хреновину с информацией. Не отходи от него ни на секунду, что бы ни случилось. Твоя основная задача сохранить ему жизнь несмотря ни на что!!!

– Я не понимаю, – пожал я плечами. – У нас же у всех такая задача…

– Это мы не понимали, куда шли. Мы думали, что самое опасное на поверхности – радиация. А сегодня какая-то тварь с легкостью убила двоих. А третий вообще испарился, и мы даже не представляем, что с ним случилось. Поэтому я, Устинов и Васильков теперь будем разведывать дорогу. Ты же должен пылинки сдувать с Андрея. Он спать ложится – ты рядом. Он в кустики – ты за ним. Если завяжется бой, ты не ввязываешься, а охраняешь ученого.

– Но…

– Это приказ, лейтенант! Как поняли? – повысил голос Овчинников.

– Есть, товарищ майор! – встав по стойке смирно, ответил я.

– Вольно! И запомни, Лешка, он должен дойти и вернуться. От этого зависит судьба нашего народа.

Сказав это, Овчинников развернулся, подхватил свой рюкзак и дал команду выдвигаться.

* * *

Уже пятые сутки мы шли по разрушенной Москве, преодолевая за день очень маленький отрезок пути. Овчинников каждое утро уходил на разведку, взяв с собой Устинова или Василькова. Возвращались они ближе к полудню, и только тогда мы двигались по уже проверенному маршруту всей группой. Если впереди было опасно, то, сверяясь с картой старой Москвы, нам приходилось искать обходной путь. Два раза мы ночевали на одном и том же месте, так как разведчики не могли найти безопасную дорогу. К ночлегу теперь тоже относились очень серьезно. Выбирали здание с одним входом, ставили растяжки, выставляли двух часовых, одновременно охраняющих друг друга. Зато больше мы никого не потеряли.

До шестого дня…

В тот день мы, как всегда, шли по дороге уже проверенной разведкой. Это стало настолько привычным, словно мы всю жизнь только этим и занимались. Бесконечный путь от ночевки до ночевки. Я, словно привязанный, постоянно находился рядом с ученым. За эти дни мы даже успели с ним подружиться. Рассказывали друг другу разные истории, а еще я учил его стрелять.

Где-то в начале пятого Андрею приспичило по нужде, и, спросив у командира разрешение, он потопал в пятиэтажку, стоявшую метрах в сорока от нас. Я, соответственно, за ним. Не хватало еще, чтобы его там за задницу укусили, – за эти дни разных жутких тварей мы встретили предостаточно.

Зайдя в подъезд, Андрей чуть прошел вперед, а я остался на входе. Обернувшись, чтобы посмотреть на оставшуюся группу, я увидел большой отряд незнакомцев. Их было человек тридцать. Все в какой-то пятнистой одежде, с самым разнообразным оружием в руках – от арбалетов до автоматов. Пятнистые сноровисто окружили троих офицеров и держали их под прицелом.

Первым моим порывом было желание рвануться туда и принять бой рядом со своими друзьями. Но, увидев что Овчинников кладет автомат и поднимает руки, я вспомнил его приказ. Главное, довести Андрея до места и вернуться! Несмотря ни на что! Огромным усилием воли я сдержался и отступил в подъезд. Как раз в тот момент, когда к выходу подошел Андрей. Схватив его за куртку, я затащил его за угол.

– Тихо! Не шевелись, ни звука! – зашипел я ему в ухо.

– Что случилось? – так же шепотом спросил он.

– Там люди. Много. Наших взяли в плен!

Вот уж никогда бы не подумал, что этот тощий ботаник окажется героем. Услышав мои слова, он сорвал с плеча автомат, явно собираясь броситься в бой. Я еле успел перехватить его руку и, сбив с ног подсечкой, навалился на него своим весом.

– Тихо ты! Мы им ничем не поможем, только сами засветимся.

– И пусть! Они бы нас не бросили!

– Ты забыл, зачем мы идем? У нас есть задание. И если мы сейчас погибнем, что станет с нашим убежищем, с людьми, которые ждут от нас помощи?

Похоже, это его убедило. Он последний раз дернулся и затих. Убедившись, что Андрей не наделает глупостей, я выглянул из подъезда.

Овчинникову и остальным связали за спиной руки и повели в противоположном от нас направлении. Мне только оставалось скрипеть зубами в бессильной злобе.

Эту ночь мы провели здесь же, на втором этаже полуразрушенного здания. Не разводя огня, наскоро перекусили и распределили дежурства. За все время мы обменялись всего парой слов. На душе скребли кошки, а сердце просто разрывалось от обуревавших меня чувств.

* * *

Нашу цель мы увидели на следующий день, пройдя оставшиеся три километра до точки, отмеченной на карте профессором. За это время на нас лишь однажды напал какой-то монстр, похожий на человекообразную обезьяну. И, лишь опустошив два полных автоматных магазина, мы смогли остановить чудовище.

В остальном нам, наверное, просто везло, потому что теперь мы двигались без разведки.

– Смотри! – Андрей схватил меня за руку. – Это оно!

Там, куда он показывал, стоял высотный дом, на удивление хорошо сохранившийся.

– Всего в километре от нас! – сверяясь с картой на своем КПК, радостно сказал ученый. – Сегодня дойдем!

Мы двинулись вперед с удвоенной скоростью, почти бегом. И, не дойдя до цели метров сто, услышали странный звук.

Из одноэтажной пристройки с зеленым крестом на крыше выскочил и резко затормозил… танк. Я даже рот открыл от удивления. Совсем новенький, как на картинках в учебниках, настоящий экспериментальный танк Т-010!

С башни танка легко спрыгнул молодой парень в странных доспехах и с автоматом в руках. Он забежал в пристройку и почти сразу вернулся. Танк же, дождавшись его, рванул с места и через минуту уже исчез.

– Туда! – сказал Андрей, указывая рукой на пристройку. – Там вход в хранилище!

Не сговариваясь, мы побежали. Цель была совсем рядом, но внезапно у меня появилось странное чувство, что мы опоздали!

Перед входом я жестом остановил Андрея и с автоматом на изготовку зашел внутрь пристройки. И, лишь убедившись, что там пусто, я позвал ученого.

– Это должно быть здесь! – сказал Андрей, показывая на остатки электрощита, торчащие из ниши в стене.

Поставив на пол рюкзак, Андрей вытащил из него шнур и подсоединил его к КПК.

– Профессор говорил, что тут должен быть серебристый порт под специальный разъем, – проговорил Андрей, открывая электрощит. – Сейчас… У меня фотография в КПК, не ошибем…

Он осекся, уставившись немигающим взглядом внутрь щита.

Я подошел и через его плечо глянул туда, куда смотрел ученый.

Там ничего не было! Только мешанина ржавых проводов. И никакого разъема.

– Все было зря! – выдохнул я и уселся на пол, прислонившись спиной к стене.

– Не скажи, – произнес Андрей, присаживаясь рядом. – Мы не нашли считыватель. Но мы нашли другое.

– Ты о чем? – удивленно уставился на него я.

– Те люди в камуфляжах. И тот парень в танке. Они, похоже, живут здесь довольно давно. Значит, радиации больше нет. И нашим уже вовсе не обязательно отсиживаться в подземном бункере. Пора выходить на поверхность.

«А ведь он прав, – подумал я. – Задание выполнено. Мы нашли необходимую информацию. Теперь нам надо вернуться, вывести людей из бункера, а потом придумать, как освободить наших офицеров. Нам есть ради чего жить. А значит, жизнь продолжается!»

Иван Щукин

Люди Востока

Шамы ждали. До назначенной встречи еще оставалось время, но они все равно нервничали. Уж слишком много было загадочного в предстоящей сделке. А шамы не любили загадочность в любых её проявлениях. И сейчас они, двое опытных и подготовленных представителей своего вида, умеющих с лёгкостью наводить туман и подчинять себе других существ, с тревогой ожидали всего одного человека. Сегодня был особенный день – впервые при встрече с человеком они полагались не только на свои способности, но и на два небольших легких автомата. Они не переставали сканировать окрестности, но их чувствительные биологические датчики выдавали одну и ту же информацию: вокруг нет ни одного представителя расы хомо сапиенс.

– Давно ждете? – раздался сзади спокойный голос, заставивший шамов подскочить на месте и синхронно передернуть затворы автоматов.

Резко обернувшись, они навели оружие на человека, стоявшего в трех шагах от них. И, даже убедившись, что это именно тот, кого они ждут, автоматы они не опустили и ничуть не расслабились – скорее, наоборот.

– Если бы я хотел вас убить, то сделал бы это до того, как окликнул, – невозмутимо проговорил человек.

Шамы переглянулись и нехотя опустили оружие, но на предохранители так и не поставили.

– Почему мы не почувствовали твоего приближения? – чуть дрогнувшим голосом спросил один из них.

– У меня уже спрашивали это представители вашего народа, – едва заметно усмехнувшись, сказал человек, – и я думаю, что это останется моим секретом.

– Хорошо, твое дело, – сдержанно кивнул старший шам. Еще ни один человек не смел так разговаривать с ним, но шам сдержался. – Ты обдумал наше предложение?

– Ваше предложение принято. Завтра к вечеру на этом же месте вам доставят товар. Не забудьте об оплате.

Произнеся это, человек повернулся спиной к шамам и спокойно пошел вперед.

И, лишь когда он скрылся из виду, оба шама смогли наконец расслабиться и перевести дух. Ни один из них не признался бы другому, насколько им обоим только что было страшно.

* * *

Старый Торр всегда тщательно обдумывал свои действия. Неважно в чем они заключались. Будь то атака на Кремль или обычная миграция клана в другой район, он всегда взвешивал все «за» и «против» перед тем, как принять решение. Именно поэтому он до сих пор оставался вождем сильного и процветающего клана. Правда, сильным и процветающим клан тоже стал лишь благодаря ему. И, несмотря на свой возраст, весьма преклонный по меркам нео, Торр все еще оставался его главой. Именно из-за его способности планировать будущее, предусмотрительности и острого ума он мог предвидеть все попытки смены власти и до сих пор сумел не допустить этого.

Старый Торр всегда взвешивал свои поступки… Но только не сегодня. Сегодня он шел в неизвестность. В окружении шести лучших бойцов клана он шел на встречу с людьми, о которых не знал практически ничего. И он также не знал, суждено ли ему будет вернуться. Возможно, сегодня последний день его жизни… и последний день благополучия его клана. Потому что без него сразу же начнется жесточайшая грызня за место вождя.

Но Торр не мог сейчас думать об этом. В голове у него были только ярость и боль потери.

* * *

Катсуро смотрел на пустынные улицы некогда красивого и величественного города и размышлял. Ему понадобилось всего восемь месяцев на поверхности, чтобы понять – брат был прав. Нет и не может быть никакой славы в этом царстве смерти. За все это время он, Катсуро Дайго, потомок одного из великих родов Японии, не совершил ничего сто́ящего. У него не получилось подобно великим предкам совершить подвиг, который потомки запомнят навсегда.

Тогда, двести лет назад, действующий в Москве клан Якудза сумел собрать почти пятьсот человек его народа и провести их по улицам, охваченным пламенем войны, до стен посольства Японии. Под которым и сохранилась маленькая частичка Страны восходящего солнца.

То, о чем он мечтал всю жизнь, на деле оказалось детской фантазией. И теперь ему хотелось вернуться обратно, но это означало бы покрыть себя позором до конца жизни. Только теперь Катсуро понял, почему отец не хотел отпускать его. Вовсе не из желания спасти жизнь сыну, а чтобы сохранить его честь. Недаром отца считали мудрым правителем.

Год назад отца не стало, и его место занял Таро. Старший брат не стал долго противиться и отпустил младшего практически сразу. Тогда Катсуро казалось, что он идет завоевывать мир. Двадцать воинов, преданных ему лично. Необходимое снаряжение. Лучшая экипировка. Все это предоставил ему клан в обмен на подробную информацию о поверхности. Клан хотел убедиться, что наверху можно безопасно жить. Также, если информация подтвердится, отряду было поручено подготовить плацдарм для выхода остальных. Катсуро взялся за это задание с энтузиазмом. Еще бы – реальная возможность прославить свое имя в веках! Кто ж откажется от такой возможности?

Дайго быстро убедился в том, что его народ, чьи предки оказались заперты в бомбоубежище в чужой стране, действительно сумел пронести через столетия научные знания и секретные технологии. Остальные люди, которым посчастливилось выжить в адском пекле Последней Войны, к сегодняшнему дню скатились в средневековье. Правда, Катсуро по-своему уважал мужественных защитников Кремля, которые не сдавались, отбивая одну атаку мутантов за другой. Возможный противник должен быть сильным и достойным уважения, других просто растаптывают не замечая. Про мутантов, например, вообще думать не хотелось. Эти дикие и тупые твари вызывали в нем только отвращение.

Катсуро усмехнулся, вспомнив недавнюю встречу с шамами, их удивленно-испуганные морды, после того как он подкрался к ним сзади. И настоящий страх от невозможности залезть к нему в голову.

Да, страх. Он знал, что по Москве уже ползут слухи о новом племени.

О людях, которые приходят ночью и от которых нет защиты.

Созданием такой репутации Катсуро и решил заняться в первую очередь.

Понадобились всего лишь три хорошо продуманные и отлично выполненные акции, чтобы по разрушенной Москве поползли нужные слухи. Катсуро даже немного удивился, когда некоторое время спустя к нему обратились шамы. С заказом. Они хотели выкрасть какого-то своего – или не своего – сородича, Катсуро плохо разбирался в нюансах. Для него все мутанты были одинаковы. Шамы хотели через это похищение оказать давление на другой сильный клан. И, чтобы не возникло подозрений, всю грязную работу должны были выполнить люди Дайго.

Подумав, Катсуро согласился. Такое задание должно было укрепить его репутацию и посеять ужас среди разумных мутантов. Подобная репутация в этом мире – самая надежная защита. Хотя, наверно, в любом из миров – тоже. Клан будет доволен.

После первого заказа последовал следующий. Катсуро осознавал, что теперь он вместе со своими людьми превратился в обычных наёмников. Но ничего менять не собирался. Сумеет выжить его отряд – значит, выживет и клан, который доверил ему важную миссию. А для достижения цели все средства хороши.

– Господин, – оторвал его от раздумий Акира, верный помощник и правая рука. – К нам гости.

Проследив за взглядом Акиры, Дайго увидел вдалеке семь фигур, уверенно идущих в их сторону.

– Прикажете уничтожить их, господин?

– Нет, Акира. Кажется, я знаю кто это.

* * *

Торр сумел как следует рассмотреть здание, лишь когда подошел к нему чуть ли не вплотную. Похоже, на это и рассчитывали люди, когда выбирали себе дом. Лучше места и не придумаешь. Большое двухэтажное строение, к которому невозможно было пробраться незамеченным. Справа от него, практически вплотную располагалось Поле Смерти, державшееся на одном месте уже несколько лет. Слева – руины огромного здания, мешанина из арматуры и огромных бетонных блоков, готовых сорваться вниз в любую секунду. Оставалась лишь узенькая тропинка, ведущая к единственному входу, которая хорошо простреливалась из баллист, установленных на крыше. Раньше здесь жили дампы, но, куда они делись теперь, никто не знал.

Дойдя до границы площади, Торр жестом велел своим спутникам остановиться.

– Виррг, ты помнишь мою просьбу? – обратился он к самому рослому соплеменнику.

– Да, вождь, Виррг помнит, – прорычал тот в ответ.

– Хорошо, будьте здесь. Дальше я пойду один.

* * *

Катсуро с интересом разглядывал громадного нео. Дайго, невысокий даже по человеческим меркам, по сравнению с этим монстром выглядел ребенком, но это его не пугало – скорее, веселило. На нео был надет довольно неплохой доспех, а на поясе висел огромный меч. Катсуро слегка коснулся рукояти своей катаны, по обычаю заткнутой за пояс. Ощущение любимого оружия как всегда вселило в него абсолютную уверенность в своих силах. Нет врага, способного противостоять слитной мощи самурая и его смертоносного меча.

– Что привело тебя сюда, нео? – обратился к гостю Катсуро.

– Не называй меня нео! – рыкнул мохнатый гигант. – Моё имя Торр. Я вождь…

– Я знаю кто ты, нео! Я спрашиваю, зачем ты искал встречи со мной? – резко перебил его Дайго.

Торр, оборванный на полуслове, огляделся по сторонам. Катсуро решил встретиться с ним на первом этаже, недалеко от входа. Но не в одиночку. Справа и слева от самурая стояли два воина, в любую минуту готовые по приказу господина убить чужака. Торр понимал это, но страха не было. Откуда взяться страху у того, кому незачем жить? И плевать на то, как его называет этот коротышка. Главное – результат. Торр внимательно посмотрел в глаза человека и заговорил:

– Я хочу предложить тебе сделку, хомо. У меня есть золото и работа для тебя.

– А кто тебе сказал, что я возьмусь за твою работу? – презрительно спросил Дайго.

– Я слышал о тебе, хомо. Я знаю, что ты великий воин, и для тебя нет невыполнимых задач.

Теперь Катсуро с интересом разглядывал не доспехи и меч, а их владельца. Он только сейчас понял, что в происходящем разговоре неправильно.

Сам разговор!

Нео, дикие существа, всегда общались при помощи отрывочных, исковерканных фраз, зачастую непонятных. А этот Торр говорил как человек, и даже пытался ему льстить.

– Если ты столько слышал обо мне, то должен знать, что я берусь не за все заказы, а лишь за те, что интересны для меня! А также ты знаешь, что у меня есть привычка убивать собеседников, которые мне не нравятся.

– Я знаю это, хомо. Но я решил рискнуть.

– Что ж, Торр, я уважаю смелость и выслушаю тебя. Что же ты хочешь? – спросил Катсуро, уже зная что услышит.

– Я хочу, чтобы ты вернул племени моего сына. Его выкрали два дня назад.

– Не думал, что у вашего народа сильны отцовские чувства, – усмехнулся Дайго. – Зачем тебе это, Торр? Наплодишь еще щенков.

– Это МОЙ сын, хомо! – прорычал Торр, схватившись за рукоять меча и делая шаг вперед.

Тут же вождь почувствовал, как ему в горло уперлось острие клинка, отшлифованного до зеркального блеска. Он даже не заметил как Катсуро его выхватил и сделал выпад. Это было проделано молниеносно.

– Если я захочу, нео, то этой же ночью вырежу всех щенков в твоем племени! – прошипел Дайго в морду Торру. – Думай, как и с кем разговариваешь!

Произнеся это, он таким же неуловимым движением вернул меч на место и отошел на пару шагов от ошеломленного Торра.

Нео, отпустивший рукоять своего меча, собрался что-то сказать, но Катсуро чуть раньше взмахнул рукой, призывая его к молчанию. Дайго снова выглядел спокойным и невозмутимым, как будто не его глазами только что на Торра смотрела смерть.

– Я выполню эту работу, но только при одном условии. Расскажи, где ты научился так разговаривать. Мне часто приходилось видеть нео, но я никогда не слышал от них грамотной речи.

– Значит, если я расскажу тебе это, ты вернешь сына? – спросил Торр.

– Да, нео, я верну тебе сына.

– Хорошо, но если со мной что-нибудь случится… – Нео задумался. – Я хочу, чтобы ты нашел Виррга. Он из моего клана. Отдай сына ему.

– Я согласен, Торр. Я верну сына тебе или Вирргу. Рассказывай.

– В этом нет тайны, хомо. Только в моем клане никто уже не помнит об этом. Я очень стар. Мой народ редко доживает до старости. И ты неправ, считая нас дикими мутантами. Просто тебе, наверное, попадались тупицы. – Нео оскалил клыки в улыбке. – Очень давно, когда я был еще совсем маленьким, мой отец сделал мне подарок. Он был мудрым вождем и хотел, чтобы его сын стал еще мудрее. И после одной битвы он подарил мне пленного хомо, поставив его перед выбором – или он учит меня всему, что знает сам, или идет на костер в качестве ужина.

Тот хомо выбрал первое. Он не был воином. Он был каменщиком, мастеровым из Кремля. И, взяв меня в обучение, очень ко мне привязался. А я оказался способным учеником и именно поэтому все еще остаюсь вождем.

– Действительно просто, Торр. – Катсуро задумчиво смотрел на нео. – И что же стало потом с этим человеком?

– Он был первым, кого я убил, став вождем.

– Почему?

– За время обучения я тоже к нему привязался, – печально проговорил нео. – А воину, тем более вождю, нельзя показывать свою слабость.

– Что ж, нео…

Дайго не договорил. Он внезапно почувствовал опасность. Его рука автоматически скользнула на рукоять меча. У него всегда было это необъяснимое умение, которое за время нахождения на поверхности только окрепло и не раз спасало ему жизнь. И сейчас опасность исходила не от огромного нео, а из пустого места возле лестницы на второй этаж.

Его воины, заметив настороженность господина, тоже схватились за мечи.

Катсуро до рези в глазах всматривался в пустоту… и интуиция не подвела его и на это раз. Услышав тихие щелчки, он молниеносным движением извлек из ножен меч и отбил летящий в лицо арбалетный болт.

Увы, его воинам повезло меньше. Тому, что стоял дальше, такой же болт попал в глаз. А второму навылет пробило левое плечо.

В следующее мгновение окружающее пространство взорвалось множеством звуков. Со второго этажа раздались крики, а затем звуки битвы. А спокойно стоявший Торр с ревом, одним слитным движением, выхватил свой огромный меч и обрушил его на раненого бойца. Тот, несмотря на боль в плече, успел среагировать и подставил под удар своё оружие. Но тяжелый клинок нео легко смел преграду и разрубил воина от плеча до поясницы.

Все это Катсуро видел краем глаза. Основное его внимание было сосредоточено на том самом пустом месте у лестницы, которое уже не было пустым. Там, казалось прямо из воздуха, образовалась семерка крупных человекообразных силуэтов, с ног до головы замотанных в замусоленное тряпье.

Дампы. Мутанты, славившиеся своим искусством маскировки и умением сливаться с окружающей грязью. И вправду, сложно разглядеть грязь на фоне сплошной грязи, как трудно найти в темной комнате черную кошку…

Трое дампов стояли у стены и перезаряжали арбалеты. А еще четверо, разделившись попарно, с двух сторон бежали к Дайго, сжимая в руках алебарды и длинные, чуть загнутые мечи.

Но Катсуро был готов. Время привычно замедлило свой бег, и он, выхватив свободной рукой второй, короткий меч-вакидзаси, ринулся к ближайшей двойке врагов. Он был похож на вихрь. В одно мгновение несколькими движениями, выверенными многолетними тренировками, он снес головы первым двум дампам. И, не останавливаясь, с разворота метнул вакидзаси в грудь еще одному. Сталь короткого меча только коснулась плоти врага, а Дайго уже был рядом со вторым. Поднырнув под длинную алебарду, Катсуро отсек дампу ногу чуть выше колена.

Троица у стены к этому времени успела перезарядить арбалеты, но Катсуро снова среагировал раньше. Ориентируясь по щелчкам спускаемых тетив, он укрылся за еще не упавшим дампом с отрубленной ногой, и два болта из трех достались ему. Последний же и вовсе прошел мимо.

Не давая времени дампам снова перезарядить оружие, Катсуро в три прыжка преодолел разделявшее их расстояние и снова закружился в танце смерти. Со стороны казалось, что его меч живет сейчас своей, особой жизнью, а враги сами кидаются на него, в надежде побыстрее отправиться в Край вечной войны.

Спустя несколько секунд все было кончено. Катсуро замер с обнаженным клинком в руке в окружении лежащих бесформенных фигур. Его взгляд был устремлен на нео.

Во время скоротечного боя Торр просто потерял Дайго из вида – настолько быстро тот двигался. И сейчас, обхватив двумя руками меч, нео неспешно приближался к нему.

– Зачем? – зло спросил Катсуро. – Мы же договорились.

– А ты думал, хомо, я не знаю, что это ты похитил моего сына? Об этом догадывался даже самый глупый член моего клана. И, не отомстив, я бы не смог оставаться вождем. Меня разорвали бы мои же воины. Вождю нельзя проявлять слабость. – Нео снова оскалил клыки в улыбке.

– Кстати, мне очень легко удалось найти союзников. Шамы, до дрожи боящиеся непонятных пришельцев, отказавшиеся от своих планов и рассказавшие мне всё. Дампы, которых вы выгнали с их насиженного места. И даже люди, которых вы считаете средневековыми дикарями. Все ненавидят вас, хомо. Весь этот мир против тебя и твоего народа. Лучшее, что вы можете сделать, – это уйти туда, откуда пришли. Впрочем, хватит разговоров. Защищайся!

– Меня зовут Катсуро, нео, – сказал Дайго, занося меч над головой.

* * *

– Господин, вы в порядке? – Акира, весь залитый чужой кровью, подошел к Дайго, который стоял над телом зарубленного нео.

– Да, Акира, я в порядке, – уставшим голосом проговорил Катсуро, не отрывая взгляда от тела Торра.

– Нас атаковали дампы, четыре семерки. Похоже, что они как-то с помощью шамов прошли через Поле Смерти. Шестеро бойцов погибли, и почти все ранены.

– Акира, – Катсуро перевел взгляд на воина. – Те нео, что сопровождали вождя, еще живы? Хоть один из них может самостоятельно передвигаться?

– Да, господин. Мы как раз оставили одного, подумали, может, он понадобится вам в качестве языка. Кажется, его зовут Виррг.

– Скажи ему, пусть отнесет тело вождя к его соплеменникам и скажет, что Торр умер героем. И еще. Отдайте Вирргу сына вождя. Надеюсь, что со временем из него вырастет достойный враг. Такой же, как его отец.

Иван Щукин

Добро пожаловать в Кремль!

Жилой комплекс из трех одноэтажных бараков, стоявших буквой «П», очень необычно смотрелся в глубине сибирских лесов. В месте, где не встретишь людей, где еще сохранилась нетронутая цивилизацией природа, куда не забредет случайный грибник или охотник, даже с воздуха не сразу заметишь строения, заботливо укутанные маскировочной сетью. Очень странно – кому могло понадобиться прятать дома в эдакой глухомани?

Человек, наблюдавший за комплексом в бинокль в режиме ночного видения, тоже выглядел необычно. В зелено-коричневом маскировочном костюме «леший», абсолютно незаметный в летнем лесу, он наблюдал за комплексом уже три часа, но так и не заметил каких-либо признаков жизни. Хотя они обязаны были быть.

Человека звали Максим Сомов. Капитан отряда спецназа ГРУ, здесь он находился на задании – выявить и захватить секретную лабораторию по нелегальному изучению трофеев, вынесенных из чернобыльской Зоны отчуждения. По данным разведки, помимо одноэтажных зданий в комплексе были и два подземных этажа. Туда и нужно было проникнуть.

Но Максим до сих пор не заметил охраны, что было очень странно. Такой объект обязательно должен охраняться. Уже подходило время штурма – предрассветный час, любимое время диверсантов. Но Сомов сомневался. Что-то ему здесь не нравилось. Он и сам не мог объяснить что.

– Пятый, что у тебя? – чуть слышно спросил он.

– Все чисто. Движения не наблюдаю, – раздался в гарнитуре такой же приглушенный голос.

– Всем приготовиться. Снайперам оставаться на позициях.

Он еще раз всмотрелся в здания. Тишина и спокойствие. Ни одного огонька. Что же тут не так?

– Начали.

Тут же по направлению к объекту заскользили чуть заметными тенями восемь фигур. Капитан, перекинув в правую руку «винторез», бесшумно двинулся вперед. Что тут не так? Что не так?

И тут впереди рвануло. Дома разнесло в щепы, а фигуры уже приблизившихся спецназовцев разметало как кегли. Сомова, находившегося дальше всех от объекта, приложило спиной об дерево.

Он успел заметить столб необычного небесного света, бьющий прямо в небо… И потерял сознание.

* * *

– Вкусный хомо! Мертвый, но все равно будет вкусным! Гырк молодец! Он нашел вкусного хомо. И хорошее ружё! За ружё Гырк получит большой кусок хомо.

Сомов с трудом открыл глаза и попытался разобраться, что с ним происходит. Разобраться получалось с трудом. Во-первых, его кто-то тащил за разгрузку, не слишком заботясь о неровностях почвы, отчего капитана беспощадно трясло. Во-вторых, этот кто-то странно бормотал, и Сомов не мог понять что именно, как ни пытался. В-третьих, окружающая обстановка совсем не походила на лес. Скорее, на давно заброшенный город.

Он попытался повернуть голову и посмотреть, кто же это над ним издевается. И не поверил своим глазам.

– Мать моя! Снежный человек!

От удивления он произнес это вслух. Точнее прохрипел. В горле пересохло, и язык еле шевелился.

Но существо услышало и тут же бросило Сомова на землю.

– Не мертвый хомо! У-у. Гырк везучий! – проговорило оно и склонилось над ним, обнюхивая. – Странно, а пахнет как мертвый. Не пахнет как хомо.

«Еще бы я пах», – подумал Сомов. Перед операцией спецназовцы опрыскались специальным химсоставом, чтобы не привлекать внимания животных в тайге.

– Ты кто? – спросил капитан.

– Гырк. Ты добыча Гырка. Мне дадут самый вкусный кусок! – ответило существо и оскалило в улыбке жуткие клыки.

«Да, повезло! Первый раз встретил снежного человека, а он меня, похоже, сожрать решил».

Странно, но страха у Максима не было. Скорее удивление. К тому же на плече у йети висел его «винторез».

«Так, это уже ни в какие ворота. Похоже, глюки».

– Ты, это. Сгинь! – прикрикнул на снежного человека Сомов. – Изыди, нечистый!

Йети от неожиданности аж отступил на пару шагов. И выразительно так уставился на Максима.

«Точно глюки! – обрадованно подумал Сомов. – Ну какая, к чертям, выразительность на морде у монстра».

– Во имя Отца и Сына и Святого Духа, изыди в адское пламя! – решил закрепить успех капитан. И даже перекрестил чудовище.

– Похоже, что хомо болеет, – пробормотал Гырк. – А можно ли есть больной хомо? Надо у старейшин спрашивать.

Максиму за это время удалось сесть и разобраться в ощущениях. Болела спина, слегка гудела голова, но, в общем, терпимо. Он даже встать попытался, и со второй попытки получилось. Чудище все еще пялилось на него. Похоже, соображало, что делать.

«Очень странный глюк!» – снова подумал капитан, осматривая амуницию. Так, пистолет на поясе, нож в разгрузке, а «Винторез» – у галлюцинации. Не так уж и плохо.

– Слышь, йети! Автомат-то отдай. Мне идти надо, – снова обратился Сомов к снежному человеку. И даже сделал шаг вперед.

Молниеносный удар в грудь отбросил его метра на два. Не успев среагировать, капитан снова растянулся на земле. А монстр одним прыжком оказался возле него. Огромная дубина взметнулась над головой Сомова.

– Ни фига себе глюки! – прохрипел Максим, откатываясь в сторону и выхватывая нож. Встав на колено, он полоснул чудовище по ноге и, резко выпрямившись, ударил другой рукой в массивную челюсть… Получив отпор, йети от неожиданности дубину выронил, но тут же пришел в себя. Сомов еле успел увернуться от нового удара волосатым кулаком в лицо.

Резко прыгнув в сторону – не хуже самого монстра – капитан развернулся и приготовился встретить врага. Но тот был уже рядом, и вновь в голову Максима летел его пудовый кулак. Немного отклонившись, Сомов быстро ударил ножом в левый бок противника и, уйдя тому за спину, добавил локтем в затылок. Аж рука заболела. Помогло слабо. Монстр как будто и не заметил ударов, любой из которых был бы смертелен для обычного человека. Лишь чуть медленнее развернулся и достал-таки капитана сильнейшим хуком. Правда, вскользь, но и этого хватило для больной головы. Колени Максима подогнулись, нож выпал из руки.

– Эй, нео! А как насчет меча? – прозвучал крик за спиной монстра. Тот, взревев, резко обернулся… лишь чтобы мгновенно лишиться головы и свалиться под ноги своему победителю, заливая землю кровью.

Сомов с удивлением смотрел на своего спасителя, протягивавшего ему руку. Воин, закованный в чешуйчатую броню, с длинным прямым мечом и засунутым за пояс пистолетом времен еще, наверно, наполеоновских.

– Славно бился, вой! Откуда ты? – подняв Максима на ноги, спросил воин.

– Из Омска, – растерянно произнес Сомов.

– Не знаю такой крепости, – сказал воин. И, улыбнувшись, добавил: – Ну что ж, добро пожаловать в Кремль!

Александр Тихонов

Летопись Последней Войны. Крепость

(Из дневника бойца красногорской крепости)

[5]

…Ночью снова была воздушная атака. Пять пузатых бомбардировщиков и две дюжины юрких штурмовиков-беспилотников. Серёга Баренцев оказался самым глазастым – заметил их ещё на подлёте и успел причесать разномастную стайку из башенного орудия. Скольких летунов он уложил в сырой сибирский грунт, одному Богу известно, но, видать, знатно проредил силы атакующих.

Лететь навстречу верной гибели пилоты не рискнули, ведь не безмозглые роботы, а живые люди. Сбросив боезапас на автостраду, бомберы повернули обратно. Штурмовики пожужжали вокруг базы ещё какое-то время, но тоже ретировались. Мы, можно сказать, малой кровью отделались – ни одного убитого, да и укрепления не пострадали. А вот автостраду жалко. Два месяца восстанавливали её под обстрелом биороботов, а летуны за минуту посреди бетонки понаделали воронок глубиной по пять метров. Одним словом – варвары. Им-то что? Вернутся на аэродром, отбрешутся, мол «не могли подлететь ближе, пришлось разрушать ближайшую транспортную артерию противника».

Наши заокеанские гости себя вообще странно ведут. С предельных высот нашу базу не долбят, хотя могли разок «тактической ядерной дубинкой» шарахнуть, и пепла бы не осталось от храбрых защитников Красногорской крепости. Ан нет. Что-то их держит. Генерал Веденеев говорит, дескать, останавливает противника лишь то, что база построена на водохранилище, и интервенты то ли боятся в результате ядерной атаки заразить радиацией весь Иртышский бассейн, то ли хотят после своей гипотетической победы пользоваться нашей дамбой. Непонятно, в общем.

Месяц тому назад сбросили в лесу неподалеку от базы боевого робота класса «Зевс» – здоровенную махину, похожую на гигантскую бочку. Самое занятное, что доставил это ведро болтов их новый транспортный самолет. Раза в полтора этакая дура больше нашего «Руслана». Сколько топлива жрёт, даже предположить боюсь. Но ведь не пожалели ни топлива, ни ценную пташку, которую под огонь зениток подставляли, чтобы сбросить на парашютах своего робота. Тот так и уселся в сосняке аки избушка на курьих ножках. Замер как вкопанный и не шевелится.

Наши бойцы, какие посмелее, уже подбирались к этой железяке, пробовали из гранатометов стрелять – хоть бы хны. Ни пристяжи вокруг, ни десанта по примеру троянского коня. Просто груда железа. Мёртвая конструкция десятиметровой высоты, облепленная обрывками парашютного полотна. То ли «Зевс» со своего Олимпа приземлился неудачно и встряхнул себе электронные мозги, то ли ещё в чем беда, только замерла эта пакость в прямой видимости от крепости и никаких агрессивных действий не предпринимает. От разведчиков поступало предложение пробраться внутрь громадины и покопаться там на предмет наличия чего-нибудь полезного, но добровольцев не нашлось – страшно, знаете ли, лезть в нутро гигантского робота. Специально формировать группу и посылать к «Зевсу» генерал Веденеев не стал.

Это к вопросу о логике противника. Сколько их истребителей мы успели пожечь на подлёте за последний год – и не сосчитать. Одних только бомбардировщиков с десяток. А почему они эти бомбардировщики не поднимут повыше, чтобы наши зенитки до них не добивали – ума не приложу. И вот теперь сижу в карауле, наблюдая, как напарник нервно оглядывается по сторонам, докуривая сигарету. Сижу и думаю, как же всё вокруг напоминает какой-нибудь старый нелепый боевик про тотальный апокалипсис.

Я – сержант Александр Ильин. Саня, если по-простому. Двадцать три года от роду, рост средний, телосложение обычное… Что там ещё принято писать в дневнике? Хотя дневник-то рассчитан на самого себя, а не на читателей, поэтому рост, вес и вредные привычки указывать не стоит. Зато подобная писанина помогает оставаться в своём уме. Записываешь всё произошедшее за день, попутно анализируя, и на душе становится легче. Сам себе исповедуешься, если такое сравнение здесь уместно.

Всё дело в том, что этот дневник у меня третий. Первый начинал писать ещё в начале войны, затем благополучно потерял. Да и не до самокопаний тогда было. Кругом паника, слёзы, какой уж тут дневник… Помню, как было страшно, как бухало в груди сердце. Помню искаженное ужасом лицо сержанта Максимова. Ну да, нас-то – омских полицейских, в случае военных действий предполагалось оставлять в тыловых районах страны для поддержания порядка, а потом сообщили, что всех, кроме бойцов из роты ППС, мобилизуют для формирования какого-то заградительного батальона.

Где вообще проходил фронт в те страшные месяцы, я даже сказать не берусь. Передавали по радио, что бомбят Москву, Санкт-Петербург, потом вдруг сообщалось про обстрелы Тулы и Златоуста. Мы с напарником, Колькой Дымовым, сразу смекнули, что к чему. Сели в патрульную десятку и рванули в Тару, где Колькины родители жили, чтобы поближе к себе их перевезти. Тара, если кто не в курсе, – маленький городок в трёхстах километрах к северу от Омска.

Доехали, забрали Колькиных родичей – и обратно. Машин на трассе обычно мало бывает, две-три в пределах видимости – ездил, знаю. А тут одна за другой так и шмыгали. То в сторону Омска, то в направлении Тары. Понятное дело – война. У всех багажники и прицепы набиты разным барахлом, часто вываливающимся на полном ходу прямо под колёса. Все бежали непонятно куда, пытаясь спасти свой скарб. Возле поворота, ведущего в одно из сёл, проскочили мимо опрокинутой в кювет «Нивы», вокруг которой суетились люди в камуфляже. По всему видно, водитель вылетел с трассы, поддавшись всеобщей истерии. Выжил он или нет, нам было неинтересно. Если эти двое – пассажиры, значит, им повезло. Каюсь, страх в те часы полностью завладел мной. Сюрреалистическая картина массового бегства застряла в мозгу занозой. Куда мы едем и откуда? Что ждет нас впереди? Правильно ли мы поступаем, возвращаясь в город-миллионник, который вскоре тоже может подвергнуться обстрелу?

– Сань, видел тех двоих? – спросил сидящий на пассажирском сиденье Колька. – У них ружья у всех. Сейчас кого-нибудь тормознут и заберут себе транспорт.

Я лишь кивнул, нажимая на педаль газа и крепко вцепившись в руль, пытающийся взбрыкнуть и выскользнуть из вспотевших ладоней. Сколько времени осталось до того, как отдельные подонки начнут заниматься мародёрством? Час? День? Скоро начнут вооруженные грабители потрошить машины бегущих прочь от цивилизации людей. Скоро… Но никаких постов на всём протяжении от Тары на юг мы так и не заметили. Наверняка местных полицейских тоже собрали для отправки на фронт.

Сейчас мне вновь вспомнились те двое в камуфляже, провожающие нашу машину хищными взглядами. Мы мчались обратно в родной город, надеясь, что наше многочасовое отсутствие в районе патрулирования останется незамеченным. Чёрт возьми, тогда мы ещё думали о том, не влепят ли нам выговор!..

Возле Большеречья, что между Тарой и Омском, аккурат в двухстах километрах от города-миллионника, мы пересеклись с двумя местными постовыми. У них в машине рация работала, а у нас вот уже который час хрипела в агонии. Ребята – Володя и Саня, поведали нам, что их выставили на трассе, чтобы разворачивать всех, кто едет в сторону Омска, потому что нет больше областного центра – разнесли там всё в пух и прах авианалётом.

– Разве что нефтебаза уцелела и кое-какие жилые кварталы на левом берегу, – сказал тогда мой тёзка, и последние надежды на счастливое возвращение рухнули как карточный домик под натиском урагана.

Как объяснили нам коллеги, со стороны Омска пришел приказ всех заворачивать, поскольку могут снова долбануть. Предложили нам остаться в Большеречье до того, как всё прояснится. Посёлок небольшой, лишенный всяческих военных объектов и стратегических предприятий. Такой будут бомбить только последние идиоты.

Чуток отойдя от шока, мы поблагодарили патрульных за предложение, но отказались заворачивать в посёлок – ждать неизвестно чего не в наших правилах. На местной АЗС залили по самую пробку бак своей «десятки», положив руки на кобуры и не сводя глаз с рослого детины-заправщика, вышедшего к нам с карабином «Сайга» наперевес.

Гражданский назвался Саньком. Отчётливо помню – уже второй тёзка за день. Саня оказался мужиком понимающим – после недолгого разговора позволил заправиться, только вот рассчитаться предложил не деньгами, которые, по его разумению, скоро потеряют всякую ценность, а чем-нибудь более полезным. В качестве «полезного» мы отдали мужику бронежилет и сломанную рацию, за что тот позволил залить ещё и две десятилитровые канистры.

– А карабин зачем? – спросил Дымов, когда мы уже собирались уезжать.

– Отморозки повадились заруливать, – пожал плечами Санёк. – Часа два назад какие-то черти на «Ниве» пытались бесплатно заправиться. Я даже водилу зацепил чуток.

– А сколько их было? – спросил Колька, садясь за руль и поворачивая ключ в замке зажигания. – И выглядели как?

– Трое. Один в адидасе – ихний водила. Борзый, сука. А с ним ещё двое в камуфлу упакованные, с двустволками.

Мне в ту минуту отчетливо представилась картина развернувшейся на заправочной станции перестрелки, схвативший пулю водитель и двое его попутчиков. Вот на ровном участке возле указателя с надписью «Евгащино» водитель проваливается в беспамятство, потеряв слишком много крови, и «Нива», вильнув вправо, уходит в кювет. Мир тесен, граждане бандиты…

Колькиного батю я раньше никогда не видел. Даже на фотографиях, которые время от времени показывал мне Дымов, его не было. Он упоминал, что отец фотографироваться не любит – есть у него на то причины. Теперь причины стали понятны.

Родитель напарника оказался человеком крепким, седовласым, слегка прихрамывающим, но было в его внешности и то, что шокировало, – шрам, проходящий вдоль шеи, будто когда-то Дымову-старшему пытались перерезать горло. Сейчас шрам был частично прикрыт воротом рубахи, но Игорь Станиславович, поймав мой взгляд, расстегнул верхнюю пуговицу и продемонстрировал зарубцевавшийся разрез.

– Это ещё с юности, – прокомментировал он. – Работал на севере. Калымил. Повздорили с одним мужиком, тот пообещал мне голову отрезать. Ну а я молодой был, горячий, – сказал, что не сможет. Этот – за нож.

Жена Игоря Станиславовича, тётя Катя, лишь кивнула.

Больше по пути в Омск мы не разговаривали. Меня так и подмывало сказать Кольке, что надо бы оставить его родителей в Большеречье или каком-то из сёл для их же безопасности, но я всё не решался. Потом и вовсе переключился на созерцание нескончаемого потока машин. Все они теперь ехали прочь от Омска, а впереди цвет неба менялся с нежно-голубого на черный. Город горел.

Как нам потом рассказали, противник бил ракетами точечно, в основном не по жилому сектору, а по заводам и военным объектам. Таковых в Омске ещё со времён Великой Отечественной было предостаточно – тогда из европейской части Советского Союза за Урал эвакуировали множество предприятий, так и оставшихся здесь навсегда. Поэтому в бетонное крошево перемололо половину города – места сосредоточения большинства стратегических предприятий. Правда, руководство мегаполиса незадолго до этого успело вывезти всё необходимое с территории заводов в безопасные места, опустошило ключевые склады продовольствия и увело всю технику прочь от объектов, по которым могли ожидаться удары с воздуха.

Никто и предположить не мог, что враг так быстро доберётся до Омска, расположенного вдали от аэродромов и баз противника. Война была страшным, но далеким событием, от которого старательно открещивались. Поэтому, когда представители администрации предложили людям эвакуироваться, а свои квартиры передать под охрану полицейских, народ заявил, что в таком случае всё их добро разграбят. Эвакуировались единицы. Что стало с остальными, я даже не хочу думать…

Тогда я завел второй дневник. Записывал в него всё, что видел, пытаясь тем самым выплеснуть на бумагу весь ужас, который до этого момента я носил в себе, словно бомбу замедленного действия. Дневник был утерян так же, как и первый, – в спешке, во время очередного налёта, я забыл его с остальными вещами. Тогда мы ютились в подвалах музыкального театра, где находился центральный штаб. Туда стягивались жители Омска, и оттуда их направляли в различные районы города на помощь раненым.

Во времена моего беззаботного детства все критиковали поколение, растущее под влиянием трехмерного телевидения, Интернета и пытающееся походить на безмозглую заокеанскую молодежь. Говорили, что в случае войны такие люди сломаются, что в большинстве своём мы – игроманы и алкоголики, неспособные на сильные поступки. Старики ошибались. Война наглядно продемонстрировала, что большинство обычных горожан готовы бороться за себя и за других, спасать жизни. Эгоизм, слабость? Этого не было… возможно, в силу шока. Пламя далекой войны, запросто слизнувшее половину города, проверило на излом всех его обитателей. Большинство прошли проверку. Среди них были и мы с напарником.

После нашего возвращения мы с Колькой поступили в распоряжение начальника областного управления «ГО и ЧС», сутки напролет перетаскивая раненых и бинтуя окровавленные культи. Потом приехал генерал Веденеев, и нас с напарником передали в подчинение этого офицера. Незадолго до войны генерал прибыл в область с инспекцией, а когда начались первые обстрелы, был назначен чрезвычайным представителем правительства… Вроде бы так эта должность называлась. В отличие от нашего тогдашнего командира – невысокого, полноватого – Веденеев был рослый, обладал хриплым, спокойным голосом… в общем, внушал всем подчиненным уверенность, что он из тех людей, которые знают, как поступать в любой ситуации. При одном его виде хотелось тут же вытянуться во фрунт.

Веденеев сообщил, что за несколько дней до первого налета он возглавил постройку укреплений в районе Красногорского гидроузла. По словам генерала, сейчас противник ограничивается авианалётами с удаленных баз, пытаясь посеять панику в тылу российских войск, но нельзя исключать и вариант наземной атаки. Собрав представителей экстренного штаба и полицейских, генерал сообщил, что он предвидел подобный сценарий развития событий и именно поэтому отдал приказ на возведение в районе Красногорского гидроузла укреплённого военного объекта.

– …Это будет, если хотите, крепость! – громогласно вещал Веденеев. – В строящихся микрорайонах Омска, в основном на левом берегу, имеется огромное количество стройматериалов, есть техника. Районы застройки противник бомбить не спешит. Это значит, у нас есть реальные шансы в кратчайшие сроки построить Красногорский объект.

Зал бурлил как кипяток в чайнике, люди кричали, что вокруг полно раненых, что не погребены тела погибших, а генерал предлагает заняться строительством.

– Молчать! – рявкнул Веденеев, которому порядком надоел многоголосый гвалт, и крики моментально смолкли. – Я не призываю отказаться от погребения погибших. Я лишь предполагаю, что может нас ждать в скором времени, и пытаюсь спасти горожан.

– Откуда вы знаете?! – раздался выкрик с задних рядов.

– У меня есть связь с Москвой, – пояснил генерал. – Обмен стратегическими ударами завершен, все понимают, что еще немного – и земной шар просто перестанет существовать. Настало время тактической войны. В Кремле держат оборону, но противник уже высадил десант биороботов неподалеку от крупнейших городов. Омск на очереди. Не построим укрепления – погибнем. Верьте мне…

С этого всё и началось. Вдохновленные фразой «верьте мне», люди, которых уже покинула надежда, вновь нашли путеводную звезду. Как выяснилось, это генерал Веденеев приказал освободить склады и цеха заводов. Именно он потребовал немедленно направить строительную технику из всех микрорайонов города к Красногорскому гидроузлу. Идея генерала была проста – создать укреплённый объект, способный вместить множество людей. Чудо фортификации планировалось построить в кратчайшие сроки. Мне – профану по части подобных премудростей, казалось, что это невозможно. Но Веденеев всю жизнь только тем и занимался, что делал невозможное.

Через две недели после начала строительства в Красногорскую крепость вселились первые люди.

– Сейчас системы слежения противника нацелены на Москву, – подгонял строителей генерал, – и авиации врага не до нас. Но это ненадолго. Скоро противник поймет, что сотни машин, курсирующих по трассе, вовсе не разгребают завалы, оставшиеся после бомбежек. И тогда к нам нагрянут гости…

Мне тогда всё происходящее напоминало детскую игру в прятки – казалось, что враги зажмурились и позволяют Веденееву заниматься постройкой крепости. А может, им просто было не до нас. Со слов генерала, в Москве и окрестностях в те дни кипели нешуточные бои, и все силы противника были сконцентрированы именно там. Что им какой-то город за Уралом, в котором уже и так перемололи в мелкую крошку все мало-мальски важные стратегические объекты?..

Вскоре авианалёты прекратились. Крепость строилась, росли жилые кварталы, заградительные линии. Веденеев сообщал, что армия противника внезапно увязла в Грузии, где местное население и военные, вопреки ожиданиям, не стали помогать интервентам и развязали партизанскую войну. Поговаривали, что местные ополченцы даже потопили один из линкоров, в ответ на что был уничтожен ракетным ударом город Поти. Война бушевала далеко от нас.

Все это было два года назад…

– Дым, а вдруг в тех бомбардировщиках не люди? – нарушаю я давящую тишину.

Мы с напарником сидим на вершине дозорной башни, под жестяным козырьком, по которому барабанят холодные дождевые капли.

– С чего ты взял? – откликается Колька через несколько секунд и заторможенно оборачивается ко мне.

– Ну говорят же… что противника нет больше. Армии, то есть живых людей. Остались лишь биороботы…

– Сказки, – заключает Дымов, в очередной раз вдыхая терпкий табачный дым.

Это сигарета из последней пачки. Больше не осталось. Колька берёг её, утверждая, что закурит, когда будем праздновать победу. А вчера у него умер отец. Тёти Кати не стало два месяца назад. И вот теперь Игорь Станиславович ушел… Нельзя напарнику молчать. Замкнется в себе, начнет пить всякую бурду из старых запасов… Я же его знаю. Это у меня дневник глотает пожелтевшими страницами весь негатив, а Дымов прячет переживания в себе.

– А почему им просто не отравить воду? Ну если это люди. Ведь тогда нас легко выкурить. Почему они этого не сделали?

– А ты им предложи, – скалится Дымов, – может, они без тебя до такого не додумались. Или просто берегут воду для себя. Чистой-то после войны наверняка мало будет, а тут её хоть залейся. Если б это были роботы, они бы, может, и отравили… если б додумались. Если бы, если бы… Всё это пустая болтовня!

– Да, наверное…

Я смотрю в темноту. Впереди вздымается над зубчатой стеной сосняка похожая на бочонок конструкция. «Зевс»…

– Всё это глупые рассуждения, – восклицает Дым после нескольких минут молчаливого глазения в черноту, – и бандура эта. Знаешь, Сань, ведь, если б Веденеев боялся, что «Зевс» оживет, он бы приказал его взорвать – взрывчатки предостаточно. Но ведь не приказал же.

Возразить нечего, поэтому я молчу, наблюдая, как поблёскивает огонёк сигареты. Опять эти мысли… Ветром в нашу каморку захлестывает дождевые капли, и листок дневника весь вымок. Написанное шариковой ручкой расплывается, но по-другому никак. Свет на башне зажигать запрещено, и писать можно лишь развернув страницу к слуховому окну, откуда на неё падает желтоватый лунный свет. Едва видно, но терпимо. Ручка скребёт по листку, пока не перестаёт писать вовсе. Все. Стержней больше не осталось, это был последний… Правда, еще есть огрызок карандаша, но боюсь, что и его хватит ненадолго.

– Дым, – говорю я, толкнув напарника в плечо.

– Ну? – Тот бросает окурок вниз, под нудную морось, и оборачивается ко мне.

– Видишь?

Друг отрицательно мотает головой.

– Такое ощущение, что там что-то шевелится, – я указываю на высящуюся поверх дремучей черноты фигуру металлического колосса. Лунного света едва хватает, чтобы осветить контуры гигантской боевой машины, но ниже, там, где сосны обступают торс робота, полнейшая тьма. – Вон там… Точно говорю, что-то шевельнулось.

– Страх, – натянуто улыбается напарник.

– Я серьёзно.

Шагаю через крохотную комнатёнку к письменному столу, на котором свалена груда всевозможного оружия, снимаю бандану и водружаю на голову тяжеленный прибор ночного видения. Опускаю окуляры, колдую с настройками. Таких «игрушек» на базе осталось немного – несколько штук для дозорных и ещё около десятка для разведчиков полковника Муратова.

Подхожу к напарнику, равнодушно посматривающему на меня. Вперив взгляд в темноту, несколько секунд молча созерцаю серо-зелёное мельтешение, после чего с губ срывается:

– Твою мать!..

– Что там? – настороженно спрашивает Дымов. В его голосе больше нет той наигранной уверенности.

– Дым, «Зевс» пропал.

Я не узнаю собственного голоса. Вроде и говорю громко, а всё равно ничего, кроме сдавленного хрипа, из гортани не выходит.

Дымов, щурясь, смотрит на посеребрённый призрачным светом лес.

– Саня, чёрт тебя побери! – орет он. – Вон он твой «Зевс» – на месте.

Я вновь гляжу через прибор ночного видения, затем дрожащими руками передаю устройство Кольке:

– Смотри.

Дымов с явной неохотой принимает из моих рук «ночник».

– Главное, не моргай. Сам увидишь. «Зевс» то исчезает, то появляется.

С минуту Дымов молчит, после чего снимает прибор и произносит:

– Сань, я не знаю, что это за херня с роботом, но он реально исчезает, а потом снова появляется! Может, он таким макаром к атаке готовится?

Минувшей ночью Баренцев увидел на горизонте вражеские самолёты. Те были гораздо дальше, чем металлический колосс, и всё же Серёга их разглядел. И с его-то зрением не увидеть, как растворяется в воздухе, а потом материализуется вновь огромный биоробот?

– Саня, быстрее сообщи командиру, а я тут покараулю…

Это голос Кольки. Он, наконец, понял, что «Зевс» периодически пропадает из виду.

А что потом?..

Вот я бегу по винтовой лестнице. Сердце колотится в такт с моими шагами. Может, в это самое время огромный робот уже идет к нашей крепости, словно спички ломая вековые деревья на своем пути. «Быстрее, быстрее…» – мысленно подгоняю я себя. Дальше – в дежурку, оттуда по коридору к жилым секторам. Бегу, бегу… Наконец я у двери нужной комнаты. Стучусь, отвечаю на стандартное «Кто там?». Дверь открывает заспанная супруга майора Георгиева. А вот и он – в трусах и майке, с удивлением глядит на меня.

Что я ему сказал? Уже и не вспомню. Меня трясло от нервного перенапряжения, и вроде бы Георгиев пытался меня успокоить. Потом мы вместе с ним шли по коридору в командный сектор жилого комплекса, стучимся в очередную дверь. Нам открывает Веденеев.

– Спокойно, боец! – Голос Веденеева вывел меня из шокового состояния, вернул к реальности. Прошла предательская дрожь в ногах, словно кто-то выдернул из розетки шнур электропровода, обесточив мои гудящие от напряжения нервы.

– Так что, говоришь, там с «Зевсом»? – доверительно спрашивает генерал.

– Пропал, – на выдохе сообщаю я, – а потом появился снова…

И вот мы опять идём по коридорам. Втроём – я, майор Георгиев и генерал Веденеев.

– Кто ещё это видел, – чеканя шаг, спрашивает генерал.

– Напарник. Сержант Дымов… Николай…

Веденеев кивает, ускоряет шаг. Теперь мы с полковником едва за ним поспеваем. Наконец, миновав скрипучую винтовую лестницу, оказываемся на вершине башни. С интересом наблюдаю, как вытягивается лицо напарника при виде Веденеева. Наверное, такой же была его реакция на пропажу «Зевса».

– Показывайте, – генерал требовательно протягивает руку, и в его ладонь ложится ремешок «ночника». – Когда он начал мерцать?

– Товарищ генерал! – вытянувшись по стойке смирно, рапортует Дымов, глядя, как Веденеев с интересом смотрит через прибор ночного видения на гигантского боевого робота. – «Зевс» начал… это самое… мерцать… около получаса назад. Я не представляю, что с ним происходит.

Веденеев возвращает Кольке прибор, глубоко вздыхает и произносит:

– Вам это привиделось, Николай.

– Но, товарищ генерал!..

– Привиделось, – кивает Георгиев. – У него отец умер недавно, стресс… Всякое бывает.

– Вот же он! Взгляните. Мерцает! – поддерживаю я друга, указывая на силуэт «Зевса».

– И мы так думали, – Веденеев некоторое время молчит, потом тихо, вкрадчиво добавляет: – Недавно гранатомётчики проявили инициативу… Решили подстрелить робота… Гранаты ушли в пустоту. Там нет ничего. Это оптическая иллюзия. Специалисты Красногорской провели замеры, и выяснилось, что в лесу, где предположительно расположен этот робот, значительно превышен уровень какого-то экзотического излучения… Не радиации, но чего-то подобного. Я связался с Москвой. В генштабе подтвердили, что такие же участки с излучением имеются и в окрестностях Кремля. И в них тоже можно увидеть картины то ли далекого прошлого, то ли недалекого будущего. Там их называют Полями Смерти.

Веденеев замолкает, переводя взгляд с майора на Кольку и обратно.

– Вам это привиделось, – наконец произносит генерал. Чувствуется, что слова даются ему с трудом, будто Веденееву приходится говорить в лицо подчиненным нечто в высшей степени неприятное, отчего ему крайне совестно. Кажется, что это совсем не тот человек, который два года назад говорил с трибуны: «Верьте мне!»

– Если про оптическую иллюзию узнают, – добавляет Георгиев, – может начаться паника. В крепости тысячи человек, и одному Богу известно, что может произойти в случае, если эта информация станет достоянием общественности. Вы понимаете? Страшнее всего, когда люди сталкиваются с непонятным. Это порождает слухи, нестабильность, попытки понять, с чем же мы столкнулись. А по информации из Москвы, эти Поля представляют собой страшную угрозу для любого, кто попытается пересечь их границы.

Мы с напарником киваем. Конечно же, нам понятно, сколь чудовищны могут быть последствия разглашения такой информации.

– А если кто-то ещё увидит, что происходит с «Зевсом»? – пытаюсь я внести ясность.

Веденеев лишь пожимает плечами, а вот майор Георгиев находит что сказать:

– Мерцание происходит очень редко, – откашлявшись, говорит он. – В основном, сразу же после попадания в Поле Смерти разных объектов. Вроде как волны идут, и мерцание повторяется. Это как если кинуть камень в воду – идут круги. Сейчас мы такие «круги на воде» и наблюдаем.

– Почему же никто не замечает мерцания?

– Людям не до того… пока что. Постарайтесь держать эту информацию в секрете, ребята. Держать как можно дольше. Потому что, боюсь, она может взорвать нашу крепость изнутри.

Веденеев какое-то время мрачно смотрит на нас, потом бросает взгляд на улицу, где по жестяному козырьку башни всё ещё стучит надоедливый дождь, и добавляет:

– Я слышал, сержант Ильин, у вас есть дневник… Я бы попросил не записывать туда произошедшее сегодня…

* * *

Это третий дневник. Я больше не оставлю в нём ни одной записи. Положу эту тетрадку в стол как напоминание самому себе, что под обложкой похоронены самые тяжелые воспоминания. Быть может, через пару столетий под ясным, мирным небом будет читать мои записи счастливый потомок…

Сержант Александр Ильин

Красногорская крепость

Август 20NN года

Александр Тихонов

Чужаки

Правильно поступает тот, кто относится к миру словно к сновидению. Когда тебе снится кошмар, ты просыпаешься и говоришь себе, что это был всего лишь сон.

Ямамото Цунэтомо

«Хагакурэ» («Сокрытое в листве»)

Губы, покрытые коркой запекшейся крови, шептали молитву. Артём взывал к Создателю, просил защитить его и сотоварищей от неминуемой гибели. Он верил…

В стелящемся над рекой тумане уже угадывались силуэты нео. Их было много. Слишком много, чтобы отряд разведчиков из пяти человек мог одержать победу. Придерживая раненого напарника, Артём в последний раз окинул взглядом вырисовывающиеся в полумгле фигуры – и шагнул на мост. Его с детства учили, что к востоку от Кремля лишь Поля Смерти, но выбора не было. От заставы группу Артёма отделяют десятки обезьяноподобных выродков. Мост – вот единственный путь к спасению. Хотя о каком спасении может идти речь? Витязь просто пытался отсрочить гибель своего отряда, заманивая преследователей в непроходимый лабиринт Полей Смерти.

– Командир, – послышался неподалёку голос Дмитрия, ведущего вторую тройку ратников, – не пройти.

Артёму показалось, что в голосе подчинённого слышатся панические нотки.

– Пройдём! – как можно бодрее прокричал витязь – и тут же из тумана надрывным рёвом ему ответили с полдюжины мутантов.

– Вот ведь твари! – скрипнул зубами Дмитрий. – Они не отстанут…

«Главное, чтобы не на мосту, – подумал Артем. – Перила не дадут размахнуться. Нужно лишь добраться до противоположного берега и уже там дать бой».

Гортанный рёв мутантов становился всё ближе, и всё более тяжелым кажется раненый напарник. Сейчас Артём бежит впереди группы, но вскоре силы его покинут, и тогда отряд станет лёгкой добычей, ведь наличие раненого замедлит группу.

Артём остановился. Необходима передышка, а то уже ноги подкашиваются. Опершись о проржавевшие перила моста, Артём тяжело выдохнул. Мышцы ныли, сердце бешено колотилось. Хотя бы несколько секунд прийти в себя перед тем, как сконцентрироваться и одним рывком преодолеть этот мост.

Воин замер, пересиливая желание упасть на землю, как того требовало гудящее от усталости тело. Прикрыл веки… Ненадолго – лишь на мгновение, чтобы сморгнуть разъедающий глаза пот. Но за это мгновение что-то в окружающей обстановке изменилось.

Артём открыл глаза. К нему бежали двое разведчиков, а вот Дмитрия рядом с ними видно не было.

– Где?! – рявкнул витязь.

– Он сказал, что прикроет, – бросил на бегу один из ратников. – Говорит, лучше умереть с честью и…

Дальнейших слов разведчика Артём не слышал. Быстро передал бойцам раненого, жестом указал на теряющийся в тумане мост, а сам, выхватив из ножен меч, ринулся обратно, на помощь товарищу.

Они с Дмитрием дружили с детства. Вместе учились ратному делу, вместе заступали в караул на кремлёвские башни. Даже в жены себе выбрали сестёр – белокурых близняшек, дочерей воеводы. И вот сейчас, когда за стенами цитадели их ждут прелестные невесты, когда сам князь прочит награду за удачный рейд, всё летит к чертям… И его друг… даже не так – его Брат, сейчас где-то в тумане рубится насмерть для того, чтобы он, Артем, остался в живых.

Стиснув зубы до ломоты в скулах, Артём на ходу запрыгнул на кучу хлама, пробежался по ней и, оттолкнувшись, кувырнулся на дорожное полотно. Подошвы тяжелых сапог с глухим уханьем коснулись твёрдой поверхности. На миг стихли все прочие звуки, потонув в бешеном стуке сердца, которое, казалось, так и норовило вырваться из грудной клетки. Раз-два-три…

Воин замер, превратившись в слух. Он слышал потрескивание далёкого сторожевого костра нео, приглушенный вопль «Не надоело» – перекличку часовых противника. Слышал, как далеко позади стучат о камни подошвы сапог его бойцов, уже не стремящихся передвигаться бесшумно.

А потом из общего фона вырвался звук, который разум расценил как враждебный. Не успел мозг найти подходящее объяснение странному шуршанию, а рука с мечом уже взметнулась, рубя плотный туман.

Из призрачного серо-зелёного колыхания справа от Артёма вынырнул невысокий крепкий нео с занесённым для удара арматурным прутом, но меч уже прочертил горизонтальную полосу на покрытом свалявшейся шерстью теле. Багровая линия распорола плоть мутанта чуть ниже рёбер. Тот замер, выпуская из волосатой лапищи бесполезное оружие, и рухнул наземь перед Артёмом, хватаясь за разрубленный живот.

Всё это произошло так стремительно, что наблюдай кто-нибудь за боем человека и зверя со стороны, ни за что бы не догадался, что произошло – столь быстрым и отточенно-верным было стремительное движение руки, столь пугающе точным.

Не успел смертельно раненный противник удивлённо всхрапнуть, приложившись всем корпусом о камни, а Артём уже метнулся в туман, на ходу нанося удары. Один, второй, третий… Вот перед ним возник здоровенный мутант с дубиной, но витязь уже метнул навстречу противнику обрубок арматуры – трофей, взятый у первого нео. Косматый хищник отшатнулся, когда заточенная железяка вонзилось в глазницу, повалился навзничь и исчез в дымчатой взвеси тумана.

Артём не пытался добивать раненых мутантов – берёг силы. Главная цель сейчас была впереди, возле земляного вала, за которым витязь в последний раз слышал голос Дмитрия. Именно там будет главный бой, именно там меч начнёт танцевать в его руке, словно продолжение закованной в металл конечности.

Лишь бы Дмитрий продержался…

Парировав выпад очередного нео, Артём подивился, какие огромные и вместе с тем проворные чудовища гнались за его отрядом – гораздо более сильные, чем те, которых он видел с кремлёвских стен, сидя в карауле.

Перепрыгнув через распластавшегося перед ним мутанта, витязь ринулся дальше… но больше не встретил на пути ни одного мутанта. И вообще, вокруг царила мертвая тишина. Удивлённый, Артем остановился, прислушался.

Ни сзади, где он оставил своих товарищей, ни впереди, где должен вести бой Дмитрий, ничего слышно не было. Туман скрадывает звуки, но ведь не до такой же степени! Сейчас всё вокруг было словно наполнено непроницаемой серой субстанцией, через которую не проникают ни звуки, ни запахи. Где мерзкий, кисловатый смрад реки, застоявшейся в бетонном желобе русла? Нет его, как нет и всего прочего. Вспомнилось, как Дмитрий рассказывал про энергетическую защиту.

– Знаешь, – говорил друг, – я во время сечи представляю, что вокруг меня непроницаемый купол. Там, снаружи, остались нео с их грязной энергией, а вокруг меня лишь свет и тепло. Недруги подходят ко мне, и вся их ярость бессильна, потому что они на моей территории…

Витязь сглотнул. Слюна больно царапнула иссушенную бегом гортань. Ноздри и впрямь не улавливали больше ни одного запаха.

Артём аккуратно коснулся клинка меча, промокнув пальцы в крови противника, поднёс ладонь к носу, вдохнул солоноватый запах и облегчённо выдохнул. Кровь пахла кровью. На какой-то момент ему показалось, что он лишился возможности чувствовать по одной простой причине – потому, что мёртв. С распоротой грудиной бредёт не по мосту, ведущему прочь от Кремля, а по сумрачному пути, в конце которого решится достоин ли он рая или же пора обживать ад.

Но раз он различает запахи, значит, всё дело в странном тумане, висящем непроницаемой пеленой над этим проклятым местом. Но где же тогда его друг?

– Дмитрий! – рявкнул Артём, уже совершенно не понимающий, в каком направлении двигаться.

Ответа не было. Туман, сомкнувшись вокруг него, лишил витязя последних ориентиров. Разведчик тщетно прислушивался, надеясь расслышать, как цокают о камни и развороченный асфальт когти нео, как шуршат их лапы, касаясь нанесённого ветром песка. Но ничего этого не было. Совершенная, абсолютная тишина. Мёртвая тишина.

– Други! – выкрикнул Артём в панике. – Где вы?!

Он никогда не боялся смерти. В Кремле витязя учили бороться со страхами, присущими каждому человеку. Учителя и сохранявший железную выдержку Дмитрий всегда твердили, что смерти бояться глупо – ведь все мы рано или поздно умрём, так зачем оттягивать неизбежное, подчиняясь предрассудкам? Напротив, нужно отринуть страх, посмотреть в глаза смерти и сказать ей: «Я не боюсь тебя!» Так Артём и делал. Всегда.

Именно за несгибаемую волю и спокойный нрав он, а не отличный боец Дмитрий заслужил право возглавить группу разведчиков. Требовалось разузнать, действительно ли похищенных недавно воинов Кремля нео держат в своём лагере для каких-то, одним им ведомых, целей.

Информация подтвердилась. Далеко на востоке, куда в былые времена разведчики никогда бы не отправились, нео бросали пленников в Поля Смерти, а сами довольно и сосредоточенно наблюдали за тем, как корчатся и умирают в муках их извечные враги.

Артём принял решение напасть на группу из девяти мутантов, отдыхавших перед казнью. Тогда в отряде Артема было шестеро воинов. Все как один – молодые, крепкие, озлобленные на обезьяноподобных варваров.

Разведчики налетели на устроившихся подле костерка нео как рассвирепевшие крысособаки на семью ленивых хоммутов. Троих мутантов изрубили ещё до того, как те успели схватиться за оружие. С остальными пришлось повозиться. Седой нео, которого Артём совершенно не принимал в расчёт как опасного бойца, словно тряпичную куклу, швырнул оземь одного из разведчиков, сломав тому позвоночник, затем принялся убивать пленников. Когда охваченные яростью витязи пробились к связанным людям, седовласый сбежал, оставив подле костра изорванные тела.

Артём и Дмитрий пытались спасти единственного выжившего, зажимая бедолаге рваную рану на шее. Без толку… Пленник метался в бреду, шептал что-то о шамах, которые нашли новый способ убивать людей, о злом тумане. Потом захлебнулся кровью и умер.

– Они пытались как можно дольше сдержать нас, – сказал тогда Дмитрий, когда они с Артёмом оглядывали тела нео, – чтобы вожак успел убить всех пленников.

– Зачем? – непонимающе спросил Артём.

Сейчас, два часа спустя, он знал ответ. Но у костра, переживая гибель одного из своих подчиненных, не был в состоянии адекватно анализировать происходящее.

– Наверное, пленники могли что-то нам рассказать, поэтому их и хотели убить. Ну мне так кажется… Ты ведь слышал, он что-то говорил про шамов и про туман?..

Эта мысль, словно острый клинок, резанула сознание воина. А ведь действительно, туман над рекой появился неспроста! Создать его могли загадочные шамы. Они заманили разведчиков на мост, ставший ловушкой.

Артём шагнул назад – и чуть было не упал, коснувшись спиной измазанных в крови перил. Вот здесь он передал раненого напарника на руки двум другим витязям. Отсюда ринулся спасать Дмитрия. Но как он вернулся обратно, совершенно этого не заметив? А может, на поручне вовсе не кровь напарника? Неужто они с Дмитрием разминулись в тумане? Ведь за ржавые трубы мог держаться раненный недругами Дмитрий… а потом – перегнулся через парапет и рухнул в воду.

Мутная жижа колыхнулась, едва слышно булькнула, втянув в себя падающее тело, а туман окончательно потушил затихающий звук. Разведчик мотнул головой, будто пытаясь таким образом вытряхнуть из головы навязчивое видение.

«Этого не могло произойти! – зашептал он себе. – Брат не мог умереть, да еще так позорно».

«Бой есть бой, – резонно возражал внутренний голос, – он мог оступиться, да и ты в горячке боя разве сумел бы расслышать все, что происходило на мосту?»

Витязь перегнулся через перила и посмотрел вниз. Там, едва различимые в клубах зеленоватого тумана, громоздились ржавые остовы автомобилей, а меж ними вились стебли травы, которую учителя именовали водопойкой.

Артём сконцентрировался, выуживая из бессистемной груды воспоминаний нужное. Кровопойки тем и знамениты, что, имея внешнее сходство с безобидными водорослями, способны выпивать кровь из живых существ, попадающих в их цепкие объятия. Упади в эти прибрежные заросли кремлёвский ратник Дмитрий, кровопойки за считаные минуты утянут его на илистое дно реки и там, утопив барахтающегося воина, быстро осушат, проникая шипастыми щупальцами в рот, нос, уши…

– Господи, – только и вымолвил Артём, отшатнувшись от перил.

Он не отличался богатой фантазией, но, представив, как падает в заросли его друг, не на шутку испугался. То ли за себя, оставшегося под наведённым шамами туманом, то ли за друга, погибшего не на поле брани, а между осклизлыми листьями-щупальцами.

Впереди что-то громыхнуло. Глухой звук разнёсся над мостом, и через мгновение там же, у противоположного конца моста, взвыли нео.

Это был сигнал к действию. Тряхнув головой, Артём отогнал наваждение и побежал. Полной грудью он вдыхал смрадный, гнилостный запах, до боли в суставах сжимая рукоять меча. В бой, только в бой…

Из тумана навстречу ему бежал нео. Но лохматая тварь, лишенная оружия, вовсе не собиралась нападать – она в ужасе бежала от чего-то или кого-то, сокрытого завесой тумана. До смерти перепуганный враг при виде Артёма впал в ступор, а вот витязь не растерялся – ловко рубанул мечом, радуясь, что кошмарное наваждение минуло, его и, перешагнув через обезглавленное тело, побежал дальше.

И снова навстречу Артему из пелены тумана возник нео. На этот раз мутант не бежал, а медленно ковылял через непроглядную мглу. Шаг, второй – и вот здоровенный зверь уже лежит у ног удивлённого человека, а по его спине расплываются кровавые пятна.

– О, Серый, там ещё один! – донеслось из тумана, и до Артёма долетел уже знакомый грохот.

– Не трать патроны, – хриплый и властный окрик раздался справа, – этих тварей надо дробью валить, а то не остановишь. Автомат прибереги для дальнего боя.

Артём замер, прислушиваясь к странным голосам, а взгляд его тем временем упал на распластавшегося подле его сапог нео. Вся спина мутанта оказалась разворочена пулями. Кто бы ни стрелял в хищника, это был не кремлёвский разведчик – помимо пистоля Дмитрия, другого стрелкового оружия у отряда не имелось, а кремневый пистоль не способен оставить пять ран подряд.

– Для дальнего, для дальнего… – послышался тем временем притворно-страдальческий голос. – Товарищ полковник, меня эти мартышки чуть до поноса не довели. Скок-прыг… А я им – н-на! От Чарльза Дарвина с любовью!

На какое-то время голоса смолкли.

Артём покрепче обхватил рукоять меча и медленно, стараясь не издать ни единого шороха, шагнул вперёд. В тумане скрывалось нечто странное. Сначала разведчику подумалось, что это может быть второй отряд, направленный сюда из Кремля независимо от его группы, такой секретный, что витязя не поставили в известность. Но был и иной вариант – в тумане мог скрываться рой светляков-пересмешников, которые умеют имитировать голоса людей.

Не забылось ещё витязю, как двое его товарищей в минувшем году откликнулись на девичий крик о помощи, исходящий из зарослей. Ринулись туда – и погибли страшно, выеденные изнутри множеством плотоядных насекомых.

– Как там раненый? – раздался голос из тумана.

– Бредит, – ответил ему другой. – Эти мартышки туман как-то отравить умудрились. Или не мартышки. Тут разной пакости навалом.

Артём смутно помнил, что мартышками в древности назывались небольшие обезьяны, чем-то смахивающие на нео. Его такое сравнение позабавило и вселило надежду, что голоса принадлежат всё же не светлякам, а людям – вряд ли насекомые скопировали целый разговор, мозгов у них на подобное не хватит. Да и зачем? Чтобы заманить к себе оставшегося в одиночестве витязя? В тумане они могли и без хитростей просто роем накрыть. Стало быть, на мосту люди. Очень уж хотелось в это верить…

– Кто вы? – крикнул витязь, стараясь, чтобы голос звучал как можно более грозно.

– Серый, там вроде человек, – неуверенно произнес кто-то из незнакомцев.

Несколько секунд было тихо, потом, судя по голосу, заговорил главный:

– Всё в порядке. Мы – друзья. Я полковник Меженцев. Выходите, не бойтесь.

– Я не боюсь! – зло рявкнул Артём и, собрав остатки воли в кулак, двинулся на голос. – Что вообще значит «полковник»? Это прозвище или…

Он осёкся, глядя на человека, вышедшего из серой взвеси.

Он был высок, широкоплеч. Тело, облаченное в невиданную ранее броню, казалось металлическим колоссом, биороботом. А вот лицо… Над монструозным доспехом виднелась кажущаяся несоразмерно маленькой голова: седые волосы с пробором, скуластое, изрезанное морщинами лицо, серые глаза, с прищуром оглядывающие витязя.

– Ты из Кремля? – поинтересовался незнакомец, едва разлепив тонкие губы. Всё в нём, от поведения до оружия – древнего автомата с кривым магазином, – было чужим.

– Да, – кивнул Артём. – А вы?

– Я издалека, – всё так же спокойно выдал Меженцев, и резко, громко выкрикнул в туман: – Общий сбор, молокососы!

Послышался топот тяжелых сапог, и рядом с полковником возникли ещё четверо людей, одетых в схожую броню. На одном из них Артём с удивлением разглядел сферический шлем с дымчатым стеклом, какие доводилось видеть лишь в старинных книгах.

Меженцев, или по-иному – полковник, глянул на одного из бойцов, и тот, подтянувшись, произнёс:

– Док осмотрел раненого, вколол обезболивающее. Среди наших убитых нет. Стрижа зацепило чуток. На мосту установили ПКМ, в расчете Хвост и Длинный.

Полковник выслушал тарабарщину подчинённого, кивнул и только после этого вновь взглянул на Артёма:

– Связь с Кремлём есть?

– Что? – не понял витязь.

– Связь, – Меженцев достал из плечевого кармана небольшой прямоугольный приборчик. – Есть?

– Такого нет, – честно признался Артём.

Он вообще уже мало что понимал. Откуда эти странные люди, вроде бы говорящие на русском языке, но в то же время перемежающие свои речи совершенно непонятными ему терминами. Где они взяли древнее оружие и что это за штуковина, которую показывал ему Меженцев?

– Понятно, – хмыкнул полковник, – ты, наверное, даже не знаешь, что это?

Артём неопределённо мотнул головой.

– Приплыли, рыбки золотые, – прохрипел Меженцев и, не сводя глаз с витязя, принялся крутить небольшие чёрные колёсики на пластиковом прямоугольнике, отсутствие коего в Кремле так его расстроило, – Барбос, я Полкан. Как слышишь меня? Приём… Полкан Барбосу…

«Вот чудак, – мелькнуло в голове у Артёма, – беседует с этой коробочкой. Да он явно в Поле смерти побывал, начисто мозг выжгло».

Витязь незаметно положил ладонь на рукоять меча, чтобы в случае чего иметь возможность атаковать молниеносно, но в этот момент сзади послышался голос Дмитрия:

– Тёма, не волнуйся, это свои. Ну то есть люди… нормальные.

Артём резко обернулся.

Вот он Дмитрий – в двух шагах от него. Живой, здоровый. Правда, стоит на ногах нетвёрдо.

Под локоть разведчика поддерживал невысокий, короткостриженый крепыш в такой же, как и у полковника, броне.

– Штормит твоего кореша малёха, – с улыбкой изрёк крепыш, и подмигнул.

Артём уже и не пытался разобраться в бессмысленных нагромождениях слов, которыми порой начинали изъясняться странные пришельцы. Позади него что-то зашипело – похоже, ожила и заговорила чёрная коробочка, которую держал в руках седовласый полковник.

«Полкан, я Барбос… У меня трое кремлёвских. Двое целы, один – ранен», – перхая, зашелестел странный прибор.

Артём и Дмитрий, с округлившимися от любопытства и ужаса глазами, взирали на Меженцева.

– Он разговаривает с духами, – едва слышно произнёс Дмитрий.

– Не-а, – улыбчивый крепыш прыснул в кулак, – это он с дозорными по рации трёт. У вас там, в Кремле, и раций нет?

Разведчики одновременно замотали головами.

– Печалька.

Артём со смесью удивления и раздражения глядел теперь то на беседующего с пластиковым прибором полковника, то на крепыша. Он начал вспоминать рассказы учителей о рациях, радиоволнах, мобильной связи. Что-то про это говорили… давно и мало. Тогда подобные знания казались Артёму лишними, и он старался не забивать себе голову ерундой. Зачем знать о технике, которой никогда не сможешь воспользоваться? Правильно, незачем.

И вот теперь, на мосту, приходилось мучительно вспоминать недоученные уроки мудрых кремлёвских наставников. А полковник всё говорил, прижав к уху свою чудо-рацию, поминутно повторяя «как понял меня?», будто боялся, что собеседник неверно истолкует его слова.

– …Веди их сюда. Без костюмов за мостом делать нечего – умрут от излучения. Конец связи.

Закончив разговор, Меженцев в очередной раз внимательно оглядел витязей, после чего произнёс:

– Я пришел с востока, из места, называемого Оплотом. Оттуда, где человеческая цивилизация возродилась из пепла, где на сотни километров нет ни одного робота, ни одной мартышки. Я прибыл в Кремль с важной миссией…

Признаться, пафосные речи совершенно не вязались со всем, что говорил и делал полковник до этого момента. Каждый его жест вселял уважение. Спокойная сила дремала в колючем взгляде. А реплика про Оплот – словно заученная молитва.

– Это Кремль – последний оплот человечества! – с детской непосредственностью возразил Дмитрий и отстранил крепыша, который придерживал его. – Это мы – последняя надежда человечества!

– Тогда человечеству не на что надеяться, – взгляд и голос Меженцева вновь сделались прежними. – Десять минут назад вы двое чуть было не умерли, надышавшись галлюциногенного газа, который на вас напустили чёртовы шамы. «Последний оплот человечества» обладает препаратами, способными противостоять этой заразе?..

– У нас есть лекари!..

– Ваши лекари бессильны, – перебил Дмитрия полковник. – Через двое-трое суток шамы напустят такой туман на Кремль, что все в вашем «последнем оплоте» передохнут.

Глаза Дмитрия полыхнули злобой. Он шагнул к полковнику, но Артём придержал друга.

– Мне вы ничего не кололи, – на правах командира вступился он за соратника, – но я жив.

– Газ выветрился, – с раздражением пояснил крепыш. – Шамы ещё только учатся делать отравляющие вещества. Тренируются на ваших и наших пленных. Но потом они научатся…

– Док, – прервал его тираду спокойный голос полковника, – помолчи, Док. Они просто ничего не понимают. Как тебя зовут, воин?

Его взгляд упёрся Артёму в лицо.

– Артём.

– Кремлёвская разведка, – заметил из-за плеча друга Дмитрий.

– Так вот, Артём. Я буду говорить, а ты не перебивай. Слушай внимательно. Повторять не стану. Понял?

Витязь кивнул.

– И твой друг пусть помолчит, – добавил крепыш, названный Доком.

– Он помолчит, – заверил Артём, – говорите.

Несколько секунд полковник безмолвствовал, будто не зная, с чего начать, потом отрывисто заговорил:

– Оплот – действительно последняя надежда человечества. Там нет мутантов, люди живут в сытости и достатке, есть хорошо обученная арми, я и нам почти удалось возродить технологии предков. Вас учили, что на востоке нет ничего, что там лишь Поля смерти. Ваш диктатор… – или кто там в Кремле сейчас… – он не лжет. На востоке действительно искорёженная всевозможными излучениями мёртвая пустошь. За ней – земли Оплота. Меня отправили в Кремль, чтобы предупредить о беде. Вы проведёте нас туда.

– Никуда мы вас не поведём! – рявкнул Дмитрий. – Не могут люди ходить по Полям смерти! Лжецы!

– При вашем уровне технического развития это невозможно – согласен, но Оплот имеет достаточно развитые технологии, чтобы человек мог пройти через Поля смерти невредимым. Всё ещё считаешь меня лжецом, юноша?

– Вы не можете быть с востока, – тихо, но угрожающе зашипел Артём. – Вы слишком много знаете о Кремле, а значит, бывали здесь не единожды. Выходит, когда-то вы уже приходили в Кремль. И почему же вы не помогли людям, подыхающим в подземном городе от нехватки ресурсов?

– Мальчишка… – зло бросил полковник. – Молокосос-идеалист. Скажи мне, мальчик, на кой чёрт нам нужно было помогать Кремлю в прошлые визиты?

Артём умолк, не зная что ответить.

– В этих местах солдаты Оплота появляются довольно часто, – видя растерянность своего визави, продолжил Меженцев. – Они приходят, смотрят – и уходят. Таково правило. Мы никогда не вмешиваемся. Ну, точнее, не вмешивались до сегодняшнего дня…

– Почему не вмешивались?

– А имеет смысл помогать оборванцам, машущим мечами? На прокорм вашей оравы уйдёт весь хлеб, запасённый на случай большой войны. Вы – саранча. Никчёмные и бесполезные.

Артём и Дмитрий ошарашенно глядели на полковника, чеканящего каждое слово. Говорил воин Оплота так, словно речь шла не о людях, а о мутантах – совершенно бесстрастно.

– А теперь почему хотите в Кремль попасть? – с глухой злобой прохрипел Артём. – Мы же для вас как эти… – он мотнул головой в сторону распластанных на земле волосатых тел.

– Сейчас нужно, и вы нас туда отведёте.

– А если нет? – с вызовом спросил командир разведчиков.

– Отведёте, – полковник устало кивнул. – Вам, дурням, пытаются жизнь спасти… Ну чего ты трепыхаешься?

– Я не верю вам!

– Фома неверующий, – процедил сквозь зубы Меженцев и в сердцах сплюнул. – Скажу проще – от того, выстоит ли Кремль, сейчас зависит, выстоит ли Оплот. Я не собираюсь рассусоливать. Ты либо ведёшь нас в Кремль по-хорошему, либо мы будем говорить по-другому. Вот эта маленькая коробочка – связь с моими дозорными. У них ваши бойцы – трое, включая раненого. И если вы, мерзавцы, не поможете нам добраться до Кремля… Ну вы поняли меня, воины.

– Зачем тебе проводники, если такие как ты часто бывают у стен Кремля?

– «Часто» – понятие относительное. Последние наблюдатели были на мосту тридцать лет назад. Многое поменялось с тех пор, – подал голос Док. – Сам пораскинь мозгами, если бы нам не были нужны проводники, мы бы…

– … не спасали вас от тумана, – закончил его реплику полковник. – И вообще, заканчивайте ерундой страдать. Если мы враги – нас расстреляют с башен Кремля ещё на подходе. Так?

Артём молчал. Только теперь он начал понимать всю нелепость ситуации, в которой оказался. Ведь действительно – высокоразвитое общество Оплота может совершенно не интересоваться отсталыми собратьями – и это их право. Зачем им нужна обуза? И кто их упрекнёт? Высоконравственные витязи Кремля – того Кремля, где голодные люди, где нет хорошей армии, а технологии столь примитивны, что не получится в случае опасности защитить людей от ядовитого газа? Воины Оплота – надменные, кичливые, но у них есть на это право, ибо они достигли гораздо большего, чем жители Кремля. И вот теперь он и его друг Дмитрий могут либо отвести визитёров в Кремль и тем обезопасить своих собратьев от грядущей беды, либо продолжать, стоя в тумане посреди моста, твердить о справедливости. Действительно глупое ребячество.

– Мы вас отведём, – наконец изрёк витязь, – но, если вы нас обманули, горе вам. Отведём не всех – только полковника и двух солдат, которые понесут нашего раненого. Остальные останутся на мосту. Это единственный вариант!

– Ну вот, слова не мальчика, но мужа, – бесстрастный до сего момента полковник вдруг противно захихикал, очевидно найдя забавной реплику Артёма, но потом враз собрался. Его лицо сделалось каменным, взгляд холодным. – Мы согласны. Баймер, Док, – вы понесёте раненого. Сделайте носилки и возвращайтесь с кремлёвцами. У вас пять минут.

Командир разведотряда кивнул в знак одобрения. Он был уверен, что сделал единственно верный в данном случае выбор. Друг детства Дмитрий – Димка пока этого не понимает, но обязательно поймёт. Зло косится, отказывается от помощи одетых в странную броню воинов. Он поймёт.

Не прошло и пяти минут, как из тумана показались Док и Баймер, несущие на носилках раненого Игоря. Следом, под наблюдением бронированного воина Оплота, шли двое разведчиков.

– Все в сборе, – скомандовал Артём, когда носильщики поравнялись с группой стоящих на мосту. – Выдвигаемся.

Он заметил, как насупился, играя желваками, Дмитрий. Ну ничего, друг всё поймёт. Позже…

Шли молча. Сначала Дмитрий, нервно теребящий гарду меча, затем двое с носилками. Косились на странные доспехи незнакомцев удивлённые и ошарашенные разведчики, которым так и не объяснили, кому они обязаны своим спасением. Полковник и Артём замыкали процессию.

Миновали дозорных с пулемётом возле моста – безликих, облачённых в сферические шлемы. Витязь отметил про себя, что эти двое настреляли немало прущих напролом мутантов – во тьме, на изъеденном временем дорожном полотне едва различались мохнатые туши, сваленные в нескольких метрах от позиции пулемётчиков.

Удалившись от моста, битый час петляли по скверам и подворотням, обходили проплешины полей смерти, выныривающие из чернильной тьмы здания. Артём знал окрестности Кремля как свои пять пальцев, и потому ни разу процессия не натолкнулась на посты нео, ни одной крысособаки не шмыгнуло на расстоянии выстрела. Витязь вел воинов Оплота теми тропами, по которым отряд разведчиков пришел на мост. Артём всё пытался разглядеть во тьме чадящий костёр, возле коего несколькими часами ранее они безуспешно пытались спасти пленников, но тщетно. Справа от едва различимой тропы всё тонуло во мраке. Ни огонька…

– Тебе, видно, всё это кажется кошмарным сном, – перехватив взгляд витязя, заговорил полковник. – Чем-то нереальным…

– В Кремле каждый день такой, – буркнул в ответ Артём.

Его мысли были сейчас за зубчатой стеной, где ждут возвращения героев прекрасные невесты, княжеские награды… Артёму вспомнился бой с нео в тумане, и подумалось, что всё происходящее после того, как группа ступила на злосчастный мост, и вправду похоже на сон. На кошмар. Но скоро тропа закончится, а вместе с ней схлынет чувство опасности. Распахнутся ворота, их встретят. Накормят, напоят. А потом будут разукрашенные лентами фенакодусы, брага, песни!.. Будет свадьба, на которой он и друг детства Дмитрий будут восседать во главе большого стола, а рядом с ними – жены… Парень тяжело вздохнул, оглянулся в последний раз на змеящуюся позади тропку. До Кремля всего несколько километров…

Убаюканный обманчивым спокойствием, он обернулся к процессии… и оцепенел от ужаса. Дмитрий, вышагивающий впереди колонны, поник, руки его плетьми свисали вдоль тела. Идущие следом разведчики тоже будто уснули на ходу. Ни полковника, ни носильщиков с раненым видно не было. Только что облачённые в блестящий металл воины шли рядом, а Артём выслушивал едкие замечания Меженцева. Но теперь их нет. Исчезли. Испарились…

«Газ выветрился» – вспомнилось витязю.

Испарились как тот странный газ, вызывающий галлюцинации… И вот его товарищи идут прямо к Полю смерти.

– Стойте! – завопил Артём, увидев, как сползает плоть с обвисших рук идущего первым Дмитрия. – Сто-о-о-о…

Голос его смолк. В глазах потемнело. Страшная боль скрючила, сломала тренированное тело. Артём рухнул на землю, булькая что-то нечленораздельное, а из горла уже вырывались потоки желчи и крови. Секунду спустя на землю рухнул бездыханный Дмитрий.

* * *

Седой шаман долго глядел на корчащегося в агонии человека, сидя на границе Поля смерти. В его серых глазах на мгновение вспыхнула радость. Тонкие губы нео разлепились.

– Молокосос… – произнёс он и сплюнул в пыль.

Сзади неслышно подошел второй обезьяноподобный мутант – крепкий, косматый. Сел на траву позади шамана. С минуту оба молчали, после чего здоровяк решился нарушить тишину:

– Полковник, он и вправду мог отвести нас к Кремлю? – спросил косматый, расправляя грязными лапами нечесаные патлы.

– К самым воротам, Док. Эксперимент удался. Газ, растворенный в тумане, блокирует бдительность дружинников Кремля, тормозит реакцию, открывает их мозги для полного контроля. А дальше уже вступаем мы.

Шаман оскалился и совсем по-человечески захихикал.

– Если все получится, то в следующий раз они и ворота нам откроют.

– Да-да, – рассеянно произнес Док. – Если, конечно, в следующий раз все получится…

Давид Алексеев

Настоящая преданность

Наш мир погряз в войне. Не зря кто-то из предков сравнивал войну с неизлечимой болезнью. Сначала она появляется в виде слабых симптомов, но, если вовремя не вылечить её, высока вероятность плачевных последствий. В прошлом все произошло именно так. Люди сделали все, чтобы разрушить свою цивилизацию. В Последней Войне были использованы самые передовые достижения научной мысли, направленные на уничтожение себе подобных.

И люди добились своего. Они стерли свой мир с лица земли…

Кремль стал последним оплотом для выживших, которые до сих пор борются с побочными эффектами Последней Войны. И кто знает, может, эти самые побочные эффекты не что иное, как начало новой болезни, которую Кремль уже не выдержит…

Сергей стоял на краю крыши полуразрушенного здания и смотрел на стены Кремля. На плечи сильно давил мешок, набитый железом. Металлический лом, который еще можно найти в развалинах, был очень важен для людей. Из него ковали кольчуги, панцири, мечи, плуги и тысячи других предметов, необходимых для каждодневного выживания. Пули для фузей и ядра для дульнозарядных пушек тоже делали из металла. Огнестрельное оружие, созданное по древним технологиям и стреляющее при помощи черного пороха, все больше вытесняет автоматическое, патроны к которому достать практически нереально.

Уже сейчас подавляющее большинство жителей Кремля пользовалось луками и мечами. Но Сергей, удачливый добытчик, мог себе позволить ходить с огнестрелом. Ему нравилось гулять по окрестностям умершей Москвы. Это гораздо интереснее, чем сидеть в подземном городе и выращивать картошку. Таких как он – единицы. Вышедших из простого люда и имеющих право на самостоятельные походы за стены Кремля. Сначала он лишь зарабатывал авторитет среди дружинников своим безбашенным бесстрашием. Убегал, спускаясь со стен по ночам, – и всегда возвращался с добычей. Сперва парня пороли розгами, сажали в холодный подвал, чтобы образумился, – но потом, поняв, что из этого простолюдина Пахаря не получится, махнули рукой. И даже зауважали. Причем не только свои, но и дружинники.

– Странно, – прошептал добытчик. – Весь мир превратился в выжженную пустыню, а я горжусь своим авторитетом среди горстки выживших.

Шелест ветра был ему ответом. Сергей любил иногда поговорить – то ли сам с собой, то ли с мрачной, суровой природой, окружающей его. Может, потому ему и везло. Иной раз скажешь бешеной крысособаке: «Ну ты чего рычишь? Я ж не собираюсь тебя убивать. Вот и ты меня не трогай. Давай разойдемся друзьями». Устыдится зверь, клыки уберет, взгляд отведет – и уйдет себе. Не все умеют говорить с окружающим миром, далеко не все. Серега умел.

Добытчик развел руки в сторону и поднял лицо к небу, наслаждаясь минутами покоя. В Кремле такого счастья никогда не получишь. Постоянно народ в движении, каждый делом занят, никто на месте не сидит. Потому и в рейды Сергей всегда один ходил – общение с миром удел одиночек. Ну конечно, не совсем один, с верным другом-товарищем Зором.

Фенакодус был подарен Сергею дружинником Данилой. Охромевшего в бою зверя хотели пустить под нож, но Данила отстоял Зора, сказав – мол, давайте лучше добытчику Сереге отдадим. Чего парень на своих двоих в руины таскается? Ему возразили – порвет ведь фенакодус пахаря, силы у того не хватит с боевым мутантом совладать. На что Данила коротко ответил: «Посмотрим».

И ведь правда, не порвал Зор Серегу. Сначала, правда, оскалился, зашипел, что твой аспид, когтями землю скрести начал. Но потом вдруг склонил голову набок, будто понимая, что ему человек говорит, кусок мяса с протянутой ладони губами взял осторожно… С тех пор добытчик и фенакодус – друзья не разлей вода. С людьми столько не говорит Серега, сколько с четвероногим другом. Ну и ладно, решили окружающие. Главное, парень вдвое больше металла стал из развалин таскать, а остальное – его дело…

Серега улыбнулся своим воспоминаниям, потом повернулся и направился к лестнице. Его сегодняшний рейд закончен. Добычу взяли хорошую – Зор лапами раскопал ржавые останки био, скрытые под завалом, и Сергей напилил металла столько, что хватило и переметные сумы набить доверху, и в рюкзак железок напихать чуть не доверху. Спустившись по обветшавшей лестнице, добытчик взобрался на массивную тушу гигантской плотоядной лошади. Ну вот, теперь можно и домой…

Грубо откованный метательный нож вылетел из кустов и вонзился в лапу фенакодуса. Зор взревел, споткнулся, но не упал. Вместо того чтобы попытаться убежать, резко развернулся, оскалился, готовый к бою.

Нео… Отряд голов десять выскочил из кустов и ринулся в атаку.

Скинув с плеча фузею, Сергей выстрелил в ближайшего. Стальная пуля ударила точно в переносицу лохматого мутанта. С ужасным воплем нео упал на спину и задергался в агонии.

Зор тоже не терялся. Несмотря на рану, долбанул одного из подбежавших нео когтистой лапой в живот. Согнувшись, нео тихо захрипел, пытаясь подхватить выпавшие кишки. Не удалось. Зубы плотоядной лошади с хрустом сомкнулись, смяв в кашу шейные позвонки волосатого мутанта.

Сергей же отбросил в сторону фузею, выдернул пистоль из-за пояса и выстрелил снова. Черт, промах! Метил в глаз – попал в плечо. Нео – судя по габаритам, вожак отряда – лишь дернулся, но хода не сбавил, на бегу занося дубину, утыканную ржавыми гвоздями…

Серегу спас Зор, резко отпрыгнув в сторону. Дубина врезалась в землю, но и раненый фенакодус не удержался на лапах и тяжело завалился на бок.

Падая, добытчик успел выдернуть ногу из стремени. А вот вскочить на ноги уже не получилось. По затылку ударили чем-то тяжелым. И наступила темнота…

* * *

Очнулся он от ночной прохлады. Невдалеке горел большой костер, на фоне которого лениво двигались лохматые силуэты. Так, руки крепко связаны за спиной, ноги тоже стянуты ремнями. Рядом лежит Зор, лапы которого также стягивают прочные путы, и тихо постанывает, прям как человек, которому очень больно…

– Потерпи, родной, теперь уж недолго, – прошептал Сергей. – Скоро все кончится…

Позади застонал еще кто-то. Добытчик напрягся, повернул голову.

Рядом лежал незнакомый парень, совсем молодой, мальчишка еще. И точно не кремлевский, Сергей его ни разу не видел. Да и одежда другая, в Кремле такой не носят. Тогда откуда? Ходили слухи, что есть где-то за Садовым людские поселения, но то слухи, кто ж их проверит. Получается, есть и еще где-то люди помимо Кремля…

Четыре темные фигуры отделились от костра и приблизились. Нео… Люди, мутировавшие в чудовищ, часто лакомились человечиной. И кониной не брезговали, а из шкуры фенакодусов, когда получалось их добыть, делали себе примитивную одежду. Шкура у фенакодусов прочная, порой стрелу на излете выдержать может. Да и греет отменно, что в зимние времена бывает даже нужнее, чем броня…

Человека, лежавшего рядом с Сергеем, нео подхватили за руки, за ноги и потащили к костру.

– Отпустите меня, твари! – всхлипывал мальчишка. – Помогите кто-нибудь…

Нео дотащили его до костра и грубо бросили на землю.

– Еда! – радостно проговорил один из них, потирая лапы. Потом поднял с земли длинную, заостренную палку.

Понимая, что за этим последует, Сергей закрыл глаза. Через минуту со стороны костра донесся крик боли, а затем треск горящего мяса. Человека жарили заживо. Страшная смерть… А ведь толпу нео одним пацаном не накормить. Значит, следующий – он…

Голова Зора лежала рядом. Большие глаза, полные боли, смотрели на человека. Сергей вытянул шею и, извиваясь, подполз поближе к фенакодусу.

– Давай, Зор. Сейчас я перевернусь, грызани разок, как того нео, будь другом. Чтоб сразу. Поверь, так мне будет только лучше.

Фенакодус вытянул длинный язык и лизнул хозяина в лицо. Как всегда, Зор все понял правильно. Сергей почувствовал, как по его щеке катится слеза. Нет, хватит, время дорого.

Он перекатился на другой бок, почувствовал влажные губы фенакодуса на своем затылке и зажмурился. Ну вот сейчас…

Тело Сергея рванулось от удара страшных зубов… И вдруг он почувствовал, как путы на руках ослабли. Невероятно! Зор извернулся и ухитрился перекусить ремни!

Сергей выхватил из-за голенища сапога короткий потайной нож. Освободить ноги было делом одной минуты.

– Какой же ты умный, Зор! Спасибо тебе, – прошептал Сергей, разрезая путы на лапах фенакодуса. – Ну же! Вставай! Вставай, родненький!

Сергей попытался поднять тушу Зора. Рука поскользнулась в крови. Бесполезно. Опасаясь грозного фенакодуса, нео не только связали мутанта, но и перерезали сухожилия на его лапах.

– И как же быть? – прошептал Сергей. – Я не могу уйти без тебя!

Зор преданно посмотрел в глаза Сергею и еще раз лизнул его в лицо. После чего вытянул длинную шею и запрокинул голову к небу.

– Я не смогу, Зор, – прошептал воин.

Фенакодус опустил голову и взглянул в глаза человеку.

«Поверь, так мне будет только лучше», – словно кто-то прошептал в голове Сергея.

Слезы катились градом по щекам добытчика.

– Не забывай меня там, в Краю Вечной Войны, – прошептал он, занося руку для удара.

«Не забуду…»

Удар пришелся точно за ухо. Хоть руки и тряслись, Сергей не промахнулся. Зор дернулся, захрипел – и затих навеки.

Сергей встал, повернулся и, ни от кого не скрываясь медленно пошел в сторону Кремля. Ему было все равно, бросятся за ним нео или нет. Но лохматые мутанты были слишком заняты трапезой и не заметили пропажи человека. До ворот крепости Сергей добрался без единой царапины…

Несколько дней добытчик ничего не ел и не пил, лишь лежал и глядел в потолок. Потом поднялся, пошатываясь, вышел на свежий воздух и долго, стоя на одном месте, смотрел в унылое серое небо.

– Я знаю, ты там, – прошептал он наконец. – Ты смотришь на меня с высоты и оберегаешь. Я слышу, что ты говоришь мне, и я знаю, что ты ждешь меня в Краю Вечной Войны…

Люди заметили, что после того случая парень немного помешался. Разговаривал с кем-то постоянно, глядя в небо. В рейды он больше никогда не ходил. Зато в караул его брали охотно. Все заметили: когда Сергей в карауле, даже если и случается стычка с нео, отряд караульщиков полностью в живых остается. Видать, правду говорят старики: погибший небесный конь хранит добытчика, и удача теперь с ним не расстается.

Шамиль Алтамиров

Дорога домой

Светит яркое июньское солнышко. Маленькая Танюшка прыгает возле меня, ловит желтых бабочек, ест мороженое. Жена что-то мне говорит, но я не слышу. Кто я? Где я и как сюда попал?..

Боль… Я всегда просыпаюсь от боли, это мое нормальное пробуждение. Проклятый сон. Я вижу его в тысячный раз, помню образ и имя счастливого ребенка – моей дочери. Наверное, моей. Я не уверен, память обманчива. Воспоминания, – это то, чем мы живем, что нам дорого, то, что учит нас. У меня же их нет, моя прошлая жизнь покрыта мраком. Память иногда подкидывает образы, но что правда, а что плод воспаленного воображения, не всегда понятно…

Прошло уже больше года с того дня, как я очнулся за рулем странной боевой машины посреди радиоактивной пустыни, в которую превратился мир. Ах да, я забыл представиться. Хантер, меня так зовут. Я сам дал себе это имя, прочтя английское слово «Hunter» на личном жетоне. Своего настоящего имени я не знаю. Моя новая биография и новая жизнь начались год назад, и каждая минута, каждый миг навсегда отпечатались в памяти подобно узору на камне, расплавленном атомным взрывом. Я часто вспоминаю, как это было…

Скрежет! Боже, как противно… Голова гудит как с похмелья, а тут скрежет.

С трудом разлепив веки, я чуть не умер от страха. Через ветровое стекло на меня уставилась какая то страхолюдина! Скалится, гадина, зубами щелкает. С виду – черная в подпалинах крыса-переросток. Оцепенев от страха, я часа два просидел, вцепившись в руль и не в силах пошевелиться, пока этот пасюк слюнями стекло протирал.

Сиди не сиди, а что-то уже делать нужно. Осмотрелся. Итак, я сижу за рулем авто. Одет в серый камуфляж, бронежилет, с пистолетом в кобуре на поясе. Военная экипировка, одним словом. Машинка тоже явно военная, судя по отделке кабины в стиле «минимум затрат, максимум пользы»: небольшая панель с круглыми шкалами датчиков, псевдодеревянный пластик отделки панелей, рычаги управления трансмиссией, что-то вроде магнитолы на центральной консоли. Вот и все. Единственно, что выбивается из этого железного минимализма, так это удобные сиденья, обтянутые кожей. Отечественный, видать, автомобильчик – на механике, например, американцы не ездят. Хотя откуда я это знаю – ведь не служил, не водил, не стрелял вроде. Я что, напился и на страйкбол-сафари подался? Или надо мною глупо подшутили? А за окном тогда кто или что? Одни вопросы.

Нужно прийти в себя, собраться с мыслями. Это просто сумасшествие какое-то. Что в конце концов происходит? Мне давит ворот рубашки, не хватает воздуха… ч-черт. Спокойствие, только спокойствие, истерики мне только не хватает. Делаем глубокий вдох-выдох, вдох-выдох. Так, уже лучше, отпускает, мысли перестают путаться. Насилу оторвал непослушные руки от руля и жестко, до боли помассировал лицо.

«Все образуется, во всем разберемся, думай», – дал я себе мысленный приказ. Для начала нужно хоть сидя размяться, а то весь задеревенел, будто сто лет проспал.

Окончательно успокоившись, решил, что надо бы машину завести, заодно может и крыса с капота свалится. Поискал ключи по кабине, даже под коврик заглянул. Нет нигде, и главное – замка для этих самых ключей тоже нет! Вот за что мне все это, Господи?!

В итоге просидел я весь день в раздумьях над извечными вопросами «кто виноват и что делать?» Ничего дельного не придумав устроился на ночлег. А что еще остается? Я, конечно, не трус, но я боюсь. Вытянув ноги на пассажирское кресло, устроился, как мог. То еще, я вам скажу, удобство. Крысе, кстати, тоже все это надоело, и она, свернувшись калачиком на прогретом за день капоте, самым наглым образом захрапела. Вы представляете? Вот крыса!

Проворочавшись всю ночь в каком-то полузабытьи, продрал глаза с первыми лучами солнца. Светило еще только разгоняло предрассветный туман, но слева от моей тюрьмы на колесах можно было рассмотреть какие-то полуразвалившиеся строения. Может, живет там кто? Нужно добраться до них, авось удастся найти кого-то и спросить у местных дорогу. Но это попозже. Сначала с основным разберемся.

За изучением местных достопримечательностей я и не заметил, что меня тоже изучают два внимательных красных глаза с вертикальными зрачками. Крыса. И взгляд такой глубокий, умный, я бы даже сказал, мудрый. Ни капли агрессии, и слюни на лобовом стекле подсохли за ночь. Что это с ней? Ладно, с местной фауной познакомимся позже, сейчас не мешает о хлебе насущном задуматься. Есть и пить хочется просто невыносимо. Также начал беспокоить процесс прямо противоположный питью, причем пока еще терпимо, но вскоре это будет вопрос номер один.

Так, кабина моей автотемницы рассчитана на два человека. Ха, да тут есть второе отделение – небольшая квадратная дверца за откидным пассажирским креслом. И как я ее не заметил вчера?

Предварительно сняв бронежилет, с трудом протиснулся в довольно просторное грузовое отделение, забитое всячиной до потолка, – и ахнул. Чего тут только не лежало! Вода в пластиковых бутылках, консервные банки, вымазанные в какой-то гадости – не то в сале, не то в солидоле, коричневые пластиковые пакеты с надписью MRE, серые картонные коробки с аббревиатурой ИРПБ, а еще оружие, самое разное. Неужто я по пьяни местный сельпо ограбил? Хотя вряд ли в сельпо можно найти АК-101 калибра 5.56х45, НАТО, экспортный вариант, магазин 30 патронов, начальная скорость… Стоп. Откуда я все это знаю? И главное – зачем мне это?

Дальше у нас по списку пистолеты: АПС, ГШ. Ух ты! Черный пластиковый контейнер, огнемет «Шмель», снабженный тандемным… ого, какие я слова, оказывается, знаю! Одно плохо – ножа нет.

По-хозяйски порывшись, как я предполагаю, в чужих вещах, сделал мысленную зарубку о том, что в хозяйстве может пригодиться. Мало ли.

Взяв еды и воды, вернулся обратно в кабину.

Так-с закусим, чем Бог послал, а именно высококалорийным американским сухим пайком. Ага, лазанья с томатным соусом, кофе «просто добавь воды», крекеры, масло из орехов. Живем!

Разложив все это изобилие на довольно просторной приборной панели, принялся уплетать лазанью, благо в наборе есть и вилка, и ложка. Покончив с лазаньей, запил холодным кофе, предварительно всыпав содержимое пакетика прямо в баклажку с водой. И на душе, я вам скажу, стало так благостно и тепло, что на миг я даже забыл, где нахожусь. А кстати, действительно – где?

Из раздумий меня вывела чья-то возня. Крыса. А я про тебя и думать забыл, мохнатый надзиратель. Что, тоже, значит, жрать хочешь, животное? Заметалась, задергалась при виде еды. А вот фиг, я твои голодные слюни на лобовухе еще не забыл. Прикормишь такую тварь, а она тебя потом с утра за ногу – кусь! И пол-икры как не бывало. Хотя кто ее знает. С виду, как на крысу, так и на собаку похожа. Может, у нее собачьи инстинкты и она сторожить умеет, а не только слюнями при виде человека исходить. Покормить, что ль?

Достал из «кладовой» еще один сухпай с лазаньей, надорвал упаковку. Потянул за рычажок, осторожно приоткрыв водительскую дверь ровно на толщину пальца. Крыса, ловко спрыгнув с капота, уселась по-собачьи метрах в двух напротив двери. Открываю дверь еще немного. Нет, не кинулась, ждет, чуть ли не хвостом машет.

– Эй, Тузик, держи! – крикнул я крысе, кидая пакет ей под лапы.

Как говорится, «ужин отдай врагу». Подошла, обнюхала пакет, вцепилась с остервенением. Жрет, скотина, прям вместе с упаковкой, аж шуба заворачивается. Неужто ручная? Дикий зверь вряд ли с рук будет есть. Что же ты такое? Морда крысиная, острая, вытянутая, тело мускулистое, мохнатость средняя. Хвост голый, почти розовый, брр. Одним словом, крыса. Только одна неувязка – этот грызун размером с приличного дога. Помимо прочего, в глаза бросаются длинные, мощные, перевитые канатами мышц четырехпалые лапы, вооруженные бритвенной остроты когтями. Не когтями, а саблями, да таких размеров, что тигры нервно курят в сторонке. Таким «маникюром» можно и бронежилет на лоскуты порвать…

Ладно, черт с ней, с крысой. Перекусил, голодная смерть не грозит, враг, надеюсь, задобрен. Что делать дальше?

На центральной консоли есть радио или рация. Включил, покрутил верньеры подстройки. М-да, сплошное шипение. Ни тебе новостей, ни прогнозов. Так, а это что за дисплей? Похоже на GPS\ГЛОНАСС навигатор. Нажал кнопку с надписью «Вкл». Экран осветился бледным светом, началась загрузка системы. Повозился с меню и кнопками навигации еще несколько минут, навигатор выдал привязку к местности. Так, уже лучше – «Россия». Аж от души отлегло, что не Зимбабве какой-нибудь. Судя по карте, примерно где-то под Москвой.

В процессе изучения карт навигатора в глаза бросилась одна странность, а именно – дата. 2222 год… Может, глюк? Ну не мог же я на 200 лет в будущее перенестись? Да ну, бред какой-то. Похоже, что просто неправильно число выставлено, вот и все. Техника любит точность. Прервав уроки картографии, роюсь в бардачке – вдруг документы на машину или еще какие зацепки. Но нет – только путеводитель по Москве и Московской области, аптечка, инструкция какая-то. Швейцарский ножичек с кучей предметов! Хорошо. Хотя боевой универсал типа «КО-1» в эдакой ситуации был бы не в пример лучше. Ну ладно, чем богаты.

Все! Нет сил больше терпеть, нужно выходить.

Набил патронами пару магазинов для ГШ-18. Хм, патроны какие-то странные, вернее пули – округлые, с торчащим из головки «штырьком». Память услужливо подсказывает «7Н21». Приглянулся мне этот пистолет, легкий, рукоять удобная, теплая. Вставил на место магазин, оттянул затворную раму, дослал патрон. Потом вытащил «беретту» из кобуры, осмотрел. Магазин – полный. Нормально теперь. В каждой руке по пистолету, вооружен и опасен. Правда, бронежилет я надевать не стал, стесняет движения. Ну, с богом.

Огляделся, насколько позволяет обзор из кабины. Вокруг – никого. Крыса куда-то подевалась, хотя вот только что была здесь. Приоткрыл дверь. Все тихо, никто не набросился. Вышел, огляделся. Под ногами твердая каменистая земля, местами покрытая пучками пожелтевшей травы, над головой – серое тяжелое небо. А воздух просто восхитительный, пьянящий, чистый. Сразу чувствуется – глубинка, не тронутая смогом мегаполиса. Однако пугает тишина. Мертвая, ватная. Птички не чирикают, кузнечики не стрекочут. Да, а куда, кстати, крыс делся? Только что тут был – и нету. Тут ведь и спрятаться негде, равнина. Обошел вокруг машины. Никого, только лесок виднеется на горизонте да еще руины строений времен Советского Союза.

Еще раз оглядел машину. Знатный драндулет мне достался, прям танк. Примерно метров шести длиной, два с копейками шириной, высокая тупая «морда», огромные ребристые колеса. Борта, выкрашенные в песочно-серый камуфляж, сплошь в пулевых оспинах, причем, к чести ее создателей, ни одной сквозной пробоины. Да-а, потрепала тебя жизнь, авто в погонах. Интересно, как он называется?

«Тигр»… Название броневика возникло пред внутренним взором столь стремительно, словно хищник, атаковавший жертву из засады. Закружилась голова, зрение начало мутнеть, но тут же восстановилось.

Тигр? Да хоть тушканчик, главное, чтобы завелась.

Пистолеты один в кобуру, другой за пояс. Ну, к делу. Повернулся к колесу, расстегнулся. Уууххааараашооо! Прямо блаженство…

Едва я закончил свое неотложное дело, как за спиной раздался грохот и одновременно дзинькнуло о покатый борт машины. Как ушел в перекат, застегнулся, выхватил из кобуры пистолет и спрятался за машиной, даже не понял. Все произошло на автомате. Сердце бьется в голове, страх сковывает разум… Осторожно выглядываю из-за борта. Со стороны леса, метрах в пятидесяти от меня, спокойным шагом приближаются трое. Одеты в какое-то рванье, на одном латы и рыцарский шлем с рогами. Прямо три богатыря, только вместо копий и мечей в руках они держат какие-то огнестрелы, судя по виду, древние. У одного у бедра еще и небольшой арбалет болтается, а он в это время со ствола свое ружье перезаряжает, фельдъегерь её величества, чтоб тебя. А остальные вскидывают заряженные, целясь в мою сторону.

Ныряю за борт… Два выстрела слились в один. Пули, выпущенные из ружей, глухо бьются о броню. Это шанс, пока они перезаряжают свои мушкеты. Достаю второй пистолет. Считаю до трех. Вдох-выдох… Коротко разбежавшись, отталкиваюсь ногами и прыгаю в сторону от машины, стреляя с двух рук одновременно. Выстрел, другой… Оба «в молоко»!

Троица, явно не ожидавшая отпора с моей стороны, разбегается в разные стороны, побросав ружья. От жесткого приземления перебивает дыхание, а в левое плечо, раздирая ткань рукава и вспарывая кожу, впиваются острые камни. Не чувствуя боли в пылу сражения, переворачиваюсь на спину и вскакиваю на ноги.

«Какой из меня боец? В кого стрелять?» – мысли скачут как блохи.

Вдруг картина происходящего обретает резкость качественной черно-белой фотографии. Окружающая обстановка невообразимым образом начинает детализироваться, как под микроскопом, видно каждый камешек, каждую жухлую травинку. Сердце перестает биться, как кузнечный молот, дыхание выравнивается. Я становлюсь сторонним наблюдателем, будто вовсе и не хозяин своего тела, но при этом чувствую камешки под подошвой ботинка, ощущаю вес оружия в руках, ноздри щекочет кислый запах сгоревшего пороха. Тело живет своей жизнью, глаза хладнокровно выискивают цель. Я властвую, но не правлю, я лишь зритель, пилот мыслящей боевой машины. Развернувшись вокруг своей оси на сто восемьдесят градусов, я нахожу цель – бегущего ко мне с мечом врага. Ага, попался – ликую я с трибуны сознания – держи гостинчик, богатырь!

Наваждение прошло, я вновь хозяин своего тела. Время замедляет ход… Мушка-целик-цель на одной линии, палец выбирает слабину спускового крючка, удар сердца сливается с прогремевшим выстрелом. Пистолет мягко толкает правую руку, экстрактор медленно выплевывает блеснувшую на солнце гильзу. Выпущенная из ГШ пуля сносит полголовы противника вместе со шлемом, увлекая за собой фейерверк крови и мозгов. Мрачная красота смерти. Время и звуки обретают ясность.

– Это я сделал?! – невольно вырвался клич не то радости, не то безумного страха.

Удар! Левая рука с «береттой» повисла плетью. Выстрела я не слышал, из чего это меня? В глазах потемнело, ноги подкашиваются, падаю на колени. Слышу топот приближающегося врага. Из последних сил вскидываю здоровую руку, стреляю на звук, наугад, в бегущий ко мне силуэт…

Вскрикнув, силуэт падает, не добежав до меня пары метров. Следом, с колен на землю, падаю я. Руки и ноги свела судорога, боль невыносимая… Что со мной?.. Лежа в пыли, борясь с болью и хватая ртом воздух, смотрю на левую руку. Чуть выше локтя торчит штырь с деревянным оперением, а вокруг расплывается темное пятно. Больно-то как! Мысли ворочаются, как мельничные жернова…

«Черт, их же было трое!» – промелькнула запоздалая мысль.

Сзади раздался щелчок взводимого курка. С трудом поворачиваю голову на звук… Вот и третий. Обошел, гад, пока я неравный бой изображал. Смирившись с судьбой, я прикрыл веки, но тут же пред мысленным взором, словно из тумана, возникла картинка. Лежащий на земле человек в камуфляже, над которым возвышается фигура врага, вооруженного длинноствольным оружием. «Уничтожить, уничтожить, уничтожить!» – словно эхо, донеслось из далека.

Открываю глаза. Мой враг никуда не делся. Высокий, худой, тряпками обмотан как мумия с ног до головы, из штуцера своего в меня целит. Мои скрюченные судорогой пальцы беспомощно сжимают рукоять пистолета. Нет, не успею. Просто не смогу поднять руку и выстрелить.

Из-под тряпок на лице раздается хриплый голос:

– Убери грабли с оружия, мясо! Ты добыча Великого Охотника!

– Д-добыча? Охотника? Что за ч-чушь собачья?

Ответить мумия не успела. Вдруг из ниоткуда появилась рычащая тень, и в тот же миг «груда тряпок», картинно раскинув руки, уже лежит на земле. Хрипы, кровь фонтаном. Крыса! Неторопливо перегрызла шею «мумии» и, деловито помахивая хвостом, принесла и положила к моим ногам обмотанную тряпками голову. Все произошло настолько быстро, я даже толком сообразить не успел.

– С-спасибо… Крыс!

Язык распух, не помещаясь во рту, слова дались с трудом. Радость от внезапного спасения прошла очень быстро. Стрела, торчащая из руки, напомнила о себе тупой горячей болью, разливающейся по телу. Ох, больно-то как… Поле зрения сузилось до точки. Меня обступила непроглядная тьма, исчезли звуки, постепенно исчез и остальной окружающий мир…

* * *

Сколько времени я провалялся в беспамятстве, сказать не берусь. Однако никто меня за это время не добил и не сожрал. Сам я тоже не помер от кровопотери и, очнувшись, с удивлением обнаружил подле себя груду кровавой рванины. Под боком у меня, сладко похрапывая, спал заметно округлившийся грызун-переросток. Не ушел, не напал и второй раз спас мне жизнь, наверняка отгоняя от бесчувственного тела разных охотников до свежего мяса. Похоже, это начало долгой дружбы.

Немного придя в себя, я решил заняться ранением – несмотря на то что боль утихла, присутствие в руке стального штыря изрядно нервировало. Ухватив стрелу чуть ниже оперения, я попытался выдернуть ее рывком. Вспышка острой боли от потревоженной раны пронзила мозг раскаленной иглой, лоб покрылся холодной испариной. Лишь со второй попытки, стиснув зубы, чтобы не заорать, мне удалось вытащить стрелу. Моментально пришло облегчение.

Смахнув со лба выступивший пот, обработал рану антисептиком из баллончика и наложил повязку. Интересная мысль пришла мне в голову в процессе самолечения. Большинство вещей, найденных в машине, словно специально кто-то сложил туда для того, чтоб я не сдох среди этих развалин. Сначала это была еда, затем пистолеты, теперь аптечка. А еще я там гранатомет заприметил, теперь боюсь, как бы применить не пришлось.

Кстати, вот так мы с Сидором и подружились. Да-да, с той самой крысой, вернее, крысособакой. А имя я ему придумал Сидор, или Сидорович (по настроению), уж больно он круглый рюкзак-сидор мне тогда напомнил, сожрав труп живой мумии.

После боя с мумиями и ранения, как мне думается, отравленной стрелой, оклемался я довольно быстро. Оказалось, что раны на мне затягиваются как на собаке. Приятная особенность организма.

Машину, как потом оказалось, завести было просто. Сбоку рулевой колонки, как раз под правую руку, расположена небольшая выпуклая площадка овальной формы размером с фалангу большого пальца. Достаточно приложить палец – и вуаля, есть зажигание. Но самое интересное – это процесс заправки топливом моего авто. Разобраться в этом мне помогла найденная в бардачке инструкция, которая гласила, что «…помимо бензина, керосина, дизельного топлива и мазута, специальный фронтовой бронированный автомобиль „Тигр“, модификации С1Б, подлежит заправке биомассой…» Сказать, что это открытие было для меня шоком, – значит ничего не сказать.

Честно говоря, вся эта стрельба, трупы, гигантские крысы, пробуждение неизвестно где и без того пошатнули мое душевное равновесие, так что странностью больше, странностью меньше… И вообще, мне на тот момент все происходящее представлялось сном, компьютерной игрой, злым розыгрышем. Казалось, вот-вот из развалин выбежит кто-нибудь с криком «Розыгрыш» или где-нибудь появится надпись «GAME OVER». Были такие фирмы, которые за деньги устраивали розыгрыши по заказу друзей или родственников. Но нет, мой персональный бред продолжался…

Задняя часть автомобиля была оборудована широким загрузочным бункером для этой самой «биомассы». Сначала в кабине, рядом с креслом водителя, необходимо перевести рычаг с надписью «бункер открыт» в нижнее положение. С кормы автомобиля открывается достаточно большое прямоугольное отверстие и выдвигается нечто вроде глубокого корыта со шнеком, как у мясорубки. Вот туда-то и нужно загружать биологический материал. Первыми ласточками в процессе подпитки топливом стали два оставшихся трупа дампов – как я выяснил позже, живых мумий здесь называли именно так. Третьего без остатка схарчил Сидор.

Предварительно обыскав покрытые язвами трупы на предмет наличия металлических предметов (согласно все той же инструкции, в мясорубку класть их строго воспрещалось), я подтащил дампов к загрузочному окну бункера. Первого дампа затянул начавшийся быстро вращаться шнек, перемалывая его в однородную тошнотворную массу. Звук перемалываемых костей, чавканье мяса, непереносимый смрад внутренностей… Все это вызвало у меня острый рвотный позыв, однако я взял себя в руки, успокоившись тем, что «так надо».

Та же судьба была уготована и второму трупу.

В результате прошедшего боя я стал богаче на три грубо изготовленных кремневых мушкета с запасом черного зернистого пороха и сферических пуль. Также мне достался небольшой арбалет со стальными плечами, дюжина коротких болтов и три коротких обоюдоострых меча по типу гладиусов древней Византии. Все оружие было старым, потертым и явно самопальным. Исторической ценностью здесь и не пахло.

Взяв один из мечей в руку и ощутив его приятную тяжесть, я буквально преобразился от исходящей первобытной силы клинка. Думаю, что пещерный дикарь испытывал схожие чувства, размахивая каменным топором. Нанеся пару рубящих ударов по воображаемым противникам, я решил для себя, что обязательно научусь владеть мечом, ведь патроны имеют свойство заканчиваться, а холодное оружие самое безотказное и универсальное.

Автоматы, пистолеты, танки – это все, конечно же, весьма совершенное оружие. Однако оно, несмотря на всю свою мощь и технологическое совершенство, лишено души, лишено романтики, индивидуальности. Меч самурая, начиная от руды для клинка и заканчивая полировкой, знал только руку создателя, руку мастера и лишь потом сливался с душой своего хозяина, становясь частью его. А любая сверхточная и дальнобойная автоматическая винтовка – не более чем продукт поточного производства…

За процессом по переработке биосырья в энергию и размахиванием железками с интересом наблюдал Сидор, сидя на пятой точке неподалеку. О чем он думал, мне, конечно, не понять. Возможно, его пугал звук работающего бункера, а может быть, он осуждал меня за расточительность – ведь столько вкусного, сочного мяса пропадало зря…

Нет! Стоп! О чем это я? Какое, к черту, «сочное мясо»? По всей видимости, творящееся вокруг сумасшествие меня окончательно доконало. Управившись с трупами и сложив в оружейный отсек все найденные трофеи (авось пригодятся!), я решил, что пора уже куда-нибудь отправиться. Мир посмотреть, себя показать, м-да…

Перед отъездом возникла маленькая заминка – что делать с крысой? Оставить не могу, взять с собой в кабину – боязно. Все-таки дикий зверь как-никак, хоть и спасший мне жизнь. Спать будешь, а он тебя – кусь спросонья, вот и живи дальше без пальцев… Дилемма, однако…

Проблема решилась сама собой. Крыса, словно услышав мои мысли и осознав душевные метания, запрыгнула на капот, а уже оттуда переместилась на крышу. Такой вариант меня вполне устраивал. Но всё же я решил внести долю комфорта для своего друга и устроил импровизированный насест-лежанку. Предварительно согнав с крыши негодующе пофыркивающего Сидора, закрепил найденный в грузовом отделении толстый спальный мешок куском бечевки за торчащие на углах крыши проушины.

– Сидор, место! – позвал я крысу, похлопав рукой по лежанке, так как если бы это был какой-нибудь дворовый Рекс. Недоверчиво обнюхав свое «воронье гнездо», Сидор, как заправский впередсмотрящий, улегся, вытянув лапы и выставил острую морду по ходу движения.

Усевшись за руль, я приложил палец к сканеру на рулевой колонке. Панель приборов ожила, задвигались стрелки, зажглись индикаторы. Двигатель, взрыкнув, завелся, распространяя по корпусу автомобиля мелкую приятную вибрацию. Новая проблема забрезжила на горизонте и озадачила своей простотой. Куда ехать? Вроде бы все просто, вокруг чисто поле, езжай куда хочешь.

«Ладно, отправимся строго на юг, – решил я. Будем двигаться согласно стрелке электронного компаса навигатора».

Что примечательно, выбранное мною наобум направление как раз проходило через развалины, маячившие на горизонте. Та-ак, выжимаем сцепление, включаем первую передачу… и едем назад. Ну что за бред: там, где у всех нормальных автомобилей первая передача, у этого оказалась задняя. Ладно, значит, делаем все наоборот и едем как нормальные люди.

Порывшись в памяти аудиосистемы, обнаружил несколько музыкальных композиций: AC\DC, Def Leppard, Foreigner, Deep Purple, Black Sabbath. Настоящее сокровище!

«Благослови Создатель того, кто загрузил в память магнитолы столь прекрасные мелодии классического рока», – вознес я благодарственную молитву. Выбираем трек, нажимаем «PLAY», наслаждаемся. Из расположенных по кабине динамиков раздались звуки бессмертной композиции «Are You Ready».

– Да, я готов! – откликнулся я и вдавил акселератор в пол. Разбрасывая грунт всеми четырьмя колесами, шесть тонн лошадиных сил и гомогенной брони понеслись навстречу судьбе. Однако, вовремя спохватившись, что на крыше расположился не пристёгнутый пассажир, я сбавил скорость и, аккуратно объезжая камни и ямы, направил машину в горизонт.

* * *

Дорога до видневшихся вдали развалин заняла около часа езды. То, что вдали мной было принято за руины перестроечной эпохи, вблизи оказалось достаточно большим населенным пунктом, с высотными зданиями, местами вросшими в землю на два-три этажа. Некогда асфальтированные улицы превратились в непролазное болото от выпавших осадков. Разруха и запустение, людей нигде не видно… Да и зачем им здесь быть, если даже они выжили в эдаких развалинах?

Припарковавшись возле останков бензоколонки, я решил выйти и осмотреться. Надел бронежилет, рассовал по кармашкам три запасных магазина для «калашникова», проверил и перезарядил верный ГШ. Поправил повязку на раненой руке. Боль в руке еще была, однако больших неудобств не доставляла и подвижности руки почти не мешала.

Городские руины встретили меня знакомой ватной тишиной, но с той лишь разницей, что к отсутствию звуков прибавилась мрачная панорама города-призрака. Взяв поудобней автомат, я передернул затвор, дослав патрон в ствол. Так, на всякий случай, ведь «мумии» пришли именно со стороны этих развалин. А вдруг их здесь целая банда, ведь съеденный Сидором бандит упоминал некоего Охотника. Нет, конечно, это может быть и не главарь, а некий идол, которому эти тряпичные куклы полоняются как сектанты. Все может быть. Перебирая в уме разные варианты, я внимательно осматривал окрестности.

Улица в прошлом представляла собой довольно-таки широкую проезжую часть. Теперь же это была настоящая полоса препятствий из куч поросшего бурьяном строительного мусора, обширных луж и грязи, жирно блестевшей на выглянувшем из-за туч солнце. Вся ситуация осложнялась еще и тем, что дорога была плотно зажата домами разной степени этажности и разрушения. Проедет ли мой «Тигр» среди огромных куч строительного мусора?

Потоптавшись несколько минут возле машины, я направился дальше по улице. Мое внимание привлекла какая-то железяка, торчавшая из кучи битого кирпича. До нее было недалеко, метров тридцать или сорок.

За спиной раздалось недовольное фырканье и цокот когтей по металлу – Сидор спустился с насеста. Я остановился, поджидая его. Подойдя ко мне вплотную, крысособака пристально посмотрела мне в глаза, как будто задавая немой вопрос: «Куда это ты без меня собрался?» Вопрос, конечно, я выдумал сам, однако, будучи тронутым даже намеком на заботу, осторожно протянул руку и погладил его по голове. Сидор, принимая мой порыв, прижал уши и закрыл глаза, тихо издав звук наподобие мурлыканья. Надо же, крысы, оказываются, мурлычут. Вот это новость! Столь неожиданное открытие заставило меня улыбнуться.

– Не беспокойся, я пройдусь до вон той кучи, разведаю дорогу и вернусь – сказал я Сидору.

Будто поняв мои слова, он вернулся к машине, запрыгнул на капот и улегся на брюхо, не спуская с меня глаз.

Медленно пройдя расстояние от машины до кучи, то и дело оборачиваясь и вздрагивая от звука собственных шагов, я приблизился к заинтересовавшей меня железяке.

Как оказалось, это был ствол пушки танка, почти полностью заваленного строительным мусором и поросшего высокой травой, походившей больше на маленькие деревца.

М-да, а ситуация все страньше и страньше. Куда же я попал? Конечно же, по матушке-России проносились разного рода локальные конфликты, и до применения танков с авиацией доходило. Но этот танк был явно зарубежный, американский «Абрамс», не меньше. Неужели война? Тогда почему он такой ветхий? Да и городок явно под бомбардировку попал не вчера – вон, невдалеке хоть и старая, но воронка, оставшаяся от разрыва крупного снаряда.

От размышлений о судьбах родины меня оторвал вой. Обернувшись на звук, я увидел Сидора, который, стоя на задних лапах, подвывал. Вскинув автомат, я начал выискивать опасность, разглядывая слепые глазницы окон и пустые дверные проемы.

Вдруг фасад ближайшего дома вздрогнул и начал лениво оседать, поднимая тучу пыли и окончательно погребая танк. Отбежав на несколько метров от расползающейся лавины кирпича вперемешку с кусками плит перекрытия, я обернулся…

Царственно вышагивая, из поднявшегося облака мусора и пыли вышло нечто. Это была боевая машина, отдаленно напоминавшая сгорбленного человека. Широкая голова-грудь, покрытая прямоугольниками броневых плит и матово поблескивающая на солнце, квадратные пусковые контейнеры ракетных установок на плечах, многоствольные орудия, закрепленные на толстых руках-манипуляторах.

Ростом исполин был примерно с четырехэтажное здание. Словно красуясь и довольствуясь произведенным эффектом, он замер на секунду, возвышаясь над поверженным танком, после чего довернул массивное туловище в мою сторону и зашевелил длинными усами-антеннами на голове.

Ощущая устремленный на меня голодный взгляд хищника, я впал в оцепенение, словно кролик перед удавом. Виски сдавило словно тисками, секунды стали вечностью… Наконец, я немного пришел в себя от увиденного и, цепляясь ботинками за камни, начал пятиться назад. Зацепился ногой за какой-то корень, торчавший из земли, упал на спину. Одновременно с моим падением гигант издал звук, похожий на сдавленный чих. Из его пускового контейнера вылетела короткая молния. Пронзив штанину правой ноги чуть выше колена, в землю вонзился длинный четырехгранный штырь и пригвоздил меня к земле, словно жука.

Робот, подавшись назад, победно проскрежетал, и в мою сторону, резво перебирая тонкими паучьими лапами, устремились два приземистых паука, что до этого жались у ног великана.

Ближнего из них я, лежа на спине, расстрелял длинной очередью из автомата. Разбрасывая искры и противно скрежеща, он закрутился вокруг своей оси, словно пытаясь зарыться в землю. А вот нападение второго паука я бездарно прозевал.

Спрыгнув с ближайшей кучи битого кирпича, он придавил меня своей немалой массой, пытаясь разорвать своими клешнями-манипуляторами. Не успевая выстрелить, я лишь прикрылся бесполезным оружием, словно щитом, пытаясь отпихнуть врага от себя.

Долго я бы так не протянул, если б верещащий как пароходная сирена Сидор, страшно ударив широкой грудью, не сбил с меня железяку. Клубок из тускло поблескивающей стали и черного меха откатился в сторону. Рычащий Сидор сцепился с пауком, прижимая его к земле, скрежеща когтями по металлу панциря, тщетно пытаясь укусить врага.

Я бешено рванулся, разодрав штанину и, наконец, освободившись от пригвоздившего меня штыря. Вскочив на ноги, я выхватил пистолет из поясной кобуры.

– Сидор, в сторону! – срывая голос, заорал я.

Крыс, словно ожидавший команды, отпрыгнул в сторону, уходя с линии огня. Проследив за его прыжком, я, спокойно прицелившись, несколькими выстрелами успокоил барахтавшегося на спине железного паука.

Исполин, доселе бесстрастно наблюдавший за происходящим, издал протяжный трубный вой и сдвинулся с места, направляясь ко мне. Я развернулся и бросился бежать к машине.

«Накаркал, – промелькнула мысль. – Только б успеть добраться до гранатомета».

Спотыкаясь на кочках, я добежал до автомобиля. Распахнул непослушными руками пассажирскую дверь, вытащил из грузового отделения кофр с огнеметом «Шмель». Схватив пластиковый контейнер, я бросился бежать прочь от автомобиля, увеличивая дистанцию для выстрела и спасая «Тигра» от возможной атаки робота.

Пока я петлял как заяц между обломков зданий, за спиной то и дело раздавался чих и рассерженный вой исполина. Стальные стрелы дважды выбили крошку из-под моих ног.

«Быстрей, быстрей!» – билась в голове единственная мысль, заглушая бешеный стук сердца.

Решив, что отбежал уже достаточно, я укрылся за торчащим из земли двухметровым куском бетонной плиты. Повалился на землю, прижался спиной к прохладной глади камня, успокаивая дыхание. Отстегнув замки, откинул крышку ящика. Трясущимися от переизбытка адреналина руками попытался привести оружие в боевое положение. Ага, как же…

Пот застилает глаза, не могу сосредоточиться, руки отказываются слушаться. Зрение заволакивает дымкой, а сердце вот-вот выскочит из грудной клетки.

– Ну давай же, тряпка, соберись, иначе сдохнешь! – прикрикнул я сам на себя.

Неумолимо пролетают секунды… Боевая машина все ближе и ближе, я уже ощущаю дрожь земли от ее поступи. Все происходит как тогда, в схватке с мумиями. Тело живет само по себе, я лишь рассеяно наблюдая за пугающе-точными действиями рук. Моих, и в то же время чужих. Кассета с зарядом объединена с пусковой трубой, огнемет к стрельбе готов. Встаю во весь рост и выхожу из-за укрытия, один на один со смертью.

Величественно вышагивающий исполин, увидев меня, замер на полушаге. Вот оно, мгновение истины! Совместив прицельное устройство с тушей робота, я вдавил гашетку. Раздавшийся чих и хлопок выстрела слились воедино. Тандемный заряд, отделившись от пусковой трубы и оставляя в воздухе дымный хвост, устремился к цели.

Есть попадание! Огненный цветок расцвел на грудной броне машины, а затем раздался оглушающий взрыв. Ударной волной меня, будто куклу, отшвырнуло и протащило в грязи несколько метров. Непоколебимую, словно скала, шагающую махину поглотил огненный шар…

Надо мной все то же неприветливое, тяжелое небо, с редкими проблесками солнечных лучей. Я валяюсь в грязи. Оглушен, но жив и относительно цел. А неподалёку, истекая черным дымом и распространяя удушливый смрад горелого мяса, лежит груда металла, пять минут назад бывшая шагающим танком.

Сидор пришел и уселся неподалеку – грязный, помятый, но целый. В его взгляде читается усталость.

Впервые пугающая, мертвая, ватная тишина этих мест доставляет истинное удовольствие. Так приятно, когда есть с кем помолчать, наслаждаясь тишиной.

Впереди еще много событий. Встречи со стихийными бандами нео, с безжалостными кио, хитроумными шамами… И, конечно, людьми, сумевшими укрыться за стенами древнего Кремля.

Особенно примечательной будет моя встреча с Великим Охотником, на поверку оказавшимся не очень-то и великим. С его помощью мне удастся приоткрыть завесу тайны моего прошлого. Но это уже совсем другая история…

Вот так мы и путешествуем по выжженной земле. Я, неприкаянный воин по имени Хантер, и Сидор, мутант, помесь крысы и собаки. Сейчас же мне нужно просто встать и двигаться дальше. Я живу в движении. Пока я двигаюсь, пока исследую свое жизненное пространство, накапливаю опыт выживания на этой земле, выжженной огнем, радиацией и вирусами, истоптанной лапами мутантов, – я живу. Информация, впечатления и маленькие открытия – это то, что удерживает мой разум от сумасшествия. А еще книги. Древние книги, которых осталось очень мало и которые я так люблю читать.

«Пока я мыслю, я существую!» – вот мой девиз. «Пока я двигаюсь, я живу» – вот мой принцип.

Мысли мыслями, а дело не ждет. Нужно двигаться дальше, не останавливаясь и не довольствуясь уже достигнутым результатом.

– Сидор, ко мне! – позвал я своего верного друга.

Занимай место на крыше, штурман. Поедем искать топливо для машины и еду́ для тебя. А в кабину я тебя все равно не пущу, хоть и доверяю безраздельно. Уж больно ты вонюч, дружище, чтоб тебя в кабине возить. Вот найдем нормальную воду, помоем тебя – там и поговорим.

Сидор, повинуясь команде, проворно залез обратно на крышу, устроился на спальном мешке, вывалил по-собачьи язык и преданно уставился на меня своими жуткими глазами. Однако теперь этот взгляд меня не пугал. Разве может пугать настоящий Друг? Нет. Ибо в этом мире нет ничего более ценного, чем дружба, искренняя, не знающая зависти и предательства. Бескорыстная дружба. Дружба, закаленная в Полях Смерти и свирепых схватках с мутантами. Дружба, закаленная жизнью.

Я завожу «Тигр» и трогаюсь с места. Я знаю, что проехать придется еще очень и очень много – ведь я ищу дорогу домой. Ищу сквозь время и пространство. И я уверен, что обязательно найду ее!

Часть 2. На другом берегу пустыни

Дмитрий Силлов

За три дня до начала Последней Войны. Реверс[6]

Томпсон улыбнулся уголками губ:

– В Штатах сейчас тоже не все есть хорошо. Знаешь, я иногда думать, что если человеческий ненависть переполнить чашу, то в небо взлетят ракеты, и это будет последняя война для всех. Может быть, мы с тобой немного уменьшили ненависть, убив чудовище. И, прежде всего, уменьшили ее в нас самих.

– Типа, отдалили последнюю войну? – улыбнулся Макаренко. – Что ж, все может быть.

Дмитрий Силлов.

Закон Проклятого

Шеф отдела по расследованию убийств был похож на беременного хомяка, объевшегося перезрелой кукурузой.

– Входи, – недовольно качнул он отвислыми, землистого цвета щеками.

Джек Томпсон вошел, слегка толкнул дверь, которая от толчка выстрелом «беретты» хлопнула об косяк, и без приглашения уселся в кресло, стоящее напротив начальственного стола.

Начальство скривилось.

– В будущем ведите себя потише, лейтенант.

Томпсон молчал, не мигая разглядывая тщательно выбритые щеки до тех пор, пока начальство не опустило глаза и не начало рыться в разложенных на столе бумагах. Однако через несколько секунд шеф отдела по расследованию убийств осознал свою невольную ошибку и, отшвырнув бумаги, начал свирепеть.

– Итак, лейтенант, рад видеть вас в своем подчинении, – едва сдерживаясь, прошипел он. – Надеюсь, что мы сработаемся.

Томпсон сдержанно кивнул.

– Премного наслышан о вас, – продолжал шеф отдела, от ярости медленно наливаясь красным. – Поговаривают, что вы из тех ковбоев, кто формуле Миранды 5[7] предпочитает стрельбу по-македонски?

Томпсон невозмутимо молчал, наблюдая за метаморфозами, происходящими с лицом начальника отдела по расследованию убийств. Видимо, именно от этой молчаливой невозмутимости метаморфозы становились все более значительными.

– Так вот, заранее предупреждаю вас, что у меня в отделе такие штучки не проходят! Мне плевать на ваши подвиги в России и где бы там ни было еще. Крутизна полицейского в моем отделе определяется прежде всего умением работать мозгами, а не указательным пальцем на спусковом крючке.

Томпсон продолжал молчать.

– И, чтобы зря не терять и ваше и мое драгоценное время, хочу поручить вам…

На покрасневшем от ярости лице шефа отдела расплылось некое подобие усмешки, от которой, как по волшебству, краснота на отвислых щеках начала быстро сменяться обычным для них землистым оттенком.

– …одно весьма запутанное дельце.

Шеф откинулся на спинку кресла и сцепил толстые пальцы на необъятном животе.

– Вот и все, – сказал он и хрипло засмеялся. – Не смею вас больше задерживать. О подробностях вашего задания вам сообщит ваш напарник, сержант Билл Доббс.

Томпсон медленно покачал головой и в первый раз за все время разлепил губы.

– Мое прежнее начальство должно было довести до вас, – с расстановкой произнес он, – что я всегда работаю один.

– Избито, – раздался веселый голос за его спиной.

Томпсон удивленно обернулся.

За его спиной стоял полицейский. Обычный полицейский среднего роста и ничем не примечательной наружности. Необычно было лишь то, что обладающий исключительно профессиональным слухом Джек Томпсон, привыкший реагировать на шорох пистолета, доставаемого преступником из кармана, не услышал, как этот человек зашел в кабинет.

– Избито, сэр, – весело повторил вошедший сержант. – Это говорили все крутые мэны, начиная от Джеймса Бонда и кончая Стивеном Сигалом…

– И всем им приходилось в конечном итоге работать в паре, – довольно закончил шеф отдела по расследованию убийств, наигрывая неслышный марш сцепленными на животе пальцами. – И не вздумайте спорить, лейтенант. Это приказ. Возьму на себя смелость утверждать, что наш Билл Доббс не только отличный полицейский и бессменный квотербек[8] нашей команды, но и, вдобавок, большой киноман, что, несомненно, пригодится вам в вашем предстоящем задании. И еще – на досуге поучитесь у своего подчиненного соблюдать субординацию.

– Есть! Сэр! – проревел Томпсон, вставая со стула. – Разрешите! Идти! Сэр!

– Проваливайте, – скривился шеф отдела. – От этих чертовых рейнджеров из патрульной службы вечно потом голова разламывается. Напереводят всяких там…

Дверь за Томпсоном выстрелила «Ремингтоном».

– Мать твою! – как от зубной боли, скривился шеф отдела по расследованию убийств. – Да уж… Вряд ли мы с вами сработаемся, лейтенант Джек Томпсон.

* * *

– Что-то мелковат ты для квотербека, – хмыкнул Джек Томпсон, направляясь к черно-белой полицейской машине.

– Некоторые думают, что в футболе главное сила. Я же думаю, что в любом деле на первом месте ловкость и быстрота. Не надо быть похожим на гориллу, чтобы метко кидаться мячом в ресивера[9], – пожал плечами Билл Доббс, бросив мимолетный взгляд на широченные плечи напарника. – А вы всегда такой зануда, лейтенант?

– Почти, – сказал Джек Томпсон, садясь за руль. – И у меня есть одно условие. Если ты хочешь работать вместе со мной…

– То я не должен мешаться под ногами, когда вы начнете стрелять? – невинно поинтересовался Билл. – Я угадал?

Томпсон неопределенно хмыкнул и повернул ключ зажигания.

– Вы забыли про второе условие, лейтенант, – добавил Билл.

Джек вопросительно поднял брови.

– А как же насчет того, что я не должен задавать дурацких вопросов?

– Это относится к первому условию, – буркнул Томпсон. – Я не люблю, когда у меня мешаются под ногами вообще. И когда я стреляю, и во все остальное время.

– Понятно, – кивнул сержант. – Признаю, это выходит за рамки обычных кинематографических шаблонов. Это, пожалуй, даже пробный мяч в «дом» «Золотого глобуса»[10]…

Томпсон ничего не ответил.

– И куда мы едем, шеф? – через некоторое время спросил Билл, которому надоело сидеть без дела и рассматривать одинаковые стены серых домов Квинса, проносящихся мимо.

Томпсон молчал, сосредоточенно крутя баранку.

– Подозреваю, что вы сейчас думаете…

Лейтенант резко вдавил в пол педаль тормоза.

– Слушай, всезнайка! – зарычал он. – Ты, похоже, лучше меня знаешь, кто я, что я и зачем я живу на этом свете! Но это, черт побери, никоим образом не твое дело! И какого дьявола ты вообще свалился ко мне на голову? Ты можешь хоть на секунду заткнуться?!

– Могу, – спокойно кивнул головой сержант. – Но вышестоящее начальство приказало мне довести до вашего сведения суть задания, и я просто искал подходящий момент. А относительно того, что я много знаю о вас… Просто образ крутого полицейского давно смоделирован кинематографом и накрепко впечатан в сознание всех американцев поголовно. Вы же – простите, сэр, – самый что ни на есть типичный образчик того самого одинокого ковбоя, который только и занимается тем, что выбрасывает плохих парней из окон небоскребов на крыши автомобилей, специально именно для этого поставленных внизу.

Томпсон обалдело смотрел на своего напарника. А тот невозмутимо крутил на пальце брелок в виде старинной бобины для кинопленки с надписью «100 лет американскому кинематографу» и что-то напевал себе под нос, глядя в окно.

– Ну ты даешь, парень, – наконец покачал головой Томпсон, снова заводя машину и трогаясь с места. – И какого черта ты делаешь в полиции? Тебе бы в университете преподавать киноведение или еще что-нибудь в этом роде…

– На кой черт мне университет? – пожал плечами Билл. – Мне нравится в полиции. А играть в американский футбол и смотреть фильмы, валяясь дома на диване, я могу и без университета.

– Не понимаю я тебя, – покачал головой Томпсон. – Хотя каждому свое. Ну и что там у нас за задание?

– Проще простого, – сказал сержант. – Вы, наверное, слышали про Кинопалача?

– Того, что отрезает головы людям в кинотеатрах?

– Про него самого, – кивнул сержант. – Так вот, сэр, это наш клиент.

Томпсон присвистнул.

– Так этого придурка уже с полгода не может поймать вся полиция Квинса!

Билл вздохнул.

– Похоже, сэр, что с сегодняшнего дня ко всей полиции Квинса прибавились мы с вами.

– И теперь мы, как пара идиотов, должны таскаться по кинотеатрам и ждать, пока Кинопалач не соизволит в нашем присутствии смахнуть чью-то голову гитарной струной? – мрачно поинтересовался Томпсон.

– Похоже на то, сэр, – вздохнул Билли.

– Понятно. Чего-то в этом роде я и ожидал. Шеф не дурак, ловко придумал надежный способ отделаться от неудобного сотрудника.

– Но это все-таки лучше, чем, например, в поисках чужих скелетов ползать по канализации, как Дензел Вашингтон во «Власти страха», рискуя получить кирпичом по башке.

– Так-то оно так, – повел плечами Томпсон. – Но я шел работать в полицию не для того, чтобы просиживать форменные штаны в кинотеатрах.

– Я тоже ненавижу кинотеатры, – кивнул Билл. – Гораздо приятнее смотреть фильмы лежа дома на диване, задернув черные шторы на окнах и нацепив на голову наушники.

– Да ты, братец, серьезный киноманьяк, – усмехнулся Томпсон.

– Именно поэтому меня и определили на это задание, – усмехнулся в ответ сержант. – Но, в конце концов, у каждого человека есть хобби. И в моем случае оно достаточно безобидное.

– Возможно, наш маньяк считает то же самое про себя, – сказал Томпсон, выкручивая до отказа руль, чтобы не наехать на бросившуюся под колеса бродячую собаку.

– А у вас есть хобби, лейтенант? – спросил Билли.

– Лучше всего я себя чувствую, когда веду машину, – ответил Томпсон после минутной паузы. – Может, это и есть мое хобби.

Сержант бросил взгляд на смазанную от бешеной скорости серую ленту зданий за окном автомобиля и с сомнением покачал головой.

– Вряд ли это есть хобби – искать собственную смерть, – сказал он. – Может, таким образом вы пытаетесь что-то забыть, лейтенант?

Томпсон ничего не ответил. Его остановившийся взгляд был прикован к дороге, несущейся навстречу автомобилю. Сержант Доббс, похоже, понял, что перегнул палку, и виновато замолчал.

Когда молчание в салоне автомобиля стало звенящим, он все-таки решился раскрыть рот:

– Сегодня наше дежурство в кинотеатре «Аризона», который около аэропорта Ла Гардия…

Его резко вжало в сиденье. Автомобиль, повинуясь железной руке Томпсона, прыгнул на противоположную полосу, развернувшись в прыжке на сто восемьдесят градусов, и помчался вперед, воя сиреной и едва не поддавая передним бампером слишком медленно уступающие дорогу попутные машины.

– Это еще вопрос, кто из нас маньяк, – пробормотал сержант, вытирая платком пот со лба. – Конечно, если кто-то решил срочно отправиться к Создателю, то это его личное дело. Я то тут при чем?

Томпсон ничего не ответил. Полицейский автомобиль, завывая сиреной, мчался по направлению к аэропорту.

* * *

Кинотеатр «Аризона» напоминал текстильную фабрику времен Великой депрессии, в стены которой вставили вывалившиеся кирпичи, из крыши выломали трубы, а потом все это дело покрасили в веселенький канареечный цвет и, привинтив над входом жестяной бюст ковбоя Мальборо на фоне карты Большого каньона, окрестили сие произведение громким именем западного штата.

Сержант Доббс вылез из остановившейся на задворках кинотеатра машины и незаметно поправил свой «бульдог», висящий в кобуре под джинсовой курткой. Еще в дороге он робко намекнул Томпсону, что, мол, неплохо было бы сменить маскировку, ибо маньяк, коли таковый все ж таки окажется в кинотеатре, вряд ли станет резать кого-либо в присутствии полиции. На что Томпсон остановил машину на обочине и, молча вытащив из багажника сумку с одеждой, залез обратно в машину и начал переодеваться. Доббс, подивившись про себя подобной предусмотрительности со стороны коллеги, достал с заднего сиденья свою сумку и переоделся тоже.

От острого глаза Томпсона не укрылся футбольный мяч, покоящийся на дне спортивной сумки напарника.

– Все свое ношу с собой? – хмыкнул Томпсон. – И после дежурства у тебя еще остается желание тренироваться?

– Каждый снимает стресс как может, – улыбнулся Доббс, задергивая молнию сумки и забрасывая ее на плечо.

– Ты собираешься переться с сумкой в кинотеатр? – удивился Томпсон.

– Нет, оставлю на заднем сиденье клубный экземпляр стоимостью в пятьсот баксов, – съязвил Доббс. – К тому же в ней, как вы заметили, лежит мяч с автографом, который сам по себе, без мяча, стоит минимум тысячу.

Томпсон мысленно покрутил пальцем у виска и по обыкновению промолчал. По-прежнему молча, он сунул руку за отворот джинсовки, расстегнул кобуру, вытащил свою любимую «беретту», проверил наличие патрона в патроннике, щелкнул предохранителем, вернул пистолет на место и вылез из автомобиля. Напарник последовал за ним.

– Круто, – сказал Доббс, окинув взглядом желтые стены кинотеатра. – Сарай со стереозвуком. Надо быть действительно настоящим маньяком, чтобы смотреть фильмы в таком свинарнике…

Томпсон широким шагом обогнул угол «свинарника» и направился к кассе, в которой ему при виде его жетона без лишних вопросов выдали два билета в ВИП-зону.

– Э… Прошу прощения, сэр, – подал голос сержант, следующий в кильватере у Томпсона, быстро идущего по направлению к залу. – А откуда вы знаете, что маньяк режет народ именно в ВИП-зоне? Вы все-таки ознакомились с делом?

– Если он Киноманьяк, значит, он любит смотреть кино, – не оборачиваясь, буркнул Томпсон. – Я думаю, что он сочетает приятное с… приятным. Иначе бы он занимался своим делом где-нибудь в парке или в подворотне. Никакой маньяк не будет делать то, что ему не нравится. Это понятно и ежу, и мне не надо знакомиться с делом, чтобы понять очевидное.

– Возможно, что вы и правы, сэр, – вздохнул Билл Доббс.

…Это был самый что ни на есть обычный кинотеатр, возможно, действительно когда-то в далекой юности бывший текстильной фабрикой. В воздухе до сих пор носился едва уловимый запах крашеной материи. Хотя, может быть, так пахли новые, видимо, только что установленные мягкие кресла для зрителей.

Перед началом сеанса Томпсон окинул зал цепким профессиональным взглядом, особенно ВИП-зону. Напарник не сообщил ему ничего, чего бы он не знал сам. Плохим бы он был специалистом, если б не читал газет и не был в курсе недавних происшествий. А уж дело о Киноманьяке газетчики замусолили до дыр, потому Томпсону действительно не нужно было углубляться в детали – журналисты описали все подробности почище любого самого дотошного детектива.

Искомый тип убивал людей в темном кинозале, набрасывая им на шею гитарную струну и отрезая голову. Надо было быть человеком недюжинной силы, чтобы совершить подобное.

Убийства совершались бессистемно и хаотично. То ни одного в течение квартала, то два или три подряд за месяц. И – ни малейшей зацепки. После сеанса народ выходил из зала, а один из зрителей оставался на своем месте в комфортном кресле ВИП-зоны, с уродливым, пропитанным кровью комком ваты на плечах вместо собственной головы. После сеанса народ обычно скорее бежит к выходу, не обращая внимания на соседей и щурясь после темноты зала от яркого света ламп. Потому и вполне объяснимо, что чаще всего обезглавленные трупы находили уборщики, собирающие с пола пакеты от попкорна и пустые бутылки от кока-колы. Единственное – маньяк частенько убивал людей в кинотеатрах повторного фильма, видимо, как и многие другие американцы, любил пересматривать старые картины. Но и это не было зацепкой. Убийства случались и на премьерах. Но сегодня Джек решил начать именно с маленьких кинотеатров, в которых любители старого кино и просто люди, не знающие куда себя деть в середине дня, пересматривают картины прошлых лет…

Сегодня зал был заполнен меньше чем на четверть, что и неудивительно – фильм, указанный в афише, прошел в большом прокате давным-давно.

Окинув зал быстрым взглядом, Томпсон быстро вычислил потенциальных «клиентов» – здоровенного работягу в рубашке с закатанными рукавами и рваным шрамом через все предплечье и коренастого мужчину в кожанке, с колючим взглядом и большими кистями рук, затянутыми в толстые кожаные перчатки, на которые так удобно было бы наматывать тонкую гитарную струну.

Томпсон опустился в мягкое кресло, сунул руку под куртку, расстегнул кобуру и скучающе уставился на экран, не забывая время от времени поглядывать на затылки подозреваемых. Привычка наблюдать за несколькими объектами одновременно за много лет превратилась в неотъемлемый элемент работы профессионала.

…Это был «Сладкий ноябрь».

Джек Томпсон очень редко ходил в кино и почти не смотрел видеофильмов дома. Да и где набраться времени на все это при такой работе? Хотя, положа руку на сердце, с тех пор как Томпсон потерял семью, он старался жить так, чтобы у него вообще не было свободного времени. Так было намного легче.

Но сейчас на экране была молодая Шарлиз Терон, которая чем-то напомнила ему… нет, слава Создателю, не жену. Когда-то давно, еще в школе, в соседнем классе училась Кэтти Ларсон, первая ребячья любовь тогда еще мелкого и сопливого Джека, к которой он так и не решился подойти. Вполне вероятно, что у подавляющего большинства мужского населения земли в далеком детстве или в юности было что-то подобное, и потому созданный Голливудом образ женщины-ребенка в лице Шарлиз Терон в свое время стал столь удачно продаваемым, собирая на все ее фильмы полные залы.

Но сейчас размокший от мелодрамы зал не думал о деньгах. В соседнем кресле затуманенными мечтой глазами смотрел на экран непобедимый квотербек Билл Доббс. И Томпсону тоже сейчас невольно думалось о чем-то хорошем и недоступно прекрасном. Не зря же Голливуд называют фабрикой грез.

– Ей-богу, сейчас он ей вставит!

Громкий голос шел от затылка развалившегося в кресле габаритного рабочего, по-прежнему фиксируемого взглядом Томпсона.

Зал напрягся. Второй затылок, принадлежащий коренастому мужчине с кожаными руками, резко подался вперед, как подается вперед голова ягуара перед броском.

– Ну и козел, что не вставил, – разочарованно протянул рабочий. – А может, у него не стоит? Или он гомик?

Женский голос в зале хихикнул нервно и заискивающе. Рабочий вытянул шею, но в темном зале было не разобрать, где находится источник хихиканья, и потому, воодушевленный признанием хам продолжил во всеуслышание комментировать происходящее на экране.

– Не, ну точно гомик, – громко произнес он, уже явно играя на публику. – Перевелись в Америке настоящие мужики. Как есть говорю, перевелись.

– Козел! – еле слышно прошипел рядом сержант. – Тебя б сейчас по башке дубинкой – и в камеру на пару деньков, чтоб гонору поубавилось. Скотина.

Томпсон напрягся. Мужчина в кожанке шел по проходу, направляясь к ряду, в котором сидел рабочий. Нет, к ряду сзади него!

Лейтенант пихнул локтем напарника и скрестил руки на груди так, что в одной из ладоней оказалась рукоять спрятанной под курткой «беретты». Даже и при включенном свете такая поза смотрелась бы со стороны вполне невинно.

Мужчина в коже наклонился над плечом рабочего.

– А?! – громко спросил тот. – Это ты мне?

Мужчина что-то говорил рабочему на ухо. Одна из его больших кистей плотно лежала на плече возмутителя спокойствия.

– А… не… да я не… это…

Томпсон отпустил рукоять пистолета и расслабился. Если б мужчина в коже хотел убить, он давно бы это сделал.

Рабочий присмирел и как-то сдулся, став чуть ли не вдвое у́же в плечах. Над его ушастой головой маячил точеный силуэт немного вытянутой головы кожаного мужчины.

– Бывают же на свете козлы! – прошептал сбоку сержант. – А все же интересно, что ему тот мужик сказал?

…Шарлиз Терон плакала навзрыд. Плакал ее парень. Где-то в зале шмыгали носом зрители. Даже у Томпсона защипало в носу. Это всегда грустно, когда плачет обиженный ребенок…

– Мама, а почему плачет дядя?

В спинку кресла Томпсона застучали детские ботинки.

– У дяди девушка умирает, – раздраженно ответил за спиной Томпсона женский голос.

– Ну и чего? – не унимался ребенок. – До этого он был крутой бизнесмен, а теперь плачет. Что ему, других девушек мало?

Томпсон резко обернулся.

– Мэм, пожалуйста, уймите вашего сына!

– Это же ребенок! Вы грубый и невоспитанный мужлан! – громко констатировала мэм. После чего неохотно добавила: – Беби, пожалуйста, веди себя потише.

Маленькие каучуковые подошвы продолжали колотить в спинку кресла Томпсона. Беби было скучно.

– Мама, а почему этот дядя внизу такой грубый? У него тоже с девушками проблемы?

– Вот поэтому я и не хожу в кинотеатры, – глядя перед собой, прошептал сержант Доббс.

– Понимаю, – буркнул Томпсон.

По экрану пошли титры, под потолком вспыхнул свет. Томпсон встал, сфотографировал взглядом лица кожаного мужчины и вполне живого рабочего и в весьма скверном расположении духа направился к выходу.

– Ну и как вам кино, сэр? – уже на улице спросил его шагающий рядом Доббс.

– Не понимаю, какого черта люди вообще ходят в кинотеатры? – буркнул Томпсон, открывая дверь машины. – Китайская пытка.

– Людям нравятся большие экраны, – пожал плечами сержант.

– Тебе лучше знать, – сказал Томпсон, трогаясь с места. – И что теперь по плану?

– Наверное, пара гамбургеров с колой, а потом – еще один сеанс повторного фильма в Киноцентре Вашингтона.

– Надеюсь, хоть там публика будет поприличнее, – проворчал Томпсон.

…Киноцентр имени Джорджа Вашингтона был огромным и до боли респектабельным строением, умудряющимся сохранять приличествующую имени солидность. За громадными стеклянными витринами фасада выстроились десятифутовые фигуры-манекены вечных звезд американского кинематографа, приветливо улыбающиеся пластиковыми ртами проходящим мимо потенциальным посетителям кинотеатра. У массивных, выполненных под старину дверей входа степенно суетился открывающий-закрывающий их шестифутовый швейцар с такой же точно улыбкой на лице, как и у застывших за стеклом манекенов.

Парковка у кинотеатра, размером мало не с футбольное поле, была забита «линкольнами», «лексусами» и «мерседесами» с редкими вкраплениями «феррари» и «ламборджини».

Оставившие свой полицейский «форд» за пару кварталов от киноцентра, Томпсон и Доббс в своих джинсовках смотрелись несколько импозантно на фоне входящих в здание джентльменов в черных костюмах, увешанных бриллиантовыми часами, бриллиантовыми заколками для галстуков и бриллиантовыми женщинами, сверкающими, как рождественские елки.

– Нас туда без значков точно не пустят, – хмыкнул Томпсон.

В ответ Доббс кивнул на мужчину, вылезающего из «лексуса» последней модели. На мужчине не было бриллиантов. На нем был сильно потрепанный джинсовый костюм и стоптанные кроссовки.

– Здесь тоже всякого-разного народа полно, – сказал сержант. – Сейчас модно пересматривать старое кино. Правда, я очень сомневаюсь, что здесь будет лучше, чем в «Аризоне».

Кинозал был огромен. Томпсон сразу понял, что ловить здесь маньяка надо минимум с ротой полицейских, желательно усиленной парочкой отрядов «SWAT»[11]. Но работа – есть работа, и Томпсон уселся в кресло, по привычке все же сканируя взглядом доступное для обозрения пространство. Один раз ему показалось, что рядов на пятнадцать-двадцать пониже того места, где сидел он, мелькнул знакомый узкий затылок. Джек прищурился…

– Разрешите?

Перед глазами Томпсона образовался Живот, туго облепленный полами дорогого черного пиджака.

Томпсон привстал, пропуская стремящийся к своему месту Живот. Живот поднатужился, проехался пахнущим смесью пота и «Картье» пиджаком по лицу лейтенанта и облегченно плюхнулся рядом, спихнув при этом локоть Томпсона с подлокотника его кресла. Сбоку у Живота имелась рука толщиной с ногу Джека, к тому же занятая ведром попкорна величиной с бачок для мусора. Так что одного подлокотника ей было явно мало.

Наверху у Живота торчала небольшая лысая голова.

– Извините, – сказала голова, но подлокотник не освободила.

Томпсон поиграл желваками и ничего не ответил.

Слева от него шипел Доббс, пытаясь что-то разглядеть внизу в мягко гаснущем свете ламп.

– Что у тебя там? – спросил Джек.

– Эта жирная свинья наступила мне на ногу, – прошипел сержант.

– Теперь тебе точно придется покупать ботинки разного размера, – посочувствовал Томпсон. – Зато, если ты надумаешь бросить американский футбол и заняться плаванием, то можно будет запросто обойтись без одной ласты.

Справа послышался сочный хлопок ладонью по губам, сменившийся хрустом и влажным чавканьем. Это Живот закинул в голову порцию попкорна.

– О, господи, – простонал Томпсон, которому вдруг разом расхотелось шутить.

По экранному небу полетел смешной маленький самолет, и два пацана завороженно смотрели вверх, мечтая о том, как они совсем-совсем скоро станут настоящими летчиками.

Вдруг голова справа перестала чавкать и повернулась к Томпсону.

– Вы раньше видели этот фильм, – спросила голова.

– Нет, – с металлом в голосе ответил Томпсон.

– О, в таком случае вы получите незабываемое наслаждение, – обрадовалась голова, мягко трогая при этом Томпсона за рукав оплывшими пальцами руки. – Смотрите, сейчас папаша вот этого ребенка…

– Мистер, давайте просто смотреть фильм, – жестко сказал Томпсон. – И желательно молча.

Голова обиженно булькнула проглоченным концом предложения, после чего отвернулась и ожесточенно зачавкала, горстями черпая попкорн из ведра и просыпая при этом некоторое количество невидимых в темноте комочков сушеной кукурузы на брюки Томпсона. Джек чувствовал, как стучит по его ноге невидимый дождь при каждом зачерпывании, и слышал, как падают на пол набитые воздухом кукурузные зерна, сопровождаемые громким чавканьем соседа, заглушающим громовые раскаты стереозвука.

Томпсон обернулся. Зал был заполнен до отказа, пересесть было решительно некуда. Мода в Америке – страшная сила…

– Ты знаешь, иногда мне очень хочется убить человека, – задумчиво произнес лейтенант Томпсон. – Причем совсем не преступника.

Доббс сидел уставившись в экран. На его бледном в призрачном свете экрана лице не отразилось ничего.

– Терпи, коллега, – прошептал он, не отрываясь от экрана. Томпсон понял, что и напарник ни черта не воспринимает из того, что происходит на экране, и просто еле-еле сдерживается, чтобы не вытащить свой «бульдог» и не разрядить барабан в жирное брюхо чавкающего справа зрителя…

Фильм кончился. По экрану пошли титры. Под потолком зажглись фигурные люстры. Зал разразился аплодисментами. Некоторые зрители аплодировали стоя.

– А знаешь, – громко сказал Томпсон, поворачиваясь к Доббсу. – Одно время я был в командировке в России. Так там их полицейский может запросто вытащить дубинку и огреть по горбу любого придурка, жрущего попкорн и треплющегося во время сеанса. И ему за это ничего не будет.

– Здорово, – мечтательно отозвался Доббс. – Какая мудрая и продвинутая страна.

Увенчанный головой Живот возмущенно фыркнул, но поспешил, на всякий случай, резво вытащить себя из кресла и ринуться вниз по проходу, расталкивая напопкорненным брюхом степенно плетущихся к выходу зрителей…

– Надеюсь, на сегодня это все? – мрачно спросил Томпсон, выруливая из подворотни на шоссе.

– Не совсем, – кисло улыбнулся сержант. – Последний рывок, сэр. Кинозал при Музее современного искусства. Там обычно крутят так называемые «фильмы не для всех».

– «Не для всех» – это для кого? – настороженно спросил лейтенант.

– Вы правильно поняли, сэр, – с несчастным лицом произнес сержант Доббс. – Бывшие интеллигентные люди, шизофреники от живописи, кино и скульптуры и просто люди со съехавшей крышей. Можно после сеанса увозить в участок сразу всех – каждый второй без сомнения будет маньяком.

– Неисповедимы пути наши, – хмуро произнес смирившийся с судьбой Томпсон. – Надеюсь, на этом и закончится это проклятое дежурство.

Кинозал при Музее был из того же стада, что и «Аризона», только другой масти. На этот раз убитое временем здание выкрасили в иссиня-жуковый цвет, а проблему рекламы решили довольно просто. По черной стене намалеванные автомобильной краской тянулись громадные, на удивление ровные и четкие белые буквы.

– «Закон проклятого» – прочел Томпсон. – Понятно. И просто. Перед каждым новым фильмом старое название замазывается черной краской, а поверху пишется новое. И сегодня, судя по названию, мы попали на конкретную ерунду.

– Необязательно, – отозвался Доббс. – Здесь крутят всякое. От откровенной чернухи до подлинных, но спорных шедевров. Причем впервые. Прокрутят пару раз – и ждут реакции критиков. Как правило, неофициальной. Кстати, пробные показы «Спасения» и «Сплошной кровавой линии» были именно здесь.

– А это о чем? – спросил Томпсон, кивнув на надпись.

– Понятия не имею, – пожал плечами сержант. – Говорят, кто-то продал обалденный сюжет чуть ли не самому Спилбергу, тот снял картину, а теперь опасается выпускать ее на широкий экран.

– Угрохал кучу денег, не просчитав результата, а теперь боится? – усомнился Томпсон, привычно паркуясь на задворках кинотеатра возле унылого ряда мусорных баков.

– Ему-то что, Спилбергу-то? – хмыкнул Доббс. – Теперь он может себе позволить работать ради искусства. Подумаешь, пара десятков миллионов. Настоящий художник работает ради самой работы. Чистый дзен. Путь ради пути, а не ради конечной цели.

Томпсон покосился на напарника и вылез из машины…

В помещении кассы стояла очередь человек в двадцать, при виде которой Томпсон сразу же вспомнил слова сержанта насчет того, что каждый второй посетитель этого кинотеатра потенциальный убийца.

Половина очереди дымила, зажав в желтых зубах тлеющие «бычки». Те, кто не носил бандан с костями-черепами и татуировок с той же тематикой на обнаженных до плеч руках, были либо в черных плащах а-ля Джек потрошитель, либо в кожаных «косухах», под которыми так удобно прятать маленькие израильские «Узи». Обещанной Доббсом творческой интеллигенции, во всяком случае такой, какой себе представлял ее Томпсон, не наблюдалось вовсе. Зато в воздухе тесного помещения наблюдался устойчивый плотный туман с характерным запахом марихуаны.

Как только напарники переступили порог, очередь, как по команде, повернула головы в их сторону.

– Копы, – презрительно скривился квадратный молодец латиноамериканской наружности, длинно сплюнув на пол, и вся очередь, как по команде, отвернулась. Причем никто даже не предпринял попытки избавиться от дымящегося «косяка».

– Это и есть столпы живописи и скульптуры? – буркнул Томпсон через плечо.

– Вы ж сами сказали – неисповедимы пути и все такое. Что мешает этим людям в свободное время заниматься искусством?

– Никак не пойму. Ты или придуриваешься, или одно из двух, – раздраженно сказал Томпсон, направляясь к хвосту очереди.

– Простите? – не понял Доббс, но Томпсон не стал распинаться перед коллегой насчет тонкостей русского фольклора, почерпнутых им в относительно давней командировке, о которой он надеялся когда-нибудь все-таки забыть. Он просто пристроился в хвост очереди, мысленно поставив профессиональный крест на предстоящем славном окончании дежурства. Томпсон знал по собственному многолетнему опыту – так называемая «творческая интеллигенция», составляющая зрительский состав кинотеатра, имеет и успешно применяет на практике особый жестовый код, позволяющий мигом оповестить окружающих собратьев по ремеслу о присутствии в близлежащем пространстве представителей закона.

Внутри кассы сидела леди, сильно смахивающая лицом на старого бульдога.

– Все билеты распроданы, – пролаяла она в лицо Томпсону на его вопрос насчет двух билетов в ВИП-зону.

Томпсон мощным телом навалился на окошко кассы и надавил взглядом, подкрепив давление полицейским значком.

– Билетов нет! – нервно дернула отвисшей щекой кассирша.

– Поищите! – прорычал Томпсон. Плексигласовое окошко кассы жалобно затрещало.

Не выдержав давления, леди суетливо задергала руками и с искаженным от гнева лицом швырнула-таки чуть ли не в лицо Томпсона два билета.

– Пора б уж департаменту озаботиться такой ерундой, как билеты для сотрудников, выполняющих особое задание, – сказал Доббс по пути к демонстрационному залу, с завистью косясь на широченные плечи Томпсона.

Томпсон по обыкновению промолчал…

Против ожидания, зал оказался вполне приличным. Сказать более – Киноцентру имени Вашингтона он уступал лишь отсутствием люстр под потолком и размерами зала. Удобные, высокие кресла, приподнятые друг над другом как раз так, чтобы зрителю не мешал затылок впереди сидящего. Современный широкий экран и объемный звук, судя по тихой музыке, льющейся из встроенных в стены динамиков. Разве что дизайнер несколько переборщил с темными тонами отделки. Темно-синее и черное преобладало в зале, и ярко-красные спинки кресел ничуть не освежали фон, скорее делая его еще более зловещим.

– Веселенькое место, – пробормотал Томпсон, пробираясь к своему месту.

Против ожидания, в зале никто не курил. Более того, здесь не наблюдалось ни детей, ни их мамаш, ни ведер с попкорном. Правда, потенциальных убийц было столько, что Томпсон даже не стал сканировать зал, а просто расслабился и утонул в мягком кресле, не забыв предварительно еще раз незаметно проверить, расстегнута ли кобура под курткой.

Зал заполнялся зрителями, грозя к началу сеанса забиться до отказа людскими телами…

Внезапно Томпсон напрягся.

Тремя рядами ниже к своему месту пробирался коренастый человек, большой, затянутой в кожу кистью руки сжимая спинки кресел верхнего ряда. Сжал – отпустил – перенес вперед вместе с квадратным туловищем – сжал снова…

Томпсон завороженно следил за плавным перемещением кожаной руки. Воздух вдруг стал плотнее, и в нем резко обострились все окружающие запахи. Но среди запахов человеческого пота, крашеной ткани и мытого с шампунем пола самым резким был запах смерти. Чьей-то скорой смерти.

Холод пистолета пробился через кожу кобуры и коснулся кожи под мышкой.

Свет стал медленно гаснуть. Томпсон дернулся было, собравшись вскочить и пересесть на пока еще свободное место впереди себя, чтобы лучше видеть потенциального убийцу, – но вовремя одумался. Судя по забитому до отказа залу, у места впереди хозяин имелся. Придет этот хозяин, начнет качать права, спугнет убийцу…

Томпсон снова расслабился и уставился на экран, прочно зафиксировав боковым зрением узкий затылок обладателя кожаных рук.

На экране широкими кровавыми мазками проходила жизнь парня из далекой России.

Что-то в душе Томпсона помимо воли начало съеживаться. С экрана знакомыми окнами старинных домов глядело Прошлое, о котором лейтенант так долго пытался забыть. Пусть чужое Прошлое, пусть придуманное сценаристом и режиссером, но места, по которым проходил главный герой картины, часто были теми же самыми, по которым рыскал когда-то Томпсон в поисках убийцы своей семьи…

Картина смазалась. С экрана в зал ворвалась Америка. С другой историей чьей-то жизни. Не менее кровавой, чем предыдущая.

Томпсон видел в жизни слишком много крови. Но почему же сейчас ненастоящая кровь, льющаяся на экране, заставила его вжаться в кресло и холодный пот, капающий со лба на глаза, так сложно стало вытирать трясущейся непонятно от чего ладонью?

Сержант Доббс оторвался от экрана и внимательно смотрел на напарника…

Проклятое чудовище снова шло по проходу, трогая длинными белыми пальцами спинки скамеек… Девочка. И ее мать, с легким испугом следящая за жутким человеком, идущим по церковному проходу. Такие знакомые… Такие похожие…

– Кто мог продать вам это? – прошептал Томпсон, впиваясь ломкими ногтями в непрочную ткань подлокотников.

Ответ пришел сам собой. Поверх экрана наложилась отчетливая картина. Начальник департамента полиции Тихуаны Алехандро Диас, дружески хлопающий по плечу известного своими темными делишками Уолла по кличке Мотор.

– Мерзавцы, – шептал Томпсон, кусая губы. – Какие мерзавцы…

Картина смазалась. Чудовище шло по проходу, приближаясь к жене и дочери Томпсона, готовясь убить их во второй раз…

– Ну че, мужики? Че тут было-то?

Прямо напротив Томпсона на свободное место впереди смачно шлепнулся Затылок. На этот раз наверняка принадлежащий представителю «творческой интеллигенции». Представителю весьма выдающегося роста.

Затылок представителя был широким и мощным, увенчанным настоящим произведением искусства. Высокий, изукрашенный светящимися в темноте красками гребень из волос качался из стороны в сторону в такт дерганьям Затылка, пытающегося выяснить у соседей, что произошло на экране за то время, пока хозяин Затылка шлялся неизвестно где.

– Не, ну, люди, ну правда, че там было-то?

Люди молчали. В гробовой тишине зал медленно надувался ненавистью, которой, будь она материальной, хватило бы на то, чтобы стереть с лица целого штата всю творческую интеллигенцию вместе с ее творчеством.

А на экране мерно цокали о пол церкви подкованные железом каблуки чудовища.

– Люди, ну совесть-то у вас есть? – возмущенно возопил хозяин Затылка.

– Да твою мать! – взвыл кто-то тремя рядами ниже. – Да пошли вы все, уроды, к чертовой матери!!! Да чтоб я еще когда согласился пойти в кинотеатр…

По проходу бежал коренастый человек, потрясая затянутыми в кожу кулаками. Но Томпсону было все равно…

Верхушка гребня колыхалась у самой верхней границы экрана, заслоняя искрящимся основанием все остальное. Но Томпсону было все равно.

Его рука, словно змея, медленно ползла под мышку. Туда, где в расстегнутой кобуре покоилась стальная машинка с набором маленьких свинцовых смертей в тяжелой рукояти. И одна из них сейчас обязательно, непременно должна была покинуть свое пристанище и обосноваться в затылке, украшенном высоким цветастым гребнем.

Потому что теперь Томпсону было все равно…

Что-то мелькнуло в воздухе – и внезапно цветной гребень исчез. На экране снова была Россия, и паренек в потертой куртке шел вдоль трамвайных рельсов навстречу чему-то важному для него и сценариста, укравшего Прошлое из тайных уголков души лейтенанта Томпсона.

Гребня больше не было. Не было и затылка. На месте и того и другого, набухая темным медленно оседал книзу большой ком ваты.

Томпсон медленно повернул голову налево.

Сержант Доббс зашнуровывал футбольный мяч. По боку мяча шла размашистая надпись: «Лучшему квотербеку с уважением от Энтони Хопкинса»[12]. Из неплотно затянутой кожаной щели торчал пучок волос, слабо светящихся в темноте.

На краешке кресла сержанта лежал брелок в виде старинной бобины для кинопленки с надписью «100 лет американскому кинематографу». Из бобины торчал кончик чего-то тонкого. Слишком тонкого даже для самой что ни на есть декоративной кинопленки.

– А вовремя смылся тот тип из отдела по надзору за полицией, – тихо сказал сержант, запихивая внутрь мяча светящийся пучок волос и затягивая последний узел. – Тоже нервы не выдержали.

Он невозмутимо положил мяч в сумку, взял в руки брелок и вытер кровь со струны о плечо трупа. Сосед слева от Доббса покосился на ком ваты, пропитанный кровью, улыбнулся одними губами и, сцепив пальцы на «косухе», расслабился в своем кресле.

Сержант Билл Доббс повернулся к Томпсону и прямо взглянул ему в глаза.

– Теперь вы понимаете меня, лейтенант? – спросил Доббс. – Иногда чаша терпения переполняется, и тогда просто нет иного выхода.

До рукоятки «Беретты» оставалось не более дюйма.

Рука Томпсона шевельнулась, преодолела этот дюйм и… застегнула кобуру.

– Теперь я понимаю вас, сержант, – сказал Джек Томпсон. – Но выход всегда можно найти. Например, пожертвовать большим экраном и просто смотреть фильмы дома.

На следующий день он подал рапорт о переводе из отдела по расследованию убийств на прежнее место работы.

А еще через три дня в небо взлетели ракеты, знаменуя начало Последней Войны человечества…

Дмитрий Силлов

За красивые глаза

Хыть. Хыть. Хыть…

Люк поморщился и натянул одеяло на уши. «Хыть-хыть» стало тише. Люк попытался снова заснуть, но надоедливые ритмичные звуки, хоть и по-тихому, но все-таки проникали под одеяло, прогоняя мягкую пелену сна, в которую Люк намеревался окунуться снова.

Тихо матерясь, Люк сполз с кровати и поднял жалюзи.

Старый, тощий, как собственная метла, дворник медленно удалялся вглубь улицы, сопровождаемый проклятыми «хыть», которые будили Люка каждое утро ни свет ни заря. Казалось бы, огромный подземный город со всеми удобствами, проживание в котором стоит немыслимых денег. Однако и здесь есть как богатые районы, так и бедные, в которых по стенам комнат бегают мутировавшие тараканы размером с портсигар, а по утрам назойливые дворники будят людей, выметая пыль и бетонную крошку, что постоянно сыплется сверху…

– Дьявол, – пробормотал Люк, мысленно разрывая дворника на куски жилистого мяса. – Нужно было не жаться и снимать квартиру со звуконепроницаемыми стеклопакетами.

Он тут же мысленно усмехнулся.

Неделю назад муж Алисии едва не организовал ему персональную жилплощадь размером метр на два, в которой окна не предусматривались вовсе, так как покойникам свет и свежий воздух не требуются по определению. Хорошо, что вообще удалось смыться. Хорошо и то, что безнадежно влюбленная Алисия, захлебываясь слезами и соплями, напоследок сумела передать любовнику пару тысяч старых долларов.

– Дорогой, – лепетала она, вздрагивая и оглядываясь по сторонам. – Возьми эти деньги и пережди какое-то время где-нибудь в безопасном месте. И не забудь дать мне знать, где ты находишься! Я непременно что-нибудь придумаю, чтобы мы могли видеться хоть иногда…

– Конечно, дорогая, – сказал Люк, тоже вздрагивая и оглядываясь по сторонам. – Непременно. Как только, так сразу.

Мокрая курица! Могла бы дать и побольше. Для ее муженька эти деньги – так, карманные расходы на день, а то и меньше. Могла бы уж раскошелиться, глядишь, не обеднела б. «Чтоб мы могли видеться хоть иногда…» Размечталась, дура патлатая.

Перед глазами Люка возник муж Алисии – кабан ростом под семь футов и в плечах примерно столько же. Бывший боксер-тяжеловес, по иронии судьбы ставший главой банды верхолазов, что выходят на поверхность и лазают по зараженным территориям штата в поисках добычи. Жуть! И как это Люк промахнулся и не выяснил заранее, кто муж этой идиотки с преданными коровьими глазами.

– Сука, – сказал Люк, надевая пальто. – Все они суки.

Автомат для продажи газет стоял за углом, но тех газет, которые требовалась Люку, в нем не было. Пришлось шлепать вдоль улицы по узкому тротуару минут пятнадцать, пихая плечами встречных прохожих, пока впереди не показался облезлый газетный киоск с таким же облезлым негром внутри него.

– Что, парень, – осклабился негр при виде Люка. – Опять за порнушкой?

Люк скривился и, ничего не ответив, протянул негру смятую купюру. Тот, продолжая лыбиться, словно рождественский гремлин, швырнул на прилавок заранее приготовленный бумажный пакет.

– Счастливо развлечься, дружище!

Люк кисло улыбнулся в ответ.

– Спасибо, Майк. В пятницу приготовь все свежее, как обычно.

«Дружище… Тоже мне, нашел приятеля, старый козел!»

Люк схватил пакет, сунул его за пазуху и зашагал прочь.

По пути домой он купил два истекающих подозрительным жиром гамбургера и бутылку колы. Похоже, в фастфудах опять вместо нормального мяса стали пихать в булки котлеты из мутантов, забитых на поверхности. Чертовски поганый завтрак, но раскошелиться на большее сейчас не позволяли финансы.

Люк проглотил последний кусок. Желудок дернулся и выдал наверх порцию горькой отрыжки.

– Чертова сука, – с душой сказал Люк, отпирая дверь квартиры. Скорее всего, это относилось к жадной жене бывшего боксера, нежели к двери с кривыми, непонятными рисунками граффити на обивке и постоянно заедающим замком.

В пакете были несколько газет и три журнала. Люк развернул первую попавшуюся газету. Ну да, как всегда на первой странице «История нашего города, или С чего все началось». Традиция. Даже читать не нужно, все вдолблено в голову еще в начальной школе. Тем не менее Люк по привычке пробежал глазами текст – вдруг что новое написали?

«В январе 1966 года был сдан в эксплуатацию сверхсекретный объект, подземная крепость НОРАД, командный центр воздушно-космической обороны североамериканского континента. На территории штата Колорадо, в толще горы Шайенн, на глубине шестисот десяти метров, в семи подземных пещерах высотой восемнадцать метров каждая, был возведен город общей площадью 9753 кв. м. Стальные здания города полностью экранировали электромагнитный импульс, возникающий при ядерном взрыве. Также подземный объект был полностью защищен от ударной волны установкой тысячи трехсот девятнадцати мощнейших амортизирующих пружин, а сложные инженерные системы обезопасили НОРАД как от теплового излучения, так и от радиоактивного поражения. В случае ядерной атаки подземная крепость, снабженная собственной электростанцией, защищенной вентиляционной системой, большими запасами воды, пищи и топлива, была способна существовать автономно более месяца без каких-либо контактов с внешним миром.

Создание командного центра, способного вместить полторы тысячи военных и гражданских лиц, состоящих на службе в вооруженных силах США и Канады, послужило началом строго засекреченной государственной программы «Крот». Целью программы было создание как можно большего количества подземных убежищ на североамериканском континенте. Предполагалось, что в случае ядерной войны либо иной глобальной катастрофы цвет нации выживет в подземных городах и даст начало новой цивилизации.

За полвека было выстроено более сотни подземных городов, способных вместить около миллиона человек. Постепенно к государственной программе подключился и частный капитал. Каждая серьезная компания была озабочена тем, чтобы ее бизнес не рухнул даже в случае ядерной войны, потому в течение многих лет корпорации тратили огромные средства на создание подземных заводов и жилых комплексов для своих наиболее ценных сотрудников и их семей.

Дорогостоящее строительство не раз ввергало в финансовый кризис не только Америку, но и весь мир. В семидесятых годах двадцатого века созданием надежных убежищ занялись и другие государства. Множество крупных подземных городов были возведены в России, Англии, Франции…»

– Что, впрочем, не помешало разразиться Последней Войне, – зевнул Люк, отбрасывая газету в сторону. – Все всё понимали, тем не менее какой-то придурок, несмотря ни на что, решил нажать красную кнопку.

Люк зевнул еще раз и пододвинул к себе стопку журналов – из тех, что выписывают и получают по почте в конвертах из плотной бумаги пожилые импотенты и престарелые вдовушки, желая вкачать в сморщенные вены немного адреналина. Дьявол его знает, почему старый негр называет это порнушкой. Вполне благообразно по сравнению с тем, что развешано на стенах школьных туалетов. Голые дамочки с черными квадратиками на интересных местах, мужики с такими же квадратиками, осторожно этих дам обнимающие. И тексты – достаточно фривольные, но не настолько, чтобы… И объявления на последних страницах.

«Моложавая дама из Нового города 50 лет желает познакомиться с состоятельным джентльменом…»

«Джентльмен из Старого города с нерастраченным душевным потенциалом ищет молодую, сексуальную, приятную в общении леди…»

«Очень красивая девушка двадцати лет 90/60/90/3 ищет богатого господина, желательно из Старого города, который…»

В общем, понятно. Бабы ищут денег, мужики ищут с кем бы переспать. Желательно тратя этих самых денег как можно меньше. Как правило, джентльмены, проживающие в центре богатого Старого города и дающие такие объявления, древние, как сам город, толстые и противные. Как и леди, кстати. Хотя изредка бывают исключения.

Люк перевернул страницу – и улыбнулся. Напечатали все же! Не зря-таки он битый час объяснял редактору, что мелкий шрифт должен стоить вдвое дешевле, а в глаза бросаться куда быстрее обычного.

В самом конце журнала, на самой последней странице мелким курсивом было набрано последнее объявление.

«Красивый молодой человек из Нового города ищет состоятельную леди для совместного отдыха и взаимного удовольствия». И номер телефона. И пятилетней давности фото Люка под ним.

Положа руку на сердце, за эти пять лет Люк не особенно изменился. Тот же искусственный загар, те же глаза, те же черные как смоль волосы, элегантно зачесанные назад. И о том, что они местами крашенные, состоятельным дамам знать вовсе не обязательно…

Телефон зазвонил нежно и мелодично. Люк отложил журнал и вздохнул. Вот оно. Какая-нибудь очередная скучающая сука с силиконовыми сиськами и оттянутой за уши немолодой кожей. Люк вздохнул снова и снял трубку. Ничего не поделаешь. Работа есть работа.

– Хэллоу, – сказала трубка. – Я смотреть ваше фото в журнале, и вы мне понравиться. Вы… оу, мы будем встретиться?

Люк еле слышно застонал.

– О’кей, – сказал он, раздумывая, сразу повесить трубку или все-таки подождать. Эти нелегальные эмигрантки с поверхности, получившие работу в кафе, очень любят изображать из себя дочек Рокфеллера. А как доходит до расплаты за бессонные ночи, а порой и дни, из ниоткуда появляется или муж, или любовник, или просто сосед с бейсбольной битой… Боксер-бандит снова возник в голове Люка, потирая друг о друга бесформенные кулаки, похожие на говяжьи окорока…

Ну уж нет! Хватит! Хватит изображать из себя влюбленного придурка, рассчитывая, что эти суки неизвестно куда денут своих мужей и вывалят перед ним свои миллионы. Лавочка закрывает кредит и переходит на наличные.

– О’кей, – сказал Люк снова. – Мои услуги стоят пятьсот старых долларов в сутки.

– Вау, – сказала трубка. У нее был несколько резкий, но довольно-таки приятный голос. – Я надеяться, что вы оправдать эти деньги. Я буду в девятнадцать часов в сквере у собор Святого Доминика. Как вас зовут?

– Люк, – сказал Люк.

Трубка прыснула. И еще несколько секунд из нее неслись звуки, будто на другом конце провода хохочут, зажимая рот ладонью.

– А вас? – спросил Люк, когда ему надоело слушать приглушенные всхлипы.

– Татьяна, – влажно сказала трубка.

– Та-ть-я-на.

Люк покатал на языке непривычное имя. Сразу вспомнился двухсотлетней давности фильм и Лив Тейлор на коньках, в чем-то длинном, смешном и черном, похожем на монашескую рясу.

Люк поскучнел окончательно. Эмигранты из бывших русских кварталов – это всегда мафия. Но с другой стороны, пятьсот в день… Какая хорошо оплачиваемая работа без риска?

– Как я вас узнаю, – спросил он.

– Это я вас узнаю, – сказала трубка. – Но чтоб не потеряться – я есть буду на красный электроцикл «Апоклепс», номер…

«Продешевил», – с тоской подумал Люк.

– До встречи, – нежно сказал он и повесил трубку.

* * *

…Она действительно приехала на «Апокалипсисе». И у нее были длиннющие ноги, огромные глаза, роскошные волосы, обтягивающее черное платье и рвущаяся наружу из-под платья великолепная грудь.

– О, господи, – пробормотал Люк, потом мысленно перекрестился, одернул свой почти новый пиджак, подаренный кем-то из бывших пассий, облизнулся и уверенным шагом направился к девушке.

Ей было не больше двадцати пяти. Ну, может, двадцать шесть. Подойдя ближе, Люк представил ее голой в постели и тут же похвалил себя за то, что сегодня он выбрал из своего гардероба пиджак подлиннее.

– Хэллоу, – сказал Люк и мягко улыбнулся.

– Хай, – улыбнулась она. – Садись.

Кожаное сиденье мягко приняло в себя несколько напряженную спину Люка.

– И куда мы поедем?

– Ко мне, куда же еще? – удивилась она. – Кстати, вот твои деньги за сегодняшний день.

«Парень, похоже, ты попал в сказку», – подумал Люк, пряча пачку старых долларов во внутренний карман и скользя взглядом по длинным ногам, жмущим на педали. Полы пиджака уже не спасали.

Она перехватила его взгляд и усмехнулась.

– Ты меня хотеть?

– Да, – влажно сказал Люк и так же влажно попытался заглянуть ей в глаза. Он знал, что бабам почему-то больше всего нравятся его глаза. И только потом развитые каждодневными упражнениями бицепсы и задница.

– Все мужики меня хотеть, – сказала она и надела темные очки, хотя сегодня искусственное солнце жарило не так уж сильно.

«И эта тоже сука, – подумал Люк, откидываясь на сиденье. – Но какого черта такая красивая и богатая сука знакомится по объявлениям?»

– У тебя красивый глаза, – сказала она, словно в ответ на его мысли. – Мне нравятся мужики с красивый глаза.

Люк мысленно усмехнулся. Да уж, что есть – то есть, спасибо маме, предки которой были мексиканцами. По крайней мере теперь все понятно. Хорошо, что он додумался напечатать свое фото в этом поганом журнале…

Электроцикл мягко остановился, слегка вдавив Люка в кресло. Под ложечкой приятно заныло…

Чудеса продолжались. Хотя вряд ли это можно было назвать чудом. Само собой разумеется, что владельцы «Апокалипсисов» последней модели не живут в меблированных квартирках с рисунками граффити на дверях.

Это был трехэтажный особняк в самом центре Старого города – с колоннами, высокими окнами, стрижеными лужайками, небольшим парком и кирпичным забором с протянутой поверху колючей проволокой под током. Люк определил это по слабому гудению, после того как вышел из машины. Две телекамеры, торчащие над входом в особняк, подозрительно уставились на него.

– Проходи, не стесняйся, – сказала Татьяна, дергая Люка за рукав.

Двери распахнулись сами собой. За ними стоял высокий пожилой джентльмен в строгом черном костюме. В голове пожилого джентльмена, похоже, были вмонтированы такие же камеры, как и над входом. Глазки этих камер так же подозрительно уставились на Люка из-под тонких седых бровей.

– Это Люк, – просто сказала Татьяна. – А это Фредерик, наш камердинер.

Камердинер слегка кивнул, не сводя с Люка своих телекамер.

– Пошли-пошли.

Татьяна снова схватила Люка за рукав и потащила его вверх по устланной коврами широкой лестнице. Люк краем глаза отметил роскошное убранство холла, несомненно подлинники Пикассо, Дали и Миро на стенах, мягкие, ручной работы экзотические ковры, устилавшие лестницу… Но главное его внимание было занято длинными загорелыми ногами, перебирающими ступеньки перед его носом.

Наверху были двери. Ряд дверей вдоль коридора в последовательности дверь – картина – дверь – картина. Картины были великолепны, умопомрачительной цены, но тематика… В стиле «вот я лезу из могилы». Люк не любил модерн вообще, а уж все эти кишки, сердца и печени на красно-черном фоне… Ф-фу! И какому идиоту может такое нравиться? И ведь эти идиоты платят за этот идиотизм такие идиотски громадные суммы! Да если б у Люка были такие деньги…

– Что ты пьешь? – спросила Татьяна, открывая одну из дверей.

Сейчас Люк предпочел бы двойной виски.

– То же, что и ты, – сказал он.

– О’кей, дорогой.

Это была гостиная. Простая и скромная, размером с две Люковых квартиры, с мебелью из натурального ореха ручной работы и баром, величиной с витрину газетного киоска гремлина Майка. Бар медленно выехал прямо из стены, когда Татьяна нажала маленькую кнопку на пульте, который валялся на столе. Там еще было много кнопок.

«Интересно, что открывают остальные», – подумал Люк, принимая из рук Татьяны запотевший бокал и усаживаясь в кресло, выполненное в форме раскрытой ладони.

Она села напротив с таким же бокалом в руке.

– Неплохо, правда?

– Да уж.

Люк обвел глазами гостиную. Над ореховой мебелью на стенах висели головы чешуйчатых бизонов, крысособак, бронеопоссумов и разной другой крайне опасной живности с поверхности. На старинных шкафах, комодах и стеллажах стояли чучела мутантов поменьше. А еще здесь было оружие. Сабли, палаши, топоры, шпаги, копья добытчиков и старинные индейские луки, украшенные перьями кондоров. И ружья. Различных эпох и калибров, с оптикой и без таковой.

– Твой муж охотник? – осторожно спросил Люк.

– Он ученый, – сказала Татьяна, отчего-то опуская глаза. – Он всю жизнь изучать мутантов поверхности, их биология, психология и еще что-то. Не помню.

«Это хорошо», – подумал Люк. Ученых он представлял себе дохлыми мелкими очкариками, далекими от бокса и бандитского бизнеса.

– И не стоит больше вопросов, – сказала Татьяна. – Давай лучше за знакомство.

Люк усмехнулся, посмотрел на нее долгим взглядом и опрокинул бокал.

В горле взорвалась граната. Люк закашлялся и согнулся пополам.

– Что это? – прохрипел он.

– Спирт, – пожала плечами Татьяна, потом выдохнула и одним глотком осушила свою порцию. – Учись, тральщик.

Люк продышался, утер слезы и помаленьку перестал корчиться в мягкой ладони кресла.

«Чертова баба, – подумал он с восхищением. – Не завидую я ее очкастому мужу».

Тральщиками называли тех, кто впервые выходил на поверхность в составе очередной банды охотников за удачей. Они шли первыми, прокладывая путь остальным. И обычно первыми гибли в Полях Смерти или от зубов мутантов. Здесь, в подземном городе, «тральщик» значило «салага». Назови кто так Люка в мужской компании, он бы наверняка полез выяснять отношения. Ну почти наверняка. А здесь, в устах красавицы, «тральщик» прозвучало даже сексуально. Во всяком случае, так показалось Люку.

Он поставил стакан на столик, поднялся с кресла и, мягко обогнув кресло Татьяны, осторожно принялся массировать ей плечи.

Она чуть слышно усмехнулась.

– Тебе приятно?

– Неплохо для начала, беби. Но все это потом.

Она скинула с плеч его руки, встала со своего места, взяла пульт и одновременно нажала две кнопки.

Бесшумно отъехала в сторону панель, украшенная рогатой головой чешуйчатого бизона и старинным немецким штуцером.

За панелью был сейф.

– У нас не так много времени, беби, – сказала Татьяна, набирая код и поворачивая массивный стальной штурвал.

Тяжелая бронированная дверь плавно открылась. За ней были четыре полки. На одной из них внушительной стопкой лежали деньги. Разумеется, только старые доллары, ни единого НАД, которыми выдают нищенскую зарплату чернорабочим в Новом городе.

Рядом со стопкой лежал конверт.

Люк смахнул со лба капельку пота.

«Что здесь происходит, – забилась мысль под черепной коробкой. – Не пора ли тебе смываться?»

«Может быть, и пора, – ответил Люк сам себе. – А может, рискнем?»

Стопка была очень и очень солидной. Если купюрами по сотне, то, наверное, не меньше ста тысяч. Но Татьяна на деньги особого внимания не обратила. Она схватила конверт, надорвала, вытащила из него листок бумаги, прочитала, скрипнула зубами, скомкала и бросила в горящий камин.

– Что там? – спросил Люк.

– Я же просила не говорить вопросов, – почти выкрикнула она.

– Да пошла ты! – сказал Люк и направился к двери. Еще ни одной суке он не позволял на себя орать. Он взялся за ручку…

– Эй, подожди!

Он нехотя обернулся.

– Я хочу отсюда уехать. Ты поехать со мной?

– Нет.

– Почему?

У нее были умоляющие глаза. В мягком мареве внутренней подсветки сейфа плавали сто тысяч новых долларов. Люк решил, что не стоит переигрывать.

– Если ты мне платишь, это не дает тебе права…

– Извини.

У нее были чертовски обворожительные глаза.

– Если ты ехать со мной, этот деньги быть твоими.

– Хорошо, – быстро сказал Люк, отпуская ручку. – И куда ты хочешь уехать?

– Подальше. Как можно дальше отсюда.

– Это куда? – насторожился Люк.

– Сюда. Или сюда. Какая разница?

Она вытащила из конверта карту материка и несколько раз наобум ткнула в нее пальцем. К карте обычной канцелярской скрепкой была пришпилена пластиковая карточка. Люк глянул – и зажмурился.

Он читал в журналах о том, что Побережье через двести лет после окончания Последней Войны стало пригодным для жилья, и что богатеи помаленьку начинают вылезать из-под земли и строить там курортные охраняемые поселки. Но он и подумать не мог о том, чтобы выбраться из подземного города. Для этого нужна напрочь сорванная крыша, как у добытчиков, что лезут наверх, напялив на себя старый противорадиационный костюм и вооружившись прадедовской «Береттой». Или бронированный электроцикл пятого класса защиты с встроенной системой жизнеобеспечения, который стоит примерно как вся улица, на которой жил Люк.

Пластиковая карточка в руках девушки как раз и была ключом к такому электроциклу.

– И вправду, какая разница, – сказал Люк.

* * *

…Он поморщился от яркого света и открыл глаза. Сказка продолжалась. Луч света бил из большого открытого иллюминатора, в котором над серой скалой неподвижной картинкой зависла чайка. Татьяна спала рядом, по-детски подложив под щеку ладонь и смешно посапывая. Сейчас она действительно напоминала брошенного ребенка, которого некому защитить. В груди у Люка что-то шевельнулось. Он осторожно обнял девушку. Она вздохнула и уткнулась носом к нему в плечо.

«Ни черта не понимаю, – подумал Люк уже в который раз за эту неделю. – Сбежать от мужа-миллионера с парнем, с которым познакомилась по объявлению! За неделю проехать все Побережье, сменив полтора десятка дорогущих отелей в охраняемых поселках. Такое впечатление, будто мы убегаем от кого-то, кто наступает нам на пятки. Какой-то придурок ученый, подумаешь! Муж, надо же! Да он, поди, и не заметит за своими колбами и сушеными кузнечиками, что жена сделала ноги. Хотя кто его знает… Боже мой, до чего же она хороша! Поверить не могу, глаза ей мои понравились! Как вам это, леди и джентльмены?»

Татьяна потерлась носом о его плечо, тоненько чихнула и проснулась. Господи, какая у нее сейчас прелестная мордочка! В груди Люка снова что-то шевельнулось.

«Наплевать, – подумал Люк и осторожно поцеловал ее в нос. – Наплевать, даже если бы у нее было десять мужей и все боксеры».

Она забавно сморщилась и потерла нос тыльной стороной ладошки.

– Который час? – спросила она.

– Какая разница…

Он поцеловал ее в губы. Она ответила, прижавшись к нему всем телом.

«Господи, только бы не влюбиться», – подумал Люк.

– Господи, только бы не влюбиться, – еле слышно прошептала Татьяна, еще сильнее прижимаясь к нему.

Через секунду они стали одним организмом, живущим в нарастающем темпе страсти – сначала нежной и осторожной, а потом бурной, горячей и неистовой.

– Я люблю тебя! – закричала она, потом впилась губами в его шею и забилась в оргазме.

– Господи, спасибо тебе… – простонал Люк.

И тут в его голове взорвался огненный шар. Слишком горячий даже для самого сильного оргазма…

* * *

…Татьяна сидела в кресле, вертя в руках потный бокал. На дне бокала лениво каталась прозрачная жидкость.

– Ну что ж, неплохо. На этот раз ты продержалась неделю. На целых три дня больше, чем в прошлый раз. Ты делаешь успехи, девочка. Скоро я уже не буду давать тебе фору. Правда, до установленного срока тебе еще очень далеко. Твое здоровье.

Седой джентльмен в кресле напротив поднял бокал и, пригубив, поставил его на столик рядом. Татьяна подняла глаза.

– Фредерик, его мозги забрызгать мне все лицо! Еще немного, и ты бы снес заодно и мою голову!

– Неужели, дорогая?! Извини, старею, глаз уже не тот. Но, как говорят у вас на поверхности, уговор дороже денег. У тебя свои маленькие удовольствия, у меня – свои. И я по-прежнему не отказываюсь от своего слова – если ты сумеешь скрываться от меня со своим очередным любовником в течение месяца, я напишу завещание на твое имя.

– Это слишком жестоко, Фред, – сказала Татьяна. Голос ее слегка дрожал.

Джентльмен в кресле расхохотался.

– Мне тоже было больно, моя дорогая, увидеть тебя в объятиях того ублюдка… Как его звали? Ну того, первого? Которому я снес башку в том паршивом отеле, где вы трахались как сурки на вонючей койке? С твоей стороны это было не менее жестоко.

Он поднялся с кресла и, приблизившись к ней, взял ее двумя пальцами за подбородок. В лицо Татьяны мертво уставились две телекамеры, выглядывающие из-под тонких седых бровей.

– Тебе никогда не скрыться от меня! – прошипел он. – Никогда! А сейчас давай их сюда!

Губы девушки побелели. Она открыла маленькую сумочку и достала оттуда стеклянную баночку. На дне баночки лежало круглое глазное яблоко с тонкими оборванными нитями нервов и глазных мышц.

– А где второе? – деловито спросил седой джентльмен, принимая из ее рук баночку и заглядывая внутрь.

– Второе ты вышиб мне на лицо, – бесцветным механическим голосом сказала Татьяна.

– Ч-черт! Без второго глаза моя коллекция будет неполной.

Седой джентльмен нажал кнопку на пульте. Панель в дальнем углу комнаты отъехала в сторону.

За панелью был стеллаж, сверху донизу уставленный баночками, похожими друг на друга как близнецы. Все они были наглухо закрыты крышками, на которых аккуратно были наклеены этикетки с именами. Из каждой баночки на Татьяну смотрела пара заспиртованных глаз.

Седой джентльмен подошел к стеллажу.

– Как его звали? Люк? Так-так, где у нас тут «Л»?..

– Он, кажется, меня любил…

Ее голос был тусклым и мертвым.

– Любил? – переспросил Фредерик, перебирая баночки. – А ты его?

– Не знаю. Он был милым.

– Надо же, когда это вы успеваете? Так, вот оно, «Л». Дьявол меня побери, такими темпами скоро надо будет заказывать новый стеллаж! А ведь как хочется стать миллионершей, правда, девочка?

Он обернулся и удивленно вздернул брови.

– Ты что, решила остаться маленькой дешевой проституткой, сбежавшей с поверхности?

В лицо ему смотрело дуло его любимого карабина.

– Неужели ты думаешь, что если пристрелишь меня, то сможешь избежать электрического стула и заполучить все мое имущество?

– Я попробую.

Предохранитель щелкнул сухо и отрывисто.

– У тебя нет ни один экземпляр на букву «Ф», Фредерик. Без него коллекция точно будет неполной, – сказала Татьяна и нажала на спусковой крючок…

* * *

– …Ты чумовая девчонка, – сказал Ян и выбросил окурок в окно. – И у тебя чумовой электроцикл.

– А что тебе больше нравится?

– Одно дополняет другое, – сказал Ян и поцеловал ее в шею. – Не обижайся, ладно? Сам знаю, что я порядочная скотина. И за что только ты меня любишь?

Татьяна усмехнулась и свернула с шоссе на узкую грунтовую дорогу, ведущую к лесу, темному и мрачному на фоне заката.

– За красивые глаза, – ответила она. – И еще – в моей коллекции, доставшейся мне по наследству, нет никого на букву «Я».

Дмитрий Силлов

Дороги, которые выбираем не мы

Инь-ян – древний даосистский принцип равновесия и взаимопроникновения добра и зла.

Дик еще с утра почуял неладное. Билл Тревис, начальник патруля охраны, с утра ходил словно стукнутый по макушке бейсбольной битой. Курил дешевые сигареты без фильтра одну за одной, бросал окурки на пол, зло давил их каблуком, что-то постоянно бубнил в рацию, то и дело лазил к Дику в машину, убегал куда-то и возвращался снова.

– Что, опять твоя старушка рожает? – невинно поинтересовался Дик, когда Тревис в который раз уже за сегодня пробегал мимо, пыхтя сигаретой, как простуженный пароцикл.

Тревис, громадный буйвол, повадками действительно напоминающий пароцикл, работающий на дровах, притормозил, ошалело уставился на Дика, выпустил клуб дыма и, бросив:

– Все гораздо хуже, сынок, – вновь умчался куда-то.

Дик пожал плечами.

– Что может быть хуже пятерых детей при нашем жалованье? – сказал он в пустоту и снова полез под капот, хотя, положа руку на сердце, делать там было абсолютно нечего. Техники, как всегда, постарались на славу.

Старинные часы над входом в гараж показали девятнадцать часов. Дик вылез из-под капота, вытер руки тряпкой и со скучающим видом полез в кабину. Пора.

Бронированный электроцикл с черно-зеленой надписью на боку «Банк „Генри Ф. и Компания“» медленно двинулся к воротам, которые начали разъезжаться в стороны. За воротами гаража находился огромный бетонный шлюз с бронированными створками и боковой дверью в стене. Ворота выходили в подземный город, дверь – в недра банка. Из-за двери обычно появлялся старина Тревис, и тогда они ехали в ближайший супермаркет за той незначительной долей Новых Американских Денег, которыми расплачиваются в магазинах жители Нового города. Изредка бывало, что Тревис появлялся с небольшим кожаным портфелем, набитым пачками банкнот, каким-нибудь очкастым сотрудником банка и парой охранников. Тогда они ехали в какое-нибудь другое место, дабы передать наличные каким-нибудь невзрачным типам, одетым в поношенные куртки или плащи с капюшонами. Дело ясное, что дело темное, но дела банка – это дела банка, а дело Дика – крутить баранку и не задавать лишних вопросов. Тогда точно не потеряешь работу и не исчезнешь однажды бесследно, как уже было пару раз с особо говорливыми работниками гаража. Но сегодня вряд ли предвидится что-то выбивающееся из обычного графика. Девятнадцать ноль-ноль – время супермаркета, и Дик вполне закономерно ожидал привычного сценария.

Но на этот раз сценарий оказался другим.

Шлюз был набит машинами. Два броневика, как близнецы похожие на броневик Дика, и три черно-белых электроцикла службы охраны банка. А еще в шлюзе были машины службы охраны порядка Старого города – три мощных открытых электроцикла, оборудованных легкими пулеметами. Ну и, соответственно, прилагающиеся к этим габаритным машинкам два десятка рейнджеров. Некоторые из них равнодушно защелкивали патроны в магазины своих «Ремингтонов». Большинство стражей порядка курили дешевые сигареты, нелегально производимые в Новом городе, и при таком раскладе под высоким потолком шлюза в скором времени должно было образоваться нехилое облако: такие большие штуки из дыма, говорят, летают на поверхности – где, кстати, Дик ни разу не был. Признаться, он туда и не стремился – ходят слухи, что за серьезные проступки перед Корпорациями людей просто выкидывают из Города наверх, после чего несчастные, естественно, исчезают навсегда. Для обычных людей путь на поверхность – верная смерть. Говорят, что богатеи иногда вылезают туда в тяжелых костюмах противорадиационной защиты, чтобы поохотиться на мутантов или просто вдосталь погонять на электроциклах по развалинам. Но Дик был уверен, что все это – сущая брехня. Только сумасшедший может рисковать жизнью потехи ради…

– По машинам! – скомандовал Тревис и сам довольно сноровисто для своих габаритов загрузился на место рядом с Диком. Рейнджеры в шлюзе разом выплюнули окурки и расселись по своим электроциклам. Следом за ними попрыгали в свои шахматные машины сотрудники охраны банка.

– Мы что, ядерную боеголовку перевозим? – поинтересовался Дик.

Тревис покачал головой.

– Почти, парень. Не хочу показаться сплетником, но кое-кто поговаривает, что руководство банка совсем свихнулось и решило отправить куда-то на поверхность двадцать миллионов старых долларов золотом и наличными.

Дик присвистнул, но больше не издал ни звука. Не его дело, за каким дьяволом банк переправляет такие нереальные деньжищи наверх, где, по слухам, нет ничего, кроме выжженной пустыни и орд голодных мутантов.

В подтверждение слов Тревиса, заветная дверь банка распахнулась, и люди в синей униформе принялись загружать в броневик Дика металлические несгораемые ящики, неся их по двое за приваренные сбоку металлические ручки. За каждой парой следовала другая пара сотрудников охраны банка, наблюдая за рабочими как кошки за мышами и держа ладони на рукоятках тепловых пистолетов.

– А почему все грузят в мою машину? – спросил Дик.

– Знаешь, как мэра Старого города перевозят? – вопросом на вопрос ответил Тревис, вытирая платком пот со лба. – В одном кортеже – мэр, в других, следующих по ложным маршрутам, – пусто. На всякий случай. Наши тоже решили перестраховаться. Поэтому к Лифту мы сегодня поедем другой, окольной дорогой.

Дик прекрасно знал дорогу к Лифту – огромной шахте, ведущей наверх. Однажды он возил туда людей в противорадиационных костюмах, которые молча погрузились в десантный отсек его машины – и так же молча его покинули, забрав с собой большую бочку с надписью «Осторожно! Радиоактивные отходы!». Но деньги Дик вез туда впервые, потому идея Тревиса не показалась ему привлекательной.

– А может, все-таки поедем по известной трассе? – осторожно спросил он. – Как говорится, старый друг лучше новых двух.

– Приказ руководства, – вздохнул Тревис. – Мне тоже все это не по душе. Но начальству, как всегда, виднее.

Погрузка закончилась. Сзади в нутро изрядно потяжелевшего броневика Дика запрыгнули двое рейнджеров и закрыли за собой створки дверей. И тут же начали разъезжаться в стороны бронированные створки шлюза.

– Великий Инженер, Хранитель Свода, помоги нам, – прошептал Тревис.

Дик повернул ключ, нажал на педаль, и броневик тронулся.

Кавалькада выехала за ворота и, разделившись на три процессии по три машины в каждой (машина охраны банка – броневик – электроцикл рейнджеров), выехала на главную магистраль Старого города.

Вскоре две из них свернули на дороги, ведущие к Лифту, а машина службы охраны банка, следующая впереди броневика Дика, поехала какой-то кривой дорогой, по которой Дик никогда раньше не ездил. Дорогу указывал Тревис.

Презентабельные дома, расположенные по бокам улицы, постепенно стали гораздо менее презентабельными. Дик понял, что какой-то ненормальный из руководства банка решил, будто через Новый город ехать безопаснее. Может быть, с точки зрения того ненормального, это было и так, только канализационный люк на самой середине дороги вдруг встал торчком. Ведущая машина с разгону напоролась на него, протаранив днище почти до середины, и намертво уселась на люк, как садится картонная модель танка «Абрамс М-1» на противотанковый еж в детской настольной игре про Последнюю Войну.

Дик все это видел из своего броневика, который был почти вдвое выше банковского электроцикла. Он моментально среагировал и до отказа вывернул руль, стараясь объехать неожиданное препятствие…

И он почти успевал. Ему оставалось совсем чуть-чуть. Но в последнюю секунду водитель задней машины, не ожидавший от броневика столь шустрого маневра, растерялся и то ли вместо тормоза нажал на газ, то ли руль крутанул не туда, но только бампер его автомобиля весьма существенно поддал броневик Дика под зад, вследствие чего Дик врезался в багажник незадачливого ведущего и застрял конкретно, зажатый между двумя машинами.

Из покореженных автомобилей начали выскакивать охранники и рейнджеры, на ходу передергивая затворы своих «Ремингтонов». Кто-то даже успел дать очередь из пулемета. Но это не помогло…

Со всех сторон раздались едва слышные шлепки – так мать хлопает по заднице провинившегося ребенка. Но от этих шлепков охранники кортежа попадали на бетон, словно кегли, и под ними медленно начали образовываться красные лужи.

Тревис тоже попытался просунуть в бойницу броневика свою «Беретту», но тут же охнул и завалился на бок.

В дверцах и корпусе бронированного электроцикла стали образовываться маленькие аккуратные отверстия. Двое рейнджеров без звука упали на металлические ящики и тихо сползли на пол уже мертвыми.

«Бронебойными стреляют. На тепло», – понял Дик.

Что-то будто толкнуло его в спину. Он рванулся вперед и прижался к неподвижному телу Тревиса.

Шлепки прекратились. Все было кончено за считаные секунды. В приоткрытую бойницу Дик видел, как из близстоящего дома вышли люди в черных масках и направились к броневику. Кто-то из них наклонился и помог вылезти из-под ведущей машины грязному человеку.

«Это тот, кто рельсу под люк подставил», – понял Дик.

На полу рядом с ним валялась «Беретта» Тревиса.

«Великий Хранитель Свода! У него же осталось пятеро детей!» – подумал Дик, пристраивая к бойнице ствол пистолета.

В корпус броневика кто-то звонко постучал железом.

– Эй, парень, – раздался голос, слегка приглушенный броней. – Вылезал бы ты, а? Не получится из тебя супергероя. Один выстрел – и все. Тебе оно надо? Лучше открывай по-хорошему.

Дик подумал немного и опустил пистолет. Потом подумал еще – и открыл задние двери.

Перед броневиком стояли человек десять, с интересом глядя на Дика сквозь щели масок. Без маски был только один. Пожилой джентльмен с уставшими глазами, в отличие от своих товарищей, вооруженных короткоствольными автоматами, держал на плече длинную винтовку с массивным оптическим прицелом квадратной формы. Оружие грабителей было снабжено глушителями.

– Тепловизор? – кивнул Дик на квадратный прицел винтовки в руках пожилого джентльмена.

Джентльмен удивленно хмыкнул.

– Угадал. На поверхности повоевать пришлось?

– Книжки старинные в городской библиотеке читал, – ответил Дик.

– А я думал, воевал, – разочарованно протянул джентльмен.

К ним подъехал крытый пароцикл синего цвета, и, по команде пожилого, люди в масках начали сноровисто перегружать в машину металлические ящики.

– Я и смотрю – уж больно лихо ты к трупу бросился, – снова повернулся к Дику пожилой джентльмен. – Правильно. Трупы – они медленно остывают.

Он внимательно осмотрел Дика с головы до ног.

– А все равно, не похож ты на простого водителя.

– Я недавно в банке работаю, – сказал Дик.

– А до этого?

– Закончил финансовую академию, работал заместителем председателя правления Центрального банка в Новом городе…

Джентльмен присвистнул.

– Потом?

– Потом… потом один человек крупно меня подставил и скрылся. Вместе с моими деньгами… и моей женой.

Дик запнулся.

– Дальше, – потребовал джентльмен.

– Дальше я их нашел. И восстановил справедливость.

– Их нашли? – быстро спросил джентльмен.

Дик покачал головой.

– Нет. Меня посадили только за деньги. Но я до сих пор под подозрением. Мне крупно повезло, что меня взяли на эту работу.

Седой джентльмен рассмеялся и похлопал Дика по плечу.

– Тебе повезло, парень, что это я ограбил сегодня твой электроцикл и не нажал на спуск, когда ты решил поиграть в героя и высунул голову из-за трупа. Ты даже не представляешь, как тебе повезло. Давай, садись в пароцикл.

Дик оглянулся на мертвецов.

– А как же…

– Им повезло меньше, – жестко сказал джентльмен. – И потом, это они первыми открыли пальбу. Ты едешь или предпочитаешь остаться с ними?

Вдали уже слышался вой рейнджерских сирен. Дик даже не стал спрашивать, в качестве кого он может остаться вместе с трупами. Это было ясно по глазам джентльмена. Дик послушно пригнул голову и шагнул в недра пароцикла, в котором на сложенных вдоль бортов металлических ящиках уже сидели люди в черных масках.

Джентльмен нырнул следом за ним, с неожиданной для пожилого человека силой захлопнув раздвижную дверь. Пароцикл тронулся, быстро набирая скорость…

* * *

…Особняк был похож на громадный старинный замок, обнесенный длинной оградой из тесаных камней высотой в два человеческих роста. С ограды на возможных посетителей холодно взирали телекамеры, и хищно заворачивалась спираль Брауна, протянутая вдоль всего периметра. Даже в охраняемых поселках на Побережье каждый дом представлял собой небольшую крепость, оборудованную всем необходимым на случай прорыва периметра мутантами или ордами бандитов, шатающихся по выжженной земле.

Возле бронированных ворот остановился длинный черный электроцикл марки «Апоклепс 2222». Камеры подозрительно осмотрели его, после чего ворота нехотя разъехались в стороны, пропуская машину внутрь.

Электроцикл подъехал к входу в замок и остановился. Вышел шофер, открыл дверь и почтительно поклонился внутрь салона.

Из салона вышел пожилой джентльмен.

Но сейчас на нем уже не было черного штурмового жилета. Винтовки тоже не наблюдалось. Джентльмен был упакован в очень дорогой костюм, на пальце у него переливался бриллиантами массивный перстень, а в руке он держал трость из черного дерева с оскаленной серебряной головой демона вместо набалдашника. В глазах демона тоже сверкали огромные бриллианты.

Джентльмен шутливо поклонился водителю в ответ и поднялся по лестнице навстречу человеку, который суетливо бежал к нему, заранее протягивая ладонь для рукопожатия. Привратник у входа в замок вытаращил глаза при виде такой картины. Он работал здесь недавно и подобную подобострастную суетливость наблюдал у хозяина впервые.

– Ты как всегда точен, старина, – с напускной радостью воскликнул хозяин замка, пожимая руку гостя.

– Точность – наша привилегия, – усмехнулся седой джентльмен, заглядывая в лицо хозяина. – Ты как-то неестественно весел сегодня, Генри?

Хозяин замка немного стушевался.

– Твой приезд всегда…

– Да-да, я знаю, что ты всегда ждешь меня. И очень надеешься, что твои ожидания не оправдаются.

– Ну что ты… – промямлил Генри.

– Может быть, пригласишь меня?

– Конечно-конечно, проходи, – засуетился хозяин замка, довольный, что щекотливая ситуация разрешилась сама собой.

Они прошли через анфиладу комнат, обставленных с кричащей роскошью, и завершили свой путь в кабинете хозяина. Опустившись в кресло, увенчанное коронами и украшенное львами и сатирами, седой джентльмен неторопливо закурил предложенную сигару, скрученную из листьев настоящего табака, и принялся рассматривать сквозь клубы дыма хозяина, нервно ерзающего в кресле напротив.

– Ты, наверное, хочешь знать, – нарушил наконец джентльмен затянувшееся молчание, – какого дьявола я приперся?

– Ну зачем ты так? – простонал Генри. – У меня и так ворох проблем, а тут ты еще пытаешься меня обидеть…

– У тебя проблемы? – оживился джентльмен. – Какие же?

– Вчера какие-то сволочи ограбили меня средь бела дня. В Новом городе перестреляли охрану, неизвестно для чего похитили водителя броневика и увели двадцать миллионов золотом и наличными. Как ты думаешь, может, водитель наводчик? Хотя как он мог узнать? Все распоряжения отдавались в последний момент…

– Генри, Генри, – покачал головой джентльмен, – не предупреждал ли я тебя – не имей дело с наличными?

– Но ты же знаешь, что определенные люди не принимают чеков, – простонал Генри, запуская руки себе в волосы и покачиваясь из стороны в сторону, как игрушечный болванчик.

– Так ты связался с определенными людьми? Полно, Генри, не надо театральных жестов. Твои деньги у меня…

Генри подпрыгнул в кресле как ужаленный.

– У тебя!!!

– Послушай, не кричи ты так громко. Мои потасканные барабанные перепонки звенят от твоих воплей.

Пухленькое лицо Генри перекосила злобная гримаса.

– Я так и знал, что здесь не обошлось без тебя! Я почти уверен, что ты сам провернул все дело.

Джентльмен покачал головой.

– Ты хорошо знаешь меня, мой старый Генри. А какие эмоции! И куда девался тот маленький служащий из маленького банка под землей, которого я знал двадцать лет назад?

Гримаса сползла с лица Генри. Теперь это был просто несчастный толстый человечек, убитый горем.

– Зато на тебе годы не сказываются. Ты все такой же, как тогда… Зачем ты это делаешь? – прошептал он, пряча лицо в ладони. – Зачем ты сначала поднимаешь людей на вершину, а потом так грубо сталкиваешь с нее?

Седой джентльмен улыбнулся и стряхнул пепел на дорогой ковер.

– Затем, что плох тот жнец, который не сеет, а только пожинает плоды. Когда-то я сделал из маленького служащего большого банкира, а сегодня пожал с этого кругленькую сумму.

– Но почему так? Если бы ты пришел ко мне…

– Ты бы дал мне двадцать миллионов старых долларов?

Седой джентльмен рассмеялся. Маленький человек в кресле ощетинился.

– А ты не боишься, что я сейчас позвоню самому начальнику службы охраны порядка Старого города?

Джентльмен расхохотался, да так, что сигара выпала из его пальцев и, воткнувшись в ворс ковра, начала медленно его глодать, пуская струйку сизоватого дыма. Наконец, пожилой джентльмен отсмеялся, утер слезы и сказал:

– Нет, не боюсь. Когда-то очень давно мне на пути встретился один молодой перспективный рейнджер… Ну ты сам все понимаешь…

Генри обреченно повесил голову.

– За что? – медленно спросил он.

– Вот это уже похоже на мужской разговор, – серьезно ответил джентльмен. – Ты стал слишком… другим, Генри. Ты имеешь дела с «определенными» людьми, неоправданно рискуешь и своими, и чужими деньгами… Это к вопросу, почему я сталкиваю людей с вершины. Я ничего не делаю просто так. Короче, ты зарвался, Генри.

– И что теперь?

– Теперь? Я думаю, что теперь тебе для начала нужен новый председатель правления банка… Кстати, у меня как раз есть на примете такой парень. Если он сможет вытащить твой банк из той финансовой дыры, в которую ты его вогнал, то у тебя останется и этот замок, и те счета, про которые, как ты думаешь, я не знаю. Так что молись на него, Генри, молись каждый день. Может быть, вы сработаетесь, и, может быть, ты поймешь свои ошибки и используешь шанс что-то переделать в себе, который я тебе даю в последний раз.

– Я его знаю? – глухо спросил Генри.

– Вряд ли, – ответил джентльмен, наблюдая, как сизая струйка от оброненной сигары становится все толще. – Это водитель из транспортной службы твоего банка. Тот, что был в броневике.

– Водителя?! В председатели правления?!

Казалось, Генри забыл про свалившиеся на него несчастья. На его лице было написано неподдельное изумление.

– А почему бы нет? У него есть все необходимые качества. Образование, хорошая реакция, здоровая наглость, холодный расчет… И у него хорошая биография, Генри. Лучше, чем у тебя в те времена, когда ты начинал. У него просто отменная биография. Помнишь своего брата, который крутил роман с одной замужней дамой, а потом провернул ловкую махинацию в Центральном банке – и вдруг внезапно пропал?

Лицо Генри потемнело.

– Я потратил четверть состояния для того, чтобы его найти…

– А зря, друг мой. Трудно найти того, чьи кости давно обглодали крысособаки и бронеопоссумы. У той замужней дамы, разумеется, был муж, заместитель председателя правления Центрального банка, которому не понравились невинные шалости твоего брата. И, прежде чем загреметь в тюрьму, этот парень позаботился, чтобы его жена и твой брат оказались на поверхности без еды, воды и оружия. Так вот, он и есть тот водитель бронеэлектроцикла, который будет председателем правления твоего банка.

Лицо Генри побелело.

– Я сотру его в порошок! – прошипел он, сжимая кулаки.

– Полно, друг мой, – усмехнулся пожилой джентльмен. – Если ты не отнесешься к нему с должным уважением, то, боюсь, вскоре и твои кости будут грызть мутанты. Если ты не расслышал, повторю – у парня отличная реакция, и воевать он учился далеко не по книжкам в библиотеке. И потом – ты сам выбрал вчера для него дорогу. По которой ему ехать к Лифту, я имею в виду.

– Как будто, если бы он поехал другой дорогой, что-то изменилось, – устало произнес Генри, разжимая потные кулаки.

– Как знать…

Кажется, хозяин замка немного пришел в себя. Он потер виски пальцами, тряхнул головой и щедро налил себе неразбавленного виски.

– Скажи, а зачем тебе все это надо? – спросил он, опрокинув в себя чуть не полный бокал. – Ты давно бы уже мог купить себе небольшой остров, свободный от радиации и мутантов, и сидеть себе там, наслаждаясь жизнью.

Джентльмен скривился как от зубной боли.

– У меня давно есть свой остров, – ответил он. – Можно сказать, у меня есть целый материк, Генри. Может быть, даже и не один. Но ты не представляешь, друг мой, какая же на этих материках царит скукотища! Что люди, что мутанты живут лишь ради еды, продолжения вида и развлечений. Так вот, первые два пункта меня почти не интересуют. Поэтому все, что мне остается, – это развлекать самого себя такими вот забавными историями.

Джентльмен задумался, ковыряя гриву деревянного льва неестественно длинным, острым ногтем.

– Но есть и еще одна причина всего этого, – медленно произнес он. – Должен же хоть кто-то на этом свете делать людям добро?

Дмитрий Силлов

Чудо

Чемодан стоял в кустах, что высаживает вдоль дорог Нового города служба дезактивации. Стоял ровно и аккуратно, словно его хозяин отошел на минутку в густые заросли по малой нужде и вот-вот вернется за своим имуществом. Правда, в Новом городе, отлучаясь в кусты, давно уже никто не выпускает из рук даже брезентовых авосек. А если и ставит их на землю, то исключительно между ног, крепко прессуя икрами находящийся внутри батон искусственной колбасы или батон плохо пропеченного серого хлеба. И дело даже не в кустах – дезактивированные дендромутанты безопасны для человека, их специально сажают для того, чтоб они кислород под землей вырабатывали, а не на людей кидались. В Новом городе на людей нападают только люди…

Когда Тэд заметил среди почерневшей в сумерках зелени тусклый отблеск позолоченного замка, в его воображении последовательно сменили друг друга дамский ридикюль, одноцентовая монета и пустая консервная банка.

Тэд остановился и задумался. Последние два предмета были малопривлекательны, и явно не стоило ради столь незначительных трофеев рвать и без того порядком изношенную джинсовку. Но вот ридикюль… Вполне может быть. По темной улочке частенько шастает молодежь в поисках приключений и случайной десятки Новых Американских Долларов. Ограбили какую-нибудь девчонку, второпях забросили в кусты ридикюль, а там, в потайном кармашке, глядишь, двадцатка заныкана…

Тэд воровато огляделся. Пустынная улица слегка покачивалась перед глазами под влиянием недавно принятых на грудь трехсот граммов виски сомнительного происхождения. Все порядочные граждане Нового города уже вернулись с работы и сидели дома, потягивая пиво и поглаживая мясистые ягодицы супруг. А время не совсем добропорядочных жителей еще не наступило. Они пока только откупоривали легко свинчиваемые пробки бутылок, готовясь через некоторое время огласить тихие улицы воплями, рвущимися из самых глубин темной и дикой души. Ей-богу, чисто мутанты, а не люди! И зачем так орать по ночам? Непонятно. Мутантов Тэд никогда не видел (что он, дурак, что ли, лезть на поверхность?), но был уверен, что изменившиеся хищные твари именно так орут там, наверху.

Тэд не имел обыкновения шастать по ночным улицам. Ему было вполне достаточно, добравшись с работы до дому и приняв ежевечернюю дозу спиртного (или дойдя при помощи нее до нужной кондиции), закрыться от всего мира за фанерной дверью своей десятиметровой комнаты и, скукожившись на узком диванчике, провалиться в другое измерение, где нет ни долгов, ни страхов… Где нет вообще никого и ничего, кроме неясных, расплывчатых снов, о которых поутру и не вспомнишь.

«Нет, все-таки это должен быть ридикюль», – сказал себе Тэд и, отбросив прочь сомнения, храбро раздвинул корявые сучья, которые не преминули тут же вонзить в его руки пяток острых шипов, не замеченных нерадивыми городскими садовниками.

Тэд зашипел и сделал еще один шаг. Упрямство было отличительной чертой его характера, и, чем больше препятствий было на его пути, тем настойчивее он рвался к намеченной цели. Правда, цели эти чаще всего не стоили усилий, потраченных на их достижение. Видимо, поэтому к тридцати трем годам, прошедшим с момента его рождения, Тэд кроме амбиций и надежд на лучшее будущее располагал лишь обшарпанной комнаткой в перенаселенной квартире и навязчивым, словно коммивояжер, похмельем, постоянно мучающим его по утрам.

Под каблуком ботинка что-то чавкнуло, и в воздухе тут же запахло канализацией.

– Сссука! – сквозь зубы прошипел Тэд и надавил вонючим каблуком на основание последнего куста, пытающегося поймать его за штанину лысой веткой, похожей на гибкую змею…

Это был черный пластиковый чемодан с четырьмя выпуклыми цилиндрами под золоченой ручкой и парой замков из того же металла по бокам ее. Справа под замком бугрилась рельефная надпись на непонятном языке. В языках Тэд силен не был. Зато он четко знал одно простое правило – если ты нашел на улице что-то стоящее, его надо хватать как можно скорее и как можно скорее делать ноги подальше от места находки. Ибо у находки очень быстро может найтись габаритный хозяин, который в два счета докажет, что эту ценную вещь ты у него спер.

Тэд подхватил чемодан и потихоньку продрался обратно через кусты уже проторенной дорожкой. Напуганные его настойчивостью, дендромутанты преимущественно жались в стороны и на обратном пути не особенно досаждали.

Улица была по-прежнему пустынна. Тэд на всякий случай втянул голову в плечи и быстрым шагом направился к своему дому – маячившему впереди небоскребу с пятнистыми стенами из-за местами осыпавшихся от старости плиток облицовки. Такие дома, крышей поддерживающие свод, строили в годы Великого Подъема. Однако с тех пор их никто не ремонтировал. Дорого. Например, посадка кустов – необходимость, иначе все в гигантской подземной пещере загнутся от удушья. А ремонтируют здания-колонны лишь в случае, если они собираются рухнуть. Это в Старом городе, где живут богатеи, каждый дом – картинка. А тут всем на всё наплевать, пока жареный квазигусь за задницу не ущипнет.

Бетонная дорожка, на которую свернул Тэд, была стиснута с двух сторон унылыми стенами зданий-колонн, одинаковых, словно близнецы. Грязных, в потеках гудрона и известки при свете дня – и сейчас, поздним вечером, угрожающе-громадных черных столбов, бетонной массой нависающих над головой пешехода.

Внезапно от одного из зданий отделилась тень…

Тэд дернулся от неожиданности и принял вправо, огибая человеческий силуэт. В рассеянном свете полуслепого уличного фонаря силуэт казался тем самым гипотетическим хозяином чемодана – габаритным и угрожающим.

– Слышь, мужик! – хриплым басом прорычал силуэт.

«Всё… Сейчас спросит про чемодан…»

– Да погоди ты, куда так чешешь-то? С тобой разговариваю.

За рукав джинсовки зацепилась рука силуэта. Зацепилась крепко – Тэд волей-неволей притормозил и втянул голову в плечи еще сильнее.

– Ты чо? – просипел он голосом, мгновенно севшим от страха.

– Ишь ты, «чо»! Через плечо и на охоту. Сильно крутой, что ли? Стой, когда с тобой разговаривают.

«Сейчас вмажет. Потреплется маленько – и вмажет со всей дури», – пронеслось в голове у Тэда…

Его били много и часто – и в детстве, и в юности. Да и сейчас порядком доставалось – и на случайных работах, и от соседей по квартире, и вот так просто – от случайных встречных, под горячую руку. Не кулаком – так словом – н-на! В душу, в морду – куда попадет! Есть сила, власть, положение – так на тебе, получи за то, что никогда не сможешь дать сдачи.

– Ш-шух… – донеслось из чемодана. От резкого толчка в нем что-то передвинулось и едва слышно прошелестело.

«Сейчас ведь отберет, гад…»

И тут с глазами Тэда что-то произошло. Тусклый придорожный фонарь, темные ряды кустов, силуэт мужика и усыпанный искусственными звездами Свод над его головой – все расплылось какими-то бурыми красными пятнами. Пятна эти набухли, стали ощутимо горячими – и вдруг взорвались, выплеснувшись через глотку:

– А-а-а, су-к-ка!!!..

Ненависть!

Жгучая, дымящаяся и соленая, как только что пролитая кровь…

Асфальт был холодным и шершавым на ощупь. И мокрым кое-где. Тэд брезгливо отдернул руку и поднес ее к носу. Ладонь пахла дерьмом и скотобойней. Когда-то в детстве отец водил его к себе на работу, и Тэд видел, как забивали бизона. Рогатая зверюга сначала мычала протяжно и тоскливо, когда ее вели на убой, а потом глядела неподвижно, тупо и стеклянно, а из ее отрубленной головы, валяющейся на земле, текло что-то зеленое. И все это вместе пахло дерьмом и скотобойней. Как сейчас.

Рядом с Тэдом шевелилось что-то живое. Тэд помотал головой, окончательно приходя в себя, встал и машинально вытер ладонь об джинсы. Другую ладонь вытереть не получилось. Она была занята ручкой чемодана.

– Т-ты чо, урод… – простонало живое, копошащееся на асфальте. – Я ж… Мне ж прикурить надо было-о-о…

Смятая, будто проколотый воздушный шарик, черная масса, шевелящаяся на асфальте, шевельнулась в последний раз и затихла. Сзади, в дальнем конце улицы, послышалась пьяная разудалая песня.

Тэд повернулся и побежал.

Он не помнил, каким образом очутился в коридоре общей квартиры, которую каждый из жильцов считал «своей». Этот отрезок биографии начисто стерся из памяти. Тэд стоял, прислонившись копчиком к жесткому сиденью соседского велосипеда, и слушал собственное сердце, работающее в ритме пулемета. Прокуренные легкие со свистящим «И-хи» всасывали пропахший прелыми носками воздух. И еще зубы. Тоже в ритме пулемета, только чаще и быстрее. Тот еще концерт. Тэд попытался уменьшить громкость, но у него ничего не вышло.

– Твою мать, полудурок чертов, носит тебя по ночам, людям спать не даешь. Вот я комиссару внутренней охраны-то напишу, напишу все обязательно…

Похожая на бумеранг с ножками бабка из комнаты напротив прошаркала из кухни, прижимая к животу кастрюлю с чем-то на редкость вонючим.

Дыхание помаленьку восстановилось.

– Чеши-чеши себе, курва старая, не суйся не в свое дело, – беззлобно огрызнулся Тэд. Сейчас, после треволнений этой ночи знакомая, как застарелый геморрой, бабка показалась ему чуть ли не родной. Но, видимо, на ответную любовь бабка была не способна. Маленькие глазки злобно сверкнули из-под белесых бровей.

– Не в свое дело, значит? А кровища у тебя на морде откуда? И руки в кровище. Пьянь чертова! Чемодан чужой припер…

Бабка проворно протянула руки, занятые кастрюлей, к стене и краем алюминиевой дужки нажала на выключатель. Засиженная мухами лампочка загорелась под высоким потолком.

– На улице я упал, – буркнул Тэд, бросаясь вперед и захлопывая за собой дверь общей ванной.

Настырная бабка скребанулась с обратной стороны.

– А чемодан-то где взял, а?

– Друг на работе подарил, – прошипел Тэд в замочную скважину. – Заткнись, Ванда, добром прошу! Весь дом перебудишь.

Голос у старой Ванды, действительно, был не по годам звонкий и пронзительный.

– Друг с работы, ишь ты! У тебя когда последний раз работа-то была?

– Вот ведь тварь какая, а? – прошипел Тэд, ставя чемодан на красный кафельный пол и включая воду.

Лучшим способом отвязаться от стервозной старухи было не обращать на нее внимания. И действительно, старая Ванда еще немного поскреблась под дверью, повизжала тихонько и, наконец, дверь ее комнаты захлопнулась с глухим деревянным стуком, слышным даже через шум льющейся воды.

– В гроб бы тебя так захлопнули, сука старая, – сказал Тэд дверной ручке и полез в ржавую ванну.

Под струями горячей воды нервный озноб перестал, наконец, колотить зубы друг о дружку.

– Ох, ка-айф, – простонал Тэд.

И тут перед его глазами вдруг ясно нарисовался корчащийся на асфальте мужик. Тэд аж вздрогнул от неожиданности и чуть не поскользнулся. Хорошо, что успел схватиться за стенку. Пары алкоголя, все еще покачивающие мозги в сизом, ленивом тумане, вдруг разом выветрились из головы.

«Великий Инженер, Хранитель Свода, так это ж я его… Перемкнуло…»

Тэд с ужасом взглянул на стену, где четко обозначилась кровавая пятерня от его ладони.

– Мама родная, что ж теперь будет?.. – прошептал он, присаживаясь на край ванны.

Зубы снова начали выбивать мелкую дробь. Взгляд Тэда упал на кучу окровавленной одежды, сваленной на пол. Пар, постепенно заполняющий пространство ванной комнаты, все сильнее пах скотобойней.

– Да как же это… Да я же не хотел…

Чемодан стоял рядом с ванной. Один из его углов был немного вдавлен внутрь. В середине вмятины пластмасса треснула. По краям едва заметная трещина была бурой от свернувшейся крови.

Некоторое время Тэд тупо смотрел на свою находку. Горячая вода из душа била в дно ванны, образуя облака пара, тут же улетучивающиеся через вентиляционную решетку в потолке.

Тэду стало холодно. Он встал, кое-как сполоснулся, наскоро вытерся противным влажным полотенцем старой Ванды и, завладев куском хозяйственного мыла, принадлежащим той же особе, кое-как отстирал окровавленную одежду. Пятна поблекли, но не исчезли.

– Сойдет, – решил Тэд.

Подхватив свои манатки и по обыкновению втянув голову в плечи, он юркнул в коридор, прикрывая чемодан от посторонних взглядов комом мокрой джинсовки.

– Чо, Тэдди, прибарахлился?

Тэд вздрогнул от неожиданности. Который уже раз за сегодня.

В соседнем с ванной кабинете на унитазе, даже не потрудившись запереть дверь, сидела продвинутый тинейджер Келли шестнадцати лет от роду, знающая абсолютно все о ценах на контрафактный виски, электроциклах «Апоклепс 2222» и внутриматочных спиралях. На ней была надета короткая прозрачная тряпочка, под которой виднелся недетский бюст с сосками, торчащими словно стволы пистолетов.

– Да так, друг с работы подарил… – промямлил Тэд, пытаясь проскользнуть мимо. Но проницательная Келли на уловку не поддалась.

– Брешешь, – уверенно заявила она, поднимаясь с унитаза и игнорируя в упор свисающую сверху цепь для слива воды. Соски слегка отвисших грудей угрожающе нацелились Тэду в печень. – Тебе?! Восстановленный атташе-кейс? В подарок? Х-ха!

– Да пошла ты, – окрысился Тэд. Страх туманной медузой ворохнулся где-то в промежности. – Нашел я его, поняла?

«Тварь малолетняя! Своим дружкам дебильным на улице растреплет – и хана мне…»

– Угу, – хмыкнула девица. – Нашел… Прям Шерлок Холмс. Х-ха!

Она собрала брови на лбу в складку и на секунду задумалась. Тэд покорно стоял в коридоре, ожидая приговора.

– В общем, так. Сейчас… Нет, не пойдет. Так, короче. Сейчас ты его у себя в комнате открываешь, и, если там чего ценного есть, делим фифти-фифти. Вопросы?

– В смысле?

– Пополам делим, дебил.

– Хрен с тобой, – кивнул Тэд. Ему даже как-то полегчало. Любая проблема становится гораздо проще, ежели решать ее не в одну харю. – Ну чо, пошли, что ль?

Он кивнул головой в сторону двери своей комнаты.

– К тебе, что ль? – в тон ему ухмыльнулась Валентина. – Нет уж, спасибо. Вдруг там бомба? Ты его, Тедди, сам открывай, а я пока на лестничной площадке посижу-покурю-послежу, чтоб ты не смылся. А через пятнадцать минут приду с обыском. И даже не пытайся что-нибудь заныкать – найду, отберу, еще и по шее получишь.

Получить по шее от Келли можно было запросто. Здорова девка. Конь с яйцами, по виду и не скажешь, что малолетка. Машется почище другого парня. Не иначе кто-то из дружков-бандитов научил? Хотя, какая разница, кто научил. Треснет между глаз – не возрадуешься. Тэд имел счастье пару раз убедиться в этом на собственной шкуре.

– Ладно, подавись, – выдохнул Тэд через нос и отпер рассохшуюся дверь своей десятиметровки.

– Смотри у меня! – напутствовала его вслед Келли. И хотя посмотреть у девки было на что, Тэд не обернулся. Оборачивайся не оборачивайся – все равно в эротическом плане ничего не обломится. А вот в глаз за излишнее любопытство – это завсегда и запросто…

Чемодан лежал на столе, уставившись на Тэда слепыми глазницами замков, ехидно поблескивающих в полумраке комнаты. Проносящиеся за окном редкие ночные электроциклы вскользь мазали фарами по оконному стеклу, и от этих мимолетных проблесков света казалось, будто чемодан подмигивает Тэду. Покрытая фальшивым золотом узкая ручка напоминала изогнутую улыбку.

Тэд поежился. На секунду показалось, будто в его крошечный, безопасный десятиметровый мирок, замкнутый со всех сторон стенами старого небоскреба, вторглось что-то потустороннее и… живое. Что-то в этом чемодане было не так. Не вписывался он в убогую обстановку жилища Тэда со своими округло-прямыми линиями пластиковых ребер, позолоченной фурнитурой и рельефными надписями. Он был из совсем другой жизни, оттуда, из Старого города, где слишком худые либо непомерно толстые господа с зачесанными назад волосами деловито таскают с собой такие вот чемоданы. И так же деловито умирают порой, расстрелянные из автоматов, восстановленных наверху, в Полях Смерти, прижимая к смахивающей на дуршлаг груди позолоченные пластиковые параллелепипеды с миллионом старых долларов внутри.

«Миллион долларов…» – тихо шепнул кто-то из всех четырех углов комнаты одновременно.

Тэд вздрогнул, резко вжал голову в плечи, как улитка в спасительную раковину, и медленно, с опаской повернулся всем телом, пытаясь разглядеть что-то в заросшей серебристой паутиной черноте.

В комнате никого не было. Кусок полуоторванных обоев ворохнулся над дверью, потревоженный сквозняком.

«Показалось, – с облегчением подумал Тэд и пододвинул к столу колченогую табуретку. – Ничего особенного. Кусок пластика и чуток крашеного железа. Небось внутри лежит средней паршивости авторучка, очки и папка с какими-нибудь контрактами на птичьем языке, специально придуманном для шибко умных четырехглазых ботаников».

Но призрачное видение горы зеленых долларов вопреки всякой логике уже прочно повисло перед глазами и исчезать не желало. Тэд усмехнулся. Он реально смотрел на жизнь, и в этой жизни такие деньги существовали только в небылицах, которые рассказывают друг другу подвыпившие посетители баров.

«Очки отдам Келли, – злорадно подумал Тэд, накручивая большим пальцем пузатые кругляки с цифрами. – Мол, на тебе, сука, твою долю, заработала. А ручку в бар снесу. Может, пузырь дадут…»

Кругляки тихонько стрекотали, но толку от этого не было. Прошло минуты две. Тэду это занятие начало надоедать, когда вдруг все четыре колесика щелкнули, внутри чемодана что-то с чем-то совпало и замки выскочили из своих гнезд.

Тэд приподнял крышку.

В тусклом свете потерявшейся под потолком лампочки зеленые брикеты казались черными. Каждый – в старинной бумажной обертке с печатями и повторяющимися зелеными цифрами «10 000», «10 000», «10 000…». Обертка одной пачки была надорвана, и с верхней купюры отсутствующим взглядом смотрел на Тэда плешивый дядька с длинными волосами по бокам округлой лысины.

А еще из чемодана шел запах. Терпкий и приятный, будто кто-то разлил флакон старых бабушкиных духов и плохо вымыл после этого пол. Ерунда, что деньги не пахнут. Эти пахли просто одуряюще – властью, силой и… страхом.

– Всё, кранты мне, – тупо сказал Тэд, не в силах оторвать взгляда от денег, зелеными пластами покоящихся в чемодане. В его голове ожило городское радио, передачу которого он слушал краем уха, сидя в баре этим вечером.

«Детективы внутренней охраны Нового города вышли на след группы вымогателей, – скучным голосом бубнил динамик. – Преступники требовали от известного бизнесмена десять тысяч старых долларов. Со слов потерпевшего были составлены портреты вымогателей. Вчера в результате полученных травм бизнесмен скончался. Всех, кто видел этих людей, просьба сообщить…»

И словесные описания бандитов… Бритые наголо, в шрамах и каких-то шишках, с прижатыми, как у зверей, ушами и прозрачными глазами мертвецов…

«Десять тысяч. А здесь… Хватит на пятьдесят забитых бизнесменов и еще останется полмешка…»

Сквозь тонкую фанерную дверь комнаты с лестницы донесся басовитый девичий смех.

«Келли ржёт. Сейчас ввалится и…»

Тэд очень отчетливо увидел откуда-то сверху свое скрюченное на полу тело и Келли, выходящую из его комнаты с чемоданом в руке. У Тэда было богатое воображение. Келли очень натурально морщилась, брезгливо вытирая окровавленный кастет о свою прозрачную тряпочку, прикрывающую недетские телеса.

«Нет уж, гады, перетопчетесь…»

Тэд злобно ощерился, обнажив подгнившие зубы, вскочил с табуретки, захлопнул чемодан и, повинуясь какому-то необъяснимому порыву, ринулся на балкон. Рядом с балконом – руку протяни и достанешь – была смонтирована пожарная лестница, покрытая рыжими пятнами ржавчины. Тэд боялся высоты и всегда про себя удивлялся пожарным, для которых эта лестница предназначалась, – как они не боятся сорваться вниз, ползая по этим осклизлым железякам? Да еще когда огонь вырывается из окон и существует реальная возможность превратиться во цвете лет в барбекю. Тэд панически боялся высоты. Выходя на балкон покурить, он всегда избегал смотреть вниз. Вот и сейчас при мысли о предстоящем подвиге тошнотворный комок подкатил к горлу. Тэд через силу глянул вниз, шепотом молясь про себя Хранителю Свода. Внизу была ночь. Рядом с балконными перилами тускло поблескивали перекладины лестницы.

В дверь комнаты постучали.

– Заснул, что ли, урод? – пьяным голосом через дверь вопросила Келли.

«Успела уже где-то махнуть, паскуда…»

Тэд прерывисто вздохнул, воззвал еще раз к Хранителю – истово, от всего сердца, – взял в зубы ручку чемодана и поставил ногу на балконные перила.

* * *

Снять квартиру посреди ночи оказалось парой пустяков. Он оборвал на ближайшем столбе все объявления из серии «Сдаю-снимаю» и прочно засел в ближайшем телефоне-автомате. С третьей попытки заспанный женский голос не послал его по известному адресу, как предыдущие, а привычно и нудно оттарабанил рекламный текст. Через час таксист, рискнувший взять на борт затрапезного с виду пассажира, открыл от удивления рот, потом с молниеносной быстротой схватил протянутую сотню старых долларов, шумно захлопнул пасть одновременно с дверью обсосанного пароцикла и, резко рванув с места, умчался в ночь.

Тощая и облезлая как старая швабра хозяйка квартиры так же резво сцапала плату за три месяца вперед, подозрительно оглядела Тэда с головы до ног и вручила ключи. Ее квартира была на одной площадке с квартирой сдаваемой, и хозяйка еще долго смотрела на дверь, за которой скрылся Тэд, топчась на своем коврике для вытирания ног и жуя бесцветными губами. Наконец она скрылась в недрах своей норы. Тэд оторвался от глазка, и тут у него отказали ноги. Он застонал и медленно сполз по двери на пол, где тут же и заснул, прислонясь щекой к шершавому дерматину и прижимая к животу чемодан.

* * *

Два человека подошли к группке местных алкашей, оккупировавших скамейку на детской площадке, – за неимением средств идти в бар пьянчужки скинулись на бутылку дешевого виски и сейчас раздумывали, где бы взять денег на вторую.

Гости были в одинаковых кожаных куртках, с ушами одинаковой формы, прижатыми к лысым головам. Лицо одного из них, того, что выглядел постарше и пострашнее, пересекал рваный шрам.

Алкаши разом перестали галдеть и притихли. И лысому ежу понятно – бандиты в гости пожаловали. Из тех, что заправляют всеми темными делами в Новом городе. Говорят, многие из них родились в развалинах русских кварталов на поверхности, и от этого было еще страшнее…

– Здоровенько, мужики, – произнес тот, что со шрамом.

– Здрасте, – нестройно ответили алкаши. В их голосах чувствовалось смятение.

– Как жизнь?

– Живем потихоньку, – осторожно ответил самый здоровый и молодой из местных с четырьмя татуированными точками на запястье.

– Срок тянул?

Бандит со шрамом кивнул на точки.

– Было дело…

Алкаши маленько расслабились. Кто-то встал, уступая место гостям, кто-то достал стакан и початую бутылку дешевого виски.

– За знакомство?

Тот, что со шрамом, криво усмехнулся и покачал головой, отклоняя угощение.

– А скажите-ка, земляки, вчера-позавчера в вашем районе все спокойно было?

«Земляки» разом загалдели, словно стая потревоженных рукокрылов.

– Как же «спокойно»? Билли-самогонщик упился и помер. Правда, это дело было в пятницу. А косого Джереми какой-то хрен чемоданом по башке накернил, так он теперь у себя дома отлеживается. Был бы послабже, так давно бы ласты завернул…

Бандиты разом подобрались, словно крысособаки, учуявшие добычу. Их прозрачные глаза превратились в щелки, смахивающие на студенистые амбразуры.

– Откуда знаете, что чемоданом?

Алкаши снова притихли.

– Так он сам сказал… Мы ж навещали… Кореш ведь… – запинаясь, проговорил молодой и здоровый.

– Угу. И Келли с высотки номер двадцать три вчера чесала чтой-то про чемодан, который ее сосед…

– Так где конкретно живет ваш кореш и эта Келли?

– А вам зачем? – Парень с точками на запястье вскинул голову. В затянутых пьяной мутью глазах мелькнуло что-то осмысленное. – Кентов и соседей сдавать впадлу…

Цепкая кисть, похожая на когтистую лапу рукокрыла, мелькнула и схватила парня за горло. Пальцы сжались кольцом, ногти мертво сжали трахею.

– Ты перед кем понты колотишь, падло? – прошипел бандит. Шрам налился кровью и дернулся, будто живое существо, присосавшееся к человеческому лицу. – Кентов сдают детективам внутренней охраны. А ты, по ходу, попутал меня с фараоном, решил мне в уши подуть, блатного из себя покорчить?

– Х-р-р-ы…

Лицо парня налилось синевой. Мелкий, морщинистый старикашка уронил почти полный стакан и неуверенно подался вперед.

– Слышь, да отпусти ты парня! В восьмом блоке Келли живет, в этом доме! А косой Джереми в соседнем, пятнадцатый блок! Отпусти, задушишь ведь парня, изверг!

Когтистая лапа разжалась. Шрам поблек и перестал дергаться. Как ни в чем не бывало, бандит спокойно поднялся со скамейки и одернул куртку.

– Вот спасибо, мужики, подсобили. Будьте здравы.

На колени молодому и смелому опавшим листком приземлились десять Новых Американских Долларов.

– Примите на грудь, мужики. За наше здоровье…

Бандит кивнул напарнику и зашагал прочь.

– Звери… Как есть звери, хуже мутантов… – прохрипел татуированный парень, правой ладонью потирая горло, а левой накрывая неожиданно свалившееся на колени решение всех насущных проблем.

* * *

Тэд поставил стальную дверь. Самую дорогую и самую надежную, как уверяла навязчивая реклама. Эту дверь не брали отмычки, автоматные пули и направленные взрывы. Каленые штыри уходили глубоко в стены, цепляя стальные косяки за арматуру бетонного здания так же надежно и намертво, как чесоточный клещ цепляется за человеческую плоть.

Но Тэд все равно боялся… В чемодане было восемьсот тысяч старых долларов – чуть меньше пресловутого миллиона, но все равно более чем достаточно для одного человека. Весь первый день, проснувшись у двери и рассматривая в засиженном мухами зеркале ванной помятое лицо с рельефным отпечатком шляпки обойного гвоздя на щеке, Тэд представлял себе аккуратный кирпичный коттедж в три этажа, электроцикл «Апоклепс 2222» с тонированными стеклами и длинноногую блондинку, одетую лишь в кольца и сережки и соблазнительно изгибающуюся в двух известных Тэду позах на огромной кровати.

Но потом пришли иные фантазии. К новенькому коттеджу подъехали другие электроциклы с тонированными стеклами. Из них вышли люди – одинаковые, будто игрушечные солдатики, отлитые из одной формы. Они миновали ворота… двери… взвизгнула блондинка на кровати, и резиновые лица растянули неживые улыбки… У Тэда было очень богатое воображение. Слишком богатое для того, чтобы жить спокойно, имея в кармане без малого миллион в старой американской валюте.

Рабочие, устанавливавшие Тэду дверь, много повидали за годы работы в известной фирме Старого города и привыкли не обращать внимания на причуды богатых заказчиков. Но и они порой удивленно переглядывались и пожимали плечами.

– Точно шизик, – шепнул один другому, заворачивая тугой болт.

Второй рабочий неопределенно хмыкнул.

– Так они через одного с приветом…

Тэд выглянул из комнаты.

– А о чем это вы переговариваетесь? – подозрительно спросил он.

– Да так… – неопределенно хмыкнул рабочий, продолжая крутить болт.

– Что значит «да так»?.. «Да так» в наше время ничего не бывает.

– Что ж нам теперь и поговорить нельзя?

– Нельзя!!! – неожиданно взвизгнул Тэд, подскакивая к рабочим. – Нельзя! Ключи давай, паскуда!

– Чего? – опешил рабочий. Сперва от неожиданности он аж слегка присел, но через секунду его лицо налилось краской, и в лопатообразной ладони жалобно пискнула рукоять винтоверта. – Ты охренел, мужик? Да со мной так никто…

– Ключи!!!

Тэд уже ничего не соображал. Точно, эти уроды успели снять слепки с ключей! Это днем они сотрудники известной фирмы. А по ночам наверняка лазают по квартирам, без проблем вскрывая свою только что установленную продукцию.

– На, подавись! – Рабочий швырнул в лицо Тэду связку ключей. – В гробу я тебя видел, придурок!

Он с размаху бросил винтоверт на потертый кафель площадки, потом нажал кнопку и шагнул в распахнувшиеся двери лифта.

– Джон, ты куда? – рванулся было за ним напарник.

– Да гори оно все…

Лифт закрылся и поехал вниз. Тэд бросился в комнату, обнял допотопный телефон, набрал номер и горячо зашептал в трубку:

– Девушка… Вы слышите, девушка! Я хочу… нет, я требую… Голос его снова сорвался на визг: …чтобы вы прислали других рабочих и сменили все замки в двери… да, я сказал, сменили все замки в той двери, которую мне только что поставили. И еще – я хочу засов с внутренней стороны. Стальной засов, вы поняли? Мне плевать, сколько это будет стоить! Мне нужен стальной засов!..

За продуктами ходила подозрительная старуха из квартиры напротив, хозяйка снимаемой Тэдом площади. А еще она бегала за виски. Часто бегала.

С виски было легче. На некоторое время отпускал противный спазм, то и дело сжимающий желудок, как только в голову приходили мысли об истинных хозяевах чемодана.

А мысли эти были постоянно.

Тэд знал, что его ищут. Такие деньги не валяются на дороге. А если вдруг случается чудо и именно на дороге оказываются такие деньги, их приносят хозяину повизгивая, преданно заглядывая в глаза и виляя хвостом. А если не приносят, то хозяин находит их сам – рано или поздно. И плохо приходится тому, кто не принес их ему в зубах, повиливая и повизгивая. Правда, если бы и принес… Не было никакой гарантии, что хозяин зеленого миллиона не решит, что ему не нужны лишние люди, знающие, какими суммами он ворочает.

Через две недели Тэд сменил квартиру. Потом еще одну. И в каждой первым делом он ставил надежные стальные двери. Иногда по нескольку раз. Он не доверял фирмам и рабочим, приезжавшим на установку дверей. У всех рабочих была похожая одежда, одинаковые фигуры и повадки… И удивительно похожие лица. Они одинаково вежливо говорили с Тэдом, и потом одинаково шептались у него за спиной, бросая в его сторону странные взгляды.

Тэда спасали только стальные засовы. Замки вряд ли могли удержать тех, кто хотел украсть его деньги.

Последняя квартира была в самом центре фешенебельного Старого города, в небоскребе, охраняемом днем и ночью. Самая маленькая, самая невзрачная и незаметная квартирка, которые обычно занимает обслуга таких небоскребов. Но и здесь Тэда продолжали искать. Он чувствовал это всей своей кожей, своей сутулой от страха спиной в те минуты, когда ему надо было выходить на улицу. А выходить было надо – с некоторых пор он вообще перестал доверять кому-либо. Любой человек из соседней квартиры, которого ты каждый раз посылаешь за продуктами, давая ему сотню старых долларов, рано или поздно задастся вопросом, откуда это у тебя с завидной постоянностью появляются хрустящие зеленые бумажки. Тэд был уверен, что такие вопросы непременно возникнут. И потому иногда сам выползал наружу, трясясь и поминутно оглядываясь, – человеку ведь надо что-то есть. Хотя бы изредка.

И они смотрели на него. Все, без исключения. Те, кто проходил мимо, и те, кто шел сзади параллельным курсом по другой стороне улицы. Встречные прохожие бросали мимолетные взгляды, запоминая его лицо и оборачивались, задев его плечом, чтобы запечатлеть в памяти Тэдову потертую джинсовку с тщательно застиранными пятнами крови. Он не решался купить новую одежду – продавцы могли запомнить его. Он видел их жадные, ищущие глаза в застекленных витринах магазинов и старался побыстрее пройти мимо.

Но особенно тоскливо было по вечерам. Хотя обитая броней и натуральной кожей дверь не пропускала никакого шума с лестничной клетки, Тэд все равно слышал каждый шорох. И вжимался в жесткое старое кресло каждый раз, когда стучали в дверь. Он оборвал звонок, но теперь в дверь постоянно стучали. Первое время он крался к глазку, потом бежал к нему бегом, хватая по пути специально купленную бейсбольную биту, но те, за дверью, всегда успевали убежать. И подолгу стоял Тэд, вжимаясь бровью в жесткую окантовку глазка. Но те, кто стучался к нему, не приходили снова до тех пор, пока он не возвращался в комнату и не садился в кресло.

А еще были сны. Одни и те же. Металл двери прогибался под ударами. Тэд наваливался на нее всем телом и не мог удержать свою единственную баррикаду, отделяющую его от тех, кто ломился к нему.

Их было много. Он слышал их голоса, слышал дыхание, и надрывно хохотал сзади живой чемодан, щеря окровавленную пасть и клацая позолоченными замками. Тэд давно хотел вынуть деньги и выбросить чемодан на помойку, но боялся. Вдруг найдут пустой, без денег, и вычислят?..

Наконец дверь поддавалась, и они вваливались – одинаковые силуэты, с прижатыми ушами и растянутыми резиновыми пастями. И Тэд бежал, бежал, бежал, но не мог сдвинуться с места…

* * *

– Ишь ты, крепкую дверь поставил, зараза! И домовладельцу, гад, доплатил, лишь бы ключей ему не давать. А мы тоже хороши. Столько денег охране отстегнули – и всё зря…

Молодой бандит в растерянности почесал затылок.

– Не боись, – хмыкнул тот, что был постарше. Шрам дрогнул и немного подвинулся, обнажив крупные белые зубы. – Дело мастера боится, а мастер – дела.

Он достал из кармана связку ключей и задумчиво уставился на нее. Думал бандит недолго. Выбрав один, он уверенно сунул его в скважину. Тяжелый никелированный кастет словно сам собой скользнул из кармана в широкую ладонь и удобно устроился в ней, как прячется блестящая серебристой чешуей мутировавшая квазизмея в своей норе, обвивая текучим телом четыре заскорузлые коряги.

Бандит несколько раз стукнул кастетом по ключу, после чего попытался его повернуть. Ключ повернулся легко, замок щелкнул раз, другой, третий – и дверь мягко подалась внутрь… На два миллиметра.

– Твою мать, у него там изнутри засов наварен дополнительно.

– И чо теперь?

– Щас попробуем…

Вытащив из связки самую длинную и кривую отмычку, бандит, повозившись с пару секунд, просунул ее в образовавшуюся едва заметную щель и зашуровал, задвигал рукой быстро-быстро, напоминая со стороны художника, рисующего кистью один-единственный штрих.

– Повезло, что засов кустарный, не фирменный. Готово!

Дверь открылась. Вся операция заняла не меньше минуты.

– Учись, пока я жив, – сказал старший молодому и шагнул в квартиру. И тут же, резко тормознув на полпути, отпрянул в сторону.

Тэд лежал на полу с открытыми, ничего не видящими глазами. Плотно сжатые губы, лоб, щеки – все было сморщено и собрано в одну жалкую гримасу. К груди он прижимал бейсбольную биту, как младенец прижимает к себе погремушку, которую хочет отобрать строгая няня. Его скрюченное тело с поджатыми ногами было прислонено к двери и, когда ту открыли, оно съехало по ней вниз и со стуком упало, наполовину вывалившись на лестничную площадку.

Старший бандит сориентировался мгновенно. Он резко схватил труп за воротник джинсовки и легко зашвырнул его в комнату, словно это была тряпичная кукла. Следующим аналогичным движением он забросил туда же стоящего с открытым ртом напарника, после чего быстро захлопнул дверь.

Чемодан стоял посреди комнаты, в ногах у старого кресла с протертыми до фанерного основания подлокотниками – единственной мебели, украшавшей интерьер тесной квартирки. Повсюду валялись издававшие тошнотворный запах объедки и пустые бутылки. И только чемодан – единственный осколок другого мира – тупо щерился в зловонное пространство зеленью слегка взлохмаченных пачек, явно не вписываясь в убогий интерьер.

– Вот он, родимый, – облегченно вздохнул человек со шрамом и, быстро пересчитав деньги, захлопнул крышку чемодана. – Только четыре штуки этот придурок успел потратить. Ловко шкерился, лошок, да на всякую хитрую задницу есть хрен с винтом.

– Слышь, Моздырь, а чо он ласты завернул-то? Отравился, что ль, чем? Так с такими бабками мог бы уж шамать приличную хавку.

Тот, кого назвали Моздырем, покачал головой.

– Нет, братуха, он не отравился. Он помер от страха. Не есть само по себе чудо, если ты нашел чемодан с миллионом долларов. Чудо – когда после этого ты остаешься в живых. Вот такие дела.

– Силен ты, Моздырь, слова говорить, – качая головой, сказал молодой. – Я так не умею.

– Научишься. У тебя еще все впереди.

Моздырь нежно провел ладонью по пластиковому боку чемодана, стряхивая с него прилипшую хлебную корку.

– Ну чего, пошли, что ль? – сказал он, поворачиваясь к молодому бандиту.

– Ну, – ответил тот, с восхищением глядя на человека со шрамом.

Старший бандит перешагнул через скрюченный труп, осторожно повернул красиво изогнутую дверную ручку, выглянул на площадку, потом пропустил вперед молодого, вышел сам и так же осторожно и тихо прикрыл дверь за собой.

Дмитрий Силлов

Поколение Z

Я сижу на ступеньках. Под задницей холодный бетон, но это где-то даже приятно. Кто-то сильно умный сказал, что от сидения на холодном бетоне бывает простатит. Но это все брехня. Как может быть что-то плохое от того, что приятно? Простатит бывает от того, если очень долго сидеть на заднице и выдумывать умные мысли. А очень долго сидеть и думать не надо. Для того чтобы забить «косяк», вполне хватает пары минут. Без раздумий. Если есть что забивать, конечно. А вот время после взрыва – если, конечно, трава нормальная – равно вечности. Кто-то умный сказал, что курить траву плохо. Но разве может быть что-то плохое от того, что приятно? А вечность – это всегда приятно…

Мимо серой и зыбкой, как сигаретный туман, вечности уныло проплывает задница с толстыми варикозными ногами под ней. Задница нудным голосом старухи Ванды тянет:

– Опя-я-ть рассел-сяя, наркома-а-ан чер-то-о-в…

Я рассеянно улыбаюсь в ответ. Вечность каучуково колышется перед моим лицом, потревоженная ветерком, идущим от нудных слов старухи. Наркоман. Чертов. Чертов? Это еще неизвестно – кто чей. Я – его или он – мой.

На стене напротив краской написано слово «ЧМО!» с толстым, как домовладелец, восклицательным знаком. На секунду восклицательный знак начинает мне нравиться. Еще через секунду он нравится мне намного больше. Кто-то, наверное, подумает, что мне нравится домовладелец, потому что мне нравится восклицательный знак, который на него похож. Но это бред. Мне не нравятся самоуверенные знаки с широкими плечами и незаметной головой. От них запросто можно получить по морде, и вообще это все изврат. Восклицательный знак – это неплохо само по себе. Независимо от домовладельца, который на него похож. Если только, конечно, домовладелец – это ты сам, а не кто-то другой.

А вот слово «ЧМО» мне не нравится. Потому что мне иногда кажется, что это меня так зовут. Потому что меня так зовут иногда. Хотя зовут меня совсем по-другому. Сейчас даже вспомню как…

– Здорово, Стив! Кайфуешь?

Я молчу. Может, это не ко мне? Хорошо бы…

– Скинь децел, а? Ну хоть пятку скинь?

Да. Точно. Ко мне. Это меня зовут Стив. Иногда. Когда хотят от меня чего-то. А дать я могу немного. Например, скинуть децел.

– Ну так чо, скинешь?

До чего же влом поворачивать голову! Господи, до чего же влом!

Это Келли. Келли не похожа на домовладельца. Она похожа на лошадь. Особенно анфас и когда щерится, присаживаясь рядом и пытаясь отхватить кусок «косяка». Фу… Уж лучше бы она была похожа на домовладельца… Или на восклицательный знак после моего имени, что, впрочем, равночленно.

– Иди на хер, – говорю я Келли.

– У-у, чмо! – говорит Келли и встает с места, которое рядом со мной. То есть со ступеньки. После нее на ступеньке остается мокрое пятно. А может, это пятно от гуляющей задницы старухи Ванды, потому что на улице идет искусственный дождь. Я вижу его через немытое окошко над головой. Кто-то говорил, что дождь очень нужен для растений, которые дают кислород. Но вот, на хрена он нужен людям, я что-то позабыл.

Сначала старуха, потом Келли, потом проклятый восклицательный знак, потом… а что было потом? Потом какая-то сука назвала меня чмом. А какая?

…Вечность постепенно размазалась по стене, исписанной всякой дрянью. Приход пришел и ушел, а вместе с приходом ушел смысл жизни. Я три раза вдохнул-выдохнул, на четвертый задержал дыхание и зажмурился. Скоро легкие начали разрываться от кислой подъездной вони, запертой в них мышцами дыхательного горла. Перед глазами поплыли красные эритроциты. Я выдохнул и открыл глаза. Кайф не вернулся. Зато из головы почти выветрилась мутная дурь, которая остается после него, как остается отдающая кислым прокладка с крылышками после ночи любви.

Но любви нет. Как нет и травы. Трава кончилась бесповоротно. Любовь – это бы и хрен с ней. А вот трава нужна, иначе кранты. А еще бы неплохо пожрать. Значит, толкач Барни подсунул траву, после которой пробивает на жор. Хреново…

Я в два приема поднялся, держась за гнутые перила. На улице не кончался дождь, но на улицу идти было надо. Потому что на улице водятся бабки. Не в смысле бабки типа старухи Ванды, а в смысле бабки, без которых не бывает ни травы, ни жратвы. Ни любви – если кому-то оно надо.

Это – жизнь. Кто-то сидит в особняке в Старом городе, обдуваемый кондиционером, задрав напедикюренные ласты на мраморный подоконник, и, грустно глядя на дождь в нереально прозрачное пластиковое окно, размышляет, где б ему надыбать к пятнадцатому числу еще двадцать тысяч старых долларов для покупки электроцикла распоследней модели. Потому как, если не надыбать, то Черный Билли будет по жизни на порядок круче. А кто-то так же грустно смотрит на этот же самый дождь сквозь естественную призму воздуха и столь же печально шевелит извилинами насчет двадцатки Новых Американских Долларов для того, чтобы как следует вмазать по трубе и чтоб на сутки в принципе не заморачиваться, кто круче по этой жизни. И вообще не заморачиваться за жизнь. Хотя бы на сутки.

Дождь нагло капал на морду и стекал за ворот, мацая холодными мокрыми струйками грудную клетку. Дождь был живым, и, если долго смотреть вверх, можно разглядеть его хамскую харю, которая тихо лыбится со Свода на тех, кто забыл дома зонтик и кого можно безнаказанно поливать сверху липкими искусственными слюнями. У меня нет зонтика – как и дома, кстати. Вряд ли можно назвать домом убогую комнатушку, где из мебели присутствует лишь разбитый унитаз, в который так неудобно блевать из-за того, что его острый надколотый край постоянно упирается в грудь. Но это – жизнь, и я шагаю в дождь. И – наплевать, пусть он, падла, лыбится там у себя наверху, как по жизни задвинутый неразбодяженным морфием фартовый придурок с напедикюренными ластами. У него, дождя, свои расклады – нагадить водой на голову, залезть человеку под воротник и так далее в том же духе.

У нас расклады другие.

Нас двое. Я – и мой черт. Несколько веков назад нас бы сожгли на фиг. А сейчас всем все до фонаря, поэтому нас не жгут, а только иногда отправляют на принудительные работы. Это когда черт начинает зарываться и давить на мозги так, что его присутствие становится слишком явным для других. Я думаю, что свой личный черт есть у всех. Это только вопрос как его назвать. Ну там, внутренний голос, блин, интуиция, или – если без умных слов – бес попутал. Просто у большинства народу он часто ленивый и ему все до фени. А когда ты подсаживаешься на дурь – он тоже подсаживается на дурь. И когда его начинает ломать, он шебуршится у тебя в черепе, как квазитаракан в луже, и тебя тоже начинает ломать. И чтоб он, скотина, заткнулся, ты шлепаешь по дождю и ищешь на свою задницу приключений.

Но черт не дурак. Когда его колбасит, он четко рубит фишку и, как по компасу, тащит твое хилое туловище туда, где пахнет бабками. То, за что нормального мужика замели бы в шесть секунд, нам с чертом в элементаре сходит с рук, и в основном мы с ним в смысле бабок живем неплохо. Хороший у меня черт, умный. Конечно, бывает, и нашего брата заметает охрана внутреннего периметра, но я думаю, что это зависит от черта. Он же живой, не железный. Его же ломает, и у него тоже могут быть заскоки. И, как следствие заскоков, временная потеря бдительности. Из-за которой нашего брата, стало быть, порой и заметают.

– Направо, – сказал мой.

Я хорошо чувствовал, что он немного нервничает. «Косяк» шмали для нас с ним был так, разминкой. Шмаль оказалась конкретная, и от нее тянуло не только на жор, но и на движения. Конечно, если бы двинуть по трубе боль-менее достойную дозу тифы – на худой конец, если нет ничего получше, – на движения пробило бы гораздо конкретней. Но на безрыбье, как говорится, и раком свистнешь.

Я свернул направо. Ого, похоже, я забрел на окраину Старого города, где и дома поприличнее, и люди побогаче. Справа от меня был угол небоскреба, упирающегося крышей в Свод.

– Давай в подъезд, – сказал мой.

Я ему доверял и не задавал глупых вопросов, типа «на хрена» и «кто ты такой ваще?». Я хорошо знал своего черта. Он редко ошибался.

Это был хороший подъезд, с кодовым замком и железной дверью. Но мой черт, повторяю, туго знал свое дело. Соплюшка с рюкзачком за спиной и громадными бантами на голове открыла дверь изнутри. Я посторонился и сделал вид, что читаю объявление на стене. Их было валом, этих объявлений – «съедусь-разъедусь-сдам-сниму». Это жизнь. Кто-то сдает-снимает, а кто-то краем глаза следит, чтоб дверь не захлопнулась.

Вслед за соплюшкой выплыла похожая на восьмерку пергидрольная маман. Не на электроцикл восьмой модели, который сам по себе похож на сплюснутый спереди чемодан, а на цифру «восемь» в хорошем смысле этого слова. Сверху – много, аж кожаный плащ разъехался от бюста, посередке – талия зашибись, затянутая кожаным же ремешком, и пониже – бедра. Хорошие такие, округлые, блин. Ноги длинные… Морда… Когда-то все это меня плотно интересовало. Сейчас тоже интересует – иногда, под настроение. Но реже. На свете присутствуют гораздо более крутые ощущения.

На меня соплюшкина маман даже не посмотрела. Понюхала воздух, скривила накрашенное жало, раскрыла зонт, упрятала под него себя и соплюшку вместе с бантами и суетливо нырнула в дождь. Сразу же к подъезду, брызгаясь лужами, метнулся похожий на дельфина черный электроцикл.

– Хорошо живут, суки, – сказал я своему и собрался было нырнуть в полуоткрытую дверь подъезда, обратный ход которой я предусмотрительно застопорил носком ботинка.

– Крути башню взад, лохмудень, – нервно сказал мой.

Я послушно крутанул башней.

Вот тебе и раз! Ударенная, видимо по морде, маман лежала башкой в луже, живописно раскинув пергидрольные лохмы, как заваленная каким-то не помню древним мужиком горгона Медуза. Соплюшку с бантами затаскивал в электроцикл щекастый дядя с очень большими руками. Одной из этих больших рук он зажимал соплюшке рот, а другой пер ее за талию. Соплюшка не брыкалась. Она смотрела на меня большими глазами, в которых что-то было. Что-то, от чего мой черт занервничал еще больше и защекотал своим длинным хвостом где-то у меня под ложечкой.

Щекастый дядя бросил соплюшку в салон и обернулся. За секунду до того, как дядя зафиксировал мое присутствие, я шустро (откуда что взялось?) нырнул в подезд и мягко захлопнул дверь.

В двери был глазок. Я секунду подумал и решил пока не нестись как угорелый к черной лестнице, оттуда – на первую попавшуюся площадку, потом к лифту и так далее. Носиться по небоскребу можно долго и быстро, особенно когда за тобой гонится эдакий щекастый мутант. Но сейчас нам с чертом стало интересно. Короче, мы уже вместе подумали еще секунду, и я тихо-тихо присунул свою физию к дверному окуляру.

Щекастый дядя тоже думал, глядя на меня. Конечно, он глядел не на меня, а на дверь, но в глазке было нехилое увеличение, и я отчетливо видел дядино рыло в мелких кратерах выдавленных в далекой юности угрей, вызванных гормональным бунтом растущего организма. Организм вырос еще тот. Голимого мяса – таких как я можно наштамповать штук пять, и еще останется полмешка. Домовладелец, не иначе. И восклицательный знак в одном флаконе.

Дядя поморщил немного ноздреватый лобешник, потом сплюнул и полез в своего дельфина. Дельфин фыркнул электромотором, плавно дернулся и тут же пропал в стене дождя…

Пергидрольная маман подозрительно не шевелилась. Я осторожно открыл дверь, вышел из подъезда и осмотрелся.

Вокруг никого не было. В такую погоду в Старом городе все небось сидят по домам, казино там, или, на худой конец, по теплым офисам с сисястыми секретутками и ублажают своих личных чертей кто кексами, кто сексами, кто баксами… Баксами и нам бы не помешало. Ой как не помешало бы!..

– Бери ридикюль и сматывайся, – сказал мой.

Блестящий ридикюль из хорошо выделанной кожи бронеопоссума валялся рядом с пергидрольной мадам. Ремешок от ридикюля мадам сжимала в неестественно белой руке. Я подошел, цапнул ридикюль и дернул. Мадам не отпустила. Я дернул сильнее. Пергидрольные лохмы колыхнулись в луже, и мадам, наверное, проехалась носом по асфальту, который был под лужей. Впрочем, похоже, ей это было уже до фонаря. Мадам, а не луже. Хотя и луже тоже. Луже тем более до фонаря, что в ней плавает – чья-то вылепленная пластическим хирургом дохлая морда или кусок дерьма, выплывший из канализационной решетки.

Я оглядел еще раз пустой двор и достал из кармана нож.

– Ридикюль можно потом загнать, – осторожно сказал мой.

Действительно. А кому нужен ридикюль с перерезанным ремешком? Пусть даже и из кожи бронеопоссума.

Я попытался разжать руку, но то ли я маленько ослаб за последнее время, то ли мадам была шибко здорова… В общем, ни хрена у меня не вышло.

– Режь, – коротко сказал мой.

– Чего? – на всякий случай спросил я. Хотя не дурак, и так все понял.

– Граблю ей режь, придурок, – сказал мой. – У ней, глянь, еще и гаек с брюликами полные пальцы.

– Но ведь кроме гаек у нее ребенок…

И тут я стал противен сам себе. Какое мне дело до чужих ребенков? Такое же, как и им до нас с моим чертом. Они вырастут. Они – домовладельцы жизни, а мы для них – так, эпизоды из «Хроники происшествий». Тем более что ребенка спер щекастый дядя. Стало быть, маман ему больше не потребуется. И то правда – на хрена спертому ребенку дохлая маман?

Черт молчал. Я почувствовал, я услышал, как он презрительно харканул мне в височную кость и отвернулся в сторону затылочной. Короче, положил на меня с прибором. В общем-то, он прав. На сто пудов прав.

Я начал пилить. Хорошо было бы загодя наточить этот проклятый нож, но чем – вот вопрос. Не об расколотый же унитаз его точить?

Запястье пилилось туго. Сверху-то еще ничего, а вот дальше… Где-то в середине лезвие застряло конкретно.

– Ломай книзу, – отрывисто бросил мой через плечо. Судя по голосу, он все еще клал на меня. Ублажить его могла только доза.

Я положил руку себе на колено и надавил. Запястье хрустнуло, обнажилась белая головка сустава. Остальное заняло не больше полминуты.

– А теперь – делай ноги! – сказал мой.

Это я знал и без него…

* * *

…Кисть была покрыта шелковистой нежной кожей. Шелковистой – это не для красного словца, это совсем как шелк на ощупь. Когда-то очень давно, когда я еще учился на медика, у меня была безумно дорогая рубашка из искусственного шелка – такая же гладкая, как эта рука. И приятная.

Я сел на пол, привалился спиной к стене и погладил ее еще раз. Кайф… Я закрыл глаза и представил продолжение. Кисть руки, выше, локоть, еще выше, плечо… Теперь ниже… Снова рука… Мне показалось на секунду, что она шевельнулась. Пусть…

– У тебя едет крыша, – авторитетно сказал мой черт.

– Пусть, – сказал я.

Ее рука тыльной стороной медленно погладила меня по бедру. Выше. Еще выше… Мягко застрекотала молния на моих видавших виды джинсах. Неужели она? Или все-таки я? Какая разница… Я не выдержал и застонал. Боже, до чего же у нее нежная кожа!

– Извращенец, – хмыкнул мой черт.

Я улыбнулся ему не открывая глаз…

…После того как двинешься, хорошо послушать радио. Неважно, волну Нового города или Старого. Я это понял сразу, как только купил приемник. В ридикюле было более чем достаточно. И совсем нехило было на нежной руке мадам. Я осторожно и неторопливо распилил маленький шелковистый кулачок, освобождая ремень ридикюля. Помимо ремешка, распиленный кулак принес еще красивое кольцо с камнем и не менее красивое витое без камня. В камнях я ни хрена не смыслю, и, когда толкач Барни, торгующий дурью, предложил мне за обе гайки самопальный радиоприемник, я, шибко не раздумывая, согласился. Приемник всегда легче сдать, чем рыжье. Тем более рыжье с таким прошлым. Хорошо, что Барни не привык задавать лишних вопросов.

Я слушал радио и гладил то, что осталось от руки. Осталось немного – три пальца и почти что половина ладони. Остальное после распилки никуда не годилось, и его пришлось спустить в унитаз. Но и оставшегося вполне хватало – если не смотреть вниз, вполне можно представить, что рядом с тобой сидит похожая на восьмерку безумно красивая телка с мягкой, как у ребенка, кожей, доверчиво положив руку тебе на бедро. Это здорово! Это лучше похожей на лошадь целой Келли, у которой руки шершавые и все в бородавках, как задница лягушки-мутанта.

В приемнике передавали «Хронику происшествий» и рассказывали про щекастого дядьку. Я это сразу понял.

– Мы ведем прямой репортаж из тюрьмы Старого города, – гундосил в динамике диктор. – Особо опасный преступник похитил ребенка и зверски искалечил ее… хм… его мать, отрубив ей кисть руки. Сейчас пострадавшая находится в больнице, ее состояние здоровья удовлетворительное. Если кто может сообщить…

– Да не рубил я!!! – ворвался в эфир щекастый дядя. И – шмяк, шмяк, шмяк… Значит, отогнали дядю от микрофона и лупят.

Я так и представил эту картину. Щекастый мутант валяется на полу, его пинает охрана, а мутант лишь матерится, прикрывая ручищами особенно уязвимые места. Губы у дяди толстые и мягкие, и такие же толстые и мягкие щеки мерно и беззвучно колыхаются по бокам головы в такт шлепаньям губ. Весь он сейчас такой толстый, мягкий и мерзкий. И совсем не похожий ни на домовладельца, ни на восклицательный знак.

– Отвосклицался, – хмыкнул мой черт. Он у меня вообще не отличался многословием. Особенно после того, как мы с ним конкретно задвинемся.

– Ага, – кивнул я.

Хорошо, когда всем хорошо. Пергидрольная мадам выжила, соплюшку с бантами вернули в лоно семейства, щекастого бандита поймали доблестные охранники периметра – не к ночи будь они помянуты. А у меня теперь есть рука…

Я нежно погладил тонкие пальцы с гладкими наманикюренными ногтями.

– Давай догонимся? – предложил мой.

– Догонимся… На завтра хватит, а потом где брать?

Мой черт лениво потянулся в моей голове.

– Не гони. Придумается что-нибудь.

Бакланить было лениво. Да и то правда – утро вечера мудренее.

Я шевельнул свинцовой рукой – своей, стряхнул с бедра руку чужую и, улыбнувшись динамику приемника, затянул зубами на невзрачном бицепсе резиновый жгут.

Дмитрий Силлов

Момент у моря

Я любил Джилл. Джилл любила Френка. А Френку было на все это наплевать.

Френк любил море. И все, что с ним связано. Он работал спасателем – если это можно назвать работой – и в связи с этим мог часами стоять на волнорезе, заложив руки за спину, и тупо смотреть на горизонт. Просто ради удовольствия. Или по утрам после хорошего шторма шляться по берегу, собирать медуз и бросать их обратно в воду. Какой прок от медуз вообще? Но Френку было и на это наплевать. Как и на Джилл, кстати. Он осторожно брал в руки эти дохлые куски белесой блевотины и бросал, бросал, бросал…

У сентиментальных отдыхающих красоток от всего этого под купальниками напрягались соски. Я отчетливо видел этот процесс каждый день из окна своей конторы. Как только Френк залезал на волнорез или начинал развлекаться с медузами, любая сука с тренированным телом охотницы на мутантов тут же забывала, что она сука, и прямо-таки на глазах превращалась в мечтательную хемингуэевскую красотку – или кто там еще красиво писал про море? Не знаю, не читал, но подозреваю, что у этого Хемингуэя в книжках были одни полоумные мечтательные суки, которые стадами волоклись за бездельниками вроде Френка.

А Френк их трахал. Всех без разбора, гуртом. Пачками трахал, так же, как я потрошу треску на ужин, когда повар Билл в очередной раз мучается похмельем. Взял в руки, потискал, вспорол брюхо – и отбросил, чтоб тут же схватиться за следующую.

Он мог себе это позволить. У него было сухощавое, загорелое, мускулистое тело с руками, красиво перевитыми венами, и довеском под кубиками пресса, впечатляюще оттягивающим плавки. А еще у него были большие коровьи глаза, в которых плескалось море. Это Джилл так говорила.

Не знаю, как там насчет моря. Джилл с ее бабской точки зрения, наверно, виднее, но на мой взгляд – просто красивая тупая загорелая морда, по которой с первого взгляда видать, что трахнет – и бросит…

У всех отдыхающих ослиц, которых потрошил Френк, после потрошения морды становились печальными и задумчивыми. Чаще всего они становились такими после того, как они на следующее утро обнаруживали пустое место в своей постели и, выглянув из окна своего трехсотдолларового номера (в сутки, разумеется), могли лицезреть Френка, разминающегося на пляже с новой претенденткой на его впечатляющий штопор…

Вся эта история началась с той минуты, когда Джилл впервые вошла в дверь моего ресторанчика. Первое, что я увидел, это были ее глаза. Синие и равнодушные. Как море в штиль. Вот уж у кого глаза как море! Не то что у этого…

До появления Джилл мне было глубоко наплевать на цвет чьих-либо глаз, на море, плещущее под моими окнами, и на прочую романтическую дребедень. Я далеко не поэт. Поэты все вымерли еще в Последнюю Войну, и от них остались лишь тоненькие книжки в Объединенной библиотеке охраняемых поселков. Джилл сказала как-то, что только поэты прошлого умели любить по-настоящему. Подозреваю, что ни у кого из них, в отличие от меня, не было ни брюшка величиной с шар для боулинга, ни поганого прибрежного ресторанчика в качестве частной собственности. Потому и с любовью у них было все в порядке.

Но в тот вечер я чуть ни стал поэтом. Когда Джилл посмотрела на меня этим своим заштиленным морем и медленно так спросила с придыханием:

– Это вам требуется кассир?

Я ответил: «М-м-я…» – кивнул раз шесть, а потом всю ночь смотрел на лунную дорожку и писал на пахнущей креветками оберточной бумаге что-то про пылающие сердца и сливающиеся в поцелуе губы, пока не заснул, уткнувшись лбом в подоконник. До сих пор подозреваю, что это было что-то гениальное. Хотя бы потому, что шло от чистого сердца. Но утром повар Билл вытащил из-под спящего меня бумагу со стихами и завернул в нее какую-то дрянь, которая потом потерялась. Вместе со стихами, естественно.

Короче, поэтом я не стал. Я просто влюбился как пацан в собственную кассиршу, приехавшую на Побережье из какого-то подземного города в поисках лучшей жизни. Она это поняла сразу же и с первой секунды стала на мне ездить. Она опаздывала на работу, уходила на час-два-три раньше, а в промежутке между опозданием и уходом томно смотрела в окно, в котором был виден кусок спасательной будки с облезлым пенопластовым кругом на стене. Под кругом было окно, и порой при большом желании можно было дождаться момента, когда в окне появлялась какая-либо часть тела Френка. Или часть тела его новой кандидатки на потрошение.

В последнем случае на окне станции через некоторое время задергивались занавески. Или не задергивались. И тогда из окна чердака моего ресторанчика можно было наблюдать кое-что интересное.

– Ты так скоро рехнешься, – сказал мне повар Билл, как-то раз поймав меня внизу у лестницы, ведущей с чердака, – я как раз спускался вниз.

– С чего ты это взял? – натянуто удивился я.

– Ты по десять раз на дню лазаешь наверх.

– Ну и что?

– И сидишь там.

– И что дальше?

Билл был немногословным парнем, и все приходилось вытягивать из него клещами. Вот и сейчас он страдальчески сморщился, словно я тянул его этими самыми клещами за причинное место. Полагаю, он уже успел пожалеть о том, что затеял этот разговор.

– Ну сижу, сижу. Дальше что?

Билл сосредоточенно напрягся, словно ему делали колоноскопию.

– Ты действительно хочешь это знать?

– Да, действительно хочу.

– Тогда послушайся моего совета – уволь кассиршу.

Я усмехнулся.

– Понятно, – сказал Билл и, повернувшись ко мне спиной, направился на кухню.

– Что тебе понятно? – крикнул я его спине. Спина пожала плечами и, ничего не ответив, закрыла за собой дверь кухни.

Через час я снова полез наверх…

Нет, я не был – как их там называют – вуайеристом? Или что-то в этом роде… Короче, я не тащился от того, что подглядывал за тем, как Френк трахает своих телок.

Я пытался понять – как? В чем его секрет? На что западают эти ухоженные суки, приезжающие развлечься на Побережье в дорогущих электромобилях? На его типично фермерскую рожу? Вряд ли… На послештормовой кегельбан медузами? А может, дело в фигуре?..

Как-то, предварительно вдоволь насидевшись на чердаке, наразмышлявшись на известную тему и не придя ни к чему, я сидел в своей комнате, смотрел единственный канал местного телевидения – гордость Объединенных охраняемых поселков, потягивал очень неважно восстановленное пиво и пытался абстрагироваться от видения задницы Френка, судорожно сокращающейся над очередной жертвой. В последнее время этот урод, похоже, специально не задергивал занавески.

В телевизоре показывали убийство. Залитая кровью комната и тело в ней на полу. Без головы. Но, пресвятые небеса, какое же это было тело!

Рядом с этим телом Френк просто отдыхал вместе со своими кубиками на брюхе.

Тело лежало на животе, и, честно говоря, отсутствие головы его совсем не портило.

Первым делом в глаза бросалась спина. Огромные мышцы, напоминающие сложенные крылья демона с какой-то старой картины.

Руки…

Одна под торсом, виден только трицепс, похожий на вершину Фудзиямы с сильно залакированного календаря 2013 года, висящего у Билла на кухне. Другая рука вытянута вдоль тела. Толщиной с две моих ноги, перевитая выпуклыми венами, страшная в своей какой-то необъяснимо притягательной красоте и при этом на удивление пропорциональная.

Блестящие пушечные ядра на месте плеч, обтянутые коричневой загорелой кожей.

Осиная талия…

Камера сместилась. В кадр медленно и грозно въехал сержант полиции Объединенных охраняемых поселков. На секунду мне показалось, что это покойнику скоренько пришили голову, втиснули груду мышц в полицейскую униформу и впихнули все это в кадр.

Полицейский был нисколько не меньше убитого. Даже, пожалуй, больше. Квадратный студийный микрофон с эмблемой кинокомпании в его руке казался спичкой, которая вот-вот переломится пополам.

– В последнее время, – медленно сказал полицейский, – на Побережье участились убийства самых сильных воинов, заслуженных защитников своих периметров и профессиональных спортсменов. Не исключено, что это работа серийного убийцы. И если это так…

Камера приблизилась. Из экрана на меня глянули холодные глаза. Пустые и безжалостные, словно черные дырки в стволах полицейских «Бульдогов».

– …Эй, ты! Я тебе говорю, мерзавец! Ты наверняка смотришь сейчас на это…

Камера вернулась к трупу, потом снова резко наехала на лицо полицейского, только на этот раз гораздо ближе. В экране были только его зрачки в обрамлении белков, растрескавшихся красной паутинкой… Мне вдруг стало жутковато…

– Запомни! Рано или поздно я схвачу тебя этими самыми руками!

И с глаз – на предплечья полисмена, туго обтянутые рукавами униформы.

Боже мой! Не хотел бы я быть тем самым серийным убийцей. В смысле попасться в такие руки.

– Если тебе нравятся большие парни, что ж, попробуй мне отрезать голову. Но только – memento mori!..[13]

Надо ли говорить, что очень скоро настал день, когда я решился.

Я перестал жрать пиццу, которую отлично готовил Билл, отказался от пива и записался в тренажерный зал, где качались охранники нашего периметра.

– Я же предупреждал, – сказал на это повар Билл. На большее он не осмелился. Я усмехнулся, похлопал его по плечу и заставил сменить вывеску над дверью. Теперь мы назывались «Диетическая закусочная». Во избежание соблазнов.

И дело пошло…

Шло оно мучительно медленно. Я платил по тысяче двести Новых Американских Долларов в месяц за индивидуальные занятия, и каждый день тренер выпивал из меня крови по пол-литра за доллар. По ночам мне сначала снились штанги, гантели и беговые дорожки, и я просыпался в холодном поту. Потом, поерзав некоторое время на влажных от пота простынях, я засыпал снова, и… начиналось самое страшное.

Мне снилась жратва.

Ее было много, очень много. Гигантские пиццы, длинные, как пулеметные ленты, связки сосисок, истекающие жиром гамбургеры размером с НЛО, батареи, легионы пивных бутылок, источающих восхитительную пену… Я слышал сквозь сон, как стонет и дергается в предвкушении мой желудок, измученный бизоньей сметаной и дробным питанием…

А потом снова появлялись штанги…

Но утром я вытаскивал себя из постели и снова бежал в зал.

Так продолжалось три месяца.

Я сбросил пятьдесят фунтов.

Еще через три месяца я стал весить двести фунтов и на меня стали обращать внимание отдыхающие у моря дамы бальзаковского возраста.

Окрыленный успехом, я удвоил усилия и теперь уже пил кровь своего тренера, который не знал, куда от меня бежать, когда вместо обещанного дюйма в объеме бицепса у меня прибавлялась только половина…

А Джилл все смотрела в окно. А Френк по-прежнему трахал все, что шевелится…

Я сменил джинсы. Прежние висели мешком на моей заднице. Еще я сменил рубашку. В старой плечам стало несколько тесновато.

Как-то я решил, что уже можно, и подошел к кассе. Она сидела заложив ногу на ногу и гипнотизировала спасательный круг в окне.

– Привет, – сказал я.

Она удивленно подняла брови и оторвалась от круга.

– Здравствуйте, босс.

– Может, сегодня прогуляемся вместе по побережью?

Она открыла рот, потом захлопнула его и хихикнула. Потом она хихикнула еще раз. За моей спиной, за закрытой дверью кухни, раздался похожий звук, только несколько грубее. Хотя, может быть, мне это только показалось.

Я повернулся и направился к выходу.

– Извините, босс, – не переставая хихикать, сказала она мне в спину…

В этот же вечер вместо прогулки по побережью я лежал в тренажере для жима ногами и кряхтел как беременный буйвол. Я выставил вес на пятьдесят фунтов больше своего рабочего веса, но он летал так, словно на платформе не было вообще ничего, кроме самой платформы.

Сначала ноги просто жгло. Потом я перестал их чувствовать. Красные круги перед глазами стали черными, и, когда их стало слишком много, я закрыл глаза.

Где-то краем сознания я уловил привкус крови во рту, смешанный с ощущением песка на языке. Вероятно, это крошились зубы. Но мне было наплевать.

«Жми, жми, жми…»

Мир стал размером с горошину. И эта горошина состояла из крошечных атомов – слов, одинаковых, как все мои когда-то раньше прожитые жизни.

«Жми, жми, жми…»

– Ты чем-то расстроен?

Кто-то нагло и громко вперся в мой маленький мир. Слова-близнецы вздрогнули и рассыпались.

Черт! А ведь я только что был так близок… К чему? К Богу? Или к психушке?

Я опустил рычаг ограничителя и уронил вниз свои ноги.

Рядом с тренажером стоял худой рыжий парень с трехдневной щетиной на бледной морде.

– Привет, – сказал парень. – Меня зовут Саймон.

Так. Еще один. Третий за последнюю неделю. В последнее время не только бальзаковские дамы стали пытаться оказывать мне знаки внимания, но и некоторые приезжие отдыхающие одного со мной пола.

– Иди к черту, Саймон, – прохрипел я. – Меня не интересует твоя тощая задница.

Парень хмыкнул.

– Знаешь, меня твоя жирная тоже не интересует. Но твой тренер сказал, что тебе нужна фигура.

– Ну и чего?

– Ты же хочешь стать больше?

– Все в этом зале хотят стать больше.

– Но тренер сказал, что ты очень хочешь стать больше. И намного больше, чем сейчас.

– Ну и что дальше?

– Могу помочь, – сказал парень.

Сам не знаю почему, но я поверил этому уроду. В этот вечер в раздевалке урод выкачал из моей вены пинту крови и на следующий день продал мне за двести НАД горсть небольших флаконов, запечатанных резиновыми пробками, причем сам сделал первую инъекцию. Ощущения, прямо скажу, не из приятных, но…

Через четыре месяца мне пришлось снова менять гардероб. Ко мне вернулись мои пятьдесят фунтов, правда, в несколько ином качестве.

Мои мышцы стали расти очень быстро. Настолько быстро, что одна из моих бальзаковских дам как-то сказала, что я стал похож на бога, сошедшего с небес. Да я и сам о чем-то таком догадывался.

Наш ресторанчик теперь каждый день был забит до отказа теми самыми отдыхающими суками, которые раньше при виде меня воротили свои холеные морды. Рядом с вывеской «Диетическая закусочная» прибавилась моя фотография в полный рост. Я съездил на чемпионат Объединенных поселков по поднятию тяжестей и с ходу занял третье место среди представителей гражданского населения.

– Дерьмо, – скривил бледную рожу Саймон, когда я ворвался к нему в квартиру прямиком с чемпионата, с мордой, сияющей, как никелированная кастрюля повара Билла. – Ты просрал соревнования.

– Я?!!!

Моему возмущению не было предела.

– Да я!.. Да там был полный зал таких мужиков, и я…

– Что ты? Ну что ты??? Я полгода в тебя вбухал, а ты даже не заработал первого места среди стада овец, ни разу в жизни не державших в руках винтовку!!!

Я задохнулся от возмущения.

– Ты в меня вбухал?! Да я тебе плачу за каждый флакон по…

– Что ты мне платишь? Что ТЫ МНЕ ПЛАТИШЬ? Разве это деньги? Я давно работаю только на сырье, лишь бы закончить эксперименты…

Тут до меня начало кое-что доходить. Меня, конечно, смущал вид снадобья, которое мне продавал этот доходяга. Кое-что новенькое и не всегда приятное я замечал и за собой, но запрещал себе думать об этом – слишком впечатляющими были результаты…

Я схватил его за грудки и приподнял над полом.

– Так, значит… Выходит, это не восстановленное снадобье из старых запасов? Ты, крысоскунс вонючий, сам мешал какую-то дрянь из всякого дерьма, закатывал свое зелье в красивые пузырьки и испытывал его на мне!!! Колол в меня галлонами черт-те что?!!

– Да, колол, – прохрипел он. – Только… только…

– Что?!!! Что «только»?!!!

– Пусти…

Я швырнул его на пол, и он сложился пополам. Сверху он напоминал кучу скомканной несвежей одежды. Я плюнул на эту кучу и ушел.

Было десять вечера, когда я вошел в двери своего ресторана. Народу было немного. Я бросил чемоданы в своей комнате и направился на кухню. Билл сидел на стуле и невозмутимо рассматривал диетические тушки квазикур, вращающиеся в гриле. Куры-мутанты и так худосочные, но я в последнее время ел только самых тощих.

– Где Джилл? – спросил я.

– Как чемпионат? – вместо ответа спросил Билл.

– Нормально, третье место. Так где же, черт побери, Джилл?

Билл пожал плечами.

– Ты меня спрашиваешь?

Что-то в его тоне мне не понравилось.

– А что, кроме тебя и дохлых кур, здесь есть кто-то еще?

Билл нахмурился и снова уставился в гриль.

– Нет ее, – сказал он после паузы.

– Это я и сам вижу.

Я начал медленно закипать от ярости.

– Так ГДЕ ОНА?!

Билл насупился еще больше.

– Я всего лишь повар, – выдавил он. – И я не обязан следить за кассиршами, пока хозяин шляется черт знает где.

– Это верно, – сказал я, внезапно успокаиваясь. В последнее время перепады настроения стали случаться у меня все чаще и чаще. И какого дьявола я начал орать на этого парня?

– Ты абсолютно прав, Билли.

Мой повар был несомненно прав. Но для того, чтобы окончательно успокоиться, мне сейчас требовалась малая толика философских размышлений.

Я открыл дверь кухни и направился к лестнице, ведущей на чердак.

– Не ходил бы ты туда, – сказал мне вслед Билли. Но я, естественно, не обратил внимания на его слова…

Занавески в окне спасательной станции были по обыкновению отдернуты.

Против обыкновения Френк лежал на спине. Глаза его были закрыты. На губах у него блуждала идиотская ухмылка. Его очередная пассия сидела на нем и сидя танцевала джигу. Она извивалась и стонала, словно средневековый еретик, приговоренный к смерти на колу. Кстати, очень даже может быть, что еретики стонали примерно так же, как эта девица, в диком, животном темпе насаживающая себя на кол Френка.

Что-то в ее голой спине показалось мне знакомым.

Френк открыл глаза.

Его глаза встретились с моими.

Пару секунд мы смотрели друг на друга. Потом он ухмыльнулся, попридержал девицу за колено, чтоб не свалилась, протянул руку к тумбочке, взял зажигалку, вытащил сигарету из пачки, прикурил, глубоко затянулся и ухмыльнулся снова.

Все это время девица не прекращала извиваться на Френке. Она, вероятно, даже не заметила, что ее партнер курит, пуская дым ей в лицо. В ту секунду, когда Френк выплюнул окурок, она застонала особенно сильно и протяжно, запрокинув голову к потолку.

Я увидел ее лицо, искаженное гримасой наслаждения. Я давно уже понял, кто это извивается на Френке. Мне нужно было только удостовериться.

И я удостоверился.

Я медленно закрыл окно, плотно задвинул обе щеколды и спустился вниз.

Дверь кухни была открыта.

– Ты знал? – спросил я Билла.

Повар кивнул.

– И давно?

Билл кивнул снова…

И тут я понял.

Я понял, что все это время, пока я смотрел на ее лицо, изуродованное наслаждением, потом закрывал окно и спускался по лестнице, часть моего мозга разрывалась от мучительной боли…

Но это была ничтожно малая его часть.

Большая, несоизмеримо большая часть моего сознания была занята вопросом, что же это такое колол мне все это время Саймон?

И настолько ли это вредно для здоровья, чтобы прекратить это колоть?

– Как там куры? – спросил я Билла.

Повар медленно поднял голову и открыл рот.

– А???

Сказать, что на его лице было написано изумление, – это значит ничего не сказать.

– У тебя куры пережарятся, – сказал я. – Кстати, давно надо было нанять тебе в помощь поваренка. Напомни мне об этом как-нибудь. Мы уже давно можем себе позволить некоторую расточительность.

* * *

Я подъехал к дому Саймона и заглушил мотор своего нового электроцикла.

Саймон снимал кривой от старости двухэтажный коттедж, нуждающийся скорее в сносе, чем в ремонте. Окна были закрыты, сквозь жалюзи не пробивался свет, но я был почему-то уверен, что Саймон дома.

Я подошел к двери и постучал.

Тишина.

Я постучал громче.

То же самое.

– Саймон, – сказал я негромко. – Сейчас я сначала вышибу твою дверь, а потом, заодно, вышибу и твои мозги. Так что, по-моему, тебе лучше открыть.

Дверь отворилась тут же. У каждой двери есть свое волшебное заклинание, типа «сим-сим, откройся».

Саймон был бледнее, чем обычно. Хотя мне казалось раньше, что бледнее уже некуда.

– Не бойся, – сказал я, задвигая его в комнату и толкая в кресло. – Пока что. Как раз до того момента, покамест ты мне не начнешь вешать на уши лапшу. Ты понял?

Саймон судорожно кивнул.

– А теперь рассказывай.

Саймон сцепил тонкие пальцы морским узлом, отчего они стали напоминать мраморные, и осторожно стравил воздух сквозь зубы.

– Ты хочешь знать про…

– Ага.

– Ну понимаешь, это…

Я молча смотрел на него.

– Только поклянись, что ты меня не убьешь.

Я пожал плечами и вытащил из кармана никелированный кастет, подаренный мне в качалке одним из охранников периметра.

– У тебя есть выбор, Саймон. Или ты сдохнешь молча и прямо сейчас, или расскажешь мне все как есть, и тогда я подумаю, что с тобой делать. Но есть одно «но». Как я уже говорил, если я почувствую, что ты пытаешься меня надуть, ты тоже сдохнешь. Вот такой расклад, дружище.

И Саймон начал рассказывать, стараясь по возможности не смотреть на кастет, который я вертел между пальцами.

– Ты, наверное, слышал про анаболические стероиды?

Я кивнул.

– Так вот. Это искусственные производные мужского полового гормона тестостерона, от которого напрямую зависит рост мышц. И чем его в тебе больше, тем больше твои мышцы. Накачка – штука немудреная. Таскай штангу, жри побольше, коли себе эти самые стероиды – и рано или поздно будешь Гераклом. Сюда, на Побережье, до Последней Войны съезжались культуристы со всей планеты, и в ближайшем подземном городе недавно нашли огромный запас этих препаратов. Восстановили в Поле Смерти – и пожалуйста, колите себе на здоровье. Чем и занялись и охрана, и полиция. Ведь на Побережье, кто больше и сильнее, тот и прав… Однако у стероидов куча побочных эффектов. У одного со временем отказывает печень, у другого провисает член, а у третьего – напрочь слетает крыша. А то и все сразу вместе. Конечно, кое-кому везет, и он помирает здоровеньким, но факты вещь упрямая. Инвалидов среди охраны периметров – пруд пруди.

– Старая песня, – кивнул я.

– Угу. Так вот. Я первый начал торговать стероидами, и первый столкнулся с проблемами их приема. В библиотеке я проштудировал все книги по биохимии, какие смог найти, и постепенно понял, в чем корень зла.

– И в чем же?

– Человеческий организм отторгает химию, так же как и занозу в заднице, засунутую туда насильно.

Я недоверчиво хмыкнул.

– Мы жрем восстановленную химию каждый день – и ничего, до сих пор не загнулись.

Саймон попытался улыбнуться, но у него это получилось криво и жалко.

Возможно, в этом был виноват мой кастет, который я все еще задумчиво крутил на указательном пальце.

– Только не в случае с анаболиками. Человек, как таракан, приспосабливается ко всему, в том числе и к самой вредоносной химии. Но половые гормоны делают человека человеком, и в этом случае химия падает лапками кверху. Вместе с тем, кто ее себе колет. Собственные половые гормоны вырабатываются тремя органами – твоими яйцами, надпочечниками и гипофизом – куском твоих мозгов. И как только ты начинаешь колоть искусственные гормоны в количествах, превышающих нормальные потребности организма, синтез твоих собственных гормонов начинает потихоньку загибаться. А вместе с ним потихоньку загибаются органы, которые ответственны за этот синтез.

– То есть яйца, надпочечники и мозги.

– Типа того. И еще печень – главный фильтр организма, неспособный справиться с лавиной токсинов, возникающих в процессе усвоения стероидов организмом.

– Мило. И что же делать?

– Можно качаться натурально. Лет через пять – десять, может быть, чего-то и достигнешь.

– Но у меня результат попер после трех месяцев занятий!

– И ты сразу стал похож на Мистера Совершенство Объединенных охраняемых поселков? Того самого сержанта полиции, чемпиона среди профессиональных бойцов Периметра, который любит позировать перед единственной сохранившейся видеокамерой?

Вместо ответа я убрал кастет в карман.

– И чего ты предлагаешь?

– Я создал универсальный анаболик, – просто сказал Саймон. – Он еще недоработан, но за четыре месяца из жирного ленивого ублюдка я сделал призера чемпионата Охраняемых поселков. И почти без побочных эффектов, не считая приступов агрессии, вызванных избытком гормонов. Но от этого уж никуда не деться.

«Жирного ленивого ублюдка» я старательно пропустил мимо ушей, одновременно подавив желание от души треснуть по белесой морде. Ей бы и без кастета мало не показалось.

– Так в чем соль?

Саймон откинулся на спинку кресла, одновременно расцепив пальцы.

Подумав некоторое время, он осторожно положил ноги на стол.

– Это ты о том, почему нет побочных эффектов? Помнишь, я в первый раз подошел к тебе в зале? Ты тогда явно толкал не свой вес.

– Было дело, – хмыкнул я.

– Ты был явно чем-то расстроен. Так?

Я промолчал. Про Джилл вспоминать не хотелось. Просто было незачем вспоминать.

– Вижу, что я не ошибся. Твои яйца, мозги и надпочечники тогда бурлили как кипяток в чайнике и с избытком выбрасывали в кровь тот самый тестостерон, который был нужен для того, чтобы толкнуть нереальный для тебя вес. Твой тестостерон, родной, не химический. Адская смесь – тестостерон, плюс адреналин, плюс эндорфины – гормоны наслаждения. Признайся, такая тренировка была тебе непривычно по кайфу?

Тот день вспомнился, как будто это было вчера. Вернее, утро после того дня. На следующий день после той тренировки я проснулся от адской боли в квадрицепсах и еще пару дней ходил на полусогнутых. Но на самой тренировке всю свою горечь и злобу я от души выместил на платформе. И это, действительно, было в кайф.

– Ну допустим.

– А представь, если б такие тренировки были бы каждый день.

– Да я бы сдох давно!

– И если бы такого тестостерона в твоей крови становилось все больше и больше? Больше, чем твой организм способен выработать. Причем натурального. Человеческого.

До меня потихоньку начало доходить.

– Ты хочешь сказать…

– Именно.

– Так… Ты мне колол…

– Правильно. Чужую сперму. Только химически адаптированную под твой состав крови и твой обмен веществ до твоего натурального тестостерона.

Меня начало слегка подташнивать.

– Но… Где ж ты брал доноров? Причем с кучей таких переживаний?

– А вот это довесок к твоему «я тебе плачу…». Знаешь, какого экстерьера нужна баба, чтобы ублажить бойца Периметра после боя с мутантами? И при этом умудриться собрать в пробирку плод его агрессии? И сколько все это вместе может стоить?

Тошнота несколько улеглась, но на желудке все равно было тоскливо.

– Ты конченый урод, – сказал я. – И извращенец к тому же.

– Я исследователь, – усмехнулся он. – И, как любой нормальный исследователь, ради своих экспериментов я способен на многое…

Я скривился, как от зубной боли.

– …так же, как и ты – ради своих, – добавил Саймон. – Цель у нас одна – результат, причем любой ценой. Разница только в ярлыках, которые мы навешиваем на средства его достижения.

Все это было очень мудрено, но, надо признать, справедливо. Иначе какого дьявола я сюда приперся? Можно, конечно, покривляться перед самим собой, мол, пришел выяснить правду и наказать урода, чтоб другим неповадно было… Но особо кривляться было некогда. И я перешел к делу.

– Мне нужно еще.

Саймон рассмеялся и вытянул свои мосластые ноги на всю длину стола, пихнув при этом стоптанной подошвой набитую доверху пепельницу. Верхний окурок упал на стол, прокатился до края, помедлил мгновение и свалился мне на штанину. Этого я тоже не заметил.

– И побольше.

– Лавочка закрывается, – грустно сказал Саймон, закончив смеяться. – Мне на хвост села полиция Объединенных поселков. У них ничего нет на меня, но они что-то подозревают. Работа у них такая. Своя сперма у этих служебных крысопсов наверняка давно кончилась, и теперь они присматривают за чужой…

Он говорил что-то еще, но я не слушал.

Это был конец. Конец всему. Жизнь потеряла смысл. Зачем жить, если путь вперед окончен? Мне никогда не стать первым… Скоро мои мышцы начнут сдуваться, как проколотые воздушные шары, и восхищенные взгляды моих почитательниц постепенно превратятся в презрительные. Больно быть просто толстым, но таких много среди гражданских на Побережье, и на них никто не обращает внимания. Во много раз больнее снова становится таким, как раньше. Этого не прощают. И, прежде всего, я сам не прощу себе этого…

Окурок восстановленной сигареты сиротливо висел на моей штанине, цепляясь фильтром за микроскопические ворсинки ткани. Я хрустнул кулаками. Что-то нарушилось в сцепке, и окурок упал на пол, ткнувшись опаленной мордой в давно не мытый пол.

Я поднял голову.

– И что теперь?

Саймон молчал.

– Так что мне теперь делать, черт тебя побери?!!!

Саймон ухмыльнулся. Но глаза его не смеялись. Сейчас они были похожи на черные дырки в стволах полицейских «Бульдогов».

– Это зависит от того, – медленно сказал он, – насколько ты готов продать свою душу дьяволу.

Я был готов. На все сто процентов.

* * *

Сезон отдыхающих сук подходил к концу. Погода портилась. Все чаще ближе к вечеру над Побережьем начинал носиться противный ветер, склизкий как медуза и так же мерзко жалящий невидимыми щупальцами в открытые части тела.

А по ночам частенько штормило море. Не особо серьезно, балла эдак в три-четыре, но по утрам уборщики уже при всем желании не успевали приводить в порядок пляжи – такие кучи всякого дерьма вываливала на них стихия.

Но бывало и по-другому. Без шторма. Просто ночь, ветер, завывающий так, что по шкуре мороз, пустынный пляж, утонувший во мраке, слабо освещенный висячим фонарем пятачок около спасательной будки, включающий в себя кусочек пляжа и немного моря, ритмично протягивающего черные водяные щупальца к фигуре человека, сидящего на камне.

Это, конечно, был Френк. Как я уже говорил, Френк любил море. Причем в любых его проявлениях. Я ничуть не удивился, когда в такую проклятую ночь увидел его спину. Спасатель восседал на круглом камне, лежащем возле спасательной будки. Более того, я ожидал и очень надеялся его там увидеть. Я даже загадал – если он там, то все будет о’кей.

„Все будет…“»

Ветер выл так, будто на небо забросило громадную стаю крысособак и кто-то заставил мутантов оплакивать на крысособачий манер всех когда-либо преставившихся покойников. Короче, было жутковато. И, честно говоря, дело даже было не в ветре, и не в ночи, и не в моем воображении, развлекающемся с крысособаками и покойниками.

Слишком уж неподвижно сидел на камне Френк, затянутый в черную штормовку и накрывшийся сверху капюшоном. В какой-то старой книжке была картинка, где в похожий балахон одевали приговоренных к казни…

«А в другой книжке в таких балахонах разгуливала инквизиция», – подумал я.

Мое воображение мигом организовало мне повторный просмотр сцены на чердаке. В деталях. И, естественно, ухмыляющуюся физиономию Френка, пускающего дым в лицо Джилл.

«А через пару месяцев ты снова станешь уродом…»

Я отчетливо услышал эти слова. Так, будто кто-то стоящий совсем рядом за моей спиной произнес их мне в затылок.

Я обернулся.

Сзади меня был только смутный силуэт моей диетической закусочной, наполовину переваренный темнотой ночи.

«Ты так скоро рехнешься…»

Это когда-то сказал мой повар Билл. Похоже, его слова начали сбываться.

Френк продолжал неподвижно сидеть на камне. А я стоял сзади него в десяти шагах и осязал ветер, жалящий меня в открытую шею.

Десять шагов…

«Ты просто боишься…»

Мое воображение работало как никогда. Теперь это был издевательский голос Саймона. Похоже, сейчас я имею удовольствие чувствовать на своей шкуре то, что ощущают убийцы-новички, вышедшие в первый раз на настоящую работу.

«Трудно становиться мужчиной по-настоящему? Давай, тебе понравится. Это покруче, чем кувыркаться с бабами или до одурения толкать ногами железку…»

Тем более что убивать никого не нужно…

«…это зависит от того, насколько ты готов продать душу дьяволу…»

Я сделал два шага.

И почти сразу – еще восемь.

У Френка под капюшоном была очень тонкая шея. Я как-то раньше, вероятно завороженный его прессом и шириной плеч, не обращал внимания, насколько у него тонкая шея. Она легко поместилась между моих ладоней. Когда я надавил, Френк захрипел. Удивительно, но я ничего не почувствовал. Только мокрую от водяной пыли ткань штормовки под ладонями. Только ткань, мягкое под нею – и больше ничего.

«Это покруче, чем толкать ногами железку…»

Я рассмеялся.

И это называется продать душу дьяволу?! Бред собачий. А я-то думал… Да если б было надо, я бы просто сдавил немного сильнее – и все. А вот попробуйте толкнуть в жиме ногами на пятьдесят фунтов больше своего рабочего веса – и тогда я на вас посмотрю…

* * *

– Продукт высшего качества!

Саймон взболтал пробирку. В ней лениво перетеклась по стеклянным стенкам бесцветная жидкость.

– Некоторые извращенцы, приезжающие сюда из подземных городов, говорят, практикуют это. Во время оргазма они друг друга слегка душат – и получают высший кайф. Теперь ты понимаешь, почему я запретил тебе бить его по голове?

– А так хотелось, – признался я.

– Обойдешься, – сказал Саймон.

– А, если не секрет, что ты сделал, чтобы…

– Чтобы получить это? – Саймон покачал пробиркой.

– Ну да.

– Он был в беспамятстве и не особо соображал, кто перед ним.

– И ты… Тьфу!!!

Саймон самодовольно ухмыльнулся.

– Если это важно для результата, я доведу до оргазма и бронеопоссума, причем не буду говорить чем. А то здесь все такие нервные…

– Да уж, лучше заткнись, – посоветовал я. – И делай свое дело.

– Это – всегда пожалуйста.

Саймон достал шприц и подмигнул Френку, прикованному цепями к стене.

Парень помаленьку начал приходить в себя и сейчас мутными глазами осматривал подвал моего ресторанчика, заваленный бочонками, старыми радиаторами, неисправным холодильным оборудованием и прочим хламом, скопившимся здесь за годы существования заведения.

Один угол подвала Саймон расчистил под импровизированную лабораторию, состоящую в основном из прибора, напоминающего перегонный куб, и кучи всякой мелочи, о предназначении которой я даже и не пытался догадываться. И, конечно, наиглавнейшей составляющей лаборатории Саймона был Френк с его потрясающими способностями самца-производителя.

– Отличное качество, – бормотал Саймон, медленно вводя мне препарат. – Парень был сильно ошарашен фактом своего похищения и своим полузадушенным состоянием. А когда пришел в себя, от захлестнувшей его ненависти реакция не просто шла, а бурлила, как Везувий…

– А как ты думаешь вызывать у него впредь похожие эмоции?

– Это проще пареной репы.

Саймон кивнул на стол с пробирками. Рядом с оборудованием обосновался внушительный том с потрескавшейся от времени обложкой.

– Записки Торквемады. Великий инквизитор оставил потомкам богатое наследство по части огорчения ближнего. Во время запредельной боли человек испытывает эмоции, схожие с состоянием боевого транса.

– А возбуждать? – спросил я, натягивая штаны.

– Возбуждать… Пожалуй, стоит притащить сюда подшивку старых порножурналов. Как ты насчет порнушки, Френк?

Френк раздул ноздри и бросил на Саймона взгляд, полный ненависти.

– Господи, какой донор! – восхитился Саймон. – Да это же не донор, а чистое золото. И такое сокровище жило рядом с тобой, старина! Жило себе, жило, а мы и не подозревали. Вот уж, поистине, настоящее золото валяется под ногами…

Следующий день прошел великолепно. Клиентов в моей закусочной было немного, но это было совсем неважно. В моем подвале варилось снадобье – и это было важнее всего на свете. Мне было глубоко наплевать на пасмурную погоду, на недоуменные взгляды повара Билла, у которого я отобрал ключи от подвала, на кислые морды редких посетителей, недовольных то тем, то этим…

Все это было второстепенным. И даже если бы всего этого не было вообще, никто б даже не почесался.

В МОЕМ ПОДВАЛЕ ВАРИЛОСЬ СНАДОБЬЕ!

И что могло быть лучше этого?

День прошел великолепно. А вечер принес неприятности.

Как только я спровадил последнего клиента, а вслед за ним и своих немногочисленных работников, я, естественно, сразу же помчался в подвал.

На большом столе стояла подставка с той самой подшивкой порножурналов, о которой говорил Саймон. Напротив стола глухо постанывал Френк со следами методик Торквемады на теле, несколько неприятными с виду. Рядом с ним сидел на табуретке Саймон с задумчивой физиономией, вертя между пальцами пустую пробирку.

– Ну как? – спросил я, переводя дух после ретивой пробежки.

– Как видишь, – ответил Саймон. – Наше золотце оказалось неважной пробы.

– А что такое? Ты его больше не возбуждаешь?

– Иди ты попробуй, – скривился Саймон. – Может, у тебя лучше получится.

– Спасибо, – сказал я. – У меня, в отличие от некоторых, есть лучшая альтернатива.

– Ишь ты, какой умный стал, – удивился Саймон. – Никак книжки начал читать? Между тренировками?

– Делать мне больше нечего, как всякой ерундой заниматься. Ты вот читал-читал, а толку…

Проблема почему-то не казалась мне проблемой, и у меня было прекрасное настроение. Я верил в Саймона, верил в Френка – короче, верил в светлое будущее.

Я подошел к спасателю.

Сейчас он представлял собой довольно жалкое зрелище. Вряд ли какая-нибудь сука из подземного города польстилась бы на этого любителя медуз, распятого на стене. Грязный, со свернутым из пары старых носков кляпом во рту, в синяках и порезах, жалкий и обмякший, сам очень похожий на свой когда-то кого-то впечатляющий штопор, безвольно болтающийся там, где ему полагалось болтаться. Но сейчас на этот несчастный кусочек Френковой плоти возлагались слишком большие надежды.

– Может, ты его просто замучил?

– Ага, как же. Меня б так мучили. Весь день кормил сметаной с пивом и всякой там квазипетрушкой…

– И что, кроме поноса – ничего?

– Знаешь что! – взвился Саймон. – Нет, определенно, занимайся ты с ним сам! А я пошел. Какого дьявола я забыл в твоем вонючем подвале?

– Ну ладно, ладно, не кипятись. Так что делать-то будем?

– Есть одна мысль, – хмыкнул Саймон. – Но не знаю…

– Чего ты не знаешь?

– Так…

Саймон отвел взгляд.

– Говори, – потребовал я.

Саймон показал мне глазами на дальний угол подвала, и мы отошли. Похоже, наш ученый муж готовил Френку сюрприз и не хотел, чтобы парень услышал о подарке заранее.

Мы встали под толстой текучей трубой, и Саймон взял меня за пуговицу.

– Знаешь, похоже, наше золотце слегка влюблено.

– То есть? – не понял я. – Ты хочешь сказать…

– Вот именно. Этот жеребец влюбился.

По моей спине пробежал холодок.

– С чего ты взял?

– Представляешь, этот придурок просил меня его отпустить. И в качестве аргумента привел то, что его любимая девушка сойдет без него с ума. И он, мол, тоже сойдет с него без нее. Потому подозреваю, что никакой порнухой его не возбудить.

– И как ее зовут? – спросил я, в общем-то на девяносто девять процентов зная ответ.

– Джилл.

– Ясно.

Действительно. Все было просто и ясно. Проще пареной репы. У меня отлегло от сердца.

– Не грузись, Саймон.

Я хлопнул Саймона по плечу, отчего он слегка присел.

– Все будет о’кей, старина, – сказал я.

* * *

Я вызвал Джилл, позвонив по телефону ее арендодателю – да-да, с некоторых пор состоятельные граждане Объединенных охраняемых поселков могли позволить себе личные телефоны! Я наплел ей что-то насчет недостачи в кассе или чего-то в этом роде. Джилл сначала довольно тактично посоветовала мне сходить кой-куда вместе со своей кассой, но потом нехотя подчинилась. Куда ей было деваться? В конце курортного сезона на Побережье не так-то просто найти приличную работу.

Короче, через полчаса она была доставлена мной в подвал в связанном и заткнутом в смысле рта виде.

Саймон определенно читал слишком много пошлых романов про бандитов прошлого. Сейчас он сидел на табуретке спиной к нам. Тяжело было поверить, что он не слышал, как я волок извивающуюся Джилл вниз по лестнице, но Саймон и не думал оборачиваться. Страху нагонял, что ли? Так и Джилл, и Френку и без того было явно не до смеха…

Наконец, он повернулся. В руке у него была слегка смоченная кровью стальная колотушка для отбивания мяса. Колотушка с одной стороны, небольшой топорик – с другой.

Джилл слабо застонала и обмякла в моих руках. Френк застонал тоже и зазвенел цепями.

– Ну и чего теперь? – спросил я Саймона. – Будешь Френку свечку держать?

– Зачем? – удивился Саймон. – Если хочешь, тебе подержу. А потом ты мне подержишь.

– Не понял…

– Чего ты не понял? Ну если ты пока не хочешь, я могу быть первым.

– Так это самое… Джилл… То есть она не для Френка?

– Как же «не для Френка»? Именно для него. Самый крутой коктейль из эмоций – ярость, боль…

Он, не глядя, саданул назад колотушкой и попал Френку по колену, отчего тот захрипел…

– …и конечно, возбуждение, – добавил Саймон. – Трудно вообразить себе мужика, который не возбудится от зрелища того, как кто-то трахает его телку. Особенно если он этого «кого-то» ненавидит. Ты ведь недолюбливаешь нас, Френки?

Он обернулся.

Френк рычал как безумный и рвался с цепи. Ржавые кандалы на его запястьях глубоко врезались в мясо, и из границы между плотью и железом сочилось что-то черное. Но Френк этого не замечал. Хмм… А ведь сейчас в его глазах действительно плескалось море… Такое штормовое и нехорошее… И еще. У Френка наблюдалось то, чего Саймон весь день добивался от него журнальной порнухой и ветхими методами Великого инквизитора. И еще как наблюдалось!

– Ну ты и сукин сын… – восхищенно сказал я Саймону. – Ну ты и мерзкий сукин сын!

– Я знаю, – скромно потупил глаза Саймон. – Ну что, приступим?

И мы приступили.

Джилл была в прекрасной форме. Но, честно говоря, ее формы меня не особенно заботили. Гораздо интереснее было наблюдать за тем, как Саймон наполняет пробирки. Не дай бог, не подумайте обо мне чего плохого. Джилл была весьма и весьма хороша в плане внешности и вообще, но сейчас меня больше всего заботило снадобье! В уме я прикидывал – хватит ли мне его на зимний сезон, достанет ли сил у Френка терпеть все это, какова усушка-утруска между продуктом, выкачиваемым из Френка Саймоном, и окончательной субстанцией, вводимой мне этим чокнутым биохимиком после перегонки в его установке… Согласитесь, вопросы немаловажные для начинающего чемпиона, пусть пока занявшего только третье место среди гражданского населения Объединенных охраняемых поселков!

Саймон выкачал из Френка все. Они оба устали – это было видно, хотя Френк все еще кипел от ярости. А я только начал входить во вкус процесса. Как я уже говорил, Джилл была очень даже ничего. Саймон как-то выпал из поля моего зрения. Сейчас я видел только глаза Френка и, переводя взгляд порой, глаза Джилл. Надо же, какая буря эмоций бушевала в их глазах – и из-за чего? Несчастные люди! Они не знают, что такое настоящее наслаждение! Вот когда толкаешь платформу, на которой…

Внезапный взрыв боли в затылке прервал ход моих мыслей. Падая на Джилл, краем глаза я успел увидеть подкравшегося сзади ко мне Саймона, судорожно сжимающего в руке стальной молоток.

Ублюдок! Дохлятина! Как он посмел?..

И я провалился во тьму.

* * *

– Да тут минимум на двести лет пожизненного в тюрьме подземного города!

Ступени лестницы, ведущей в подвал, скрипели и стонали под неимоверной тяжестью. По ней спускался вниз громадный человек, затянутый в полицейскую форму.

– Похоже на то, – сказал Саймон. – Для каждого из нас по сотне.

– Вряд ли, – рассмеялся полицейский. От его смеха с потолка отвалился небольшой кусок штукатурки. – Меня только повысят, если я наконец поймаю маньяка, отрезающего головы спортсменам.

– И останешься без этого.

Саймон поболтал в воздухе толстостенной пробиркой необычной формы.

– Самый лучший в мире стероид, а, сержант? Гипофиз культуриста, вскормленного на снадобье S и убитого в момент совпадения трех эмоций. Каково?

– Неплохо, Саймон, – полицейский криво усмехнулся, доставая из кармана внушительную пачку старых долларов. – Иногда мне кажется, что люди страшнее самых кровожадных мутантов Выжженной земли. Я все никак не привыкну к этому. Хотя с моей работой вроде бы пора привыкнуть ко всему.

Он кивнул на обезглавленный труп, валяющийся на полу.

– Привычка – дело времени, – усмехнулся Саймон. – Снадобье S будешь брать? Есть несколько пробирок очень неплохого качества. Специально для тебя, дружище.

– Я тебе не дружище. А снадобье давай. Думаю, пригодится, пожалуй.

– Ради бога. Со всеми возможными скидками для оптового покупателя… А с этими что делать?

Саймон кивнул на Джилл и Френка, от пережитого и увиденного балансирующих на грани сумасшествия.

– Выброси их в море, – посоветовал сержант.

– Я думал, это сделаешь ты…

– Ну ты обнаглел, парень! Он думал… Некогда мне с ними возиться.

– Даже девушку не попробуешь? – удивился Саймон.

– Я при исполнении, – сказал полицейский, направляясь к лестнице. – И еще, Саймон, хочу дать тебе бесплатный совет.

Холодные серые глаза сержанта внезапно потемнели и стали похожими на черные дырки в стволах полицейских «Бульдогов».

– Признаюсь, парень, ты мне очень не нравишься. Поэтому будь поосторожнее и со словами, и вообще. И если ты еще раз не уберешь за собой на моем участке, то очень скоро мне придется тебе оторвать голову. Memento mori, одним словом.

Лестница поскрипела еще немного, потом хлопнула дверь и где-то наверху глухо застонали половицы.

– Memento mori, – задумчиво пробормотал Саймон, глядя в потолок. Стон половиц над его головой стал глуше и постепенно сошел на нет. – Мemento mori… Я постоянно помню о ней, сержант.

Он подошел к Френку и с силой ударил его топориком по голове. Череп спасателя треснул. Саймон засунул в него четыре длинных пальца, потом подумал, покачал головой и вытащил руку обратно.

– Неважный гипофиз, неважный спортсмен, – бормотал он себе под нос, направляясь к Джилл. – Я постоянно помню о ней, сержант. И еще иногда я думаю о том, что не пора ли Объединенным охраняемым поселкам сменить своего Мистера Совершенство на кого-нибудь другого, у которого нет полицейской формы… Представляю, какой у вас роскошный гипофиз, Мистер Полицейское Совершенство!

Дмитрий Силлов

Секрет творчества Сьюзанн Куинн

– Шлеп! – раздалось около самого уха.

Пит вздрогнул, больно ударился локтем об угол стола и открыл глаза.

– Спите, молодой человек?

Мистер Уильямс возвышался над Питом, ядовито улыбаясь и перекатываясь с пятки на носок. Его большой и сизый от пьянства нос хищно втягивал воздух.

– Ну-ну, спите дальше, – сказал мистер Уильямс, продолжая щериться и сверкать искусственными коронками. – А после того, как проспитесь, извольте пожаловать ко мне в кабинет.

Сизоносый преподаватель древней американской литературы пошел дальше по проходу, швыряя на столы студентов их сочинения, густо украшенные исправлениями и едкими комментариями. Кто-то облегченно вздыхал, взглянув на отметку. Кто-то тихо стонал, скрипел зубами и, злобно глядя вслед преподавателю, беззвучно шептал проклятия. Стонов, скрипов и проклятий было намного больше, чем облегченных вздохов. Пит опустил глаза, взглянул на оценку и присоединился к подавляющему большинству.

На его сочинении почти не было пометок. Присутствовало несколько характерных росчерков в самом начале, но после – только девственно-чистый текст и жирное «F» на последней странице, обведенное для убедительности кружком. С глубокой старины «F» означало низшую оценку в американских колледжах. Пит прошептал несколько непечатных слов вслед шествовавшему по проходу преподавателю и с наслаждением приписал к своей оценке еще три буквы, завершив получившееся непечатное слово жирным восклицательным знаком…

Как только яйцеголовые ученые в подземных бункерах решили, что на поверхности радиация уже не представляет серьезной опасности для жизни, на Побережье как грибы-мутанты после кислотного дождя стали появляться охраняемые поселки. Люди повылезали из своих подземных убежищ и принялись строить новую жизнь – вернее, копировать ее со старой, той, что была до Последней Войны.

Побережье было для этого идеальным местом. Там, рядом с океаном, радиация была намного ниже, чем в центральной части материка. Плюс многие строения почти не пострадали. Странная трава-мутант укрепила их стены настолько, что даже взрывом снести эти здания было невозможно. Да и зачем пытаться уничтожать то, что цело и простоит еще многие годы? Лучше провести косметический ремонт, возвести неприступные стены вокруг бывших курортных городков – и жить себе дальше.

В городке, где жил Пит, все было вообще по высшему разряду. Электростанцию восстановили за пару месяцев, все остальные коммуникации – и того быстрее. Дошло до того, что, вытащив из бункера тщательно сохраняемые старинные книги, люди решили открыть колледж, дабы сохранить и приумножить знания предков. В результате сейчас Пит сидел в учебном классе вместе с дюжиной ровесников и сохранял, и приумножал…

Кстати, надо отдать должное, мистер Уильямс был действительно неплохим специалистом в своей области, который по многу раз прочитал все книги, хранившиеся в обширной подземной библиотеке, – иначе его давно бы уже с треском выперли из колледжа за несносный характер и страстную любовь к самопальному виски. Но эти два минуса никоим образом не вредили работе, и потому мистер Уильямс продолжал трепать нервы студентам, жестоко вколачивая в них Вечное Американское Слово…

…Пит почесал неважно побритый подбородок и осторожно постучал.

– Открыто, – ответствовал голос из-за двери.

«Обычно таким тоном посылают куда подальше», – горько подумал Пит и открыл дверь. Он уже морально подготовился к тому, что с подачи мистера Уильямса вылетит из колледжа и пойдет либо на общественные работы, либо на Стену, охранять подступы к поселку от мутантов и полудиких зверей в людском обличье.

«Ну и черт с тобой, старая пьяная обезьяна. Подкараулить бы тебя вечером – и дубиной по башке. Вот бы завоняло протухшим виски!»

В тесном кабинете висел плотный никотиновый туман – в бункере до сих пор выращивали табак. Пит сам курил, но тут даже у него перехватило дыхание.

У закрытого и плотно зашторенного окна в клубах дыма угадывалась мосластая фигура преподавателя литературы.

– Присаживайтесь, молодой человек.

«И до чего же мерзкая у тебя рожа!»

Мистер Уильямс внимательно посмотрел на Пита и широко осклабился.

– Держу пари, парень, что тебе до смерти хочется треснуть меня по морде.

«Во угадал! Да об этом страстно мечтает весь колледж!» – подумал Пит и ничего не ответил.

– А зря, – сказал мистер Уильямс и перестал улыбаться. – Во первых – не получится. Еще когда ты пускал слюни в люльке, я не только просиживал часами в библиотеке. По два раза в неделю я ходил на поверхность за трофеями и вовсю дрался с мутантами, поэтому таких как ты я положу десяток в рукопашной даже не выпуская сигары изо рта. И во-вторых. Вы, вообще, догадываетесь, почему я поставил вам столь низкую отметку?

Пит пожал плечами. Он с детства хотел стать писателем – как те, что сотворили величайшие книги двести лет назад. И сейчас, когда представилась такая возможность, Пит честно зарабатывал свой диплом. Над сочинением он сидел неделю, не вылезая из библиотеки и штудируя статьи из дикого множества самых разных произведений и старинных журналов. К тому же целые главы из книг самой любимой писательницы он помнил почти дословно.

– Разрешите ваше сочинение.

Мистер Уильямс протянул руку. Пит нехотя вытащил из рюкзака и передал преподавателю объемистую пачку исписанных листов.

– «Секрет творчества Сьюзанн Куинн», – мистер Уильямс с пафосом прочитал вслух заглавие, после чего скривил такую физиономию, словно ему в рот залетела квазимуха. – И чего?

Пит равнодушно смотрел на стену. Ему уже было на все наплевать.

– Где они, те секреты? Я внимательно прочитал ваш труд, юноша, но так и не понял о каких таких секретах вы решили поведать миру? На протяжении… э-э… тридцати страниц вы восхищаетесь произведениями госпожи Куинн, приводите цитаты, пачками препарируете и раскладываете по баночкам целые рассказы и главы из ее романов… И что?

Пит оторвал взгляд от стены.

– Действительно, что?

С минуту они глядели в глаза друг другу.

– А ничего. Абсолютно ничего. «Эта новелла является классикой жанра», – передразнил мистер Уильямс, опуская глаза и проводя пальцем под одним из предложений. – Что является классикой? Какая-то хреновина с красными глазами и плохим запахом изо рта бродит по ржаному полю, вяжет кресты из колосков и помаленьку жрет малолеток и их родителей, выдавая себя за Иисуса Христа? Это классика жанра?

Пит хмыкнул.

– А скажите, мистер Уильямс, почему же тогда от этого – да и от других подобных произведений госпожи Куинн – у всех ее читателей без исключения по коже бегают мурашки?

– Вот!

Преподаватель литературы многозначительно задрал кверху указательный палец с желтым никотиновым пятном у ногтя.

– Вот на этот-то вопрос вы и не дали ответа.

– А вы знаете ответ?

– Не знаю.

Мистер Уильямс пожал плечами.

– Если б знал, то сейчас бы не позволял бездарям вроде вас переводить драгоценную казенную бумагу, а написал роман и продал бы его по сотне старых долларов за экземпляр – в соседних поселках именно столько платят за хорошие новые книги. Но вы – надо отдать должное – проделали большую работу, – продолжал он, прикуривая новую сигару от тлеющего окурка. – И я дам вам еще один шанс.

Преподаватель литературы откинулся на спинку старинного кресла, с наслаждением затянулся и выпустил дым через сизый нос. Широкие ноздри раздулись и зашевелились. При некоторой доле воображения вполне можно было представить, что на лице мистера Уильямса примостился пухлый маленький бронеопоссум, живущий своей собственной жизнью.

– До экзаменов осталось три недели. За это время вы мне должны написать новое сочинение на предложенную вами тему, которое убедит меня в том, что вы действительно знаете предмет. Кстати, дам вам небольшую подсказку. Госпожа Куинн живет в соседнем охраняемом поселке. Злые языки поговаривают, что она так и не покидала свой дом со времен Последней Войны. Но это, конечно, брехня – ни человек, ни мутант не могут жить вечно. Тем не менее в поселке эту старуху любят, уважают и считают прапраправнучкой великой писательницы прошлого. Может, так оно и есть на самом деле. Если есть желание, можете проверить – глядишь, бабка расскажет вам что-нибудь интересное.

Мистер Уильямс шумно захлопнул папку. Потоком воздуха из нее вынесло последний листок с оценкой, превращенной Питом в крепкое народное слово. Мистер Уильямс бросил взгляд на лист. Бронеопоссум на лице преподавателя сморщился, затем мистер Уильямс оглушительно расхохотался.

– А что, юноша. Неплохая, а главное, объективная резолюция на собственное произведение. Самокритика – редкое и ценное качество в наше время. Желаю удачи.

Пит стиснул зубы и вышел из кабинета. Его слегка трясло от ярости, и он еле сдержался, чтобы со всей силы не хлопнуть дверью об косяк.

* * *

…В соседский охраняемый поселок его впустили без проблем – на Побережье почти многие знали друг друга в лицо. Как раз сегодня начальником караула стоял Сэм по кличке Серьезный, который хорошо знал Пита. Даже не спросив, за каким дьяволом студент приперся, пройдя полторы мили потенциально опасного пути на ночь глядя, Сэм просто отпер ворота и так же молча запер их обратно.

…Пит помнил наизусть ее адрес. Подробный адрес публиковался в конце каждой ее книги вместе с просьбой к читателям присылать свои отзывы. Как рассказывали многочисленные статьи в древних журналах, она никогда не боялась толп поклонников и фотокамер вездесущих папарацци. И странно – их никогда не было около ее дома.

За двести лет ничего не изменилось…

Ее сравнительно небольшой дом стоял в некотором удалении от роскошных соседских вилл и был огорожен кирпичным забором всего лишь в семь футов высотой без намека на колючую проволоку по периметру или, на худой конец, на битое стекло, вделанное в цементную окантовку. Дома соседей щерились пулеметными гнездами и антеннами охранных устройств – даже внутри охраняемого поселка люди опасались прорыва мутантов или бандитских группировок. А здесь – ничего. Только относительно невысокий забор, отгораживающий сад, двор и дом от посторонних взглядов, но уж никак не способный остановить орду человекоподобных тварей или людей, жаждущих чужой крови и чужого имущества.

Правда, когда Пит подкрался к нему вплотную, прячась за густыми ночными тенями деревьев, он явственно ощутил какое-то навязчивое беспокойство. Ему вдруг резко расхотелось идти к намеченной цели, да и сама цель показалась глупой и дурацкой.

«Залезть в дом к наследнице знаменитой писательницы? И ради чего? Чтобы доказать идиоту-профессору, что я такой же псих, как и он? А вдруг там скрытые датчики? Или дрессированные крысопсы?»

Высокие кирпичные стены… Охрана с дубинками… Мрачные гулкие коридоры… Пит потряс головой, прогоняя возникшие перед глазами картины из рассказа, неоднократно прочитанного с восторгом и упоением.

«„Побег из Синг-Синг“… До сих пор у этого произведения бешеная популярность. А тогда, двести лет назад, – фильм, „Оскар“, миллионные сборы… Но как? Как ей это удавалось?»

Он заставил себя сделать еще шаг. Потом второй. Ноги не слушались, руки стали ватными, но он, пересилив себя, поднял их кверху. Потом неловко подпрыгнул и ухватиться за край забора. Уже наверху он почувствовал, что у него кружится голова. Деревья, дом, забор – все поплыло перед глазами, и Пит, цепляясь непослушными пальцами за гладкий кирпич, тяжело свалился внутрь двора…

* * *

– А ты сильный мальчик, если смог проникнуть в мой дом.

Голос, который произнес эти слова, был молодой, грудной и глубокий, но в то же время какой-то ненатуральный. Наверное, так говорила бы статуя Свободы, если б вдруг когда-нибудь восстала из руин и смогла что-то сказать. В металлическом голосе звучали нотки удивления и… уважения, что ли?

Такие эмоции не могли быть у статуи. Пит провел сухим языком по губам, поморщился от мерзости ощущения собственной потрескавшейся плоти и разлепил глаза.

Это был подвал. Громадный подвал. Гораздо больший по площади, нежели можно было предположить, взглянув на дом Сьюзанн Куинн. Под потолком горела хрустальная люстра, освещая помещение белым искусственным светом. А вдоль стен тянулись бесчисленные стеллажи. Пит проморгался, с трудом повернул голову и прищурился.

Стеллажи были забиты игрушками. Крошечные грузовички, бензовозы, «кадиллаки», солдатики с базуками и без, безликие куклы вуду и кошмарные африканские маски. Летучие мыши-мутанты величиной с карандаш, вампиры с перепончатыми крыльями, мертвецы с протянутыми вперед руками и полуразложившимися дебильными лицами. И люди. Просто люди. Маленькие мужчины и женщины. Целые и не совсем. С отрезанными конечностями и отрубленными головами, с выколотыми глазами и различными острыми предметами, воткнутыми в самые разные места маленьких, очень натурально скрюченных от боли тел.

Стеллажей было много. Очень много. Они тянулись от пола до потолка и уходили в неосвещенную глубину подвала, откуда едва уловимо потягивало сыростью и старой пылью.

Пит лежал на столе или на каком-то другом похожем на стол возвышении. Отсюда трудно было разобрать, но затылку было жестко и холодно. Он попытался пошевелить рукой, но ему это не удалось. Он вообще не чувствовал своего тела. Только шею и голову. Мозг по привычке послал сигнал в пальцы – мол, надо бы дернуться, ребята, проверить наличие отсутствия. И, не получив ответа, запаниковал.

Питу стало жутко. Капля пота щекотно скатилась со лба на бровь, но смахнуть ее было нечем.

– Не бойся, – снова раздался у него над ухом голос… и в поле его зрения вплыла Она.

Она была намного моложе, чем изображали ее фотографии в старых журналах. С виду ей было не больше тридцати. Прекрасная фигура, волевое, действительно красивое лицо, сильные, ухоженные руки. Такой, наверное, могла бы быть Снежная королева из сказки Андерсена… Журналы врали. От тех фотографий у нее были только глаза. Усталые и как бы отстраненные от этого мира. Не живущие в этом мире глаза.

– Не бойся, – повторила она и взглянула на Пита. И от этого взгляда Питу стало действительно страшно. Это была, несомненно, Она, а не ее прапраправнучка… И сейчас она, не мигая, глядела сквозь него.

– Ты правильно догадался, – произнесла она. – И ты единственный из догадавшихся, кто рискнул прийти сюда. Мне это определенно нравится.

– Зачем вы привязали меня? – прохрипел Пит для того, чтобы хоть что-нибудь сказать. Просто лежать и смотреть было невыносимо.

– Привязала? – удивилась она. – Ты абсолютно свободен. Просто в этом доме все подчинено моей воле. А я пока не хочу, чтобы ты двигал чем-нибудь, кроме головы.

Она едва заметно улыбнулась углами изящного рта.

– Весь мир в той или иной степени подчинен моей воле.

Пит задергался. Если б все было в порядке, он задергался бы всем телом. Но все далеко не было в порядке, и потому задергались только зубы.

– Я н-не хотел влезать в ваш дом…

– Ну конечно, – металлически засмеялась она, подходя к другому огромному столу, на котором в немыслимом беспорядке горой валялись книги, стеклянные трубки, реторты непонятного назначения, письменные принадлежности и опять те же самые игрушки со стеллажей, отличающиеся друг от друга лишь степенями уродств и увечий. – Не пытайся мне врать, мальчик. Иначе накажу.

Пит все понял, проникся и послушно заткнулся.

Она взяла со стола какой-то пузырек, с сомнением повертела его в руках и поставила обратно.

– Я такая рассеянная. Постоянно ищу самые необходимые вещи. Правда, иногда они сами прячутся. Когда не в настроении и не хотят, чтобы их нашли…

Она разговаривала сама с собой. Пит взвесил свои шансы и рискнул вставить слово.

– А вы не похожи на свои фотографии, – выдавил он, пересиливая страх. Во все века женщины любили лесть. Пит любил и умел льстить женщинам. Может, и на этот раз сработает?

– Лучше или хуже?

– Гораздо красивее!

– Спасибо, – не оборачиваясь, бросила она через плечо. – Мысль материальна. Она – великий дар людям, которым, к сожалению, умеют пользоваться лишь немногие. Ты видишь меня такой, какой хотел бы видеть. Здесь, в моем доме, воображение творит чудеса. Здесь оно намного сильнее даже самой смерти.

С ближайшего стеллажа послышалось рычание. Пятнистый от ржавчины грузовичок злобно стрельнул вспыхнувшими красным светом фарами в сторону Пита и зарычал снова. Его рев подхватил стоящий рядом огненно-красный «кадиллак». Стеллажи зашевелились. Крошечный солдат встал на колено и направил на Пита свою базуку.

– Спокойно, ребята, – ровно и буднично сказала она. Сонм фигурок еще немного пошуршал, порычал недовольно и, наконец, угомонился. – Ревнуют…

Она наконец нашла то, что искала. Когда она повернулась к Питу лицом, в руках у нее была большая серебряная чернильница, потемневшая от времени и засохших по краям чернил. Засохших чернил было много и они свисали с горлышка плотной бурой коркой.

– Ты хотел узнать мой секрет, мальчик? Что ж, каждый мой читатель получает то, что он хочет.

Она подошла ближе и наклонилась над Питом. Из тонко очерченного красной помадой рта едва уловимо пахнуло сырым мясом.

– Если ты пишешь про то, как льется живая человеческая кровь, и хочешь, чтобы читатель трясся от страха, писать надо живой человеческой кровью, – прошептала она. – И тогда они будут жить вечно.

Зажатой в руке чернильницей она показала на стеллажи, которые сразу же опять пришли в движение.

– Ты сильный мальчик, и ты мне нравишься, – зашептала она снова, еще ближе придвигаясь к нему. – У тебя тоже получится.

Последние слова она произнесла невнятно. Наверное, потому, что ей мешали острые белые клыки, медленно вылезающие из-под верхней губы.

Пит закричал и потерял сознание…

* * *

– …Ну-с, и чем вы меня порадуете, молодой человек?

Мистер Уильямс энергично потер ладони.

– Я не смог выполнить ваше задание, мистер Уильямс.

Преподаватель древней американской литературы неопределенно хмыкнул и, раздраженно ткнув в полную пепельницу тлеющим окурком, сильно, с садистским наслаждением раздавил его, словно мутировавшего таракана.

– А я так и знал. Все вы слабаки. Только и знаете, что курить дурь да тискать доступных девок за пару Новых Американских Долларов. Поколение Z… Тьфу!

Пит закрыл дверь кабинета и защелкнул фиксатор замка.

– Я не написал нового сочинения, но я узнал секрет творчества Сьюзанн Куинн.

Мистер Уильямс удивленно поднял голову и уставился на Пита водянистым похмельным взглядом.

– Вот как? И в чем же он?

Пит сделал один шаг.

– Эдгар По и Николай Гоголь не заканчивали престижных колледжей. Им это было не нужно. Просто они знали секрет.

Мистер Уильямс начал закипать. Он и без того был сегодня с утра не в духе.

– Вы испытываете мое терпение, молодой человек? Если вы думаете, что можете пустой болтовней отнимать мое время, то вы глубоко заблуждаетесь.

У Пита зачесались зубы. Те, которые дантисты в некоторых странах раньше называли «третьими». Правда, «третьими» они называются у людей. У зверей и шамов это клыки.

Ощущение было приятным. Как если тебе наконец удалось зацепить щепочкой и вытащить давно болтавшийся между зубов волокнистый кусочек мяса.

Верхняя губа Пита немного приподнялась в ухмылке, обнажив два зуба, неестественно длинных для человека. Пит почесал их острыми кончиками нижнюю губу, потом ухватил мистера Уильямса за седеющую шевелюру и сильно укусил в шею.

Мистер Уильямс был настоящим джентльменом и регулярно брился по утрам. Однако к концу дня у него несколько отрастала щетина. Эта его щетина была очень неприятна на вкус. К тому же она щекотала язык, поэтому Пит не стал глотать вырванный из горла преподавателя кусок мяса и выплюнул его на пол.

«В следующий раз нужно примериваться ближе к уху», – подумал Пит, осторожно коснувшись подушечками пальцев двух свежих ранок на собственной шее, от которых, впрочем, почти уже не осталось ничего, кроме пары едва заметных белых точек.

Он расстегнул пуговицу своего пиджака и достал из внутреннего кармана продолговатый футляр. По бархатному верху футляра шла надпись, сделанная очень темными чернилами, засохшими странной бурой коркой: «Питу от Сьюзанн Куинн на память». Знаменитая писательница была весьма сентиментальной особой.

Пит улыбнулся, открыл футляр и вынул оттуда дорогой, сделанный на заказ старинный «Паркер» с необычно широким золотым пером.

На лице мистера Уильямса застыло крайне удивленное выражение. Пит пододвинул к его столу еще один стул, уселся на него, потом выдвинул верхний ящик стола, взял оттуда несколько чистых листов бумаги, положил их перед собой и мечтательно уставился в окно.

Видимо, тело начало остывать, и в нем пошли какие-то необратимые процессы. Короче говоря, мистер Уильямс пошевелился и завалился на бок, глухо стукнувшись головой о поверхность стола. Пит вздрогнул и оторвал взгляд от окна. Потом обмакнул перо в рваную рану на шее трупа и написал первую строчку.

– «Шлеп! – раздалось около самого уха. Пит вздрогнул, больно ударился локтем об угол парты и открыл глаза…»

«Черт возьми, надо же, как хорошо выглядят на белой бумаге красно-бурые чернила», – удивленно подумал он и снова обмакнул перо.

Примечания

1

Аверс (фр. avers, лат. adversus – «обращенный лицом») – лицевая, главная сторона монеты.

2

Эти события описаны в романе В. Выставного «Кремль 2222. Запад».

3

Персонаж романа В. Филоненко «Кремль 2222.Северо-Восток».

4

Царская водка – смесь концентрированных кислот: соляной, азотной. Иногда к ним добавляется серная кислота. Очень сильный окислитель, растворяет почти все металлы, кроме тантала, родия и иридия.

5

Красногорский гидроузел – один из крупнейших инфраструктурных проектов Омской области. Ориентировочной датой ввода в эксплуатацию назван 2015 год.

6

Реверс (лат. revertor – «поворачиваю назад») – оборотная сторона монеты, противоположная аверсу.

7

«Предупреждение Миранды» или «права Миранды» – словесная формула, которую полицейский в США обязан зачитывать человеку при задержании.

8

Квотербек – в американском футболе одна из центральных фигур на игровом поле.

9

Ресивер – в американском футболе игрок, принимающий пас от квотербека.

10

«Золотой глобус» – американская премия, присуждаемая Голливудской ассоциацией иностранной прессы за кинофильмы и телевизионные картины.

11

SWAT (Special Weapons And Tactics) – боевые подразделения американской полиции, предназначенные для выполнения особо опасных операций.

12

Энтони Хопкинс – американский актер, сыгравший серийного убийцу Ганнибала Лектора в нашумевшем фильме «Молчание ягнят».

13

Memento mori (лат.) – помни о смерти.

Content

Владислав Выставной, Роман Куликов, Вадим Филоненко, Дмитрий Силлов, Дмитрий Манасыпов, Юрий Круглов, Инна Гурьева, Михаил Мухин, Роман Мельников, Евгений Григорьев, Иван Щукин, Александр Тихонов, Давид Алексеев, Шамиль Алтамиров
Кремль 2222. Легенды выживших (сборник)

Часть 1. Эхо Последней Войны

Дмитрий Силлов Ярость

Дмитрий Силлов Лети…

Дмитрий Силлов За три дня до начала Последней Войны. Аверс

Владислав Выставной Мясо

Роман Куликов Гордость клана

Вадим Филоненко Принцип домино

Дмитрий Манасыпов Кровавый пес

Юрий Круглов Уйти, чтобы остаться

Инна Гурьева Анна

Михаил Мухин Ритуал

Роман Мельников История одного нео

Евгений Григорьев Отряд «Серп». Пролог

Иван Щукин Охрана

Иван Щукин Люди Востока

Иван Щукин Добро пожаловать в Кремль!

Александр Тихонов Летопись Последней Войны. Крепость (Из дневника бойца красногорской крепости)

Александр Тихонов Чужаки

Давид Алексеев Настоящая преданность

Шамиль Алтамиров Дорога домой

Часть 2. На другом берегу пустыни

Дмитрий Силлов За три дня до начала Последней Войны. Реверс

Дмитрий Силлов За красивые глаза

Дмитрий Силлов Дороги, которые выбираем не мы

Дмитрий Силлов Чудо

Дмитрий Силлов Поколение Z

Дмитрий Силлов Момент у моря

Дмитрий Силлов Секрет творчества Сьюзанн Куинн

Примечания