Жан-Клод Иззо

Мертвецы живут в раю

Себастьяну

Истины нет, есть только жизни отдельных

людей.

Джим Харрисон

От автора

История, которую предстоит прочесть, полностью вымышлена. Формула известная, но всегда полезно о ней напомнить. За исключением социальных событий, о которых сообщала пресса, в действительности не существовало ни фактов, о каких рассказано, ни персонажей. Даже рассказчика не было, так сказать. Один город вполне реален. Это Марсель. И те люди, что в нем живут. Живут с той страстью, которая присуща только им. Эта история — их история. Это отзвуки и воспоминания.

Пролог

Улица Пистоль, двадцать лет спустя

У него был лишь ее адрес. Улица Пистоль, в Старом квартале. Уже много лет он не был в Марселе. Теперь у него больше не осталось выбора.

Было второе июня, дождило. Несмотря на дождь, таксист отказался въезжать в узкие улочки. Он высадил его у Монтэ-дез-Аккуль. Предстояло преодолеть более сотни ступеней и оказаться в лабиринте улиц, тянущимся вплоть до улицы Пистоль. Земля была усеяна разорванными мешками с мусором, а из улиц тянуло едким запахом, смесью мочи, сырости и плесени. Единственное заметное изменение — это обновление, которому подвергся квартал. Ряд домов снесли. Фасады других заново покрасили в охровый и розовый цвета, с зелеными или синими решетчатыми ставнями, на итальянский манер.

От улицы Пистоль, наверное, одной из самых узких, осталась теперь лишь половина, четная сторона. Нечетную стерли с лица земли так же, как и дома по улице Родийа. На их месте автостоянка. Именно это он увидел в первую очередь, выйдя на угол улицы дю Рефюж. Здесь подрядчики, похоже, взяли передышку. Дома были мрачные, облезлые, заросшие какой-то помоечной растительностью.

Было слишком рано, он это понимал. Но ему не хотелось пить чашку за чашкой кофе в бистро, поглядывая на часы, ожидая подходящего времени, чтобы разбудить Лолу. Он мечтал о кофе в настоящей квартире, удобно усевшись в кресле. Такого с ним не случалось уже несколько месяцев. Как только она открыла дверь, он направился к единственному креслу в комнате, словно давно к этому привык. Он погладил ладонью подлокотник и медленно сел, закрыв глаза. Только после этого он, наконец, посмотрел на нее. Двадцать лет спустя.

Она осталась стоять. Стройная, как всегда. Руки она засунула в карманы светло-желтого купального халата. Этот цвет придавал ее коже более смуглый, чем обычно, блеск и подчеркивал ее черные волосы, которые теперь были у нее коротко подстрижены. В бедрах она, наверное, чуть располнела, он в этом не был уверен. Она стала женщиной, но не изменилась. Та же Лола, цыганка, красивая, как всегда.

— Я охотно выпил бы кофе.

Она кивнула в ответ. Молча, без улыбки. Он ее разбудил. Прервал сон, в котором Маню и она, беззаботные, с набитыми деньгами карманами, катили на роскошной тачке в Севилью. Сон, который, должно быть, снился ей каждую ночь. Но Маню был мертв уже три месяца.

Он опустился в кресло, вытянул ноги. Потом закурил сигарету. За долгое время она, несомненно, была самой вкусной.

— Я тебя ждала. (Лола подала ему чашку.) Но позже.

— Я сел на ночной поезд с легионерами. Меньше проверок, более безопасно.

Ее взгляд блуждал где-то в другом месте. Там, где был Маню.

— Ты не присядешь?

— Свой кофе я пью стоя.

— Ты по-прежнему без телефона?

— Да.

Она улыбнулась. Сонливость на мгновение, казалось, слетела с ее лица. Она прогнала сон. Она смотрела на него грустными глазами. Он был усталым и встревоженным. Его терзали старые страхи. Ему нравилось, что Лола скупа на слова, объяснения. Молчание снова приводило их жизнь в порядок. Раз и навсегда.

В воздухе чувствовался аромат мяты. Он внимательно оглядел комнату. Довольно просторная, голые, белые стены. Никаких полочек, безделушек, книг. Из обстановки только самое необходимое — разномастные стол, стулья, шкаф для посуды и кровать у самого окна. В другую комнату, спальню, дверь была открыта. Из своего кресла он видел часть постели. Голубые смятые простыни. Он больше ничего не помнил о ночных запахах, запахах тел, запахе Лолы. Во время любви от ее подмышек пахло базиликом. Глаза у него смыкались. Его взгляд вернулся к кровати у окна.

— Ты сможешь спать здесь.

— Сейчас я хотел бы поспать.

Позже он увидел, как она проходит по комнате. Он не знал, сколько времени проспал. Чтобы посмотреть на своих часах время, ему пришлось бы пошевелиться. Но ему нисколько не хотелось шевелиться. Ему больше нравилось смотреть полузакрытыми глазами, как Лола расхаживает взад и вперед. Она вышла из ванной, завернувшись в махровое полотенце. Очень высокой ее нельзя было назвать. Но у нее имелось все, что требовалось, и там, где надо. И ноги у нее были очень красивые. Потом он снова заснул. Без всякого страха.

Спустились сумерки. Лола надела черное полотняное платье без рукавов, простое, но прекрасно на ней сидящее. Оно неброско облегало ее тело. Он снова смотрел на ее ноги. На этот раз она почувствовала его взгляд.

— Я оставляю тебе ключи. Есть горячий кофе, я снова его сварила.

Она говорила о самых простых вещах. Все прочее не находило места в ее устах. Он приподнялся, не сводя с нее глаз, взял сигарету.

— Я прихожу поздно. Не жди меня.

— Ты по-прежнему танцовщица?

— Распорядительница. В «Вампинге». Я не хочу, чтобы ты туда заходил.

Он вспомнил «Вампинг», над пляжем каталонцев. Немыслимая обстановка, как в фильмах Скорцезе. Певица и музыканты в блестках за пюпитрами. Играли танго, болеро, ча-ча-ча, мамбо…

— Я и не собирался.

Она пожала плечами.

— Я никогда не знала о твоих намерениях. (Ее улыбка запрещала всякие расспросы.) Ты думаешь увидеться с Фабио?

Он подумал, что она задаст этот вопрос. Он себе его тоже задавал. Но он отказался от этой мысли. Фабио полицейский. А это было как черта, подведенная под их молодостью, под их дружбой. Однако Фабио ему хотелось бы снова повидать.

— Позднее, может быть. Какой он теперь?

— Все тот же. Как мы. Как ты, как Маню. Несчастный. Мы ничего не сумели сделать с нашими жизнями. Поэтому либо полицейский, либо вор…

— Он тебе очень нравился, это верно.

— Он мне и нравится, да.

Он почувствовал, как у него защемило сердце.

— Ты с ним встречаешься?

— Уже три месяца не видела.

Она взяла сумочку и пиджак из белого льняного полотна. Он по-прежнему не сводил с нее глаз.

— У тебя под подушкой, — наконец-то сказала она. (Он заметил по ее лицу, что Лолу забавляет его удивление.) Остальное в ящике шкафа.

И, не сказав больше ни слова, она ушла. Он поднял подушку. Пистолет девятимиллиметрового калибра лежал на месте. Он отправил его Лоле в огромной посылке перед отъездом из Парижа. Станции метро, вокзалы кишмя кишели полицейскими. Республиканская Франция решила отмыться добела. Никакой иммиграции. Это была новая французская мечта. Он не хотел неприятностей на случай проверки. Особенно задержания. Учитывая, что у него и так поддельные документы.

Пистолет. Подарок Маню на его двадцатилетие. Маню в то время уже делал глупости. С пистолетом он никогда не расставался, но и никогда не пускал его в дело. Человека просто так не убивают. Даже когда тебе угрожают. Несколько раз так и было, то тут, то там. Но всегда находилось другое решение. И он все еще был жив. Однако сегодня пистолет был ему необходим, чтобы убить.

Было самое начало девятого. Дождь перестал, и, когда он выходил из дома, ему в лицо ударил жаркий воздух. Долго простояв под душем он надел черные полотняные брюки, черную тенниску и джинсовую куртку. Он снова натянул мокасины, но на босу ногу. Пошел он по улице Панье.

Это был его квартал. Здесь он родился. На улице Пти-Пюи, через два пассажа от места, где родился Пьер Пюже[1]. Приехав во Францию, отец сначала жил на улице Шартэ. Они бежали от нищеты и Муссолини. Отцу было двадцать лет, и он притащил за собой двоих братьев. Набо, то есть неаполитанцев. Трое других отправились в Аргентину. Они брались за работы, которыми не желали заниматься французы. Отец нанялся докером, ему платили гроши. «Пес с причалов» было оскорблением. Мать вкалывала на сборе фиников по четырнадцать часов в сутки. По вечерам набо и баби, иммигранты из Северной Италии, встречались на улице. Ставили стулья перед дверьми. Переговаривались из окон. Как в Италии. В общем, прекрасная жизнь.

Свой дом он не узнал. Его тоже отделали. Он пошел дальше. А Маню был с улицы Боссанк. Его мать, беременная им, поселилась с двумя его братьями в темном сыром доме. Хосе Мануэль, его отец, был расстрелян франкистами. Иммигранты, изгнанники, все когда-нибудь «приземлялись» на одной из этих улочек. С пустыми карманами и с надеждой в сердце. Когда со своей семьей приехала Лола, он и Маню уже были взрослые, шестнадцатилетние. Во всяком случае, так они убеждали девушек.

Жить на улице Панье считалось позором. Еще в прошлом веке. Это был квартал матросов, шлюх. Язва города. Большой публичный дом. А для нацистов, мечтавших его снести, — «очаг вырождения западного мира». Его отца и его мать подвергли здесь унижению. Посреди ночи пришел приказ о высылке. Это было 23 января 1943 года. Высылали двадцать тысяч человек. Надо было быстро раздобыть какую-нибудь тележку, чтобы навалить на нее кое-что из вещей. Французские жандармы были грубы, а немецкие солдаты зубоскалили. Толкать тележку на рассвете по Канбьер под взглядами тех, кто шел на работу. В лицее на них показывали пальцем. Даже сыновья рабочих из ля Бель-де-Мэ. Но показывали недолго. Этим они ломали пальцы! Они с Маню понимали, что от их тел, от их шмоток пахнет плесенью. Это был запах квартала. Такой запах шел из глубины горла у первой девушки, которую он поцеловал. Но им это было нипочем. Они любили жизнь. И умели драться.

Он пошел по улице дю Рефюж, чтобы снова спуститься вниз. Чуть ниже о чем-то спорили шесть арабов лет четырнадцати-семнадцати. Рядом стоял мопед. Сверкающий. Новенький. Они смотрели, как он приближается к ним. Держались настороже. Новое лицо в квартале — это опасность. Легавый. Осведомитель. Или новый владелец отремонтированного дома, который пойдет жаловаться в мэрию на то, что в квартале небезопасно. Понабегут легавые. Начнутся проверки, приводы в полицейский участок. Может быть, стрельба. Разные неприятности. Поравнявшись с ними, он бросил взгляд на того, кто казался ему вожаком. Прямой, откровенный взгляд. Короткий. Потом он пошел дальше. Никто не шелохнулся. Они друг друга поняли.

Он пересек пустынную площадь Ланш, затем спустился в порт. Остановился у первой телефонной будки. Трубку взял Батисти.

— Я друг Маню.

— Привет, дорогой! Зайди завтра в «Пеано» пропустить стаканчик. В час. Мне будет приятно тебя повидать. Чао, сынок.

Он повесил трубку. Батисти не болтлив. Не дал ему времени сказать, что он предпочел бы любое другое место. Но не там, не в «Пеано». Баре художников. Амброджани вывешивал в нем свои первые полотна. Вслед за ним и другие, что были под его влиянием. И его жалкие подражатели. В баре собирались журналисты всех направлений, без разбора. Из «Провансаль», «Марсейез», АФП, «Либерасьон». Анисовый ликер перебрасывал мостики между людьми. Вечерами они дожидались последних выпусков газет, прежде чем перейти в задний зал слушать джаз. Сюда заходили отец и сын Петруччани с Альдо Романо. И таких ночей у него было немало. Он пытался понять, чем же была его жизнь. В ту ночь за пианино был Гарри.

— Мы понимаем лишь то, что хотим понять, — говорила Лола.

— Ну да. А мне срочно нужно глаза промыть.

Маню вернулся с «…надцатой» порцией выпивки. После полуночи мы их уже не считали. Три двойных скотча. Он сел и поднял свой стакан, усмехаясь в усики.

— Ваше здоровье, влюбленные.

— Да заткнись ты, — сказала Лола.

Маню в упор рассматривал вас как странных зверей, потом забывал о вас ради музыки. Лола смотрела на тебя. Ты выпил до дна свой стакан. Медленно, старательно. Твое решение было принято. Ты собирался уйти. Ты встал и, пошатываясь, вышел. Ты уходил. Ты ушел. Не сказав ни слова Маню, единственному другу, который у тебя оставался. Не сказав ни слова Лоле, которой исполнилось двадцать. Которую ты любил. Которую вы любили. Каир, Джибути, Аден, Харар. Маршрут отсталого от века подростка. К тому же потеря невинности. От Аргентины до Мексики. Наконец Азия, чтобы покончить с иллюзиями. И на заднице ордер на арест, выданный Интерполом за нелегальную торговлю произведениями искусства.

Ты вернулся в Марсель из-за Маню. Чтобы рассчитаться с сукиным сыном, который его убил. Он выходил из бистро на улице Кэсри «У Феликса», где он завтракал в полдень. Лола ждала его в Мадриде у своей матери. Он собирался добыть кучу денег. В итоге безопасной кражи со взломом в квартире крупного марсельского адвоката Эрика Брюнеля с бульвара Лоншан. Маню с Лолой решили уехать в Севилью. И забыть о Марселе, о трудной, опасной жизни.

Ты не держал зла на того, кто сделал эту подлость. Наверняка, это был наемный убийца. Безымянный. Расчетливый. Приехавший из Лиона или из Милана. И которого ты не отыщешь. Ты имеешь зуб на ту сволочь, которая оплатила это. Убийство Маню. Ты не хотел знать почему. Ты не нуждался в доказательствах. Даже в одном-единственном. Маню ведь был словно ты сам.

Его разбудило солнце. Девять часов. Он остался лежать на спине и выкурил свою первую сигарету. Так глубоко он не спал уже много месяцев. Ему по-прежнему мерещилось, что он спал где-то в другом месте, а не там, где находился. В борделе Харара. В тюрьме в Тихуане. В экспрессе Рим-Париж. Везде. Но всегда в другом месте. Этой ночью ему снилось, что он спал у Лолы. Но он и был у нее. Как у себя дома. Он улыбнулся. Едва расслышав, как она вернулась, закрыла дверь в свою комнату. Она спала на голубых простынях, пытаясь воссоздать свою разбитую мечту. В ней неизменно недоставало одной части. Маню. Если только этой частью не был он сам. Но уже давно он отбросил от себя эту мысль. Потому что это означало, будто бы полностью владеешь ситуацией. Двадцать лет — это больше, чем траур.

Он встал, сварил кофе и пошел под душ. Под горячую воду. Он почувствовал себя намного лучше. Стоя, закрыв глаза, под струями воды, он вообразил, что к нему пришла Лола. Как раньше. Она прижималась к его телу. Низом живота она упиралась в его член. Ее руки проскальзывали к нему за спину, обхватывали его ягодицы. У него встал член. С громким криком он отпустил холодную воду.

Лола поставила одну из первых пластинок Азукиты «Рига salsa»[2]. Ее вкусы не изменились. Он сделал несколько па танца, что вызвало у нее улыбку. Она подошла ближе, чтобы его обнять. Благодаря этому движению, он заметил ее груди. Похожие на груши, ждущие, чтобы их сорвали. Он не успел достаточно быстро отвести в сторону свой взгляд. Их глаза встретились. Она остановилась, туже подтянула пояс купального халата и ушла на кухню. Он почувствовал себя ничтожеством. Прошла целая вечность. Она вернулась с двумя чашками кофе.

— Вчера вечером один тип спрашивал меня о тебе. Хотел узнать, не бываешь ли ты здесь. Твой приятель. Малаб, Фрэнки Малаб.

Он не знал Малаба. Легавый? Наиболее вероятно — осведомитель. Ему не нравилось, что они крутятся вокруг Лолы. Но в то же время это его успокаивало. Таможенная полиция знала, что он вернулся во Францию, но не знала, где он. Пока. Она пыталась его выследить. А ему нужно было еще совсем немного времени. Может быть, дня два. Все зависело оттого, что ему выдаст Батисти.

— Почему ты приехал сюда?

Он взял куртку. Главное — не отвечать. Не ввязываться в вопросы-ответы. Солгать ей он не сможет. Не будет способа объяснить, почему он собирается это сделать. Не сейчас. Он обязан сделать это. Так же, как некогда он должен был уехать. На ее вопросы он так и не нашел ответы. Оставались только вопросы. Без ответов. Он это понимал, вот и все. Это было не бог весть что, но надежнее, чем верить в Бога.

— Забудь вопрос.

У него за спиной она открыла дверь и крикнула:

— То, что я не задавала этих вопросов, и привело меня в никуда.

Трехэтажную автостоянку на бульваре Этьенн-д'-Орв наконец-то снесли. Старый галерный канал стал красивой площадью. Дома отреставрировали, фасады покрасили заново, пустырь замостили. Типичная итальянская площадь. У каждого бара и каждого ресторана была своя терраса. С белыми столиками и зонтиками от солнца. Как в Италии, здесь любят покрасоваться. Минус изящество. «Пеано» тоже имел собственную террасу, почти заполненную народом. В большинстве молодыми людьми. Чистенькими из себя. Внутри все было переделано. Модный декор. Бездушный. Картины сменились репродукциями. Полное дерьмо. Но так даже и лучше. Он мог не подпускать к себе близко свои воспоминания.

Он устроился у стойки. Заказал анисовый ликер. В зале всего одна пара. Проститутка и ее «кот». Но может, он и ошибался. Они тихо что-то обсуждали. Разговор их был скорее спором. Он облокотился на новехонькую стойку и наблюдал за входом.

Проходили минуты. Никто не входил. Он заказал еще ликер. «Сучий потрох», — послышалось вдруг. Легкий стук. Взгляды обернулись к паре. Тишина. Женщина выбежала из кафе. Мужчина встал, оставил на столе банкноту в пятьдесят франков и вышел вслед за ней.

На террасе мужчина сложил газету, которую читал. Ему под шестьдесят. На голове морская фуражка. Голубые полотняные брюки, белая, с короткими рукавами рубашка навыпуск. Синие матерчатые туфли. Он встал и направился к нему. Это был Батисти.

Время после полудня он провел, обследуя указанные места. Господин Шарль, как его называли в преступном мире, жил в одной из богатых вилл, что находились над Корниш. Странные виллы, с пирамидками или колоннами, с садами, в которых росли пальмы, олеандры и фиговые деревья. Сойдя с Рука-Блан — улицы, вьющейся по этому невысокому холму, оказываешься в переплетении дорог, кое-где едва заасфальтированных. На 55-м автобусе он доехал до площади Пилот, расположенной на верху последнего подъема. Дальше он пошел пешком.

Отсюда он видел весь рейд. От Эстак до Красного мыса. Архипелаг Фриуль, замок Иф. Марсель как на широком экране. Красота. Он начал спускаться вниз, лицом к морю. От виллы Дзукки его уже отделяли всего две виллы. Он посмотрел на часы. 16.58. Решетчатые ворота открылись. Выехал черный «мерседес», остановился на улице. Он прошел мимо виллы, «мерседеса» и дошел до улицы Эсперетт, которая пересекает бульвар Рука-Блан. Перешел на другую сторону. Десять шагов, и он на остановке автобуса. Согласно расписанию 55-й приходил в 17.05. Он взглянул на часы, потом, прислонившись к столбу, стал ждать.

«Мерседес» отъехал назад вдоль тротуара и остановился. В машине, считая шофера, два человека. Вылез Дзукка. Ему, должно быть, около семидесяти. Как все старые бандиты, одет элегантно. Даже в соломенной шляпе. Он вел на поводке белого пуделя. Следуя за собакой, он спустился до перехода на улице Эсперетт. Остановился. Подошел автобус. Дзукка перешел на тенистую сторону улицы. Потом пошел по пешеходной дорожке улицы Рука-Блан, пройдя мимо автобусной остановки. «Мерседес» тронулся с места, медленно двигаясь вслед за ним.

Сведения Батисти явно стоили пятидесяти тысяч франков. Он все указал тщательным образом. Не упустил ни одной подробности. Дзукка совершал эту прогулку каждый день, кроме воскресенья, когда он принимал свою семью. В шесть часов «мерседес» привозил его на виллу. Но Батисти не знал, почему Дзукка разобрался с Маню. С этой стороны он не продвинулся ни на шаг. Связь с налетом на квартиру адвоката, конечно, должна существовать. Он начинал задумываться об этом. Но ему, по правде говоря, было на это плевать. Его интересовал только Дзукка. Господин Шарль.

Он терпеть не мог этих старых бандитов. Дружков легавых и судей. Их никогда не сажают. Они надменные, снисходительные. Рожей Дзукка походил на Брандо в «Крестном отце». У них у всех такие рожи. Здесь, в Марселе, в Палермо, в Чикаго и в других местах, везде. И теперь он держал одного из них на мушке. Он скоро прикончит одного. Ради дружбы. И чтобы дать выход своей ненависти.

Он рылся в вещах Лолы. В комоде, в стенных шкафах. Он вернулся слегка навеселе. Он ничего не искал. Он копался в вещах, как будто мог открыть в них какую-то тайну о Лоле, о Маню. Но открывать было нечего. Жизнь протекла у них меж пальцев быстрее, чем деньги.

В одном из ящиков он нашел кучу фотографий. Только это им и осталось. Фото вызывали у него отвращение. Он едва не выбросил их в мусорное ведро. Но здесь были три этих фотографии. Все три одни и те же, снятые в одно время, в одном месте. Маню и он. Лола и Маню. Лола и он. Это было на краю большого мола, позади торгового порта. Чтобы туда попасть, надо было обмануть бдительность сторожей. «В этом мы были мастаки», — подумал он. У них за спиной город. На заднике моря — острова. Мы не могли наглядеться на лодки, плывущие в закатных лучах солнца. Лола вслух читала «Изгнание» Сен-Жона Перса: «Войска ветра в песках изгнания». На обратном пути ты взял Лолу за руку. Ты посмел. Раньше Маню.

В тот вечер вы оставили Маню в баре «Де Ланш». Все перевернулось. Никакого веселья. Ни слова. Анисовый ликер пили в смущенном молчании. Желание отдалило вас от Маню. На следующий день пришлось забирать его из полицейского участка. Там он провел ночь за то, что завязал драку с двумя легионерами. Правый глаз у него заплыл, рот распух. Одна губа была рассечена и повсюду синяки.

— Меня уделали двое! Ну и что, пусть!

Лола поцеловала его в лоб. Он прижался к ней и захныкал.

— Черт, как же больно, — простонал он.

Он прямо так и заснул, на коленях у Лолы.

Лола разбудила его в десять часов. Он спал крепко, но во рту у него все слиплось. Запах кофе наполнял комнату. Лола присела на краешек кровати. Рукой она слегка погладила его плечо. Губами она коснулась его лба, потом его губ. Беглый и нежный поцелуй. Если счастье существует, то сейчас оно едва его задело.

— Я забыл.

— Если это так, немедленно убирайся отсюда!

Она подала ему чашку кофе, встала, чтобы пойти за своей. Она улыбалась, счастливая, как будто печаль и не пробуждалась.

— Ты не хочешь присесть, как только что.

— Мой кофе…

— Ты его пьешь стоя, я знаю.

Она опять улыбнулась. Он не мог насладиться этой улыбкой, ее губами. Он неотрывно смотрел ей в глаза. Они сверкали как в ту ночь. Ты задрал ее майку, потом свою рубашку. Вы животами прижались друг к другу и стояли так, не говоря ни слова. Только едва дышали. И она не сводила с него глаз.

— Ты никогда меня не бросишь.

Он поклялся.

Но ты уехал. Маню остался. А Лола ждала. Но Маню, наверное, остался потому, что требовался кто-то, чтобы заботиться о Лоле. И Лола не поехала с ним потому, что оставить Маню казалось ей несправедливым. Он начал задумываться над этим после гибели Маню. Ведь он должен был вернуться. И вот он здесь. Марсель комком стоял у него в горле. Вместе с Лолой, как горький привкус.

Глаза Лолы заблестели ярче. От сдерживаемых слез. Она догадывалась, что он что-то замышляет. И это «что-то» скоро изменит ее жизнь. Предчувствие этого появилось у нее после похорон Маню. За время, проведенное с Фабио. Она чувствовала это. Она также умела предчувствовать драмы. Но она ничего не скажет. Это он должен был говорить.

Он взял с ночного столика конверт из крафт-бумаги.

— Тут билет в Париж на сегодня. Сверхскоростной поезд уходит в 13.54. Вот это квитанция на получение ручной клади на Лионском вокзале. Это то же самое, но на вокзале Монпарнас. Заберешь два чемодана. В каждом, под старыми шмотками, по сто тысяч франков. А вот это почтовая открытка с видом очень хорошего ресторана в Пор-Мер, близ Канкаля в Бретани. На обороте телефон Марина. Это связной. Ты можешь попросить его обо всем. Но никогда не торгуйся о цене его услуг. Я снял для тебя номер в отеле «Каштаны» на улице Жакоб, на твою фамилию, на пять суток. Письмо для тебя будет у портье.

Она не шелохнулась, оцепенела. Глаза ее медленно тускнели. Ее взгляд больше ничего не выражал.

— Я во всем этом могу хоть слово сказать?

— Нет.

— Это все, что у тебя есть мне сказать?

На то, что ему хотелось бы сказать, потребовались бы века. Он мог резюмировать это в одном слове и одной фразе: «Сожалею. Я люблю тебя». Но у них больше времени не было. Или, вернее, время обогнало их. Будущее оказалось позади них. Впереди теперь были только воспоминания. Сожаления. Он посмотрел на нее с максимальным равнодушием.

— Сними все деньги с твоего банковского счета. Уничтожь твою синюю карту. Как можно быстрее смени фамилию. Марин тебе устроит это.

— А ты? — с трудом выговорила она.

— Я позвоню тебе завтра утром.

Он посмотрел на часы, встал. Он прошел мимо Лолы, избегая смотреть ей в глаза, и отправился в ванную. Он запер дверь на защелку. Ему не хотелось, чтобы Лола пришла к нему под душ. В зеркале он увидел свое лицо. Оно не понравилось ему. Он чувствовал себя старым. Он разучился улыбаться. В уголках губ появились горькие складки, которые уже не разгладятся. Скоро ему стукнет сорок пять, и этот день станет самым отвратительным в его жизни.

Он услышал первый гитарный аккорд «Entre los aguas»[3] Пако де Лусиа. Лола сделала звук громче. Стоя перед проигрывателем, она курила, скрестив на груди руки.

— Впадаешь в ностальгию?

— Ты мне осточертел.

Он взял пистолет, зарядил его, поставил на предохранитель и сунул его за спину, между рубашкой и брюками. Она обернулась и следила за каждым его жестом.

— Поторопись. Я не хотел бы, чтобы ты пропустила этот поезд.

— А ты что собираешься делать?

— Устроить шухер. Я полагаю.

Мотор мопеда работал на малых оборотах без перебоев. 16 часов 51 минута. Улица Эсперетт, под самой виллой Дзукки. Было жарко. Пот струился у него по спине. Он спешил со всем покончить.

Все утро он искал арабов. Они непрерывно меняли улицы. Таково было их правило. Это ничему помочь не могло, но у них, вероятно, имелись свои причины. Он нашел их на улице Фонтен-де-Кайлюс, которая стала площадью, с деревьями и скамьями. Здесь были одни арабы. Жители квартала не заходили сюда посидеть. Они предпочитали оставаться у своей двери. Взрослые сидели на ступеньках дома, те, что помоложе, стояли. Мопед был рядом с ними. Увидев, что он подходит, главарь встал, остальные расступились.

— Мне нужна твоя тачка. На после обеда. До шести часов. Две тысячи наличными.

Он внимательно осмотрелся. Встревоженный. Он ставил на то, что никто не подойдет садиться в автобус. Если кто-нибудь возникнет, он откажется. Если какой-нибудь пассажир захочет выйти из автобуса, он заметит это слишком поздно. Это был риск. Он решил пойти на него. Потом он подумал, что, идя на этот риск, он мог с таким же успехом решиться и на другой. Он начал прикидывать. Останавливается автобус. Открывается дверь. Садится пассажир. Автобус снова отходит. Четыре минуты. Нет, вчера это все заняло только три минуты. Положим, все-таки, четыре. Дзукка уже перейдет улицу. Нет, он увидит мопед и даст ему проехать. Он начисто забыл думать о чем-либо другом, считая и пересчитывая минуты. Да, это было возможно. Но после начнется вестерн. 16.59.

Он опустил забрало шлема. Пистолет он крепко зажал в руке. Но его ладони были сухие. Он слегка дал газу, чтобы поехать вдоль тротуара. Левая рука судорожно сжимала руль. Показался пудель, за ним шел Дзукка. Внутренний холод охватил его. Дзукка видел, что он приближается. Он остановился на краю тротуара, удерживая собаку. Он понял, но слишком поздно. Рот у него округлился, хотя он не издал ни единого звука. Глаза его расширились. Страх. Только этого уже хватило бы. Пусть он наделает в штаны. Он спустил курок. С отвращением. К себе. К нему. К людям. И к человечеству. Он разрядил ему в грудь всю обойму.

От виллы рванул вперед «мерседес». Справа подходил автобус. Проехал остановку, не сбавляя скорости. Он дал мопеду полный газ и перерезал дорогу автобусу, обогнув его. Он чуть было не вылетел на тротуар, но проехал. Автобус резко затормозил, загородив «мерседесу» въезд на улицу. Он понесся на полной скорости, повернул налево, еще налево в проезд Сувенир, потом на улицу Роз. На улице Буа-Сакре он выбросил пистолет в дыру сточной канавы. Через несколько минут он спокойно ехал по улице Андум.

Только сейчас он начал думать о Лоле. Сначала одно, потом другое. Больше говорить не о чем. Тебе так хотелось, чтобы она животом прижалась к твоему животу. Вкус ее тела. Ее запах. Мяты с базиликом. Но между вами пролегло слишком много лет и слишком много молчания. И Маню. Мертвый, но все еще такой живой. Вас разделяло полметра. Своей рукой, протяни ты ее, ты мог бы обхватить Лолу за талию и привлечь к себе. Она могла бы расстегнуть пояс халата. Ослепить тебя красотой своего тела. После и настало бы «после». Пришлось бы находить слова. Слова, которых не было. «После» ты потерял бы ее. Навсегда. Ты ушел. Не попрощавшись. Не поцеловав ее. Снова ушел.

Он дрожал. Он затормозил перед первым бистро на бульваре Кордри. Как автомат, он поставил предохранительную цепь, снял шлем. Он проглотил рюмку коньяку. Он почувствовал, как внутри у него разливается теплота. Но его тело отвечало холодом. Он вдруг вспотел. Он побежал в туалет, чтобы его, наконец, стошнило. Он хотел выблевать свои поступки и мысли. Выблевать того, кем он был. Того, кто покинул Маню. Кто не имел смелости любить Лолу. Потерянное существо. Уже очень давно. Слишком давно. Самое худшее, наверняка, ждет его впереди. После второго коньяка он перестал дрожать. Он снова стал самим собой.

Он припарковался на Фонтен-де-Кайлюс. Арабов здесь не было. Было 18 часов 20 минут. Удивительно. Он снял шлем, повесил его на руль, но мотор не выключил. Появился самый юный араб, гоня перед собой мяч. Он поддал мяч в его сторону.

— Сваливай, легавые подвалили. Кое-кто из них уже торчит перед домом твоей бабы.

Он тронулся с места и поехал вверх по переулку. Они, конечно, следят за проездами: Монтэ-дез-Аккуль, Монтэ-Сент-Эспри, Траверс де Репанти. Разумеется, и за площадью Ланш. Он забыл спросить у Лолы, приходил ли снова Фрэнки Малаб. Наверное, ему бы повезло, если бы он поехал по улице Картье, по самому верху. Он бросил мопед и побежал по ступенькам вниз. Их было двое. Молодых полицейских в штатском. Они стояли у подножия лестницы.

— Полиция.

Чуть выше, с улицы, он услышал сирену. Окружен. Захлопали дверцы машин. Они подходили со спины.

— Стоять!

Он сделал то, что и должен был сделать. Он сунул руку под куртку. Надо было покончить с этим. Не быть больше в бегах. Он был здесь у себя дома. В своем квартале. Лучше, чтобы это случилось здесь, в Марселе, чтобы со всем покончить. Он, не отрываясь, смотрел на двух молодых полицейских. Те, кто были сзади, не могли видеть, что он безоружен. Первая пуля словно разодрала ему спину. Его легкое разорвалось. Двух других пуль он не почувствовал.

Глава первая,

в которой, даже проигрывая, надо уметь бороться

Я присел на корточки перед трупом Пьера Уголини. Уго. Я сразу прибыл на место. Слишком поздно. Мои коллеги играли в ковбоев. Если они стреляли, то убивали. Это было совсем просто. У последователей генерала Кастера. Хороший индеец — мертвый индеец. Но в Марселе только «индейцы» и жили или почти «индейцы».

Дело Уголини приземлилось не на тот письменный стол. На стол комиссара Оша. За несколько лет его команда заслужила дурную репутацию, но сумела зарекомендовать себя. При случае все умели закрывать глаза на нарушения ею закона. В Марселе важнейшая задача — подавление организованного бандитизма. Вторая задача — поддержание порядка в Северных кварталах. Пригородах, где живут иммигранты. Местах, закрытых для посторонних. Именно в этом заключалась моя работенка. Правда, я не имел права на промах.

Уго был моим старым, с детства, приятелем. Как и Маню. Был другом. Даже если мы с Уго вот уже двадцать лет ни разу не встречались. Маню, Уго, я считал, что их смерть тяжело отыгралась на моем прошлом. Я хотел этого избежать. Но я неудачно взялся за это.

Когда я узнал, что Ошу поручили вести расследование о присутствии Уго в Марселе, я сразу привлек к делу одного из моих осведомителей. Фрэнки Малаба. Я ему доверял. Если Уго приехал в Марсель, он придет к Лоле. Это очевидно. Вопреки времени. А Уго, я был уверен, приедет. Ради Маню. Ради Лолы. У дружбы свои законы, их не нарушают. Я ждал Уго уже три месяца. Потому что мы, и я тоже, в отношении смерти Маню не могли ограничиться этим. Требовалось объяснение. Необходим был виновник. И правосудие. Я хотел встретиться с Уго, чтобы поговорить об этом. О правосудии. Я полицейский, а он — человек вне закона. Чтобы избежать глупостей. Чтобы защитить его от Оша. Но чтобы найти Уго, я должен был отыскать Лолу. После гибели Маню я потерял ее след.

Фрэнки Малаб был полезен. Но свою информацию он сперва передал Ошу. Сведения от него я получил только тайком, на следующий день. После того, как он покрутился вокруг Лолы в «Вампинге». Ош был всесилен, жесток. Осведомители его боялись. Но осведомители, как настоящие дерьмовые шлюхи, открыто преследовали свои жалкие выгоды. Мне следовало бы понимать это.

Другая ошибка заключалась в том, что в тот вечер я не пошел увидеться с Лолой. Иногда мне не хватает мужества. Я не смог решиться, как ни в чем не бывало заявиться в «Вампинг» спустя три месяца. Через три месяца после той ночи, что последовала за гибелью Маню. Лола даже не стала бы со мной говорить, наверное. Может быть, она, увидев меня, поняла бы мой сигнал. Уго-то понял бы.

Уго. Он внимательно смотрел на меня мертвыми глазами, с улыбкой на губах. Я закрыл ему веки. Улыбка выжила. Она будет жить.

Я поднялся. Вокруг меня шла суета. Подошел Орланди, чтобы сделать фото. Я смотрел на тело Уго. Его ладонь была разжата и, словно ее продолжая, «смит и вессон» выскользнул на ступеньку. Что в действительности произошло? Готовился ли он открыть огонь? Были ли со стороны полиции привычные предупреждения? Я никогда не узнаю этого. Или узнаю в аду, в день, когда встречу Уго. Ибо свидетелями окажутся лишь те, кого выбрал Ош. Свидетели из квартала сразу сдадутся. Их слово ничего не значит. Я обернулся. Наконец-то появился Ош. Он подошел ко мне.

— Сожалею, Фабио, ведь он твой приятель.

— Пошел ты.

Я поднялся вверх на улицу Картье и столкнулся с Морваном, снайпером из бригады Оша. Похож он был на Ли Марвина. Рожа убийцы, а не полицейского. В свой взгляд я вложил всю ту ненависть, что была во мне. Он не опустил глаза. Для него я не существовал. Я был ничто. Всего-навсего легавый из пригорода.

С верхнего конца улицы сцену наблюдали арабы.

— С ребятней вы тоже разделываетесь?

Арабы переглядывались. Смотрели на самого старшего в банде. Смотрели на валяющийся на земле мопед у них за спиной. Мопед, брошенный Уго. Когда за ним началась погоня, я сидел на террасе бара «Пристанище», чтобы следить за домом Лолы. Я, наконец, решил подсуетиться. Слишком много времени ушло. Это становилось опасным. Но я был готов ждать Лолу или Уго столько времени, сколько потребуется. А Уго прошел в двух метрах от меня.

— Тебя как зовут?

— Джамель.

— Твой мопед? (Он ничего не ответил.) Забирай его и мотай отсюда, пока они еще заняты.

Никто из арабов не шелохнулся. Джамель недоуменно смотрел на меня.

— Ты его вымоешь и все. И спрячешь его на несколько дней, понял?

Я повернулся к ним спиной и пошел к моей машине, не оборачиваясь. Я закурил сигарету «винстон», потом выбросил ее. Омерзительный вкус. Целый месяц я пытался перейти с «голуаз» на более легкие, чтобы меньше кашлять. В смотровом зеркале я убедился, что больше нет ни мопеда, ни арабов. Я закрыл глаза. Мне очень хотелось заплакать.

Когда я вернулся на работу, мне сообщили об убийстве Дзукки и об убийце на мопеде. Дзукка был не просто «шеф» преступного мира, а его главный столп с тех пор, как главари были убиты, находились в тюрьме или в бегах. Для нас, полицейских, убийство Дзукки было полезно. И для Оша тоже. Я сразу связал его с Уго, но не сказал никому ни слова. Да и что это могло изменить? Маню убит, Уго убит, а Дзукка не стоил и слезинки.

Паром на Аяччо отошел от внутренней гавани номер 2 «Монте-д'Оро». Единственное преимущество моего жалкого кабинета в комиссариате полиции состояло в том, что его окно выходило на гавань де ля Жольетт. Паромы — это почти все, чем еще жил порт. Паромы ходили в Аяччо, Бастию, Алжир. Да еще несколько теплоходов для морских прогулок людей «третьего возраста» и перевозки грузов, которых еще было немало. Марсель оставался третьим портом Европы, далеко опережая Геную, свою соперницу. Поддоны с бананами и ананасами из Кот-д'Ивуар на краю мола Леон-Гуссе мне казались последними залогами надежды для Марселя.

Порт серьезно интересовал строительных подрядчиков. Двести гектаров под застройку — это невероятное золотое дно. Им зримо представлялось, как они переносят порт в Фос и строят на берегу моря новый Марсель. Они уже наняли архитекторов, и работа над проектами шла вовсю. А я не мог представить себе Марсель без его внутренних гаваней, старомодных складов, без судов. Я любил корабли. Настоящие, огромные. Мне нравилось смотреть, как они маневрируют. Всякий раз у меня щемило сердце. «Город Неаполь» выходил из порта весь в огнях. Я стоял на причале в слезах. На его борту Сандра, моя кузина. Ее родители и братья на два дня сделали остановку в Марселе. Они отплывали в Буэнос-Айрес. Я любил Сандру. Было мне девять лет. Я больше ее не видел. Она ни разу мне не написала. К счастью, она была не единственная моя кузина.

Паром вышел в акваторию гавани Гранд-Жольетт. Он проплыл позади собора Мажор. Заходящее солнце, наконец-то, придало немного теплоты серому камню, отяжелевшему от грязи. Именно в эти часы дня Мажор с его византийскими округлостями обретал свою красоту. Потом он снова становился тем, чем был всегда, — тщеславной дрянью Второй Империи. Я не сводил глаз с парома. Он медленно развернулся, пошел вдоль дамбы Святой Марии носом в сторону открытого моря. Для транзитных туристов, пробывших в Марселе один день, может быть, одну ночь, начиналось морское плавание. Завтра утром они будут на острове Красоты. От Марселя у них сохранится память о Старом порте, о Нотр-Дам де ля Гард, который возвышается над ним. Может быть, о Корниш и о дворце дю Фаро, что они сейчас видят слева по борту.

Марсель — город не для туристов. В нем смотреть нечего. Его красота не запечатлевается на фото. Она не едина. Здесь надо вставать на чью-то сторону, сильно увлекаться, быть за, быть против. Быть страстно. Лишь тогда то, что можно увидеть, даст себя увидеть. И то слишком поздно. Мы уже переживаем драму. Древнюю драму, герой которой — смерть. В Марселе, даже чтобы погибнуть, надо уметь постоять за себя.

Теперь паром казался лишь темным пятном на фоне заката. Я был слишком полицейским, чтобы понимать случившееся буквально. Кое-что от меня ускользало. С помощью кого Уго так быстро смог выйти на Дзукку? Действительно ли Дзукка заказал Маню? Почему? И почему Ош не арестовал Уго вчера вечером? Или сегодня утром? И где сейчас Лола?

Лола. Подобно Маню и Уго, я не видел, как она выросла. Становилась женщиной. Потом, как и они, я был в нее влюблен. Но я не мог претендовать на нее. Я не был из квартала Панье. Я в нем родился, но едва мне исполнилось два года, мои родители поселились в Капелетт, в итальянском квартале. С Лолой можно было вести себя запросто, и это уже было большое везение. Моим счастьем были Маню и Уго, то, что я дружил с ними.

У меня также жили родственники в квартале, на улице Кордель — два двоюродных брата и сестра Анжель. Желу была взрослой, ей почти семнадцать. Она часто приходила к нам. Она помогала моей матери, которая уже практически не вставала с постели. После надо было, чтобы я ее провожал. В то время люди, правда, не боялись ходить по улице, но Желу не любила возвращаться одна. Ну а мне очень нравилось прогуливаться с ней. Она была красивая, и я, пожалуй, гордился, если она давала мне руку. Трудности возникали, когда мы доходили до Аккуль. Я не любил заходить в этот квартал. Там было грязно, разило зловонием. Я стыдился. Но главное — я боялся. Не с ней. Когда возвращался один. А Желу это понимала, и ее это забавляло. Я не смел попросить ее братьев проводить меня. Возвращался я почти бегом, опустив глаза. На углу улицы Панье и улицы Мюэтт часто толпились мальчишки, мои ровесники. Я слышал их смех при моем появлении. Иногда они освистывали меня, как девчонку.

Однажды, это было в конце лета, мы с Желу шли вверх по улице Пти-Мулен под ручку, как влюбленные. Ее грудь касалась тыльной стороны моей руки. Это меня опьяняло, я был счастлив. Потом я увидел их, обоих сразу. Их я уже не раз встречал. Мы, наверное, были одного возраста — четырнадцать лет. Они шли нам навстречу, зловеще улыбаясь. Желу сильнее сжала мою руку, и я почувствовал у себя на ладони тепло ее груди.

Они расступились, дав нам пройти. Самый большой оказался со стороны Желу, самый маленький — с моей стороны. Громко смеясь, он толкнул меня плечом. Я выпустил руку Желу:

— Эй, испашка, полегче!

Удивившись, он обернулся. Я нанес ему в живот удар кулаком, который согнул его пополам. Потом ударом с левой в лицо я его «распрямил». Один из моих дядей немножко обучил меня боксу, но дрался я в первый раз. Тот лежал на земле, с трудом переводя дыхание. Второй застыл на месте. Желу тоже. Она смотрела на это испуганная и, по-моему, зачарованная зрелищем. Я подошел и угрожающе спросил:

— Ну что, испашка, получил?

— Ты не должен так называть его, — сказал у меня за спиной другой.

— А ты кто такой? Итальяшка?

— А что это меняет?

Я почувствовал, как земля уходит у меня из-под ног. Лежа, он заплел мне ногу. Я оказался на заднице. Он набросился на меня. Я увидел, что у него рассечена губа и из носа идет кровь. Сцепившись, мы катались по земле. Мои ноздри наполнились резкими запахами мочи и дерьма. Мне хотелось плакать, остановиться, положить голову на грудь Желу. Потом я почувствовал, как меня с силой тянут за шиворот, давая мне оплеухи по голове. Какой-то мужчина разнимал нас, обзывая хулиганами и даже обещая, что мы кончим «на каторге». Я больше их обоих не видел до сентября. Мы оказались в одной школе на улице Рампар. В классе С.А.Р.[4] Сначала пожать мне руку подошел Уго, потом Маню. Мы говорили о Желу. По их мнению, во всем квартале она самая красивая.

Домой я добрался уже заполночь. Я жил вне Марселя. В Ле Гуд. Это предпоследний маленький порт перед каланкани — глубокими бухтами. Идешь по Корниш до пляжа Рукас-Блан, далее берегом моря. Старая часовня. Красный мыс. Пастуший дом. Грот Роланда. Все они столь же кварталы, сколь еще и деревни. За ними Мадраг де Монредон. Здесь Марсель кончается, если судить по внешнему виду. Узкая извилистая дорога, прорубленная в белой скале, нависает над морем. В конце ее порт Гуд, защищенный бесплодными холмами. Километром дальше дорога кончается. В Кальлонг, тупике Мюэ. За ним бухты Сормиу, Моржиу, Сюжиттон, Ан-Во. Настоящие чудеса природы. Таких не отыщешь на всем побережье. Попасть в них можно только пешком. Или на лодке. Это было везенье. За ними, далеко за ними, находился порт Кассис. И туристы.

Мой дом — это деревенская хижина. Такой же, как почти все дома здесь: кирпич, доски и немного черепицы. Мой дом выстроен на скалах, прямо над морем. Две комнаты, маленькая спальня и большая столовая-кухня, обставленные просто, чем придется. Отделение «Эммауса». Моя лодка была пришвартована восемью ступеньками ниже. Рыбацкая лодка — плоскодонка, которую я купил у Онорины, моей соседки. Хижину я унаследовал от родителей. Это было все их богатство. А я был единственный сын.

Мы приезжали сюда по субботам, всей семьей. Подавались большие блюда с макаронами в соусе, с фаршированным рулетом и мясными биточками, сваренными в этом соусе. В комнатах стояли запахи помидоров, базилика, чабреца, лаврового листа. Под громкий смех передавались из рук в руки бутылки розового вина. Трапезы всегда заканчивались песнями, сперва теми, что исполняли Марино Марини, Ренато Каррессоне, потом народными. Под конец неизменная «Санта Лючиа», которую пел мой отец.

После этого мужчины садились играть в белот на всю ночь. Играли до тех пор, пока один из них не приходил в ярость и не бросал карты. «Fan! Придется ему сейчас пиявки ставить!» — кричал кто-нибудь, и веселье вспыхивало по новой. На полу стелили матрасы. Кровати становились общими. Мы, дети, спали в одной постели, лежа поперек. Я клал голову на уже заметные груди Желу и засыпал счастливый, как младенец. Но видел взрослые сны.

Праздники кончились со смертью моей матери. Отец в Гуд больше не появлялся. Еще тридцать лет назад поездка в Гуд представляла собой целую экспедицию. Надо было сесть на автобус номер 19 на площади Префектуры на углу улицы Армени и ехать до Мадраг де Монредон. Оттуда мы продолжали путь в старом междугороднем автобусе, шофер которого с лихвой превосходил пенсионный возраст. Вместе с Маню и Уго мы туда начали ездить в шестнадцать лет. Мы никогда не привозили девушек. Гуд принадлежал нам, был нашим логовом. Мы свезли в хижину все наши сокровища: книги, пластинки. Мы выдумывали свой мир. Соразмерный нам и по нашему подобию. Мы целыми днями читали друг другу о похождениях Улисса. Потом, с наступлением темноты, молча сидя на камнях, мы грезили о прекрасных сиренах, которые пели «среди темных скал, обдаваемых пеною белой». И мы проклинали тех, кто убил сирен.

Вкус к книгам нам привил Антонен, старый анархист-букинист с бульвара Жюльен. Мы смывались с уроков, чтобы пойти к нему. Он рассказывал нам истории об авантюристах, о пиратах. Карибское море. Красное море. Южные моря… Иногда он замолкал, брал какую-нибудь книгу и читал нам отрывок из нее в знак доказательства того, что он утверждал. После чего он нам дарил эту книгу. Первой был «Лорд Джим» Конрада.

В Гуд мы впервые услышали Рея Чарлза. На старом проигрывателе Желу «Теппаз». Это была пластинка в 45 оборотов с записью концерта в Ньюпорте. «Что сказал» и «У меня есть женщина». С ума сойти. Мы без конца ставили эту пластинку на полную громкость. Онорина не выдерживала:

— Мать честная! — кричала она со своей террасы. — Да вы тут всех нас с ума сведете.

И, опершись кулаками на свои пышные бедра, она пригрозила пожаловаться моему отцу. Я же прекрасно знал, что после смерти моей матери она больше с ним не встречалась, но она пришла в такое бешенство, что мы сочли ее способной на это. Это нас успокоило. К тому же мы очень любили Онорину. Она всегда беспокоилась о нас. Она приходила справиться, «не надо ли нам чего».

— Ваши родители знают, что вы здесь?

— Конечно, — уверенно отвечал я.

— Но почему они не дали вам с собой перекусить?

— Они слишком бедные.

Мы громко смеялись. Она пожимала плечами и с улыбкой уходила. Понимающая, как мать. Мать троих детей, которых у нее никогда не было. Потом она возвращалась с полдником или с ухой, если мы в субботу вечером оставались там ночевать. Рыбу ловил Туану, ее муж. Иногда он брал нас к себе в лодку. По очереди. Это он приохотил меня к рыбалке. А теперь у меня его лодка — «Тремолино».

Мы наезжали в Гуд до тех пор, пока нас не разлучила армия. Мы вместе проходили военную подготовку. Сначала в Тулоне, потом во Фрежюсе, в колониальных войсках, среди капралов со шрамами на лицах и до ушей обвешанных медалями. Уцелевших в Индокитае и в Алжире, но еще мечтавших пойти врукопашную. Маню оставался во Фрежюсе, Уго уехал в Нумеа, а я — в Джибути. После службы мы изменились. Мы стали мужчинами. Искушенными, но циничными. И немного жесткими. Мы не имели ничего. Даже свидетельства о профессиональной подготовке. Не было будущего. Ничего, кроме жизни. Но жизнь без будущего — это было гораздо меньше, чем ничего.

Мы очень скоро смертельно устали от дерьмовых случайных работенок. Однажды утром мы заявились к Куросу, в строительное управление долины Ювоны по дороге в Обань. Настроение у нас было дрянное, как и всякий раз, когда требовалось ишачить, чтобы поправить дела. Накануне мы все свои деньжата просадили в покер. Нам пришлось рано встать, сесть на автобус, ловчить, чтобы не платить за проезд, стрельнуть у прохожего сигарет. И вправду каторжное утро. Грек предложил нам 142 франка 57 сантимов в неделю. Маню побледнел. Он не смог проглотить не столько этот ничтожный заработок, сколько эти 57 сантимов.

— Вы уверены в 57 сантимах, господин Курос?

Хозяин сначала посмотрел на Маню так, словно тот был круглый идиот, потом на Уго и на меня. Мы знали нашего Маню. Ясно, что мы не с того начали разговор.

— Ни 56, ни 58 или даже 59, а? Точно 57? Пятьдесят семь сантимов?

Курос подтвердил, ничего не понимая. Он считал, что это хорошая ставка — 142 франка 57 сантимов. Маню влепил ему пощечину резкую и очень сильную. Курос упал со стула. Его секретарша вскрикнула, потом завопила. В кабинет ворвались какие-то парни. Началась драка, но не в нашу пользу. Вплоть до прибытия полиции. Вечером мы решили, что пора со всем этим кончать, что надо заняться серьезными вещами. Работать на себя. Вот что требовалось. Может быть, мы сумеем снова открыть книжную лавку Антонена? Но денег на это у нас не было. Мы нашли себе дело — совершить налет на ночную аптеку. Табачный киоск. Заправочную станцию. Мысль заключалась в том, чтобы подсобрать немного деньжат. Стибрить что-нибудь — это мы умели. Книги у Такюсселя на Канбьер, пластинки у Рафаэля на улице Монгран или даже шмотки в «Главном магазине» или в «Дамах Франции» на улице Сент-Ферреоль. Это было какой-то игрой. Но совершать налеты, вот этого мы делать не умели. Пока. Мы этому быстро научились. Целыми днями мы вырабатывали нашу стратегию, искали идеальное место.

Как-то вечером мы собрались в Гуд по случаю двадцатилетия Уго. Майлз Дейвис играл «Rouge». Маню достал из своей сумки пакет и положил перед Уго.

— Вот тебе подарок.

Это был автоматический пистолет калибра 9 миллиметров.

— Где ты его откопал?

Уго смотрел на оружие, не смея к нему прикоснуться. Маню расхохотался, потом снова сунул руку в сумку и вытащил другое оружие — «беретту» калибра 7,65 миллиметра.

— С этим мы при полном параде. — Он посмотрел на Уго, потом на меня. — Я смог достать только два. Но это неважно. Мы входим, а ты ведешь тачку. Ты остаешься за рулем. Следишь, чтобы мы не влипли. Но никакого риска нет. Начиная с восьми часов, это место — пустыня. Аптекарь — старик. И он один.

Это была аптека. На улице Труа-Маж, маленькой улочке поблизости от Канбьер. Я был за рулем «пежо 204», которую утром украл на улице Сен-Жак у буржуев. Маню и Уго надвинули по самые уши морские береты и по самый нос повязали платки. Они выскочили из машины так, как мы видели это в кино. Тип сначала поднял руки, потом открыл выдвижной ящик-кассу. Уго забирал деньги, тогда как Маню угрожал старику «береттой». Через полчаса мы чокались в баре «Пеано». За нас, настоящих ребят! Мы поставили выпить всем в баре! Мы захватили тысячу семьсот франков — большую по тем временам сумму, равную двухмесячному заработку у Куроса, включая сантимы. Это оказалось проще-простого.

Вскоре денег у нас были полные карманы. Можно было сорить ими, не обращая внимания на расходы. Девушки, автомобили. Праздник. Ночи мы заканчивали в Эстак, у цыган, пили и слушали их игру на гитаре. У родителей Зины и Кали, сестер Лолы. Теперь Лола появлялась вместе с сестрами. Ей исполнилось шестнадцать лет. Она сидела в уголке, съежившаяся, молчаливая. Отсутствующая. Почти ничего не ела и пила только молоко.

Мы быстро забыли о книжной лавке Антонена. Мы решили, что разберемся с этим позднее, что все-таки будет хорошо немного попользоваться счастливым везеньем. Впрочем, открыть эту лавку было, наверное, не очень удачной идеей. Да и что бы мы на этом заработали? Не бог весть что, учитывая, в какой нищете умер Антонен. Может быть, лучше бар или ночное кафе. Я был с ними. Заправочные станции, табачные лавки, аптеки. Мы прочесали весь департамент, от Экса до Мартига. Однажды даже добрались в Салон-де-Прованс. Я по-прежнему сопровождал их. Но восторг мой значительно поубавился. Как при игре в покер с никудышными картами.

В один из вечеров мы снова совершили налет на аптеку на углу площади Сади Карно и улицы Мери, недалеко от Старого порта. Аптекарь сделал какое-то движение. Завыла сирена. И щелкнул выстрел. Из машины я видел, как аптекарь рухнул на пол.

— Гони, — сказал Маню, устроившись на заднем сиденье.

Я выехал на площадь дю Мазо. Мне казалось, будто я слышу полицейские сирены совсем близко, у нас за спиной. Справа — квартал Панье. Там улиц нет, сплошные лестницы. Слева от меня улица Гирланд, проезд туда закрыт. Я поехал по улице Кэсри, потом по улице Сен-Лоран.

— Ты мудак или кто! Там же крысоловка.

— Это ты мудак! Зачем ты выстрелил?

Я остановил машину у тупика Бель-Мариньер. Показал на лестницу между новыми домами.

— Разбегаемся здесь, пешком. (Уго до сих пор молчал.) Ты в порядке, Уго?

— Взяли около пяти тысяч. Это наше самое клевое «дело».

Маню ушел по улице Мартегаль. Уго — по авеню Сен-Жак. Я — по улице де ля Лож. Но я не присоединился к ним в «Пеано», как это теперь вошло у нас в привычку. Я вернулся домой, и меня вырвало. Потом я стал пить. Пить и плакать, глядя с балкона на город. Я слышал храп отца. Он «вкалывал» за гроши, страдал, но, думал я, никогда мне не быть таким счастливым, как он. Лежа совершенно пьяный на кровати, я перед портретом матери поклялся ей, что, если аптекарь выздоровеет, я стану кюре, а если не выживет, буду полицейский. Что бы то ни было, но клятву я дал. На следующий день я завербовался в колониальные войска на три года. Аптекарь оказался ни мертвым, ни живым, а полностью парализованным. Я просил снова послать меня в Джибути. Там я и видел Уго в последний раз.

Все наши сокровища находились здесь, в хижине. Нетронутые. Книги, пластинки. Но в живых остался я один.

«Я вам приготовила „foccacha“», — написала Онорина на клочке бумаги. Фоккача — это нечто вроде горячего сэндвича с сыром и ветчиной, но из теста для пиццы. А кладут в него все что угодно. И подают горячим. В этот вечер фоккача была с сырокопченой ветчиной и сыром модзарелла. Онорина, после смерти Туану три года назад, каждый день готовила мне. Ей уже исполнилось семьдесят, но готовить ей нравилось. Однако готовкой она могла заниматься только для мужчины. Я был ее мужчиной, и я это обожал. Я сел в лодку, поставив рядом с собой фоккачу и бутылку наливки из белой смородины — «кло будар» урожая 1991 года. Я отплыл на веслах, чтобы не нарушать сон соседей, потом, пройдя дамбу, завел мотор и взял курс на остров Майр.

Мне очень хотелось побыть здесь. Между небом и морем. Передо мной, словно светлячок, простирался весь Марсельский залив. Я перестал грести. Мой отец всегда выбирал весла. Он брал меня за руки и говорил: «Не бойся». Он опускал меня в воду до плеч. Лодка кренилась в мою сторону, и лицо отца было прямо над моим лицом. Он мне улыбался. «Хорошо, да». В знак согласия я кивал головой. Ничуть не успокоенный. Он снова погружал меня в воду. Верно, было приятно. Это было мое первое общение с морем. Мне только что исполнилось пять лет. Я считал, что место этого купания находилось где-то здесь и возвращался сюда всякий раз, если меня охватывала грусть. Так мы стремимся возвращаться к нашему первому образу счастья.

В этот вечер мне было совсем грустно. Смерть Уго встала мне поперек души. Я был подавлен. И одинок. Более чем когда-либо. Каждый год я демонстративно вычеркивал из моей записной книжки с адресами приятеля, допускавшего расистские высказывания. Пренебрегал теми из них, кто больше не мечтал ни о чем другом, кроме как о новой машине или отпуске в Средиземноморском клубе. Я забывал всех тех, кто участвовал в лотереях. Я любил рыбалку и тишину. Любил ходить пешком. По холмам. Пить охлажденную черносмородинную наливку. Из Лагавюлена или из Обани. Причем поздно ночью. Я неразговорчив. Имею собственное мнение обо всем. О жизни, о смерти. О добре и зле. Я безумно любил кино. Страстно увлекался музыкой. Я перестал читать романы моих современников. Но больше всего я ненавидел равнодушных и слабаков.

Это покоряло немало женщин. Но ни одну из них удержать я не сумел. Каждый раз я заново переживал одну и ту же историю. Им было необходимо сразу начать изменять все, что им не нравилось во мне, как только они оказывались на свежих простынях совместной жизни. «Тебя не переделаешь», — сказала Роза, уходя от меня, шесть лет назад. Она пыталась сделать это целых два года. Я сопротивлялся. Успешнее, чем с Мюриэль, Кармен и Алисой. Но ночью я неизменно оказывался перед пустым стаканом и полной окурков пепельницей.

Я пил вино прямо из горлышка. Еще одна из тех ночей, когда я уже не соображал, почему я полицейский. Вот уже пять лет, как меня назначили в Бригаду по наблюдению за районами. В подразделение не имеющих специальной подготовки полицейских, задачей которого было устанавливать порядок в пригородах. Я обладал опытом, хладнокровием и был спокойный парень. Идеальный тип, которого можно послать в самое пекло после нескольких громких промашек полиции. Лахаури Бен Мохамеда, семнадцатилетнего парня, пристрелили во время обычной проверки документов. Антирасистские ассоциации громко протестовали, левые партии мобилизовали свои силы. Зачем все это. Ведь это всего лишь какой-то араб. Нет повода нарушать права человека. Нет. Но когда в феврале 1988 года был застрелен Шарль Доверо, сын шофера такси, город пришел в волнение. Он же француз, черт побери! Вот это настоящая неприятность. Необходимо было принимать меры. Назначили меня. Я отнесся к своим обязанностям, будучи полон иллюзий. Желания объяснять, убеждать. Дать ответы, преимущественно правильные. Помочь. В тот день я начал сдавать, по выражению моих коллег. Все меньше и меньше быть полицейским. Все больше и больше превращаясь в воспитателя уличных правонарушителей-малолеток. Или в «социальную помощницу». Или что-то вроде этого. Я потерял доверие у моего начальства и нажил себе немало врагов. Разумеется, крупных «промашек» больше не было, и уличная мелкая преступность перестала расти, но на «доске побед» особых достижений не значилось: нет сенсационных арестов, нет супер-операции, о которой трубили бы в газетах и на телевидении. Хорошо налаженная рутина.

Многочисленные реформы усилили мою отчужденность. Дополнительных назначений в Бригаду по наблюдению за районами не полагалось. И в одно прекрасное утро я оказался без подчиненных. Их у меня отняли. Бригада по борьбе с уголовной преступностью, Бригада по борьбе с наркотиками, Бригада по борьбе с проституцией, Бригада по борьбе с нелегальной эмиграцией. Не считая Бригады по борьбе с организованной преступностью, которой руководил Ош. Я стал пригородным легавым, от которого ускользали все расследования. Но после службы в колониальных войсках я не умел делать ничего, кроме одного — быть полицейским. И никто не заставил меня заняться другим делом. И я понимал, что мои коллеги правы: я сдавал. Я становился опасным полицейским. Не тем, кто смог бы стрелять в спину хулигана, спасая шкуру товарища.

Автоответчик молчал. Было поздно. Все могло подождать. Я принял душ. Налил себе стакан «лагавюлена», поставил диск Телониуса Монка [5] и прилег с книгой «Приливы и отливы» Конрада. Глаза мои закрылись. Монк продолжал в одиночку.

Глава вторая,

в которой, даже находясь в безвыходном положении, спорить означает еще надеяться

Я поставил свой «рено-5» на стоянке в Патернель. Квартале выходцев из Магриба. Квартал был не самый трудный, но далеко не из лучших. Было только десять утра, а уже стояла удушливая жара. Здесь солнце могло натешиться вдоволь. Ни деревца, ничего. Дома. Паркинг. Пустырь. И вдали море. Эстак и его порт. Словно другой континент. Мне вспомнилось, что Азнавур пел «Не так сурова нищета на солнце». Он, конечно, не заезжал сюда. В эти нагромождения дерьма и бетона.

Когда я внезапно появлялся в пригородных кварталах, мне сразу приходилось связываться с хулиганами, наркоманами и бродягами. Теми, кто стоит вне общества, кто создает напряженность. Кто наводит страх на людей. Не только живущих в центре, но и на тех, кто живет в кварталах. Хулиганы — это подростки, уже погрязшие в преступности. Налетчики, торговцы наркотиками, рэкетиры. Некоторые из них, едва достигшие семнадцати лет, иногда к двум годам отсидки в тюрьме добавляют по нескольку лет «условного осуждения с установлением испытательного режима». Юная шпана, легко пускающая в ход ножи. Опасные ребята. Наркоманы, эти на неприятности не нарываются. Если не считать того, что им часто необходимы деньги и ради них они могут пойти на любую глупость. Это написано у них на носу. Их лица уже свидетельствовали о преступлении.

Пригородная шпана — парни спокойные. Крупных гадостей не делают. Судимостей у них нет. Они зачислены в профтехучилища, но туда не ходят, что устраивает всех: это уменьшает количество учеников в классах, но позволяет получать дополнительные ставки преподавателям. Целыми днями они ошиваются во ФНАКе или у Виржин. Там стрельнут сигарету, тут сшибут сотню франков. Изворотливость, безобидная. Но до того дня, как они начинают мечтать о том, чтобы разъезжать на БМВ, поскольку им осточертело ездить на автобусе. Или их «просветляют» наркотики. И они колются.

Далее следуют все остальные, которых я узнал позже. Тьма сорванцов, примечательных лишь тем, что они родились в Марселе. Но были арабы. Или черные, цыгане, выходцы с Коморских островов. Лицеисты всех классов, временно работающие, безработные, те, кто действует обществу на нервы, спортсмены. Их юношеский возраст был словно ходьба по натянутому канату. С той разницей, что они имели все шансы на то, чтобы сорваться. Куда? Это уже была лотерея. Никто этого не знал. Стать уголовником, хулиганом, наркоманом. Рано или поздно они это узнают. Хотя для меня это всегда оказывалось слишком рано, для них — слишком поздно. Пока они попадались из-за пустяков. Проезд без билета в автобусе, драка при выходе из коллежа, мелкая кража в супермаркете.

Об этом они судачили на радиостанции «Галера», гнусное радио, что занимается «промывкой мозгов». Местное болтливое радио, которое я регулярно слушаю в машине. Я ждал конца передачи, открыв дверцу.

— Наши предки, они же, черт возьми, больше не могут нам помогать. К примеру, возьми меня. Мне скоро восемнадцать годов, ну да. Так вот, в пятницу вечером мне надо пятьдесят или сто монет. Нормально, да? А в моей семье нас пятеро. И где, скажи, предок возьмет пять сотен монет, как по-твоему? Поэтому, как ни крути, я не о себе говорю, но… молодой, он должен будет…

— Чистить карманы! Так!

— Не мели чепуху!

— Конечно! А тип, у которого увели его денежки, сразу смекает, что украл араб. Ну да, из-за одной-единственной кражи, он становится сторонником Национального фронта!

— Даже если он и не расист!

— Украсть мог, ну, не знаю, португалец, француз, цыган.

— Или швейцарец! Бред! Воры есть везде…

— Но, надо признать, в Марселе чаще не везет арабу, а не швейцарцу.

За то время, что я занимаюсь своим сектором, я задержал нескольких настоящих преступников, немало наркоторговцев и налетчиков. Задержания с поличным, гонки преследования в кварталах или по окрестным дорогам. Направление Бометт — главная марсельская тюрьма. Я делал это без жалости, хотя и без ненависти. Но всегда с сомнением. Тюрьма в восемнадцать лет ломает жизнь любому парню. Когда мы с Маню и Уго были налетчиками, мы даже не задумывались о возможных осложнениях. Мы знали правило. Ты играешь. Если выигрываешь, тем лучше. Если проигрываешь, тем хуже. Иначе надо дома сидеть.

Правило оставалось неизменным. Но опасности увеличились во сто крат и тюрьмы переполняли несовершеннолетние. Шестеро на одного взрослого, эти цифры я знал. Цифры, от которых мне становилось не по себе.

Десяток мальчишек гонялись друг за другом, швыряясь камнями величиной с кулак. «В это время они не делают глупостей», — говорила мне одна из их матерей. «Глупости» — это когда приходилось вызывать полицию. Это все было лишь юношеским вариантом «ОК Corral». Перед 12-м корпусом о чем-то болтали шесть арабов двенадцати-семнадцати лет. В полутораметровой тени, которую давало здание. Они видели, что я иду к ним, особенно старший из них — Рашид. Он начал покачивать головой и тяжело дышать, уверенный в том, что само мое появление уже означает начало крупных неприятностей. Я не собирался его разочаровывать и спросил, не обращаясь ни к кому:

— Ну что, занимаетесь на свежем воздухе?

— Да нет! Сегодня, месье, учительский день. Они там одни учатся, — ответил самый младший.

— Угу. Проверяют, такие ли они умники, чтоб забивать нам башку всякой мутью, — поддержал его другой.

— Отлично. А у вас тут, я полагаю, практические занятия.

— Почему! Да нет! Мы ничего плохого не делаем! — не сдержался Рашид.

Для него учение закончилось давно. Рашида из профтехучилища выгнали. За то, что он угрожал преподавателю, обозвавшему его дебилом. Однако он славный малый. Он надеялся получить профессию, как многие в этих кварталах. Будущее здесь заключалось в том, чтобы ждать чего-либо, неважно чего. И это было лучше, чем не ждать вообще ничего.

— Я ничего не говорю, я пришел вас проведать. (Рашид был в тренировочном костюме общества «Олимпик де Марсель», синим с белым. Я пощупал ткань.) Новехонький, скажи-ка.

— И что! Я за него заплатил. Это моя мать…

Я обхватил его рукой за плечи и повлек прочь от группы. Его дружки смотрели на меня так, будто я только что нарушил закон. Готовые поднять хай.

— Послушай, Рашид, я иду в корпус 7, вон тот. Ты видишь? На шестой этаж, к Мулуду, Мулуду Лаарби. Ты его знаешь?

— Угу. Ну и что?

— Я там пробуду, ну, может быть, час.

— А я-то тут при чем?

Я заставил его сделать еще несколько шагов в сторону моей машины.

— Вот моя тачка. Ты мне скажешь, что это не бог весть что. Согласен. Но мне она дорога и мне не хочется, чтобы ее испортили. Чтобы ни одной царапины не было. Поэтому ты за ней присмотришь. А если тебе захочется пописать, договоришься с твоими дружками. О'кей?

— Но я не сторож, месье.

— Ничего, учись. Может быть, тебе придется занять это место. — Я чуть сильнее сжал ему плечо. — Ни единой царапины, понял, Рашид, иначе…

— Что! Я ничего не сделал. Вам не в чем меня обвинить.

— Я все могу, Рашид. Я полицейский. Ты не забыл, а? (Я провел ладонью по его спине.) Если я возьму тебя за задницу, то что я найду там, в заднем кармане?

Он резко вырвался, разволновался. Я знал, что у него ничего нет и только хотел в этом убедиться.

— У меня ничего нет. Я этих штук не касаюсь.

— Я знаю. Ты бедный маленький араб, которого «достает» мудак-легавый. Так ведь?

— Я этого не говорю.

— По крайней мере, так думаешь. Смотри в оба за моей тачкой, Рашид.

Корпус Б7 ничем не отличался от других корпусов. Вестибюль замызганный, лампочку разбили камнями, все пропахло мочой и не работал лифт. Шесть этажей. Преодолевать их пешком — ясное дело не в рай подниматься. Мулуд звонил вчера вечером, на автоответчик. Сперва меня удивил записанный голос, слышались бесконечные «Алло! Алло!», молчание, потом сообщение: «Пожалуйста, надо, чтоб ты приехал, месье Монтале. Из-за Лейлы».

Лейла была старшая из троих детей. У Мулуда было трое. Еще Кадер и Дрисс. Наверное, он имел бы больше. Но Фатима, его жена, умерла, рожая Дрисса. Мулуд сам по себе мог служить воплощением мечты иммигрантов. Его, одного из первых, взяли на строительство Фос-сюр-Мер в конце 1970 года.

Фос было эльдорадо. Работы там хватало на века. Строили порт, который мог бы принимать огромные танкеры для перевозки сжиженного метана, заводы, где будет выплавляться сталь Европы. Мулуд гордился, что участвует в этом деле. Ему нравилось это — строить, создавать. Свою жизнь, свою семью он создавал в соответствии с этим. Он никогда не заставлял своих детей отделяться от других, не общаться с французами. Советовал только избегать дурных связей. Сохранять самоуважение. Приобретать приличные манеры. И как можно выше подняться по лестнице успеха. Интегрироваться в общество, не отрекаясь ни от себя, ни от своего народа, ни от своего прошлого.

«Когда мы были маленькие, он заставлял нас повторять вслед за ним: „Alla Akbar, la ilah illa Allah, Mohamed rasas Allah, Ayya illa Salat, Ayya illa et Fallah“[6], — призналась мне однажды Лейла. — Мы в этом ничего не понимали. Но это было приятно слышать. Это было похоже на то, что он рассказывал об Алжире». В то время Мулуд был счастлив. Он поселился с семьей в Пор-де-Бук, между Мартиг и Фос. В мэрии были с ним «любезны», и он скоро получил жилье в прекрасном муниципальном доме с умеренной квартплатой, на проспекте Мориса Тореза. Работа была тяжелая, но чем больше будет арабов, тем лучше будет всем. Именно так думали бывшие рабочие с судостроительных верфей, которых взяли на строительство Фоса. Итальянцы, в большинстве своем сардинцы, греки, португальцы, немного испанцев.

Мулуд вступил во Всеобщую конфедерацию труда. Он был трудящийся и нуждался в том, чтобы находиться среди своих людей, которые могли бы его понять, помочь ему, защитить его. «Это самая большая», — сказал ему Гуттьерес, профсоюзный делегат. И он прибавил: «После окончания строительства будут организованы курсы подготовки рабочих для черной металлургии. Считай, что благодаря нам у тебя уже есть место на заводе».

Мулуд был очень доволен. Он твердо в это верил. Гуттьерес тоже в это верил. В это верила ВКТ. Верил в это Марсель. В это верили все окрестные городки и вовсю строили муниципальные дома, школы, дороги, чтобы принять всех рабочих, призванных в это эльдорадо. Сама Франция в это верила. С первой выплавленной болванкой стали Фос уже не был миражом, последней великой мечтой семидесятых годов. Он стал самым жестоким из разочарований. Тысячи людей остались ни с чем, и в их числе Мулуд. Но он не пал духом.

Вместе с ВКТ он бастовал, оккупировал стройку и дрался с жандармами, которые приехали вышвырнуть их на улицу. Они, конечно, потерпели поражение. Рабочие никогда не побеждают в борьбе с экономическим произволом господ в шикарных костюмах и при галстуках. Родился Дрисс. Фатима умерла. И Мулуд, выброшенный за дверь как смутьян, больше не находил постоянной работы. Только мелкие приработки. Теперь он был подсобным рабочим в универсаме «Карфур», получая СМИГ[7] после многих лет трудового стажа. Но «это удача», говорил он. Так уж он был устроен, Мулуд, в нем жила вера во Францию.

Это в кабинете комиссариата полиции Мулуд однажды вечером рассказал мне о своей жизни. С гордостью, чтобы я все лучше понял. Его сопровождала Лейла. Было это два года назад. Я задержал Дрисса и Кадера. Несколькими часами раньше Мулуд купил батарейки для транзистора, который ему подарили дети. Батарейки в розницу. Батарейки не работали. Кадер отправился на бульвар к дрогисту, чтобы их обменять, Дрисс пошел с ним.

— Вы не умеете их ставить, вот и все.

— Нет, я умею, — ответил Кадер. — В первый раз, что ли.

— Вы, арабы, всегда на все способны.

— Это невежливо, мадам, говорить такое.

— Я вежливая, если того пожелаю. Но не с грязными арабами, вроде вас. Вы меня заставляете время терять. Забирай свои батарейки, если, во-первых, ты у меня же не купил сначала использованные.

— Это мой отец. Он только что купил их у тебя.

Из задней комнаты магазина выскочил ее муж с охотничьим ружьем.

— Ступай, приведи сюда твоего вруна-отца! Я ему его батарейки в глотку вобью. (Он смахнул батарейки на пол.) Убирайтесь! Подонки этакие!

Кадер вытолкнул Дрисса из магазина. Потом все разыгралось молниеносно. Дрисс, который до сих пор молчал, подобрал крупный камень и швырнул его в витрину. И бросился бежать, следом за ним Кадер. Мужчина вышел из магазина и стал стрелять в них. Но не попал. Через десять минут сотня подростков уже осаждала дрогиста. Потребовалось более двух часов и фургон с жандармами, чтобы восстановить спокойствие. Ни одного погибшего, ни одного раненого. Но я был в ярости. Моя задача как раз в том и состояла, чтобы избегать обращаться к жандармам. Чтобы не было бунта, провокаций, а главное — не было «промашек».

Я выслушал дрогиста.

— Слишком много арабской дряни. Вот в чем проблема.

— Они живут здесь. Не вы их сюда привезли. И не я. Они живут здесь и мы должны жить с ними.

— А что, вы за них?

— С этим ничего не поделаешь, Варунян. Они — арабы, вы — армянин.

— И горжусь этим. Вы что-то имеете против армян?

— Ничего. Против арабов тоже.

— Ну да. И к чему это приводит? Центр стал похож на Алжир или Оран. Вы туда заходите? Я захожу. Так вот теперь там от них не продохнешь. (Я дал ему выговориться.) Раньше, если ты толкал магребинца, он извинялся. Теперь он тебе говорит: «Ты мог бы извиниться!». Наглецы, вот они кто! Считают, что они у себя дома, черт возьми!

Мне больше не хотелось его выслушивать, ни даже спорить с ним. Это вызывало у меня отвращение. И всегда так было. Слушать его означало словно читать «Меридиональ». Каждый день эта ежедневная газета крайне правых изливала ненависть. Она заходила так далеко, что писала: «Однажды придется использовать республиканские отряды безопасности, жандармерию, полицейских собак, чтобы уничтожить арабские кварталы в Марселе…». Все это взорвется, если мы ничего не будем делать. Это точно. Но у меня не было решения. Ни у кого его не было. Надо было ждать. Не смиряться. Ставить на будущее. Верить, что Марсель выживет в этом горниле человеческих рас. Возродится. Марсель и не такое видывал.

Я развел враждующие стороны, наложив на них штрафы за нарушение порядка в общественных местах, которые предварил небольшой моральной нотацией. Варунян ушел первый.

— Полицейским, вроде вас, мы устроим праздничек, — сказал он, открывая дверь. — Скоро. Когда придем к власти.

— До свидания, господин Варунян, — надменно ответила Лейла.

Он сразил ее взглядом. Я не был в этом уверен, но мне показалось, что я слышал, как он пробормотал сквозь зубы «сволочь». Я улыбнулся Лейле. Через несколько дней она позвонила мне в комиссариат полиции, чтобы поблагодарить меня и пригласить к ним в воскресенье на чай. Я принял приглашение, Мулуд мне нравился.

Теперь Дрисс был учеником в гараже на улице Роже Саленгро. Кадер работал в Париже у дяди, который держал бакалейную лавку на улице Шаронь. Лейла училась в университете Экс-ан-Прованса. В этот год она кончала магистратуру по современной литературе. Мулуд снова был счастлив. Его дети были пристроены. Он ими гордился, особенно дочерью. Я его понимал. Лейла была умная, чувствовала себя уверенно и была красива. «Вылитая мать», — уверил меня Мулуд и показал мне фотографию Фатимы: Фатима и он в старом порту. Их первый день вместе после долгой разлуки. Он отправился туда встретить Фатиму, чтобы отвезти ее в рай.

Дверь открыл Мулуд. Глаза у него были красные.

— Она пропала. Лейла пропала.

Мулуд приготовил чай. Уже три дня он не имел от Лейлы известий. Это было не в ее привычке, я это знал. Лейла проявляла уважение к отцу. Ему не нравилось, что она носит джинсы, курит, пьет аперитивы. Он упрекал ее за это. Они спорили по этому поводу, ругались, но Мулуд никогда не навязывал ей своих мыслей. Лейле он доверял. Именно поэтому он разрешил ей поселиться в общежитии университетского городка в Эксе. Жить самостоятельно. Она звонила раз в два дня и приезжала домой на воскресенье. Часто Лейла оставалась ночевать. Дрисс отдавал ей диван в гостиной, а сам спал с отцом.

Молчание Лейлы вызывало беспокойство еще и потому, что она даже не позвонила, чтобы сообщить, сдала ли она экзамен.

— Может быть, она провалилась и ей стыдно… Она сидит у себя в уголке и плачет. Она боится приехать домой.

— Может быть.

— Ты должен поехать к ней, месье Монтале. Сказать ей, что это неважно.

Мулуд сам не верил ни единому слову из того, что говорил. Я тоже. Если она провалила бы свой экзамен, то да, расплакалась бы. Но из-за этого сидеть безвылазно в своей комнате, нет, я не мог в это поверить. И потом я был уверен, что она защитила свою работу на тему «Поэзия и долг самобытности». Две недели назад я ее прочел и нашел, что это замечательная работа. Но жюри был не я, а Лейла была арабка.

Она вдохновилась ливанским писателем Салахом Стетие и разбивала некоторые его тезисы. Она наводила мосты между Востоком и Западом поверх Средиземного моря. И она понимала, что в сказках «Тысячи и одной ночи» в поступках Синдбада-морехода проглядывают те или иные из эпизодов «Одиссеи» и находчивость, которую признают за Улиссом и его лукавой мудростью.

Больше всего мне нравился ее главный вывод. Для Лейлы, дочери Востока, французский язык становился тем местом, куда переселенцы привозили с собой свои родины и где могли, наконец, поставить свои чемоданы. Язык Рембо, Валери, Шара[8] сможет скреститься с другими языками, утверждала она. Мечта второго поколения арабов. В Марселе этот процесс уже породил какой-то диковинный французский язык, смесь провансальского, итальянского, испанского, арабского с примесью арго и налетом «верлана»[9]. Но мальчишки и девчонки прекрасно понимали друг друга, изъясняясь на нем. На улице. В школе и дома — это было совсем другое дело.

В первый раз, когда я зашел за ней на факультет, я обнаружил на стенах расистские надписи. Оскорбительные и непристойные. Я задержался перед самой короткой: «Арабов, черных — вон!». Для меня фашистским факультетом был факультет юридический. В пятистах метрах отсюда. Человеческая подлость проникла и в современную литературу! Кто-то приписал для тех, до кого еще не дошло: «Евреев тоже!».

— Эти граффити, наверное, не стимулируют работу, — сказал я ей.

— Я не обращаю на них внимания.

— Правильно, но они у тебя в голове. Разве нет?

Она пожала плечами, закурила «кэмел», потом взяла меня под руку, чтобы увести подальше отсюда.

— Когда-нибудь мы добьемся этого, предъявим наши права. Я голосую именно за это. И я уже не одна.

— Ваши права, да, наверное. Но они не изменят твою физиономию.

Она смотрела мне прямо в лицо, улыбаясь одними губами. Ее черные глаза сверкали.

— Как бы не так! А что в ней особенного, в моей физиономии? Может быть, она тебе не нравится?

— Очень милая, — пролепетал я.

Лицо ее напоминало лицо Марии Шнейдер в фильме «Последнее танго в Париже». Такое же округлое, такие же длинные и вьющиеся волосы, только черные. Как и ее глаза, которые в упор смотрели на меня. Я покраснел.

Два этих последних года я часто встречался с Лейлой. Я больше знал о ней, чем ее отец. У нас вошло в привычку раз в неделю, в полдень, вместе обедать. Она рассказывала мне о матери, которую едва знала. Ей недоставало матери. Время ничего не сгладило. Наоборот. Каждый год тяжело переживался день рождения Дрисса. Всеми четырьмя.

— Дрисс, ты понимаешь, именно поэтому он стал, нет, не злым, а вспыльчивым. По причине этого проклятья над ним. Он полон ненависти. Однажды отец мне сказал: «Если бы я мог тогда выбирать, я выбрал бы твою мать». Он сказал мне об этом потому, что только я способна его понять.

— Мой отец тоже, ты знаешь, говорил мне такое. Но моя мать выжила, и я тоже уцелел. Единственный сын. И одинокий.

— Одиночество — это стеклянный гроб. (Она улыбнулась.) Так называется один роман. Ты не читал? (Я отрицательно покачал головой.) Роман Рея Брэдбери[10]. Я дам тебе почитать. Тебе надо бы читать более современные романы.

— Они меня не интересуют, у них нет стиля.

— Это же Брэдбери! Фабио!

— У Брэдбери, может быть, и есть.

И мы пускались в бурные споры о литературе. Она, будущая преподавательница литературы, и я, полицейский-самоучка. Я читал только те книги, какие давал нам старый Антонен. Книги о приключениях, о путешествиях. Читал я также поэтов. Марсельских поэтов, сегодня забытых. Эмиля Сикара, Турски, Жеральда Неве, Габриеля Одизио и моего любимого Луи Брокье.

В то время еженедельного обеда в полдень уже стало не хватать. Мы встречались один-два раза в неделю, когда я не был на дежурстве или она не подрабатывала, присматривая за детьми. Я заезжал за ней в Экс, и мы отправлялись в кино, потом ужинали где-нибудь.

Мы пустились в большое — от Экса до Марселя — обследование ресторанов с иностранной кухней, что могло занять нас на долгие месяцы. Мы присваивали звездочки одному, а другому ставили плохие оценки. Во главе нашего списка был ресторан «Тысяча и одна ночь» на Афинском бульваре. Там ели, сидя на пуфах перед большим медным блюдом, слушая рай[11]. Марокканская кухня. Самая утонченная в Магрибе. В этом ресторане они подавали лучшую pastilla de pigeon, какую я когда-либо ел.

В тот вечер я предложил пойти поужинать в греческий ресторанчик «Тамариск» в бухте Самена, неподалеку от моего дома. Было жарко. Давящая, сухая жара, которая часто бывает в конце августа. Мы заказывали простые блюда: салат из огурцов с йогуртом, далму, тараму, шашлык с пряностями, зажаренный на побегах виноградной лозы, брынзу. И все это запивали белым греческим вином «ретсина».

Мы шли по маленькому галечному пляжу, потом сидели на прибрежных камнях. Это была великолепная ночь. Вдали маяк Планье обозначал мыс. Лейла положила голову мне на плечо. Ее волосы пахли медом и пряностями. Ее рука скользнула под мою ладонь. При ее прикосновении я вздрогнул. Я не успел вырваться из ее пальцев. Она стала декламировать по-арабски стихотворение Брокье:

Сегодня мы без тени и без тайны,

Мы в бедности, ведь нас покинул дух;

Верните нам и грех, и вкус земли,

Что заставляют наше тело волноваться,

трепетать и отдаваться[12].

— Я перевела его для тебя, чтобы ты услышал его на моем языке.

Ее родной язык был также ее голосом, сладким, как халва. Я был растроган. Я медленно повернулся лицом к ней, чтобы сохранить ее голову у себя на плече и упиваться ее запахом. Я видел, как блестят ее глаза, едва освещенные отблесками луны на воде. Мне очень хотелось обнять ее, прижать к себе. И поцеловать.

Я не мог не понимать, и она тоже, что наши все более частые встречи приведут к этому мгновению. Я страшился этой минуты. Я слишком хорошо знал мои желания. Я понимал, как все это кончится. Сначала постель, потом — слезы. Я в жизни только и делал, что повторял неудачи. Ту женщину, которая моя, мне еще требовалось найти. Если она вообще существовала. Но это была не Лейла. К ней, такой юной, меня влекло лишь желание. Я не имел права играть с ней. И с ее чувствами. Для этого она была слишком хороша. Я поцеловал ее в лоб. На своей ляжке я почувствовал ласковое движение ее ладони.

— Ты увезешь меня к себе домой?

— Я отвезу тебя в Экс. Так будет лучше для тебя и для меня. Я всего лишь старый дурак.

— Мне очень нравятся старые дураки, ну и что.

— Брось, Лейла. Найди кого-нибудь поумнее. И помоложе.

Я вел машину, глядя прямо перед собой, так, чтобы ни разу не обменяться с ней взглядом. Лейла курила. Я поставил кассету с записями Кэлвина Рассела. Он мне очень нравился. Ехать — это было прекрасно. Я мог бы пересечь всю Европу, чтобы только не сворачивать на развилке автомагистрали, ведущей в Экс. Рассел пел «Rockin' the Republicans» [13]. Лейла, по-прежнему не говоря ни слова, выключила кассету до того, как он начал «Baby I Love You»[14].

Она включила другую кассету, мне неизвестную, с арабской музыкой. Соло на бендире — музыка, которую она мечтала слушать в эту ночь вместе со мной. Она распространялась по машине, как запах. Безмятежный запах оазисов. Запах фиников, сушеного инжира, миндаля. Я осмелился украдкой взглянуть на Лейлу. Юбка у нее задралась намного выше колен. Лейла была красива, красива для меня. Да, я хотел ее.

— Ты не должен был… — сказала она, еще не выходя из машины.

— Не должен что?

— Позволять мне тебя любить.

Она захлопнула дверцу, но не резко, только с грустью. И с раздражением, какое ее сопровождает. Это было год назад. Мы перестали встречаться. Она больше не звонила. Я мысленно переживал ее отсутствие. Две недели назад я получил по почте ее дипломную работу. На извещении стояли только слова: «Для тебя. До скорого».

— Я буду ее искать, Мулуд, не волнуйся.

Я одарил его своей самой неотразимой улыбкой. Улыбкой доброго полицейского, которому можно довериться. Я вспомнил, что Лейла, имея в виду своих братьев, говорила: «Когда поздно, а один из них еще не вернулся, мы волнуемся. Здесь все может случиться». Я тоже был взволнован.

У корпуса 12 был только Рашид, сидящий на роликовой доске. Он встал, увидев, что я вышел из дома, подобрал доску и исчез в вестибюле. Вероятно, про себя он послал меня куда подальше, арабский ублюдок. Но это не имело никакого значения. Моя машина находилась на стоянке без единой царапины.

Глава третья,

в которой честь выживших состоит в том, чтобы уцелеть

Знойное марево окутывало Марсель. Я ехал по автостраде, опустив стекла. Я поставил кассету Б. Б. Кинга на полную громкость. Только музыка. Думать я не хотел. Пока. Хотел лишь создать пустоту в голове, отогнать осаждавшие меня вопросы. Я возвращался из Экса, и все, чего я боялся, подтвердилось. Лейла, действительно, пропала.

Я долго блуждал по пустынному факультету, разыскивая деканат. Прежде чем отправиться в университетский городок, мне было необходимо узнать, защитила ли Лейла диплом. Ответ был утвердительный. Диплом с похвальным отзывом. Она пропала после защиты. Ее старенький красный «фиат-панда» был припаркован на автостоянке. Я заглянул в салон, но внутри ничего не оказалось. Либо машина была неисправна, чего я не проверил, либо Лейла уехала на автобусе, либо за ней кто-то заехал.

Консьерж общежития, толстенький человечек в надвинутой по самые уши полотняной фуражке, открыл мне комнату Лейлы. Он вспомнил, что видел, как она приезжала, а не как уезжала. Но в 6 часов вечера он ненадолго отлучился.

— Надеюсь, она не сделала ничего дурного?

— Нет, ничего. Она пропала.

— Черт! — воскликнул он, почесывая в затылке. — Милая девушка, эта малышка, и вежливая, не как некоторые француженки.

— Она француженка.

— Я не то имел в виду, месье.

Он замолчал. Я его раздражал. Он стоял у двери, пока я осматривал комнату. Искать в ней было нечего. Просто я хотел убедиться, что Лейла не упорхнула в Акапулько, просто так, чтобы климат сменить. Постель была застелена. На полочке под умывальником зубная щетка, паста, какая-то косметика. В стенном шкафу аккуратно развешаны ее вещи. Пластиковый мешок с грязным бельем. На столе листы бумаги, тетради и книги.

Среди них и та, которую я искал, «Портовый бар» Луи Брокье. Оригинальное издание 1926 года на бумаге верже, выпущенное журналом «Лё Фё». Экземпляр номер 36. Я подарил эту книгу Лейле.

Впервые я расстался с одной из книг, что хранились у меня. Они в равной степени принадлежали как Маню и Уго, так и мне. Они представляли собой сокровище нашей юности. Я часто мечтал, что в один прекрасный день эти сокровища объединят нас троих, в день, когда Маню и Уго простят мне наконец, что я полицейский. В день, когда я согласился бы с тем, что полицейским быть легче, чем преступником, и, когда я смог бы обнять их как вновь обретенных братьев, со слезами на глазах. Я знал, что в этот день я прочту стихотворение Брокье, которое заканчивается строчками:

Долго тебя я искал

Ночь потерянной ночи.

Стихи Брокье мы открыли для себя у Антонена. «Пресная вода для корабля», «По ту сторону Суэца», «Свобода морей». Нам было по семнадцать. В то время старый букинист с трудом поправлялся от сердечного приступа, и мы, по очереди, занимались лавкой. Тогда мы не просаживали наши деньги, играя в электрический бильярд. Более того, мы были одержимы нашей пылкой страстью — старыми книгами. У романов, книг о путешествиях, сборников стихов был какой-то особенный запах. Запах погребов, подвалов. Какой-то почти острый запах пыли и сырости. Запах патины. Сегодня книги уже ничем не пахнут. Даже типографской краской.

Первое издание «Портового бара» я нашел как-то утром, разбирая картонные ящики, которые Антонен никогда не открывал. Я забрал его. Я перелистал книжку с пожелтевшими страницами, закрыл ее и сунул в карман. Я посмотрел на консьержа.

— Извините меня за недавнее, я нервничаю.

Он пожал плечами. Это был человек, привыкший к тому, что его ставят на место.

— Вы были с ней знакомы?

Я не ответил на его вопрос, но дал ему мою визитку. В случае, если…

Я открыл окно и опустил штору. Я был измотан, мечтал о кружке холодного пива. Но прежде всего я должен был составить протокол об исчезновении Лейлы и передать его в отдел розыска пропавших людей. Мулуду потом придется подписать заявление с просьбой о розыске. Я позвонил ему. В его голосе я почувствовал подавленность, всю тяжесть жизни, которая в одну секунду обрушивается на вас, чтобы уже не отпускать. «Мы ее найдем». Ничего другого я ему сказать не мог. Слова, под которыми таятся бездны. Я представлял себе, как он сидит за столом, не шевелясь. С отсутствующим взглядом.

Образ Мулуда сменился образом Онорины. Сегодня утром, на ее кухне. Я зашел к ней в семь часов, чтобы рассказать об Уго. Я не хотел, чтобы о его смерти она узнала из газеты. Пресс-служба Оша об убийстве Уго особо не распространялась. Дали коротенькую заметку в хронике происшествий. Опасный преступник, разыскиваемый полицией нескольких стран, был убит вчера в тот момент, когда готовился открыть огонь по полицейским. Далее следовало несколько обычных для некролога подробностей, но нигде не говорилось, почему Уго был опасен и какие преступления он мог совершить.

О гибели Дзукки писали под крупными заголовками. Все журналисты ограничивались одной и той же версией. Дзукка не был таким знаменитым бандитом, какими были Меме Герини или, в более близкие времена — Гаэтан Дзампа, Джекки Отпетый и Франсис-Бельгиец. Может быть, Дзукка даже никогда не убивал никого или убил пару раз, чтобы проявить себя. Сын адвоката, сам адвокат, он был управляющий. После самоубийства в тюрьме Дзампы он управлял империей марсельской мафии, не вмешиваясь в разборки кланов и людей.

На этот раз все стали задумываться об этой расправе, которая могла снова развязать войну бандитских группировок. Марселю, действительно, в это время такая война была не нужна. С экономическим кризисом города и без этого было довольно тяжело справляться. S.N.C.M.[15] — компания, обеспечивающая паромную связь с Корсикой, грозила перенести свою деятельность в другое место. Шли разговоры о Тулоне или о Ла-Сьота, бывшей судоверфи в сорока километрах от Марселя. Уже много месяцев компания находилась в конфликте с докерами по поводу профессионального статуса последних. С 1947 года докеры имели исключительное право брать на работу грузчиков на причалы. Сегодня эти правила вновь ставились под угрозу.

Город жил в подвешенном состоянии, ожидая исхода этой борьбы. Во всех других портах докеры уступили. Для марсельских докеров, даже идущих на риск погубить город, это был вопрос чести. Честь в Марселе — самое важное. «У тебя нет чести» — было самое страшное оскорбление. Ради чести могли убить. Любовника вашей жены, того, кто оскорбительно отозвался о вашей матери, или парня, обидевшего вашу сестру.

Поэтому Уго вернулся. Ради чести. Чести Маню. Чести Лолы. Чести нашей молодости, нашей тесной дружбы. И чести наших воспоминаний.

— Ему не следовало бы возвращаться.

Онорина подняла глаза от своей чашки кофе. В ее взгляде я увидел, что ее мучает не только судьба Уго. Ее беспокоила та ловушка, в которую я попал. Есть ли у меня честь? Я был последний. Тот, кто унаследовал все воспоминания. Разве полицейский может преступить закон? Удовлетвориться правосудием? И кого волнует это правосудие, если дело касается только негодяев? Никого. Именно это читалось в глазах Онорины. И она на эти вопросы отвечала себе «да, да» и снова «да», но, в конце концов, «нет». И она видела меня, валяющегося в сточной канаве с пятью пулями в спине, как Маню. Или тремя, как Уго. Три пули или пять, что от этого меняется. Достаточно одной, чтобы отправиться вылизывать дерьмо в сточной канаве. Но ей этого не хотелось, Онорине. Я был последний. Честь выживших состоит в том, чтобы уцелеть. Держаться. Остаться жить значило быть самым сильным.

Я оставил ее за чашкой кофе. Я долго смотрел на нее. Такое лицо могло быть у моей матери. С морщинами женщины, потерявшей двоих из своих сыновей на войне, к которой она не имела никакого отношения. Она повернула голову. В сторону моря.

— Он мог бы зайти ко мне, — сказала она.

После сооружения метро я лишь с десяток раз ездил из конца в конец линии номер 1 Кастеллане-Ла Роз. Из шикарных кварталов, куда переместился центр города с барами, ресторанами, кинотеатрами, мотаться в северный район не было никакого резона, если к этому не вынуждали обстоятельства.

Уже несколько дней группа молодых арабов бесчинствовала на этом маршруте. Служба безопасности метро склонялась к применению силы. Арабы, мол, только ее и понимают. Мне была знакома эта песенка. Если не считать того, что сила никогда себя не оправдывала. Ни в метро, ни на железной дороге. После избиений со стороны арабов следовало мщение. Год назад они блокировали железнодорожный путь на линии Марсель-Экс, сразу за вокзалом в Сентьем-ле-Валлон. Полгода назад забросали камнями поезд метро на станции Фрэ-Валлон.

Поэтому я предложил иной способ действий. Он сводился к тому, чтобы завязать диалог с бандой. На мой манер. «Ковбои» из службы безопасности метро подняли меня на смех. Но на этот раз дирекция не пошла у них на поводу и предоставила мне свободу действий.

Меня сопровождали Пероль и Черутти. Было 18 часов. Поездка могла начинаться. Часом раньше я заскочил в гараж, где работал Дрисс. Я хотел, чтобы мы поговорили о Лейле.

Он заканчивал свой рабочий день. Я ждал Дрисса, беседуя с его хозяином. Горячим сторонником трудовых соглашений с учениками. Тем более, если подмастерья вкалывают, как рабочие. Но Дрисс на работу не скупился. Он с удовольствием возился со смазкой. Каждый вечер он получал свою «дозу». Смазка была не так вредна, как крэк или героин. Так все считали. И я думал так же. Дрисс должен был неизменно работать лучше других. И не забывать говорить «да, месье, нет, месье». И постоянно помалкивать, ведь он, черт возьми, все-таки был только грязный араб. Пока что Дрисс держался хорошо.

Я привел его в бар на углу. «Синий семафор». Бар грязноватый, как и его патрон. Глядя на его рожу, угадывалось, что здесь арабам разрешается играть в лото, делать ставки в городском тотализаторе и пить только у стойки. Даже я, напустив на себя эдакий развязный вид а ля Гарри Купер[16], чтобы взять на столик две кружки пива, и то был вынужден почти сунуть ему под нос свое полицейское удостоверение. Для некоторых я тоже был слишком смуглым.

— Ты прекратил тренировки? — спросил я, вернувшись с пивом к столику.

Следуя моим советам, Дрисс занимался в зале бокса в Сен-Луи. Руководил им Жорж Маврос, старый мой приятель. После нескольких победных боев это был будущий чемпион. Потом ему пришлось выбирать между женщиной, которую он любил, и боксом. Он женился. Стал водителем грузовика. Когда он узнал, что его жена спит со всеми, как только он уезжает в рейс, время было упущено, чтобы стать чемпионом. Он бросил жену и работу, продал все, что у него было, и открыл этот зал.

Дрисс обладал всеми данными, необходимыми в этом спорте. Умом. И страстью. Он мог бы стать таким же хорошим боксером, как Стефан Хаккун или Аким Тафер, его кумиры. Маврос сделает из него чемпиона. Я верил в это. При том условии, если и тут Дрисс будет хорошо держаться.

— Слишком большая нагрузка. Потому что надо часами молотить друг друга. А патрон — сущий педик. Он меня ни на шаг не отпускает, приклеился к моей жопе.

— Ты не позвонил, а Маврос тебя ждал.

— Вы что-нибудь узнали о Лейле?

— Для этого я к тебе и пришел. Ты не знаешь, был ли у нее парень?

Он посмотрел на меня так, будто я его разыгрываю.

— Разве вы не ее мужчина?

— Я с ней дружу, как и с тобой.

— Я-то считал, что вы ее трахаете.

Я чуть было не влепил ему пощечину. Есть слова, от которых меня тошнит. От этого особенно. Наслаждение не обходится без уважения. Оно начинается со слов. Я всегда так думал.

— Я женщин не трахаю, я их люблю… Одним словом, я пытаюсь…

— А Лейлу?

— Ты сам как считаешь?

— Я? Вы мне очень нравитесь.

— Брось. Ведь полно хороших ребят, молодых, вроде тебя.

— Ну и что?

— А то Дрисс, что я не знаю, куда она делась. Черт! Ничего не знаю! И мне это не нравится, но не потому, что я ее не трахал!

— Мы ее найдем.

— Это же я сказал твоему отцу. Сам видишь, поэтому я пришел к тебе.

— У нее дружка не было. Только мы. Я, Кадер и отец. Факультет. Ее подружки. И вы. Она без конца о вас рассказывала. Найдите ее! Это ваша работа!

Он ушел, оставив мне телефон двух подруг Лейлы, Жасмин и Карины, которых я как-то встречал, и Кадера в Париже. Но было непонятно, почему она уехала в Париж, ничего не сказав брату. Даже если у Кадера были неприятности, она его предупредила бы. Во всяком случае, Кадер был ни причем. Кстати, это ему приходилось заниматься бакалейной лавкой.

Их было восемь. Шестнадцати-семнадцати лет. Они сели в поезд в Старом порту. Их ждали на станции. «Железнодорожный вокзал Сен-Шарль». Они набились в первый вагон состава. Встав на сиденья, они колотили по стенкам, по стеклам как по тамтамам, в ритме радиоприемника К7. Под рэп, разумеется. Группа IAM была мне знакома. Действительно модная марсельская группа. Ее часто можно было слышать на радио «Лягушка», аналоге радио «Нова» в Париже. «Лягушка» включала в программу все рэп- и регги-группы Марселя и юга Франции: IAM, «Fabulous Trobadors», «Bonducon», «Hypnotik», «Black Lions». И «Massilia Sound System», возникшую в среде ультра, на южном повороте стадиона-велодрома. Группа заразила лихорадкой регги, стилем хип-хоп, сначала болельщиков клуба «Олимпик де Марсель», потом весь город.

В Марселе любят трепаться. Рэп — это то же самое. Сплошной треп, хоть отбавляй. Кузены с Ямайки нашли себе здесь братьев, и эта публика болтала обо всем, как в баре. О Париже, о централистском государстве, о вонючих пригородах, о ночных автобусах, о жизни, о своих проблемах. О мире, увиденном из Марселя.

Мы живы ритмом рэпа,

Поэтому он так волнует.

В Париже они хотят власти и бабок.

Мне 22 года, надо еще много успеть.

Но ни разу в жизни я не предал

моих братьев.

Еще я вам напомню,

прежде чем слинять отсюда,

Пусть меня не считают

Подстилкой блядского государства.

И в вагоне они громко гремели. Тамтам Африки, Бронкса и планеты Марс. Рэп был не моей музыкой. Но тексты группы IAM, я должен это признать, попадали прямо в цель. В самом деле. Вдобавок, у них был groove, как они говорят. Достаточно было посмотреть на двух юношей, что танцевали передо мной.

Пассажиры отхлынули в другой конец вагона. Они опустили головы, как будто ничего не видят, ничего не слышат. Тем не менее они задумывались. Но зачем открывать рот? Чтобы получить удар ножом? На остановке люди не решались заходить в вагон. Они жались поодаль. Вздыхали. Скрежетали зубами. Мечтали избить подонков. У них даже возникали желания убить.

Черутти затерялся среди них. Он обеспечивал радиосвязь на случай, если дело примет дурной оборот. Пероль обосновался в том месте, где было пусто. Я прошел вперед, сел среди бандитов и раскрыл газету.

— Эй вы, нельзя ли потише?

Возникла напряженная пауза.

— Ты чего к нам лезешь, мужик! — крикнул один из них, плюхнувшись на сиденье.

— Может, мы тебе мешаем, — сказал другой, садясь рядом со мной.

— Ну да, так и есть. Как ты догадался?

Я смотрел моему соседу прямо в глаза. Остальные перестали барабанить по стеклам. Ясно, что это становилось серьезно. Они столпились вокруг меня.

— Ты чего к нам лезешь, мужик? Тебе что не нравится? Рэп? Наши рожи?

— Мне не нравится, что вы меня «достаете».

— Ты видел, сколько нас? Плевать мы на тебя хотели, мужик.

— Угу, я понял. В восьмером вы храбрецы, а в одиночку у вас яйца дрожат.

— А у тебя нет?

— Будь я в другом месте, ты мне вопросов не задавал бы.

Люди позади меня встрепенулись. Так что, он прав. Ладно, мы не позволим им диктовать нам свою волю. Смелые на словах. «Реформе-Канбьер». Народу в поезде стало больше. Я чувствовал, что за спиной у меня люди. Сейчас должны подойти Черутти и Пероль.

Ребята слегка растерялись. Я догадывался, что главаря у них нет. Они дурачились от нечего делать. Только ради того, чтобы позлить других. Вызов. Беспричинный. Но который мог стоить им жизни. Пуля может очень быстро потеряться. Я снова развернул газету. Парень с транзистором К7 снова тихо пустил музыку. Другой опять забарабанил по стеклу, но мягко, только для понта. Остальные наблюдали, перемигиваясь, понимающе улыбаясь, подталкивая друг друга локтями. Как настоящие малолетние преступники. Сидевший напротив меня почти положил свои кеды мне на газету.

— Ты где сходишь?

— А тебе какое дело?

— Никакого, мне было бы удобнее, если бы ты отсюда убрался.

За моей спиной я представлял себе сотни глаз, устремленных на меня. Мне казалось, что я культработник со своим классом подростков. «Сэнк-Авеню-Лоншан», «Шартре», «Сен-Жюст». Станции сменяли одна другую. Ребята больше не «возникали». Они размышляли. Они ждали. Состав начал пустеть. «Мальпассэ». Позади меня никого.

— Если мы набьем тебе морду, никто тебе не поможет, — сказал один из них, вставая.

— В вагоне и десяти человек нет, только вон какая-то баба и пара стариков.

— Но ты ничего не сделаешь?

— Неужели? Почему же ты так считаешь?

— Ты только трепешься.

«Фрэ-Валлон». Вокруг муниципальные дома, никакого обзора.

— Айоли! — крикнул один из них.

Они выбежали из вагона. Я выпрыгнул следом и схватил последнего за руку. Заломил ему руку за спину. Крепко, но не сильно. Он стал вырываться. Пассажиры поспешно покидали платформу.

— Вот ты и один.

— Блядь, да пусти же! (Он призвал в свидетели Черутти и Пероля, которые проходили мимо.) Он очумел, этот тип. Он хочет избить меня.

Черутти и Пероль даже не посмотрели на него. Платформа опустела. Я чувствовал злобу мальчишки. Но и страх тоже.

— Никто тебя не защитит. Ты араб. Я могу прикончить тебя прямо здесь, на платформе. Никто и пальцем не пошевельнет. Тебе понятно? Значит, кончайте хулиганить, ты и твои дружки. Иначе, вы однажды нарветесь на парней, которые вас живыми не выпустят. Тебе ясно?

— Да, ясно. Блядь, больно же!

— Так им и передай. Если я тебя снова поймаю, я тебе сломаю руку!

Когда я пришел в себя, было уже темно. Почти десять часов. Я устал. Был слишком измотан, чтобы возвращаться домой. Мне надо было прошвырнуться. Побыть с людьми. Ощутить, как бурлит нечто, похожее на жизнь.

Я зашел в «О'Стоп». Ночной ресторан на площади Оперы. В нем дружески общались меломаны и проститутки. Я знал, кого мне очень хотелось видеть. И она была здесь, Мари-Лу, молодая шлюха с Антильских островов. Она объявилась в квартале три месяца назад. Она была великолепна. Прямо Дайана Росс двадцати двух лет. В этот вечер она была одета в черные джинсы и серый «дебардер» с глубоким вырезом. Ее волосы были забраны на затылке и перевязаны черной лентой. В ней не было ничего вульгарного, даже в манере сидеть. Она казалась почти надменной. Редко кто из мужчин осмеливался подойти к ней, если только она взглядом не поощряла их.

Мари-Лу не подцепляла клиентов на улице. Она работала по минителю и, когда ее выбирали, назначала встречи здесь. Только чтобы проверить внешность клиента. Мари-Лу, действительно, очень меня возбуждала. Потом я несколько раз ходил к ней. Нам нравилось встречаться. Для нее я был идеальный клиент. Для меня это было проще, чем любить. И пока это вполне меня устраивало.

Как всегда, «О'Стоп» был переполнен. Много проституток, которые заходили сюда на перерыв — выпить виски, колы, пописать. Некоторые из них, те, что постарше, слышали о Верди вообще и о Паваротти в частности. Я, расточая подмигивания и улыбки, пробрался к стойке и забрался на табурет рядом с Мари-Лу. Она пребывала в задумчивости, грустно глядя в свой бокал.

— Ну, как дела?

— А, привет. Ты мне ставишь выпить?

Я взял ей коктейль «Маргарита», себе виски. Ночь начиналась приятно.

— У меня есть план, но он мне не нравится.

— К чему он сводится?

— К полицейскому!

Она звонко рассмеялась, потом смачно поцеловала меня в щеку. Электрический разряд, пронзивший меня до трусов.

Когда я заметил Молинеса, мы сделали уже три захода. Мы с ней обменялись шестью или семью фразами. Столь же короткими, сколь и банальными. Мы старательно напивались. Именно это устраивало меня больше всего. Молинес входил в бригаду Оша. Он томился ожиданием на тротуаре перед рестораном, и казалось, смертельно скучал. Я слез с табурета, сделав новый заказ.

Я произвел на него впечатление чертенка, внезапно выскочившего из коробки. Он вздрогнул. Мое появление явно не обрадовало его.

— Что ты тут делаешь?

— Во-первых, я пью, во-вторых, я пью, в-третьих, я пью, в-четвертых, я ем. Чем заняться в-пятых, еще не решил. А ты?

— Дежурю.

Неразговорчивый ковбой. Он отошел на несколько шагов. Я, наверное, был не достоин его общества. Следя за ним глазами, я увидел их, остальных членов бригады, стоявших на углах нескольких улиц. Беске, Паоли были на пересечении улиц Сен-Санса и Мольера. Сандос, Мериэль, к которым присоединился Молинес, стояли в начале улицы Бово. Кейроль расхаживал перед зданием Оперы. Другие ускользали от моего взгляда. Вероятно, они находились в машинах, стоящих вокруг площади.

Выехавший с улицы Паради, серый с металлическим блеском «ягуар» углубился в улицу Сен-Санса. Беске поднес ко рту переносную рацию. Паоли и он покинули свой пост. Они пересекли площадь, не обращая внимания на Кейроля, и медленно пошли вверх по улице Корнеля.

Из одной машины вылез Морван. Он перешел площадь, потом улицу Корнеля, как будто собирался зайти в «Командорство», ночное кафе, где собирались журналисты, полицейские, адвокаты и бандиты. Он прошел мимо такси, припаркованного во втором ряду перед «Командорством». Это было белое «рено-21». Его глазок показывал «занято». На ходу Морван стукнул ладонью по дверце. Как бы небрежно. Потом прошел дальше, остановился у «секс-шопа» и закурил. Готовилась облава. Я не знал, на кого. Но я один это понимал.

«Ягуар» развернулся и припарковался за такси. Я заметил, что Сандос и Мериэль выдвинулись вперед. За ними и Кейроль. Кольцо сжималось. Из «ягуара» вышел мужчина. Араб, огромный амбал, в костюме и при галстуке, пиджак расстегнут. Телохранитель. Он посмотрел направо, налево, затем открыл дверцу машины. Вылез мужчина. Аль Дакиль, черт возьми! Это же «Иммигрант». Глава арабского преступного мира. Я видел его только однажды. Во время задержания. Но Ош не смог предъявить ему никакого обвинения. Телохранитель захлопнул дверцу и направился к входу в «Командорство».

Аль Дакиль застегнул пиджак, нагнулся, чтобы что-то сказать шоферу. Из такси вылезли двое. Один лет двадцати, маленького роста, в джинсах и полотняном пиджаке. Другой среднего роста, не намного старше, почти наголо остриженный. В брюках и черной полотняной куртке. Я записал номер такси в тот момент, когда оно отъехало: 675JLT13. Профессиональный рефлекс. Началась стрельба. Маленький открыл огонь первый. По телохранителю. Потом он повернулся и выстрелил в шофера, который выходил из машины. Второй разрядил всю обойму в Аль Дакиля.

Никаких предупреждений не было. Морван уложил бритоголового раньше, чем тот успел обернуться. Другой, опустив голову и держа в руке пистолет, юркнул между двумя машинами. Оглянувшись назад, он быстро, слишком быстро, отступил. Сандос и Мериэль выстрелили одновременно. Послышались крики. Внезапно собралась толпа. Люди Оша. Любопытные.

Я услышал полицейские сирены. Такси скрылось за зданием Оперы, поехав по улице Франсиса Давсо налево. Ош вышел из «Командорства», держа руки в карманах пиджака. На моей спине я почувствовал теплые груди Мари-Лу.

— Что происходит?

— Ничего хорошего.

Это было самое меньшее, что я мог сказать. Война началась. Но ведь Дзукку убрал Уго. А от всего увиденного я просто обалдел. Казалось, что все было инсценировано. До последней детали.

— Сведение счетов.

— Черт! Это никак не устроит мои дела!

Мне было крайне необходимо что-нибудь тонизирующее. Не дать себе погрязнуть в вопросах. Только не сейчас. Мне сильно хотелось вымотать себя. Забыть обо всем. О полицейских, о бандитах. О Маню, Уго, Лоле, Лейле. И прежде всего о себе. Мне хотелось раствориться в ночи, если это было возможно. Алкоголь и Мари-Лу — вот что мне требовалось. Скорее…

— Включай свой счетчик. Я приглашаю тебя на ужин.

Глава четвертая,

в которой рюмка коньяка — не то, что может сильнее всего огорчить

Я вздрогнул от какого-то приглушенного звука. Потом я услышал детский плач этажом выше. Какое-то мгновение я не соображал, где нахожусь. Во рту у меня слиплось, голова раскалывалась. Я лежал на кровати одетый, на кровати Лолы. Я припомнил. Расставшись с Мари-Лу под утро, я завалился сюда. И взломал дверь.

У нас не было никакой причины и дальше околачиваться на площади Оперы. Квартал оцепили. Вскоре он кишел полицейскими всех видов. Здесь было слишком много людей, с которыми я не желал бы встречаться. Я взял Мари-Лу под ручку и увлек ее на другую сторону бульвара Жана Баллера, на площадь Тиаре. К Марио. Тарелка модзареллы и помидоры с каперсами, анчоусами и маслинами. Спагетти с петушками[17]. Тирамису. Все это мы запивали бандольским вином из виноградника в Пибарноне.

Мы говорили обо всем и не о чем. Она больше, чем я. Говорила томно. Не связывая свои слова, так, как будто она чистила персик. Я слушал ее, но одними глазами, увлеченный ее улыбкой, рисунком ее губ, ямочками на щеках, поразительной изменчивостью ее лица. Смотреть на нее и чувствовать, как ее колено прижимается к моему — не позволяло ни о чем думать.

— Какой концерт? — спросил я наконец.

— Ты что, с луны свалился? Концерт в «Залежи». С «Massilia».

«Залежь» — это бывшая табачная фабрика. Сто двадцать тысяч квадратных метров помещения за вокзалом Сен-Шарль. Все это было похоже на «норы» берлинских артистов и на PSI в нью-йоркском районе Квин. В «Залежи» обосновались модные ателье, репетиционные студии, газета «Taktik», радиостанция «Лягушка», ресторан, концертный зал.

— Нас было пять тысяч! Потрясно! Эти парни умеют завести!

— А ты понимаешь провансальский?

Половина песен «Massilia» была на местном наречии. На «морском» провансальском. На марсельском французском, как они говорят в Париже.

— Тебе-то что за дело. Понимаешь или нет. Мы каторжники, не придурки. Лишь это и надо понимать.

Она смотрела на меня с любопытством. Наверное, я и был придурок. Я все больше и больше отрывался от реальной действительности. Я проходил по Марселю, но уже не видя ничего вокруг себя. Я теперь знал только его скрытую жестокость и его явный расизм. Я забывал, что жизнь не сводится лишь к этому. Что в этом городе, в конце концов, людям нравилось жить, предаваться радостям. Что каждый день счастье было свежей мыслью, даже если на исходе ночи оно заканчивалось грубой проверкой личности.

Мы кончили ужинать, добили бутылку бандольского и выпили два кофе.

— Пойдем немного посмотрим?

Это было общепринятое выражение. «Посмотреть» означало найти хороший план действий на ночь. Я предоставил ей право быть моим гидом. Мы начали с бара «Троллейбус» на набережной Рив-Нёв. Святилища, о существовании которого я вообще не знал. Это вызвало у Мари-Лу улыбку.

— Но, все-таки, что ты делаешь по ночам?

— Я ловлю дорад.

Она расхохоталась. В Марселе «дорада» означает и красивая девушка. Бывший арсенал галер начинался коридором с телеэкранами. В конце, под сводами, залы, где звучали рэп, техно, рок, регги. Для начала текила, а для утоления жажды — регги. Сколько же времени я не танцевал? Век. Тысячу лет. Мы переходили из бара в бар. Каждый час «Passeport», «Maybe blues», «Pêle-Mêle». И, неизменно, как в Испании, шли в другое место.

Мы причалили в «Почему?» на улице Фортиа. Антильское заведение. Придя туда, мы уже были крепко поддатые. Лишний повод, чтобы продолжить. Текила. И сальса! Наши тела сразу поняли друг друга. Слились в одно.

Танцевать сальсу меня научила Зина. Полгода она была моей подружкой, пока я не ушел в армию. Потом я снова встретил ее в Париже, куда я получил мое первое назначение как полицейский. Мы проводили ночи то в «Часовне» на улице Ломбар, то в «Остановке» на улице Месье-ле-Прэнс. Мне было приятно встречаться с Зиной. Ей было плевать на то, что я полицейский. Мы стали закадычными друзьями. Она регулярно поставляла мне информацию «снизу», о Маню, о Лоле. Несколько раз об Уго, когда он давал о себе знать.

В моих объятиях Мари-Лу становилась все более и более легкой. С потом выделялись пряные ароматы ее тела. Запахи мускуса, корицы, перца. И базилика, как у Лолы. Я любил остро пахнущие тела. Чем больше возбуждался мой член, тем сильнее я чувствовал, как об него трется ее крепкий живот. Мы понимали, что в конце концов окажемся в постели, и хотели, чтобы это произошло как можно позже, когда желание станет нестерпимым. Потому что после этого реальность снова настигнет нас. Я стану легавым, она проституткой.

Я проснулся около шести часов. Смуглая спина Мари-Лу напоминала мне о Лоле. Я выпил полбутылки воды «бадуа», оделся и ушел. На улице на меня обрушилось «оно». Эти мысли меня не отпускали. Снова это чувство неудовлетворения, которое преследовало меня с тех пор, как ушла Роза. Я любил женщин, с которыми жил. Всех. И любил их страстно. Они тоже любили меня. Но, конечно, с большим чувством реальности. Они отдавали мне время своей жизни. Время — это самое главное в жизни женщины. Для них оно абсолютно. Для мужчины — относительно. Да, они отдавали мне время, много времени. А что я мог им предложить. Нежность. Наслаждение. Сиюминутное счастье. В этих «сферах» я был неплох. А потом что?

Именно после физической любви у меня все и разваливалось. Когда я больше не мог отдавать, когда я больше не умел получать. После любви я вновь переходил на другую сторону моей границы. На ту территорию, где у меня были свои правила, свои законы, свои шифры. Дурацкие навязчивые идеи. Территория, где я гублю себя, где я гублю тех, кто рискует туда зайти.

Я мог бы завести туда и Лейлу. В эти пустыни. Грусть, злость, крики, слезы, презрение — вот все, что мы обрели бы в конце пути. А меня не было бы. Беглеца. Труса. С этим моим страхом возвращаться на границу и посмотреть, как там дела, по другую сторону. Может быть, так происходило потому, что я не любил жизнь, как однажды вечером мне сказала Роза.

То, что я спал в эту ночь с Мари-Лу, то, что я заплатил за траханье, сделало для меня ясным по крайней мере одно. В любви я неудачник. Любимые женщины могли бы стать женщинами моей жизни. От первой до последней. Но я не хотел этого. На этот раз я был зол. На Мари-Лу. На себя. На женщин… и на весь мир!

Мари-Лу жила в маленькой однокомнатной квартирке на верхнем конце улицы Обань, прямо над металлическим мостиком, который был переброшен через бульвар Льёто и выводил на бульвар Жюльен, один из самых модных кварталов Марселя. Там мы, уже пошатываясь, выпили по последней рюмке в «Dégust' Mars C'et Y'e»[18], еще одном заведении, где играли рай, рагга и регги. Мари-Лу рассказала мне, что Бра, его хозяин, бывший наркоман. Он отсидел в тюрьме. Это ночное кафе было его мечтой. «Мы здесь у себя дома» — написал он печатными буквами поверх сотен других граффити. «Dégust'» старался быть местом, «где течет жизнь». Текла же, в основном, текила. Последняя рюмка, на дорожку. Тем более перед любовью, смотря друг другу в глаза, и с телами, словно заряженными электричеством.

Спуск по улице Обань в любое время дня представлял собой настоящее путешествие. Череда магазинов, ресторанов, словно порты разных стран: Италия, Греция, Турция, Ливан, Мадагаскар, Реюньон, Таиланд, Вьетнам, Африка, Марокко, Тунис, Алжир, и в качестве подарка покупателю «Араке» — лавка, где продавался самый вкусный рахат-лукум.

У меня не хватало смелости забрать мою машину из комиссариата полиции, вернуться домой. Даже не хотелось отправляться на рыбалку. На улице Лонг-де-Капюсен работал рынок. Запахи кориандра, тмина, карри смешивались с запахами мяты. Восток. Я пошел направо, через крытый рынок Делакруа. Зашел в бистро и заказал крепкий двойной кофе. И бутерброды.

Газеты «открывались» перестрелкой на площади Оперы. После убийства Дзукки, объясняли журналисты, полиция выслеживала Аль Дакиля. Все ожидали сведения счетов. Разумеется, все не могло закончиться счетом 1:0. Вчера вечером, действуя быстро и спокойно, бригада комиссара Оша сумела избежать того, что площадь Оперы не превратилось в настоящее поле боя. Обошлось без раненых прохожих, даже без единого разбитого стекла. Убито пять бандитов. Прекрасная операция. И все ждали продолжения.

Я мысленно представил себе Морвана, переходящего площадь и бьющего ладонью по дверце такси на стоянке. Представил себе Оша, с улыбкой на губах выходящего из «Командорства». Да, руки у него были в карманах. А улыбку на губах, я, наверное, выдумал. Я больше ничего не понимал.

Двух бандитов, открывших огонь, Жана Люка Трани и Пьера Бого, разыскивала уголовная полиция. Но они были всего лишь пара жалких хулиганов. Немного сутенеры, немного налетчики. Они совершили несколько вооруженных ограблений, но ничего такого, что их ставило бы во главе хит-парада бандитской аристократии. То, что они взялись за такую крупную «рыбу», у многих вызывало недоумение. Кто заказал эту боевую группу? Это был законный вопрос. Но Ош отказался от комментариев. По своему обыкновению он старался говорить как можно меньше.

После второй чашки двойного черного кофе лучше мне не стало. У меня было жуткое похмелье. Но я заставил себя встать и уйти. Я перешел Канбьер, пошел вверх по бульвару Бельсюнс, потом по улице Кольбера. С Авеню Республики я поднялся по лестнице де Фоли-Бержер, чтобы пойти напрямик через квартал Панье. Улица де Лоретт, улица Панье, улица Пистоль. Минуту спустя, с отмычкой в руках я копался в замке квартиры Лолы. Плохой замок. Он продержался недолго. Я тоже. Оказавшись в комнате, я рухнул на кровать. Измочаленный. С головой, набитой мрачными мыслями. Сейчас самое главное не думать. Спать.

Я снова заснул. Я обливался потом. За решетчатыми ставнями я чувствовал жару, тяжелую и вязкую. Уже двадцать минут третьего. Сегодня суббота. Пероль дежурит до завтрашнего вечера. Свободные уик-энды выпадали мне только раз в месяц. Благодаря Перолю я мог спать спокойно. Он был полицейский смирный и в случае какой-либо неприятности мог разыскать меня в Марселе где угодно. Я больше волновался, когда меня заменял Черутти. Он был молодой и мечтал ввязаться в драку. Ему еще предстояло всему научиться. Мне было необходимо срочно сматываться. Завтра, как и в каждое воскресенье, если я не дежурил, на обед придет Онорина. В меню неизменная рыба, а рыбу, так было заведено, еще требовалось наловить.

Холодный душ не прояснил мне мозги. Я голый бродил по квартире. Квартире Лолы. Я по-прежнему не понимал, почему я сюда пришел. Лола была нашим центром притяжения — Уго, Маню и меня. Не только из-за своей красоты. По-настоящему красивой она стала позже. Девушкой она была худая, несформировавшаяся. В отличие от Зины и Кали, чья чувственность бросалась в глаза.

Лолу делало красивой наше желание. То желание, которое она читала в нас. А нас привлекало нечто, живущее в глубине ее глаз, то далекое ниоткуда, из которого она пришла и в которое, казалось, стремилась. Цыганка. Странница. Она пересекала пространство, и время, похоже, ее не касалось. Потому, что она одаривала. Любовников, которые у нее были в перерыве между Уго и Маню, она сама выбирала. Как мужчина. Тем самым она была неприступна. Протянуть руку к ней означало как будто обнять призрак. На кончиках пальцев оставалась лишь пыль вечности, дорожная пыль бесконечного странствования. Я понимал это. Потому что дороги наши однажды пересеклись. Как бы случайно.

Зина сообщила мне, как связаться с Лолой в Мадриде. Я позвонил ей, чтобы рассказать о Маню и попросить приехать. Даже если мы и избегали встречаться с Маню, есть узы, которые не рвутся. Узы дружбы. Более крепкие, более подлинные, чем семейные. Мне выпало сообщить Лоле о смерти Маню. Я не позволил бы сделать это никому. Особенно полицейскому.

Я приехал за ней в аэропорт, потом отвез в морг. Чтобы она увидела его. В последний раз. У Маню остались только мы, чтобы проводить его в последний путь. Я хочу сказать те, кто любил его. На кладбище пришли трое из его братьев, без жен, без детей. Мертвый Маню был для них облегчением. Они стыдились его. Мы не сказали друг другу ни слова.

После их ухода мы с Лолой остались на могиле. Без слез. Но от волнения не могли говорить. Потому что Маню ушел, а вместе с ним и часть нашей молодости. Выйдя с кладбища, мы выпили коньяку, две-три рюмки, молча, в сигаретном дыму.

— Ты есть хочешь?

Я хотел нарушить молчание. Она пожала плечами и сделала знак официанту принести еще коньяку.

— После этой уходим, — сказала она, ища в моих глазах одобрения.

Стемнело. После дождя в последние дни задул ледяной мистраль. Я проводил ее до маленького домика, который Маню снимал в Эстак. Я был здесь всего один раз. Почти три года назад. У нас с Маню разгорелся яростный спор. Он оказался замешан в торговле крадеными автомобилями в Алжире. Сеть засекли, и он мог попасть в руки полиции. Я пришел его предупредить. Посоветовать бросить это дело. Мы пили анисовый ликер в маленьком садике.

— Не доставай меня, Фабио! — рассмеялся он. — Не лезь в это.

— Мне стоило большого труда прийти, Маню.

Лола смотрела на нас молча. Она пила мелкими глотками, медленно затягиваясь сигаретой.

— Допивай и уматывай. Осточертело слушать твои глупости. Понял?

Я допил свой стакан. Я встал. Маню цинично улыбался, как в трудные дни. Той улыбкой, какую я впервые заметил у него во время неудачного ограбления аптеки. О нем я никогда не забывал. А в глубине глаз то отчаянье, которое было свойственно только ему. Оно походило на безумие, на которое можно было бы списать что угодно. Взгляд а ля Арто[19], на кого он все больше и больше становился похожим с тех пор, как сбрил усы.

— Когда-то давно я обозвал тебя испашкой. Я ошибался. Ты просто мразь.

И прежде чем он успел среагировать, я ударил его кулаком в лицо. Он свалился на какой-то жалкий кустик роз. Я спокойный и невозмутимый подошел к нему.

— Вставай, мразь.

Едва он поднялся, я врезал ему левой в живот, а правой — в подбородок. Он снова рухнул на розы. Лола потушила сигарету. Она подошла ко мне.

— Убирайся! И никогда сюда не приходи.

Эти слова я всегда помнил. Остановившись у входа в домик, я не выключил мотор. Лола посмотрела на меня, потом молча вышла из машины. Я последовал за ней. Она сразу пошла в ванную. Я услышал, как полилась вода. Я налил себе виски, после чего разжег огонь в камине. Она вышла в желтом халате. Она взяла рюмку и бутылку виски, затем пододвинула к камину надувной матрац и села у огня.

— Тебе надо бы принять душ, — сказала она, не оборачиваясь. — Отмыться от смерти.

Мы пили долгие часы. В темноте. Не разговаривая, подкладывая дрова в огонь и заводя пластинки Пако де Лусиа, Сабикас, Джанго. Потом Билли Холлидей, полное собрание записей Лола прижалась ко мне. Тело ее было теплое, но она дрожала.

Ночь подходила к концу. К тому часу, когда демоны начинают свой танец. Потрескивал огонь. Тело Лолы, о нем я мечтал годами. Наслаждение было под руками. Ее крики леденили мне кровь. В тело словно вонзались тысячи ножей. Я повернулся к огню. Я раскурил две сигареты и одну протянул ей.

— Ты как? — спросила она.

— Хуже быть не может. А ты?

Я встал, натягивая брюки. Я чувствовал на себе ее взгляд все то время, пока одевался. На миг я увидел ее улыбающейся. Улыбкой усталой. Но не печальной.

— Это отвратительно, — сказал я.

Она встала и подошла ко мне, голая, ничуть не стыдясь. Ее поступок был нежен. Она положила ладонь мне на грудь… Ее пальцы обжигали. Я испытал такое чувство, будто она меня клеймит. На всю жизнь.

— Что ты теперь будешь делать?

Мне нечего было ответить на ее вопрос. Я не имел ответа.

— То, что может делать полицейский.

— Это все?

— Это все, что я могу делать.

— Ты можешь сделать больше, если хочешь. Например, спать со мной.

— Ты сделала это ради этого?

Я не заметил, как получил пощечину. Она влепила ее от всего сердца.

— Я не занимаюсь ни обменом, ни торговлей. Я не занимаюсь шантажом. Я не торгуюсь. У меня нет выбора. Да, ты можешь так говорить, это от-вра-ти-тель-но.

Она распахнула дверь. Она смотрела мне прямо в глаза. Я почувствовал себя жалким. По-настоящему. Мне было себя стыдно. В последний раз я видел ее тело. Ее красоту. Я понял, что теряю, когда дверь с треском захлопнулась за мной:

— Убирайся прочь!

Она прогнала меня, во второй раз.

Я сидел на кровати. И листал книгу Кристиана Дотремона, которая лежала поверх других книжек и брошюр, засунутых под кровать. «Дворец чемоданов». Этого автора я не знал.

Лола обводила желтым фломастером отдельные фразы, целые стихотворения.

Случается мне не стучать в твое окно

Не отвечать на твой голос

Не двигаться навстречу твоему жесту

Оттого что мы можем жить

Только в море, которое замерзло[20].

Вдруг я ощутил, что вторгся в чужую жизнь. Я робко положил книгу на место. Мне надо было уходить. Я в последний раз окинул взглядом спальню, потом гостиную. Я никак не мог понять, в чем дело. Все было в безупречном порядке, пепельницы чистые, кухня прибрана. Все выглядело так, как будто Лола вернется с минуты на минуту. Но все было так, как будто она уехала навсегда, наконец-то освободившись от груза всей той ностальгии, что обременяла ее жизнь: от книг, фотографий, безделушек, пластинок. Но где была Лола? Будучи не в состоянии ответить на этот вопрос, я полил базилик и мяту. С нежностью. Ради любви к запахам. И к Лоле.

На гвозде висели три ключа. Я их проверил. Два ключа от двери и один от почтового ящика, вероятно. Я закрыл квартиру и сунул ключи в карман.

Я прошел мимо старой «Шарите», незавершенного шедевра Пьера Пюже. Старая богодельня в прошлом веке давала приют больным чумой, в начале этого века нищим, потом всем тем, кого немцы выгнали из дома после приказа о сносе квартала. Она видела много страданий. Теперь она была как новенькая, прекрасная в своих линиях, что подчеркивалось розовым камнем. В зданиях разместилось несколько музеев, а в большой больничной церкви — выставочный зал. Тут был книжный магазин и даже кафе-кондитерская-ресторан. Все, кто в Марселе считал себя интеллектуалами и художниками, приходили сюда показаться почти также регулярно, как я отправлялся на рыбную ловлю.

Здесь состоялась выставка Сезара, этого марсельского гения, который добился успеха, создавая свои «компрессии» черт знает из чего. Эти «скульптуры» марсельцев забавляли, а мне они были противны. Притекали туристы. Целыми автобусами. Итальянцы, испанцы, англичане, немцы и японцы, конечно. Столько пошлости и дурного вкуса в месте, чья история полна трагизма, мне казалось символом этого «конца века».

Марсель был захвачен парижским идиотизмом. В мечтах он видел себя столицей. Столицей Юга. Забывая, что столицей его делало то, что Марсель был порт. Перекресток, на котором сходились и смешивались все народы. Испокон веков. С того дня, как Протис ступил на берег. И взял в жены прекрасную Гиптис, лигурийскую принцессу.

Джамель шел вверх по улице Родийа. Он застыл на месте, удивленный, что наткнулся на меня. Но ему не оставалось ничего другого, как продолжать идти в мою сторону. Вероятно, надеясь, но не веря в то, что я его не узнаю.

— Как дела, Джамель?

— Да так, месье, — еле слышно пробормотал он.

Он бросал взгляды направо и налево. Я знал, что было большим позором, если тебя увидят разговаривающим с легавым в штатском. Я взял его за руку.

— Пошли, я тебя угощаю.

Движением подбородка я указал ему на бар «Тринадцать углов», чуть ниже по улице. Это была моя «столовая». Комиссариат находился в пятистах метрах, вниз от пассажа «Тринадцать углов», на другой стороне улицы Сент-Франсуаз. Я единственный из полицейских, кто ходил в этот бар. Другие, смотря по их симпатиям, привыкли бывать чуть ниже, на улице де л'Эвеше или площади Труа-Кантон.

Несмотря на жару, мы сели внутри. Чтобы укрыться от посторонних взглядов. Анж, патрон, принес нам два пива.

— Ну, что с мопедом? Ты его спрятал?

— Да, месье. Как вы сказали. (Он сделал глоток, украдкой взглянул на меня.) Слушайте, месье. Мне они уже задали кучу вопросов. Я должен начать все сначала?

Теперь удивился я.

— Кто «они»?

— Ты разве не полицейский?

— Я задал тебе вопрос или нет?

— Другие.

— Какие «другие»?

— Ну, другие. Те, кто его пристрелил, вот кто. Я даже испугался. Они сказали, что могут меня забрать за соучастие в убийстве. Из-за мопеда. Его, правда, пришил тот тип?

Мне вдруг стало жарко. Значит, они знали. Закрыв глаза, я пил пиво. Я не хотел, чтобы Джамель заметил мое волнение. Пот ручьем катился у меня по лбу, по щекам и по шее. Они знали. Я содрогнулся, лишний раз повторив себе это.

— Кто был этот тип?

Я открыл глаза. Я заказал себе еще кружку. Во рту у меня пересохло. Мне очень хотелось рассказать о нем Джамелю; рассказать про Маню, Уго и меня. Историю трех друзей. Но из этой истории, которую я мог ему подать под любым соусом, он запомнит только Маню и Уго, не легавого. Легавый олицетворял собой все то, что вызывало у него отвращение. Не просто несправедливостью, а лишь своим существованием.

Полиция — машина, фабрика чудаков,

Уполномоченных справедливостью,

На которую мне нассать, —

орала NTM — команда рэперов из Сен-Дени. Это был хит у пятнадцати-восемнадцатилетних ребят из пригородов, несмотря на бойкот большинства радиостанций. Потому что ненависть к легавому объединяла молодых. Надо признать, что мы не помогали им составить о нас высокое представление. Я расплачивался за то, что понимал это. Но у меня на лбу не было написано симпатичный полицейский. Кстати, я им не был. Я верил в справедливость, в закон, в право. В такие вот вещи, которых никто не соблюдал, потому что нам, первым, было на них плевать.

— Бандит, — сказал я.

Джамелю было наплевать на мой ответ. Только так легавый и мог ответить. Он не ожидал, чтобы я ему сказал: «Это был хороший мужик и, к тому же, мой кореш.» Но может быть, хорошо, что я должен был так ему ответить. Может быть, хорошо. Однако, я уже ничего не понимал в том, что следовало отвечать ребятам, вроде него, как и всем тем, кого я встречал в пригородах. Лишенным работы, будущего, надежды сыновьям иммигрантов.

Им стоило лишь включить по телевизору новости, чтобы узнать, что его отца надули, а их были готовы дурачить еще больше. Дрисс мне рассказывал, что один его приятель, Хассан, в тот день, когда ему выдали первую получку, заявился в банк. Его распирало от радости. Наконец-то он чувствовал себя уважаемым человеком, даже с зарплатой чернорабочего. «Мне надо бы получить заем в три миллиона[21], месье. Чтобы купить себе машину». В банке они посмеялись над ним. В этот день он все понял. Джамель, он уже понимал это. И то, что я видел в его глазах, были Маню, Уго и я тридцатью годами раньше.

— Я могу снова ездить на мопеде?

— Ты должен его загнать. Если хочешь знать мое мнение.

— Другие, они мне сказали, что дело не в мопеде. (Он снова украдкой посмотрел на меня.) Я им не сказал, что вы просили меня о том же.

— О чем?

— Спрятать мопед. И все такое.

Зазвонил телефон. Анж из-за стойки помахал мне.

— Это тебя. Пероль.

Я взял трубку.

— Как ты узнал, что я здесь?

— Брось, Фабио. Мы нашли малышку.

Я почувствовал, что земля уходит у меня из-под ног. Я видел, как Джамель встал и, не оглянувшись, вышел из бара. Я держался за стойку так, как цепляются за спасательный круг. Анж смотрел на меня в полной растерянности. Я подал ему знак налить мне коньяку и залпом выпил его. Но это было не то, что могло причинить мне наибольшую боль.

Глава пятая,

в которой вновь убеждаешься, что и в горе ты изгнанник

Никогда я не видел ничего более страшного. Хотя я много такого повидал. Лейла лежала на проселочной дороге. Лицом в землю. Голая. Свою одежду она зажала под левой подмышкой. В спину ей попали три пули. Одна из них пробила сердце. Кучки крупных черных муравьев копошились вокруг отверстий и царапин, которыми была исполосована ее спина. Теперь налетели и мухи, чтобы оспаривать у муравьев свою долю засохшей крови.

Тело Лейлы было сплошь в укусах насекомых. Но не казалось, что его покусала голодная собака или лесная мышь. «Жалкое утешение», — подумал я. Кал засох у нее как между ягодиц, так и на ляжках. Длинные желтоватые потеки. Должно быть, у нее расстроился живот от страха. Или от первой пули.

Изнасиловав ее, они, вероятно, позволили Лейле предположить, что она свободна. Наверное, их очень возбуждало смотреть, как она убегает голая. Это был бег к надежде, что жила внизу проселка. У начала шоссе. Перед фарами любой подъезжающей машины. Лейла вновь обрела дар речи. «На помощь! Помогите!». О страхе забыто. Горе смягчается. Вот останавливается машина. Человечность, которая приходит на помощь, наконец, ее оказывает.

Лейла, наверное, не остановилась после первой пули. Как будто она ничего не почувствовала. Как если бы вовсе не было этого ожога в спине, от которого перехватило дыхание. Это уже был бег из жизни. Бег туда, где больше нет ничего, кроме дерьма, мочи, слез. И та пыль, которую она заглотнет, навсегда. Бег вдали от отца, братьев, случайных любовников, от любви, которой она желала всем сердцем, от семьи, которую могла создать, от детей, которых могла родить.

Получив вторую пулю, она, наверное, закричала. Потому что тело, вопреки всему, отказывается замолчать. Оно кричит. Но уже не из-за той резкой боли, которую оно превозмогло. А из-за его воли к жизни. Дух мобилизует всю свою энергию и ищет выход. Ищет, ищет. Забудь, что тебе хотелось бы лечь на траву и уснуть. Кричи, плачь, но беги. Беги. Теперь они тебя отпустят. Третья пуля оборвала все эти мечты. Пуля садистов.

Тыльной стороной ладони я яростно отогнал муравьев и мух. В последний раз я смотрел на это тело, которое так желал. От земли шел теплый и опьяняющий запах тимьяна. Мне очень хотелось бы, Лейла, заняться с тобой любовью здесь, летним вечером. Да, очень хотелось бы. Мы пережили бы наслаждение, счастье, которое способно повторяться. Даже если на кончиках пальцев, в каждой вновь воссоздаваемой ласке, просматривались бы разрыв, слезы, разочарование, что я еще знаю, грусть, страх, презрение. Это ничего не изменило бы в подлости людской, которая правит этим миром. Конечно. Но, по крайней мере, были бы мы, страстно любящие, бросающие вызов порядку вещей. Да, Лейла, мне следовало бы любить тебя. Слово старого дурака. Я прошу у тебя прощения.

Я снова прикрыл тело Лейлы белой простыней, которую набросили на нее жандармы. Моя рука задержалась на ее лице. На шее след от ожога, мочка левого уха разорвана — сорвали серьгу, — губы вымазаны в земле. Я почувствовал, что сейчас меня вывернет наизнанку. Я разъяренно натянул простыню на лицо и поднялся. Все молчали. Тишина. Только цикады продолжали попискивать. Бесчувственные и равнодушные к человеческим трагедиям.

Встав, я увидел, что небо было голубое. Абсолютно чистая голубизна, которую темная зелень сосен делала еще более ясной. Как на почтовых открытках. Блядское небо, блядские цикады, блядская страна. И я блядь. Я пошел, пошатываясь. Пьяный от горя и ненависти.

Я спустился вниз по узкой дорожке, под пение цикад. Мы находились недалеко от деревни Вовенарг, в нескольких километрах от Экс-ан-Прованса. Тело Лейлы обнаружила пара любителей пеших прогулок. Это одна из дорог, что ведут в горный массив Сент-Виктуар, к горе, что так часто вдохновляла Сезанна. Сколько раз он совершал эту прогулку? Может быть, он даже приходил сюда, устанавливал свой мольберт, чтобы попытаться еще раз передать все сияние этой вершины.

Я облокотился обеими руками на капот машины и уткнулся в них лбом. С закрытыми глазами. Улыбка Лейлы. Жары я больше не ощущал. В моих жилах текла холодная кровь. Мое сердце село на мель. Сплошное насилие. Если бы Бог существовал, я придушил бы его прямо здесь. Не дрогнув. Со злобной яростью обреченных. Чья-то рука, почти робко, опустилась мне на плечо. И послышался голос Пероля:

— Ты хочешь ждать?

— Ждать нечего. Никому мы не нужны. Ни здесь, ни в другом месте. Ты ведь это знаешь, Пероль, да? Мы — полицейские ничтожества. Нас не существует. Ладно, поехали.

Пероль сел за руль, я примостился рядом, закурил и закрыл глаза.

— Кому поручено дело?

— Лубэ. Он был на дежурстве. Оно и лучше.

— Да, он хороший мужик.

С автострады Пероль свернул на Сент-Антуан. Как добросовестный полицейский, он включил радио на частоту полиции. Его потрескивание заполняло тишину. Мы больше не обменялись ни словом. Но он, не задавая вопросов, угадал, что я хотел сделать: прийти к Мулуду раньше других. Хотя я знал, что Лубэ сделает это тактично. С Лейлой это выглядело как семейная история. Он это понимал, Пероль, и это меня трогало. Я никогда не говорил с ним по душам. Я узнавал его постепенно, с тех пор как его назначили в мою бригаду. Мы уважали друг друга, но не более того. Даже за бутылкой. Чрезмерная осторожность мешала нам зайти дальше. Стать друзьями. Ясно было одно: как у полицейского, у него было не больше будущего, чем у меня.

Он переживал увиденное с той же болью и с той же ненавистью, что и я. И я знал почему.

— Твоей дочери сколько?

— Двадцать.

— И… Как она?

— Она слушает «Дорз», «Стоунз», Дилана. Могло быть и хуже. (Он улыбнулся.) Я хочу сказать, что я предпочел бы, чтоб она стала учительницей или врачом. Как сказать, не знаю еще кем, но не кассиршей во ФНАК'е, нельзя сказать, что я от этого в восторге.

— А, по-твоему, она от этого в восторге? Ты знаешь, есть сотни будущих взрослых, которые стали кассирами. У молодых больше нет будущего. Сегодня их единственный шанс — хватать все, что подвернется.

— Тебе когда-нибудь хотелось иметь детей?

— Я мечтал о них.

— Ты любил эту девушку?

Он закусил губу от того, что осмелился быть столь откровенным. В борьбу вступила его дружба. Это снова меня растрогало. Но желания отвечать у меня не было. Я не люблю отвечать на вопросы, которые меня глубоко волнуют. Ответы часто бывают двусмысленными и могут быть истолкованы совершенно по-разному. Даже если речь идет о близком человеке. Он это чувствовал.

— Ты не обязан об этом говорить.

— Лейле, ты понимаешь, выпала та удача, какая может выпасть одному из тысячи детей иммигрантов. Это оказалось слишком. Жизнь все у нее отняла. Мне следовало бы жениться на ней, Пероль.

— Это несчастью не мешает.

— Иногда достаточно одного жеста, одного слова, чтобы изменить течение жизни человека. Даже если обещание и не продержится вечно. Ты подумал о своей дочери?

— Я о ней думаю каждый раз, когда она уходит из дома. Но такие сволочи, как эти убийцы, не каждый день разгуливают по улицам.

— Ну да. Но сейчас они тоже где-то разгуливают.

Пероль предложил подождать меня в машине. Я рассказал Мулуду обо всем. Кроме муравьев и мух. Я объяснил ему, что придут другие полицейские, что ему придется пойти на опознание тела, заполнить кучу бумаг, и что если я ему понадоблюсь, я, конечно, приду.

Он сидел и слушал меня, не шелохнувшись. Глядя мне прямо в глаза. У него не было слез, готовых вот-вот пролиться. Подобно мне, он оцепенел. Навсегда. Он стал дрожать, хотя не замечал этого. Он уже не слушал меня. Он старел здесь, у меня на глазах. Годы сразу побежали быстрее и нагнали его. Даже счастливые годы вернулись к нему с горьким привкусом. Потому что в минуты горя ты вновь убеждаешься, что ты изгнанник. Так говорил мой отец.

Мулуд потерял вторую женщину в своей жизни. Свою гордость. Ту, кто оправдала бы все его жертвы, вплоть до сегодняшних. Ту, кто, наконец, придала бы смысл его изгнанию. Алжир больше не был его родиной. Франция, в конце концов, его отвергла. Теперь он был всего лишь бедный араб. Никому и в голову не придет поинтересоваться его судьбой.

Он будет ждать смерти здесь, в этом вонючем пригороде. В Алжир он не вернется. Однажды, после Фоса, он уже возвращался туда с Лейлой, Дриссом и Кадером, чтобы посмотреть, как «там» обстоят дела. Они пробыли двадцать дней. Он быстро все понял. Алжир уже не был связан с его жизнью. Там шла жизнь, которая его больше не интересовала. Пустые, запущенные магазины. Земли, розданные бывшим моджахедам, оставались невозделанными. Деревни опустели и замкнулись в своей нищете. Не осталось ничего, что могло бы утолить его мечты, позволить начать новую жизнь. На улицах Орана он не обрел свою молодость. Все осталось «по ту сторону». И ему стало не хватать Марселя.

В тот вечер, когда они вселились в эту маленькую двухкомнатную квартиру, Мулуд вместо молитвы заявил своим детям: «Теперь мы будем жить здесь, в этой стране, во Франции. Вместе с французами. Это плохо, но это не худшее из зол. Это судьба. Надо приспосабливаться, но не забывать, кто мы такие».

Потом я позвонил в Париж Кадеру, чтобы он срочно приехал. И чтобы он рассчитывал пожить здесь какое-то время. Мулуду он будет нужен, и Дриссу тоже. Затем Мулуд сказал сыну несколько слов по-арабски. Наконец, я позвонил Мавросу, в боксерский зал. Дрисс занимался там каждую субботу после полудня. Но я хотел говорить с Мавросом. Я сообщил ему о Лейле.

— Найди ему бой, Жорж. Быстро. И заставь его работать каждый вечер.

— Черт, я его угроблю, если пошлю на бой. Даже через два месяца. Он будет хорошим боксером. Но этот юнец еще не готов.

— Я предпочитаю, чтобы он гробил себя в боксе, чем занимался глупостями. Жорж, сделай это для меня. Займись им. Лично.

— Хорошо, о'кей. Тебе его дать?

— Нет. Отец скоро ему расскажет, когда Дрисс придет домой.

Мулуд кивнул в знак согласия. Потому что отцом был он. Именно он и должен был все сказать сыну. Когда я повесил трубку, с кресла поднялся уже старик.

— Сейчас тебе надо уйти, месье. Я хотел бы остаться один.

Он был одинок. И обречен.

Солнце зашло, и я находился в открытом море. Уже больше часа. Я взял с собой несколько банок пива, хлеб и колбасу. Но я никак не мог начать рыбачить. Чтобы рыбачить, надо ни о чем не думать, как при игре в бильярд. Смотришь на шар. Не сводишь глаз с него, с траектории, по которой ты хочешь его направить, потом придаешь кию ту силу, какую желаешь. Уверенно, решительно. На рыбалке забрасываешь удочку, затем не сводишь глаз с поплавка. Кое-как удочку не забрасывают. По ее забросу узнается рыбак. В забрасывании удочки проявляется искусство рыбака. Нацепив наживку на крючок, надо проникнуться морем, его отблесками. Знать, что рыба здесь, под тобой, недостаточно. Крючок должен опускаться на воду с легкостью мухи. Ты должен предчувствовать поклевку. Чтобы подсечь рыбу в ту секунду, когда она клюет.

Я забрасывал удочку как-то неуверенно. У меня под ложечкой словно ком застрял, который не рассасывался от пива. Комок нервов. И слез тоже. Мне было бы лучше, если бы я расплакался, но не удавалось. Я буду жить с этим чудовищным образом Лейлы и этой болью до тех пор, пока эти твари остаются на свободе. Меня успокаивало, что делом будет заниматься Лубэ. Он — человек дотошный. Он не упустит ни одной улики. Если есть человек, если есть один шанс из тысячи достать этих сволочей, Лубэ его отыщет. Он хорошо зарекомендовал себя. В этой области он был гораздо лучше многих, гораздо лучше меня.

Мне было плохо и потому, что я не мог вести это расследование. Не потому, что я хотел превратить его в личное дело, а потому, что мне было невыносимо знать, что такие сволочи на свободе. Нет, на самом деле не поэтому. Я понимал, что меня терзало. Ненависть. Мне очень хотелось убить этих типов.

Сегодня у меня все валилось из рук. Но я не смирялся с тем, чтобы ловить на толстую лесу с крючками. Так быстро достаешь рыбу. Пателл, дорад… Но этот способ совсем не доставлял мне удовольствия. При нем навешиваешь крючки на леску через каждые два метра и тащишь ее по воде. У меня в лодке всегда есть толстая леса на всякий случай. На те дни, когда я не хочу возвращаться в порт с пустыми руками. Но для меня рыбалка — это ловля на удочку.

Лейла обратила мои мысли к Лоле, а Лола — к Уго и Маню. И от них у меня чертовски гудела голова. Избыток вопросов и никакого ответа. Но был один неотвязный вопрос, и на него я не хотел отвечать. Что я должен был делать? Я ничего не сделал для Маню. Будучи убежден, не признаваясь себе в этом, что Маню только так и мог кончить. Дать прикончить себя на улице. Либо полицейским, либо, что более обычно, мелким бандитам, нанятым кем-то. Это было в порядке вещей на улице. А вот то, что Уго подох на тротуаре, в эту логику вписывалось меньше. У него не было той ненависти к миру, которая жила в глубине души Маню и которая с годами лишь усиливалась.

Я не думал, что Уго изменился до такой степени. Я не мог считать его способным вытащить пушку и выстрелить в полицейского. Он понимал, что значит жизнь. Именно поэтому он «порвал» и с Марселем, и с Маню. И отрекся от Лолы. Человек, который способен так поступить, я был в этом уверен, никогда не колеблется в выборе между жизнью и смертью. Загнанный в угол, он дал бы себя арестовать. Тюрьма — это всего-навсего лишение свободы. Когда-нибудь из нее выходят. Живым. Если я и мог что-то сделать для Уго, то именно это. Понять, что же произошло.

В ту секунду, когда я почувствовал, что рыба клюнула, мне вспомнился разговор с Джамелем. Я подсек не сразу. Я вытащил удочку, чтобы нацепить новую наживку. Если я хочу понять, мне необходимо прояснить этот след. Выследил ли Ош Уго по показаниям телохранителей Дзукки? Или он установил за ним слежку после его ухода от Лолы? Или Ош позволил Уго убить Дзукку? Это была гипотеза, но я не мог ее допустить. Ош мне не нравился, но я не представлял его себе таким вероломным. Я вернулся к другому вопросу: каким образом Уго так быстро все узнал о Дзукке? И от кого? Еще один след, по которому придется пройти. Я еще не понимал, как я за это возьмусь, но мне придется этим заняться. Не попадая в лапы к Ошу.

Я допил свое пиво и все-таки сумел взять морского сома. Двухкилограммового, ровно два кило. Для неудачного дня это было лучше, чем ничего. Онорина ждала моего возвращения. Сидя на своей террасе, она через окно смотрела телевизор.

— Бедняжка, как рыбак, вы успеха не добились, да! — сказала она, увидев моего сома.

— Я никогда не выхожу на рыбалку ради успеха.

— Только вот такой сом… (Она посмотрела на него с грустным видом.) И как же мы его приготовим? (Я пожал плечами.) Ба! С соусом «бель элен» он, может быть, сойдет.

— Понадобится краб, а его у меня нет.

— О! Да вы выглядите как в плохие дни. Бог мой, не надо так уж себя изводить, как говорится! Знаете, у меня есть тресковые язычки, которые маринуются со вчерашнего дня. Хотите, я завтра вас угощу?

— Никогда не пробовал. Где вы их взяли?

— Да племянница из Сета привезла. Я сама не ела их с того дня, как ушел мой бедный Туану. Ладно, я вам оставила суп с базиликом, он еще теплый. Хорошо, отдыхайте, а то на вас, в самом деле, лица нет.

Бабетта не колебалась ни секунды.

— Батисти, — объявила она.

Батисти. Черт! Почему я не подумал об этом раньше? Настолько очевидно, что мне даже в голову не приходило. Батисти был один из подручных Меме Герини, главаря марсельского преступного мира в сороковые годы. Он отошел от дел лет двадцать назад после бойни в «Танагре», баре в Старом порту, где четверо соперников, близких к Дзампе, были расстреляны. Батисти, друг Дзампы, чувствовал ли он, что ему угрожают? Бабетта этого не знала.

Батисти открыл небольшую импортно-экспортную фирму и беззаботно поживал, уважаемый всеми бандитами. Он никогда не принимал ничью сторону в войне преступных главарей, не проявлял ни малейшего стремления к власти и деньгам. Он давал советы, служил «почтовым ящиком», связывал людей друг с другом. При налете Спаджари в Ницце это Батисти в разгар ночи собрал «команду», способную вскрыть сейфы в «Сосьете Женераль». Людей с газовыми горелками. При дележе добычи он не взял свои комиссионные. Он просто оказал услугу, и все. Его зауважали еще больше. А уважение в преступном мире было лучшим страхованием жизни.

Однажды к нему «причалил» Маню. Обязательный заход, если не хотел оставаться жалким налетчиком. Маню долго колебался. После отъезда Уго он «работал» в одиночку. Не доверял никому. Но мелкие налеты становились опасны. К тому же конкуренция. Для многих молодых арабов налеты стали излюбленным «делом». Несколько удачных ограблений давали возможность подсобрать деньжат, необходимых, чтобы стать наркодилером и контролировать определенный участок, даже целый квартал. Гаэтан Дзампа, который восстановил преступную среду Марселя, повесился у себя в камере. Смуглый и Бельгиец пытались избежать нового распада. Они снова набирали людей.

Маню стал вкалывать на Бельгийца. По случаю. Батисти и Маню нравились друг другу. Маню обрел в нем отца, которого у него никогда не было. Идеального отца, который был похож на него, но не читал ему мораль. По-моему, худшего из отцов. Батисти я не выносил. Но я имел отца, и мне, действительно, жаловаться было не на что.

— Батисти, — повторила она. — Хватит думать об этом, миленький.

Очень довольная собой, Бабетта снова налила себе граппы. «Ваше здоровье», — сказала она, поднимая рюмку и улыбаясь одними губами. После кофе Онорина отправилась к себе немного отдохнуть. Мы остались на террасе, лежа в купальных костюмах на шезлонгах под пляжным зонтом. Жара сжимала нас тисками. Бабетте я позвонил вчера вечером, и к счастью, она оказалась дома.

— Значит, роковой красавец, ты, наконец-то, решил на мне жениться?

— Просто пригласить тебя, моя красавица. На обед, ко мне, завтра.

— Ты хочешь попросить меня об услуге? Все такой же подлец! Сколько же мы не виделись? А? Спорю, ты даже этого не помнишь.

— Гм… Ну, месяца три.

— Восемь, идиот ты эдакий! Наверное, ты шлялся повсюду и спал с кем попало.

— Только со шлюхами.

— Фу! Срам какой. В то время, как я умираю от тоски. (Она вздохнула.) Хорошо, а что в меню?

— Тресковые язычки, жареный морской сом, лазанья с укропом.

— Ты полный дурак или нет? Я спрашиваю тебя, о чем ты хочешь со мной поговорить? Чтобы я что-то проверила…

— Ты должна мне объяснить, что сейчас происходит в преступном мире.

— Это из-за твоих дружков? Я читала об Уго. Очень сожалею.

— Может, и так.

— Послушай! О чем ты только что говорил? О тресковых язычках? Это вкусно?

— Ни разу не пробовал, моя красавица. Это будет в первый раз, вместе с тобой.

— Гм. А не устроить ли нам прямо сейчас небольшую закусочку? Я приношу мою ночную рубашечку и поставляю презервативы! У меня есть голубые, под цвет твоих глаз!

— Понимаешь, сейчас уже полночь, простыни грязные, а чистые неглаженные.

— Дерьмо!

Она повесила трубку. Со смехом.

С Бабеттой я был знаком уже двадцать пять лет. Я встретил ее однажды ночью в «Пеано». Ее недавно взяли корректором в газету «Марсейз». У нас была связь, такая, как у каждого в то время. Она могла длиться одну ночь или неделю. Никогда дольше.

Мы вновь встретились на пресс-конференции, на которой был представлен план реорганизации Бригад по наблюдению за секторами. И я в качестве «приглашенной звезды». Она стала журналисткой, специализировалась на хронике происшествий, потом ушла из газеты и стала работать самостоятельно. Она регулярно пописывала в «Канар Аншенэ», а ежедневные газеты и еженедельники довольно часто доверяли ей проведение крупных расследований. Она знала гораздо больше меня о преступности, о политике в сфере безопасности и уголовном мире Марселя. Настоящая ходячая энциклопедия, хорошенькая до невозможности. Чем-то она напоминала мадонну Боттичелли. Но в ее глазах можно было прочесть, что вдохновляет ее не Бог, а жизнь. И все наслаждения, которые ей сопутствуют.

У нас опять была короткая связь. Такая же короткая, как и первая. Но нам очень нравилось встречаться. Пообедать вдвоем, провести ночь. Уик-энд. Она ничего не ждала. Я ничего не просил. До следующего раза каждый возвращался к своим делам. Вплоть до того дня, когда следующего раза уже не будет. А в последний раз мы с ней поняли, что больше встречаться не станем.

Я занялся готовкой рано утром, слушая старые блюзы зажигательного Хопкинса. Почистив морского сома, я набил ему брюхо укропом, потом полил оливковым маслом. Затем я приготовил соус для лазаньи. Остальной укроп отварил на маленьком огне в соленой воде, добавив немного сливочного масла. На раскаленной сковородке я обжарил нарезанный тонкими кружочками репчатый лук, чеснок и мелкорубленый стручковый перец. Влив столовую ложку уксуса, я потом добавил помидоры, ошпаренные кипятком и нарезанные мелкими кубиками. Когда вода испарилась, я выложил на сковороду укроп.

Я наконец успокоился. Готовка всегда так на меня действовала. Ум больше не блуждал по сложным лабиринтам мыслей. Он встал на службу запахов, вкуса. Удовольствие.

Бабетта вошла под звуки «Последнего ночного блюза», в ту минуту, когда я налил себе третью порцию анисового ликера. Она была в черных джинсах, очень узких джинсах, в голубой, под цвет глаз, тенниске. На длинных и курчавых волосах белая полотняная фуражка. Мы были ровесники, но она, казалось, не старела. Любая крохотная морщинка у глаз или в уголках губ усиливала ее очарование. Она это знала и умело этим пользовалась. Меня это неизменно волновало. Она понюхала запах над сковородкой, потом подставила мне губы.

— Привет, матрос, — сказала она. — Гм, я тоже не отказалась бы от рюмки анисового.

На террасе я докрасна раскалил угли, Онорина принесла тресковые язычки. Они были замаринованы с маслом, мелко нарезанной петрушкой и перцем, в глиняном горшочке. Согласно указаниям Онорины я приготовил тесто для блинов, в которое добавил два взбитых яичных белка.

— Ладно! Ступайте пить ликер, отдыхайте. Остальным я займусь.

Тресковые язычки, объясняла она нам за столом, блюдо очень тонкое. Можно обжаривать их в сухарях, с соусом из морских петушков или с майонезом, обернув в промасленную бумагу, или даже варить в белом вине, добавив в него кусочки трюфелей и шампиньонов. Но запекать их в блинах, по ее мнению, было, все-таки, лучше всего. Мы с Бабеттой были готовы попробовать и другие рецепты, так восхитительно вкусны они были.

— А теперь имею я право на маленький леденец? — спросила Бабетта, облизав языком губы.

— Ты не считаешь, что мы уже вышли из этого возраста?

— Для баловства, мой милый, возраста нет.

Мне очень хотелось поразмышлять над всем тем, что она рассказала мне о преступном мире. Потрясающий урок. И о Батисти. Все рассказанное вызывало у меня жгучее желание повидать его. Но это могло подождать до завтра. Было воскресенье, а у меня воскресенье бывает не каждый день. Бабетта, наверное, читала мои мысли.

— Спокойно, Фабио. Брось, сегодня воскресенье. (Она встала, взяла меня за руку.) Не пойти ли нам искупаться? Это умерит твой пыл.

Мы плавали так долго, что у нас легкие могли лопнуть. Мне это нравилось. Бабетте тоже. Она хотела, чтобы я вывел лодку, и мы вышли на простор Залива обезьян. Мне пришлось отбиваться. Так было заведено: на лодку я не брал никого. Лодка была моим островом. Бабетта орала на меня, обзывала болваном, ничтожеством, потом бросилась в воду. Она была невероятно бодрая. Запыхавшись, закинув за голову слегка уставшие руки, мы дали себе отдохнуть, плывя на спине.

— Чего ты хочешь по поводу Уго?

— Понять. Потом решу.

Впервые я предположил, что одного понимания мне, наверное, будет мало. Понимание — это дверь, которую открываешь, но редко знаешь, что за ней найдешь.

— Смотри, куда ноги ставишь.

И она нырнула. Поплыла к дому.

Было уже поздно. И Бабетта осталась. Мы сходили к Луизетт за пиццей с начинкой из морских моллюсков. Мы съели ее на террасе, запивая розовым провансальским вином «мас негрель». Холодным, как и полагалось. Мы выпили всего бутылку. Потом я стал рассказывать о Лейле. Об изнасиловании и обо всем прочем. Медленно, покуривая сигарету. Подыскивая слова. Чтобы найти самые прекрасные. Стемнело. Я замолчал. Опустошенный. Нас окутывала тишина. Ни музыки, ни единого звука. Только плеск воды о скалы. И какие-то перешептывания в отдалении.

На дамбе ужинали целые семьи, едва освещенные походными газовыми лампами. Удочки крепились на камнях. Изредка слышался смех. Затем команда: «Тихо!» Как будто смех мог спугнуть рыбу. Мы чувствовали себя где-то в другом месте. Вдали от дерьмового мира. Все вокруг дышало счастьем. Волны. Голоса вдалеке. Этот запах соли. И даже Бабетта рядом со мной.

Я почувствовал, что ее рука ерошит мне волосы. Она нежно привлекла меня к себе на плечо. Она пахла морем. Бабетта ласково погладила мне щеку, потом шею. Ее рука поднялась к моему затылку. Это было приятно. И я, наконец, разрыдался.

Глава шестая,

в которой рассветы оказываются лишь иллюзией красоты мира

Меня разбудил благоухающий аромат кофе. Запах, который уже долгие годы заставал меня утром врасплох. Задолго до Розы. Извлечь ее из постели было нелегким делом. Увидеть, чтобы она встала сварить кофе, это граничило с чудом. Может быть, Кармен? Я уже не помнил. Я уловил запах поджаренного хлеба и решил встать. Бабетта домой не поехала. Она спала рядом со мной. Моя голова лежала у нее на плече. Ее рука обнимала меня. Я заснул. Не сказав больше ни слова. Я сказал все. О моем отчаянии, о тех, кого я ненавидел, и о моем одиночестве.

На террасе был готов завтрак. Боб Марли пел «Шевелись!». Все это очень подходило к такому дню. Синее небо, маслянистое море. Солнце уже встало. Бабетта облачилась в мой купальный халат. С сигаретой в зубах она намазывала маслом гренки, почти неуловимо двигаясь в ритме музыки. На какую-то долю секунды счастье, действительно, оказалось возможным.

— Мне следовало бы жениться на тебе, — сказал я.

— Не мели глупостей!

И она, вместо того, чтобы протянуть мне губы, подставила щеку. Бабетта установила между нами новое отношение. Мы оказывались в мире, где больше не существует лжи. Я очень ее любил, Бабетту. И признался ей в этом.

— Ты совсем тронулся, Фабио. Ты болен сердцем. А я задницей. Наши дороги не могут пересечься. (Она посмотрела на меня так, будто видела впервые.) В конце концов, я предпочитаю так. Потому что я тоже очень тебя люблю.

Ее кофе был восхитителен. Бабетта мне сказала, что предложит «Либэ» расследование о Марселе. На тему — экономический кризис, мафия, футбол. Чтобы получить деньги за ту информацию, какую она раздобудет. Она уехала, обещая позвонить дня через два-три.

Я остался курить, глядя на море. Бабетта обрисовала мне точную картину создавшегося положения. С марсельским преступным миром было покончено. Война главарей ослабила его, и сегодня ни у кого не было размаха хозяина. Теперь Марсель был всего лишь рынком, которого вожделела неаполитанская Каморра, чья деятельность сосредоточивалась на торговле героином и кокаином. Миланский еженедельник «Мондо» в 1991 году оценивал годовой оборот членов Каморры Кармине Альфьери и Лоренцо Нуволетто, соответственно в семь и шесть миллионов долларов. Уже десять лет Марсель оспаривали друг у друга две организации. Новая Каморра, созданная Раффаэле Кутоло, и Новая семья кланов Вольгро и Джулиано.

Дзукка выбрал свой лагерь. «La Nuova Famiglia»[22]. Он забросил проституцию, ночные кабаки и казино. Одну часть отдал арабской мафии, другую — марсельским бандитам. По поручению последних он управлял этим эрзацем корсиканской империи. Свои настоящие дела он вел с членом Каморры Микеле Заза, по прозвищу Безумный. Заза проводил свои операции в треугольнике Неаполь, Марсель и Синт Мартинс (голландская часть острова Сен-Мартен в Антильском архипелаге.) Для него Дзукка вкладывал прибыли от наркотиков в супермаркеты, рестораны и жилые дома. Бульвар Лоншан, один из самых красивых в Марселе, практически весь принадлежал им.

Заза был «взят» месяц назад в Виль-Нёв. Лубэ, под Ниццей, во время операции «Mare Verde»[23]. Но в делах это ничего не изменило. Дзукка ловко, почти гениально, развернул мощные финансовые связи Марселя с Швейцарией и Германией. Дзукка находился под «крышей» неаполитанцев. Все это знали. Убрать Дзукку граничило с чистым безумием.

Я сообщил Бабетте, что Дзукку прикончил Уго. Чтобы отомстить за Маню. И что я не понимаю, кто мог вбить ему в башку подобную мысль и зачем. Я позвонил Батисти.

— Фабио Монтале. Это тебе что-то говорит?

— Легавый, — ответил он после короткого молчания.

— Друг Маню и Уго. (Он саркастично хихикнул.) Я хочу тебя видеть.

— Я сильно занят в эти дни.

— А я нет. Я даже свободен в полдень. И очень хотел бы, чтобы ты пригласил меня в какое-нибудь симпатичное местечко. Чтобы поболтать наедине.

— А если нет?

— Я могу доставить тебе неприятности.

— Я тоже.

— Но ты, насколько мне известно, не слишком жалуешь рекламу.

Я пришел на службу в отличной форме. И полный решимости. Мысли у меня были ясные, и я знал, что ради Уго я готов идти до конца. Ради Лейлы я снова займусь расследованием. Прямо сейчас. Я спустился в общий зал совершить еженедельный ритуал назначения нарядов.

Пятьдесят человек в форме. Десять автомобилей. Два полицейских фургона. Дневные наряды. Ночные наряды. Назначения по участкам, кварталам, в супермаркеты, на бензоколонки, в банки, почтовые отделения, лицеи. Рутина. Люди, которых я не знаю или знаю совсем мало. Редко это были одни и те же. Мне было поручено и отзывать из нарядов. Молодых, старых. Отцов семейства, молодоженов. Невозмутимых отцов, рвущихся в бой молодых. Не расистов, если только с арабами. И с черными, и с цыганами. Говорить мне было нечего. Только формировать наряды. Я проводил перекличку и назначал дежурных по их физиономиям. Это не всегда давало лучшие результаты.

Среди парней был один антилец. Первый, кого мне прислали. Высокий, крепкий, с коротко подстриженными волосами. Мне он не нравился. Эти молодцы считают себя большими французами, чем любой овернец. Арабы для них — это не стакан рома. И цыгане тоже.

Я с такими сталкивался в Париже, в комиссариате Бельвиля. Они гнусно обходились с другими за то, что те не овернцы. Один из них мне говорил: «У нас ты арабов не увидишь. Они, как бы это сказать, свой лагерь выбрали, понимаешь!». Я не чувствовал, что принадлежу к какому-нибудь лагерю. Просто стою на службе правосудия. Но время подтверждало его правоту. Этих парней я предпочел бы послать на почту или в компанию «Электриситэ де Франс». Антилец отозвался на фамилию Люк Рейвер. Я поставил его в наряд вместе с тремя «стариками». Будь что будет!

Прекрасные дни бывают лишь ранним утром. Мне следовало бы помнить об этом.

Рассветы оказываются только иллюзией красоты мира. Когда люди открывают глаза, в свои права вновь вступает действительность. И они снова сталкиваются с загаженным миром. Я думал об этом, когда в мой кабинет вошел Лубэ. Я понял это потому, что он стоял, держа руки в карманах.

— Малышка была убита около двух часов ночи, в субботу. Такая жара, да лесные мыши… Это могло бы выглядеть еще отвратительнее, чем ты видел. Что произошло до этого, нам неизвестно. По данным лаборатории они изнасиловали ее группой. В четверг или в пятницу. Но не там, где мы ее нашли… Спереди и сзади, если хочешь знать…

— Мне плевать на подробности…

Из правого кармана куртки он достал пластиковый пакетик. И одну за другой выложил передо мной три пули.

— Мы извлекли их из тела малышки.

Я смотрел на Лубэ. Я ждал. Он достал из левого кармана другой пакетик. Параллельно с другими он положил еще две пули.

— Вот эти мы извлекли из Аль Дакиля и его телохранителей.

Пули были идентичны. Оружие тоже. Двое убийц были насильниками. В горле у меня пересохло.

— О черт! — с трудом выговорил я.

— Следствие закончено, Фабио.

— Но одно не ясно.

Я показал на третью пулю. Пулю, выпущенную из «астра спесьяль». Он выдержал мой взгляд.

— В субботу ночью из этого пистолета они не стреляли.

— Их было не двое. Обязательно был третий.

— Третий? Откуда ты взял?

У меня была собственная теория на счет изнасилований. Изнасилование может быть делом либо одного, либо трех человек. Никогда двух. Когда двое, неизменно есть один, кому ничего не достается. Он вынужден ждать своей очереди. Одиночка — это классический случай. Трое — это извращенная игра. Такую вот теорию я выстроил. Основываясь на интуиции. И на злости. Потому что я отказывался допустить, что следствие закончено. Третий должен быть, потому что мне необходимо его найти.

Лубэ посмотрел на меня с грустным видом. Он собрал пули и разложил их по пакетикам.

— Я принимаю все гипотезы. Но… И потом на руках у меня еще четыре дела.

Двумя пальцами он держал пулю, выпущенную из «астра спесьяль».

— Это та, что попала в сердце? — спросил я.

— Об этом я ничего не знаю, — удивился он. — Почему?

— Я очень хотел бы знать.

Через час Лубэ мне перезвонил. Он подтвердил мою догадку. Именно эта пуля пробила сердце Лейлы. Разумеется, это ни к чему не вело. Просто придавало этой пуле тайну, которую я хотел разгадать. По тону его ответа я догадался, что Лубэ не считал расследование полностью законченным.

Я нашел Батисти в баре «Морской флот». Его «столовой». Бар стал местом встречи рулевых крейсерских яхт. На стене по-прежнему висели холст Луи Обидера, изображающий сцену карточной игры из «Мариуса», и фото Паньоля с женой на фоне порта. За столом позади нас Марсель, патрон объяснял паре итальянских туристов, что да, именно здесь снимался фильм «Мариус». Дежурным блюдом были обжаренные в оливковом масле морские моллюски и баклажаны с сыром в сухарях. Со светлым розовым вином из погребов Руссэ, из личного запаса хозяина.

Я пришел пешком. Ради удовольствия побродить в порту, грызя соленый арахис. Мне нравилась эта прогулка. Портовая набережная, набережная Бельгийцев, набережная Рив-Нёв. Запах порта. Моря и отработанной смазки.

Торговки рыбой, неизменно горластые, продавали дневной улов. Дорад, сардин, морских сомов и пателл. Перед прилавком африканца группка немцев торговалась из-за слоников черного дерева. Африканец восторжествует над ними. Он прибавит поддельный серебряный браслет, с фальшивой пробой. Уступит сто франков за все. Но все равно останется в выигрыше. Я улыбнулся. Таким я знал их всегда. Мой отец отпускал мою руку, и я бежал к слоникам. Я садился на корточки, чтобы рассмотреть их поближе. Я не смел прикоснуться к ним. Африканец смотрел на меня, вращая глазами. Это был первый подарок моего отца. Мне было четыре года.

С Батисти я пошел на обман.

— Почему ты навел Уго на Дзукку? Это все, что я хочу знать. И кто здесь что выигрывает?

Батисти был старый лис. Он тщательно жевал, допил свой бокал вина.

— Что тебе известно?

— Кое-какие вещи, о чем я не должен бы знать.

Его глаза искали в моих указания на блеф. Я не моргнул.

— Мои информаторы были точны.

— Кончай, Батисти! Мне на твоих информаторов насрать. Их у тебя нет! Тебе велели это сказать, ты это и говоришь. Ты послал Уго сделать то, на что никто не решился бы пойти. Дзукка был под «крышей». А Уго после этого убили. Полицейские. Хорошо информированные. Уго попал в западню.

Мне казалось, будто я ловлю рыбу на толстую лесу. На ней полно крючков, и я жду клёва. Батисти выпил свой кофе, и у меня возникло ощущение, что мой кредит исчерпан.

— Слушай, Монтале. Есть официальная версия, ты ее и держись. Ты легавый из пригорода, таким и оставайся. У тебя на берегу миленький домик, постарайся его сохранить. (Он встал.) Советы бесплатные. Счет за мной.

— А Маню? Ты тоже ничего не знаешь? Тебе на него плевать!

Я сказал это из злости. Я был дурак. Я выдавал гипотезы, которые сам же построил.

То есть, ничего убедительного. Я только высказал едва скрытую угрозу. Батисти пришел лишь ради того, чтобы вытянуть все, что я знал.

— Все, что касается Уго, касается и Маню.

— Но ты его очень любил, Маню. Разве нет?

Он бросил на меня злой взгляд. Я попал в самую точку. Но он мне не ответил. Он поднялся и пошел к стойке, держа в руках счет. Я пошел за ним.

— Я тебе признаюсь, Батисти. Ты меня облапошил, так ведь. Но не думай, что я все брошу. Уго заходил к тебе, чтобы получить наводку. Ты его ловко провел. Он только хотел отомстить за Маню. Значит, я тебя не отпущу. (Он забрал сдачу. Я положил ладонь ему на руку и склонился к его уху.) И еще одно, — прошептал я. — Ты так боишься сдохнуть, что готов на все. Ты трусишь. У тебя нет чести, Батисти. Когда я все выясню об Уго, я тебе припомню. Поверь мне.

Он высвободил руку, посмотрел на меня с грустью. Даже с жалостью.

— Тебя прикончат раньше.

— Лучше бы это случилось с тобой.

Он ушел, не обернувшись. Какое-то мгновение я смотрел ему вслед. Я заказал вторую чашку кофе. Пара итальянских туристов встала и ушла, расточая «чао, чао».

Если в Марселе Уго имел кого-то из близких, то они, конечно, газет не читали. Никто не объявился ни после того, как его пристрелили, ни после появления извещения о смерти, что я передал в утренние выпуски трех ежедневных газет. Разрешение на захоронение было выдано в пятницу. Мне пришлось выбирать. Я не желал, чтобы его бросили в общую могилу как собаку. Я достал мою заначку и взял на себя похоронные расходы. В этом году я в отпуск не поеду. Впрочем, я никогда не езжу в отпуск.

Могильщики открыли склеп. В нем были похоронены мои родители. Внутри еще оставалось место для меня. Но я решил подождать. Я не считал, что еще один постоялец может их стеснить. Стояла адская жара. Я посмотрел в темную и сырую дыру. Уго она не понравилась бы. Да и никому другому. Лейле тоже. Мы похороним ее завтра. Я еще не решил, пойду или нет. Для них, Мулуда и его детей, я теперь был совсем чужой. К тому же полицейский. Который ничему не мог помешать.

Все разваливалось. Последние годы я жил в спокойствии и равнодушии. Словно меня не было на свете. Ничто меня по-настоящему не трогало. Ни старые приятели, которые больше не звонили. Ни женщины, которые меня бросали. Я приглушил мои мечты, мои ненависти. Я старел, не имея больше никаких желаний. Жил без страсти. Спал со шлюхами. И счастье было лишь на конце удочки.

Смерть Маню встряхнула все это. Вероятно, слишком слабо, если судить по моей шкале Рихтера. Смерть Уго была пощечиной. По всей морде. Она извлекла меня из старого, нечистого сна. Я пробудился к жизни, и ни хрена не случилось. То, что я думал о Маню и Уго, ничего не меняло в моей жизни. Они-то пожили всласть. Мне очень хотелось бы поговорить с Уго, попросить рассказать о его странствиях. Сидя ночью на скалах в Гуд, мы мечтали лишь об этом — уехать куда глаза глядят.

«Черт возьми! Почему им хочется бежать в такую даль!» — возмущался Туану. Он призывал в свидетели Онорину. «Что они хотят там увидеть, эти мальчишки! Что?! Ну, ты можешь мне сказать! У нас тут все страны есть. Люди всех рас. Представители всех широт». Онорина ставила перед нами тарелки с рыбным супом.

— Наши отцы пришли сюда из разных мест. Они осели в этом городе. Вот так-то! Все, что они искали, они нашли здесь. И, черт побери, даже если они по-настоящему ничего не нашли, они, учти это, остались тут.

Он переводил дух. Потом рассерженно смотрел на нас.

— Попробуйте это! — кричал он, указывая на тарелки. — Вот лекарство от глупостей!

— Мы здесь гибнем, — осмелился заметить Уго.

— Гибнут и в других местах, мой милый! Это хуже!

Уго вернулся, но он умер. Закончил путь. Я кивнул. Гроб поглотила темная и сырая дыра. Я проглотил слезы. У меня во рту остался привкус крови.

Я притормозил у офиса «Такси Радио», на углу бульваров Пломбьер и Гальсьер. Я хотел прояснить этот след, след такси. Может быть, он меня никуда не выведет, но это была единственная нить, которая связывала Лейлу с двумя убийцами с площади Оперы.

Какой-то малый в бюро листал с усталым видом порнографический журнал. Законченный mia. Длинные волосы на затылке, ужасная прическа «дикобраз», пестрая рубашка, распахнутая на смуглой и волосатой груди, толстая золотая цепь, на которой болтался «Иисус» с бриллиантами в глазах, по два перстня на каждой руке, черные очки на носу. Выражение mia пришло из Италии. Из фирмы «Ланча». Они выпустили автомобиль «mia», у которого отверстие в окне позволяло высовывать наружу локоть, не опуская стекла. Для марсельцев это уже было слишком!

Таких mia было полным-полно во всех бистро. Это были пижоны, ловкачи. Расистские хамы. Целыми днями они просиживали за стойкой, потягивая анисовый ликер «рикар». Дополнительно им случалось немножко работать.

Тот, что был передо мной, наверное, ездит на «рено-12» — машине, утыканной радиомаяками, с надписью «Dede & Valerie» на радиаторе, с висящими на смотровом стекле мягкими игрушками, с обтянутым обивочной тканью рулем. Он перевернул страницу. Его взгляд упал на промежность пышной блондинки. Потом он соблаговолил поднять на меня глаза.

— Вы по какому делу?

Я показал ему мое удостоверение. Он едва на него взглянул, как будто уже не раз его видел.

— Вы дочитываете?

Он слегка приспустил с носа очки, равнодушно посмотрел на меня. Казалось, что необходимость говорить его утомляет. Я ему объяснил, что хочу узнать, кто в субботу вечером вел «рено-21» под номером 675JLT13. Речь идет о проезде на красный свет. На авеню дез'Эгалад.

— Теперь вы приходите ради этого?

— Мы приходим ради всего. Иначе люди пишут министру. Подана жалоба в суд.

— Жалоба в суд? Из-за проезда на красный свет?

Для него это был гром с ясного неба! В каком же мире мы живем!

— Полным-полно сумасшедших пешеходов, — сказал я.

На этот раз он снял очки и внимательно посмотрел на меня. На тот случай, если он схлопочет от меня по роже.

— Ну да, а мы расплачивайся, черт возьми! Лучше бы вы теряли меньше времени на эти глупости. Потому что нам необходима безопасность.

— На пешеходных переходах тоже. (Он начинал меня раздражать.) Фамилия, имя, адрес и телефон шофера!

— Если он должен явиться в комиссариат, я ему передам.

— Я сам его вызову повесткой.

— Вы из какого комиссариата?

— Центральное бюро.

— Я могу еще раз взглянуть на ваше удостоверение?

Он взял его, записал на клочке бумаги мою фамилию. Я понял, что пересек последнюю черту. Но было слишком поздно. Он, почти с отвращением, вернул мне удостоверение.

— Монтале. Итальянец, да? (Я кивнул в знак согласия. Казалось, он погрузился в глубокое раздумье, потом снова посмотрел на меня.) Всегда можно договориться, о красном-то сигнале. Мы вам оказываем немало таких услуг, разве нет?

Еще пять минут подобного трепа, и я придушил бы этого «mia» его же золотой цепью или забил ему в глотку его «иисуса». Он полистал регистрационную книгу, задержался на какой-то странице, поводил пальцем по списку.

— Паскаль Санчес. Вы запишите или мне вам записать.

Пероль сделал мне отчет за день. 11.30. В супермаркете «Карфур» задержан подросток за кражу товаров с полок. Пустяк, но все-таки требовалось предупредить родителей и завести учетную карточку. 13.13. Драка в баре «Бальто», на Мерланском шоссе, между тремя цыганами, из-за девушки. Всех забрали, потом сразу отпустили, за отсутствием жалобы в суд. 14.18. Вызов по радио. Мать семейства является в отделение комиссариата со своим сынком, у которого сильно разбито лицо. Дело о побоях и телесных повреждениях в лицее имени Марселя Паньоля. Вызов подозреваемых в избиении и их родителей. Очная ставка. Разбирательство продолжалось до вечера. Дело не связано ни с наркотиками, ни с рэкетом. Вероятно. Все-таки необходимо было проверить. Внушение родителям, с надеждой, что оно чему-нибудь послужит. Обычная рутина.

Но хорошая новость заключалась в том, что мы наконец нашли способ взять Насера Муррабеда, молодого наркоторговца, орудовавшего в квартале Бассанс. Накануне вечером он подрался, выходя из бара «Мирамор» в Эстак. Избитый подал жалобу. Более того, он ее не отозвал и явился в комиссариат, чтобы дать показания. Многие потерпевшие боялись, и мы их никогда больше не видели. Даже если это была кража, без насилия. Все боялись. И не доверяли полиции.

О Муррабеде я знал все. Двадцать два года, задерживался семь раз. Впервые в пятнадцать лет. Неплохой результат. Но он был хитрец. Мы ни разу не могли ничего ему предъявить. Может, сейчас удастся.

Уже несколько месяцев он торговал по-крупному, но ничем себя не компрометировал. На него работали ребята пятнадцати-шестнадцати лет. Грязную работенку они делали. Один таскал наркотик, другой собирал деньги. Таких ребят было восемь-десять. Муррабед, сидя в машине, следил за ними. Деньги он забирал позднее. В баре, на станции метро, в автобусе или в супермаркете. Места постоянно менялись. Никто даже не пытался его обмануть. Однажды с ним сыграли злую шутку, всего один раз. Второго не было. Маленький пройдоха оказался со шрамом на щеке. Но, конечно, на Муррабеда он не «настучал». Он рисковал гораздо худшим.

Нам много раз попадались ребята Муррабеда. Но безрезультатно. Они предпочитали сесть в тюрьму, чем назвать фамилию Муррабеда. Когда мы брали парня с наркотиком, мы его фотографировали, заводили на него дело. Но мы его отпускали. При нем всегда оказывались дозы, недостаточно крупные, чтобы предъявить обвинение. Мы пытались это делать, но наши обвинения судья отвергал.

Пероль предлагал арестовать Муррабеда завтра утром, прямо в постели. Это меня устраивало. Прежде, чем уйти, на этот раз рано, Пероль мне сказал:

— Не очень было тяжело, на кладбище? (Я пожал плечами, промолчав.) Я хочу, чтобы ты как-нибудь пришел к нам пообедать.

Он ушел, не дождавшись ответа и не попрощавшись. Пероль тоже был человек простой. Я принял ночное дежурство, вместе с Черутти.

Зазвонил телефон. Звонил Паскаль Санчес. Я оставлял сообщение его жене.

— Послушайте! Я ни разу не проезжал на красный свет! Ни разу! А там, где вы говорите, особенно. Я вообще никогда в те края не езжу. Там же одни арабы.

Я молчал. Из Санчеса я хотел осторожно вытянуть то, что мне было необходимо.

— Я знаю, знаю. Но есть свидетель, господин Санчес. Человек, который записал ваш номер. Он говорит одно, вы другое.

— В каком часу это было, вы говорите? — помолчав, спросил он.

— В 22 часа 38 минут.

— Быть того не может, — сразу ответил он. — В это время у меня был перерыв. Я пропустил стаканчик в баре «У Ратуши». Вот еще, я даже купил сигареты. Есть свидетели. Да, я вам не вру. Самое меньшее, человек сорок.

— Так много мне не нужно. Зайдите завтра в комиссариат, в одиннадцать часов. Я приму ваши показания. А также зафиксирую фамилии, адреса и телефоны двух свидетелей. Все должно легко уладиться.

Пока не пришел Черутти, мне оставалось убить почти час. Я решил пойти выпить стаканчик к Анжу, в «Тринадцать углов».

— Какой-то малыш тебя ищет, — сказал он. — Знаешь, тот самый, кого ты приводил в субботу.

Выпив кружку пива, я отправился на поиски Джамеля. Я никогда так долго не болтался по кварталу со дня моего назначения в Марсель. Я возвращался сюда только раз, чтобы попытаться найти Уго. Все эти годы я всегда держался на его периферии. Площадь Ланш, улица Боссанк и улица Сент-Франсуаз, улица Франсуа Муассон, бульвар де Дам, Гран-Рю, улица Кэсри. Я захаживал только в пассаж «Тринадцать углов» и в бар Анжа.

Теперь меня удивляло, что в обновленном квартале чувствовалась какая-то незавершенность. Я задавал себе вопрос, привлекают ли людей многочисленные художественные галереи, бутики и прочие магазины? Но кого именно? Не марсельцев, в этом я был уверен. Мои родители так и не вернулись в квартал после того, как их выселили немцы. Железные шторы были опущены. Улицы безлюдны. Рестораны пусты или почти пусты. Кроме ресторана «У Этьена» на улице Лоретт. Но он, Этьен Кассаро, жил здесь двадцать три года назад. И готовил лучшую в Марселе пиццу. «Счет и закрытые сведения по настроению», — прочел я в репортаже журнала «Гео» о Марселе. Этьен, по настроению, часто бесплатно кормил нас — Маню, Уго и меня. Правда, орал на нас. Обзывал бездельниками, ничтожествами.

Я спустился вниз по улице Панье. Мои воспоминания здесь раздавались более гулко, чем шаги прохожих. Квартал еще не стал Монмартром. Сохранялась его дурная слава. Дурные запахи тоже. Но Джамеля я так и не нашел.

Глава седьмая,

в которой лучше выразить все, что испытываешь

Они ждали меня у моего дома. Голова у меня была занята другим, и я очень устал. Я мечтал о стакане виски «лагавюлен». Они вышли из тени бесшумно, как кошки. Когда я их заметил, было уже поздно.

Они набросили мне на голову плотный пластиковый мешок; две лапы обхватили меня под мышки и приподняли, сильно сдавив грудь. Две стальные руки. Чье-то тело прижалось к моему телу. Я отбивался.

Удар пришелся в живот. Резкий и сильный. Я открыл рот и заглотнул весь кислород, который еще оставался под мешком. Черт! Чем он бил, подлец? Второй удар. Равной силы. Боксерская перчатка. Сволочь, он бил боксерской перчаткой! Кислорода в мешке больше не было. Я дергался, выбрасывая вперед ноги. В пустоту. Мою грудь словно тисками сжали.

Удар в челюсть. Я открыл рот, но последовал еще удар, в живот. Я задыхался. С меня ручьями лил пот. Мне хотелось сложиться пополам. Защитить живот. Стальная рука почувствовала это. Она меня отпустила. На какую-то долю секунды. Он поставил меня, по-прежнему прижимаясь ко мне. Я чувствовал его член на моих ягодицах. У него, у сволочи, стоял! Два удара. Слева, справа. Еще раз в живот. Широко раскрыв рот, я мотал головой из стороны в сторону. Я хотел закричать, но никакого звука не получилось. Только хрип.

Моя голова, казалось, плавала в чайнике. Без предохранительного клапана. Тиски, сжимавшие грудь, не ослабевали. Я был всего лишь подвесной грушей. Я утратил понятие времени и потерял счет ударам. Мои мышцы перестали реагировать. Я жаждал кислорода. И все. Воздуха! Немного воздуха! Совсем чуть-чуть! Потом мои колени больно ударились о землю. Инстинктивно я свернулся клубком. Дуновение воздуха проникло под пластиковый мешок.

— Это предупреждение, ублюдок! В следующий раз мы тебя добьем!

Меня ударили ногой в поясницу. Я застонал. Звук мотора мотоцикла. Я сорвал пластиковый мешок и набрал в легкие воздуха, сколько смог.

Мотоцикл отъехал. Я лежал не шевелясь. Пытался восстановить нормальное дыхание. Меня охватил озноб, потом я стал дрожать с головы до ног. «Вставай!» — приказал я себе. Но тело отказывалось слушаться. Оно вставать не хотело. Двигаться означало усиливать боль. Свернувшись калачиком, я лежал на земле и ничего не чувствовал. Но я не мог так валяться.

Соленые слезы текли у меня по щекам и скатывались в рот. По-моему, я заплакал от ударов и плакал не переставая.

Я слизывал слезы. Этот солоноватый привкус был почти приятен. А если ты пойдешь налить себе виски, как, Фабио? Ты поднимешься и пойдешь. Нет, разгибаться не надо. Потихоньку, вот так. Не можешь? Тогда ползи на четвереньках. До своей двери. Вот она, видишь. Отлично. Сядь, прижмись спиной к стене. Передохни. Ладно, ищи ключи. Хорошо, обопрись о стену, медленно встань, прижмись всем телом к двери. Открывай. Верхний замок, так. Теперь средний. Черт, ты же его не закрыл!

Дверь распахнулась, и я оказался в объятиях Мари-Лу. Под моей тяжестью она потеряла равновесие. Мари-Лу? Я, наверное, ничего не соображал. Я плавал в тумане. Сплошном.

У меня на лбу лежала рукавица, смоченная в холодной воде. Я ощутил ту же свежесть на глазах, на щеках, потом на шее и на груди. Несколько капель воды скатились на лопатки. Я вздрогнул. Открыл глаза. Мари-Лу улыбнулась мне. Я лежал голый. На моей кровати.

— Лучше?

Я кивнул головой в знак согласия, закрыл глаза. Несмотря на слабое освещение, мне было больно держать глаза открытыми. Она сняла рукавицу с моего лба. Потом опять ее положила. Холодную. Это было приятно.

— Сколько времени? — спросил я.

— Двадцать минут четвертого.

— Сигарета есть?

Она прикурила сигарету и вложила ее мне в губы. Я затянулся, потом поднял левую руку, чтобы вынуть сигарету изо рта. От этого движения живот пронзила резкая боль. Я открыл глаза.

— Ты что здесь делаешь?

— Мне было необходимо тебя увидеть. Увидеть хоть кого-нибудь. Я вспомнила о тебе.

— Где ты нашла мой адрес?

— В Минителе.

Минитель. Вот бардак! Пятьдесят миллионов людей могли запросто попасть ко мне, благодаря этому Минителю. Бредовое изобретение! Я снова закрыл глаза.

— Я сидела под дверью. Соседская дама, Онорина, предложила мне подождать у нее. Мы разговорились. Я сказала, что твоя подруга. Потом она открыла мне твой дом. Было уже поздно. Так будет лучше, решила она. Онорина мне сказала, что ты поймешь.

— Что пойму?

— Что с тобой произошло?

Я ей рассказал. Коротко. С минимумом слов. Прежде чем Мари-Лу спросила меня, почему, я перевернулся на бок и сел.

— Помоги мне. Мне надо принять душ.

Я обхватил ее правой рукой за плечи и с огромным трудом поднял свои семьдесят килограммов. Это было тяжелее подвигов Геракла! Я по-прежнему не разгибался. Из страха разбудить боль, которая пряталась внутри меня, затаившись где-то в желудке.

— Обопрись на меня.

Я прислонился к стене. Она открыла краны.

— Теплую, — сказал я.

Она сняла майку, стянула джинсы, потом ввела меня под душ. Я чувствовал слабость. От воды мне сразу стало легче. Я прижимался к Мари-Лу, мои руки обхватывали ее шею. Стоял с закрытыми глазами. Следствие не заставило себя ждать.

— Вот это да! Ты еще не умер, мой грязнуля! — воскликнула она, чувствуя, как твердеет мой член.

Я невольно улыбнулся. Хотя я все слабее держался на ногах. Меня трясло.

— Хочешь погорячее?

— Нет. Холодную. Посторонись (Я уперся руками в выложенный плиткой пол Мари-Лу вышла из-под душа.) Давай!

Она открыла кран до упора. Я заорал. Она выключила воду, схватила полотенце и растерла меня. Я доплелся до раковины. Мне надо было взглянуть на свою рожу. Лицо у меня разбито не было. Но за мной виднелось лицо Мари-Лу. Левый глаз у нее заплыл, почти сплошной синяк. Я медленно повернулся, держась за раковину.

— Это еще что?

— Мой «кот».

Я привлек ее к себе. На плече у нее были два синяка, на шее красное пятно. Она припала ко мне и тихо заплакала. Ее теплый живот прижался к моему животу. От этого мне было невероятно приятно. Я погладил ее по волосам.

— Мы с тобой в жалком виде. Сейчас ты мне все расскажешь. — Я отстранился от нее, открыл аптечку и достал пачку долипрана. Боль пронизывала меня.

— Принеси с кухни два стакана. И бутылку «лагавюлен», которая там должна быть.

Я снова вернулся в комнату, но не разгибался. Я рухнул на постель, потом поставил будильник на семь.

Пришла Мари-Лу. У нее было чудесное тело. Она уже не была проститутка. А я легавый. Мы были два убогих человека, покалеченных жизнью. Я проглотил две таблетки долипрана, запив их глотком виски. Я предложил таблетку ей. Она отказалась.

— Рассказывать нечего. Он меня избил потому, что я была с тобой.

— Со мной?

— Ведь ты легавый.

— Как он узнал?

— В «О'Стоп» все известно.

Я посмотрел на часы. Допил свое виски.

— Оставайся здесь. До тех пор, пока я не вернусь. Не двигайся с места. И…

По-моему, я не закончил свою фразу.

Муррабеда, как и следовало ожидать, мы взяли. Прямо с постели, с опухшими от сна глазами, с растрепанными волосами. С ним спала девочка, которой еще не исполнилось восемнадцать. На нем были трусы в цветочек и майка с надписью «Еще». Мы никого не поставили в известность. Ни отдел по борьбе с наркотиками, который попросил бы нас не вмешиваться. Брать посредников значило мешать их операции против крупных торговцев. Это выводило их из себя. Ни отделение комиссариата, которое сразу оповестило бы все кварталы, чтобы нам помешать. Такое случалось все чаще.

Мы забрали Муррабеда как обычного правонарушителя. За побои и самоуправство. А теперь и за совращение малолетней. Погрузили его в фургон как есть, не разрешив одеться. Ничем не мотивированное унижение. Он начал орать. Обзывал нас фашистами, нацистами, французскими подонками, ублюдками. Это нас забавляло. На лестничных площадках распахивались двери, и каждый мог любоваться Муррабедом в трусах и в майке, но с наручниками на запястьях.

На улице, прежде чем посадить его в фургон, мы позволили себе выкурить по сигарете. Чтобы дать всем, кто уже высунулся из окон, поглядеть на него. Информация распространится во всех кварталах. Муррабед в трусах — эта картинка будет вызывать улыбку, запомнится. Это совсем другое дело, нежели попасться в украденной машине, за которой полиция гоняется по всем кварталам.

Мы заявились в комиссариат Эстака без предупреждения. Наше появление не вызвало там восторга. Они уже видели себя осажденными сотнями арабских парней, вооруженных до зубов. Они хотели отправить нас обратно. В наше отделение комиссариата.

— Жалоба была принята здесь, — пояснил Пероль. — Поэтому мы и приехали сюда уладить это дело. Логично, да? (Он толкал перед собой Муррабеда.) Скоро получим еще одну клиентку. Малолетку, которую мы взяли вместе с ним. Сейчас она одевается.

На месте мы оставили Черутти с десятком парней. Я хотел, чтобы они сняли показания с девушки. Чтобы они тщательно обыскали и квартиру, и машину Муррабеда. Потом они сообщат родителям и доставят ее сюда.

— Уверен, народу будет много, как я и говорил.

Муррабед сидел и слушал нас. Он почти смеялся над нами. Я подошел к нему, схватил его за шею и поставил на ноги, не отпуская.

— Почему ты здесь? Сечешь?

— Угу. Вчера вечером я дал в морду какому-то хмырю. Пьяный был вдрызг.

— Хорошо. У тебя, кажется, было лезвие от бритвы. Верно?

Потом я совершенно обессилел. Мертвенно побледнел. Ноги у меня задрожали. Я мог запросто упасть и меня сильно тошнило. Я не знал, что произойдет раньше.

— Фабио! — сказал Пероль.

— Отведи меня в сортир.

С утра я проглотил шесть таблеток долипрана, три таблетки гюронсана и литры кофе. Бодряком я не был, но на ногах держался. Когда зазвонил будильник, Мари-Лу что-то пробормотала и повернулась на другой бок. Я заставил ее принять таблетку лексомила, чтобы она спала спокойно. У меня разламывались плечи, спина. И не отпускала боль. Как только я ступил на пол, она охватила все тело. Казалось, что в желудке у меня стрекочет швейная машинка. Боль пробудила во мне ненависть.

— Батисти, — сказал я, едва он снял трубку. — Твои дружки должны были меня прикончить. Но ты всего-навсего старый мудак с забитой дерьмом дырой в жопе. Тебе в твоей сволочной жизни будет совсем хреново.

— Монтале! — проорал он в трубку.

— Ну что? Я слушаю.

— Что ты несешь?

— То, что я попал под дорожный каток, мудила! У тебя встанет, если я сообщу тебе подробности?

— Монтале, я здесь ни при чем. Клянусь тебе!

— Не клянись, педераст поносный! Ты мне объяснишь?

— Я здесь ни при чем.

— Не повторяйся.

— Я ничего не знаю.

— Послушай, Батисти, для меня ты лишь гребаный педераст. Но я очень хочу тебе верить. Даю тебе сутки, чтобы ты все выяснил. Я тебе позвоню завтра. И скажу, где мы встретимся. В твоих интересах получить точную информацию.

Пероль отлично понимал, что я не в себе, когда снова меня увидел. Он беспрестанно бросал на меня встревоженные взгляды. Я его успокоил, сославшись на застарелую язву.

— Ну да, понимаю, она снова дала себя знать.

Он прекрасно все понимал. Но мне не хотелось рассказывать про избиение. И про все остальное, про Маню, Уго. Для кого-то я стал мишенью. Предупреждение было ясное. Ничего в этом не соображая, я попал в переделку. Я понимал, что я могу в ней погибнуть. Однако я, Фабио Монтале, был одинок. У меня не было ни жены, ни детей. Никто по мне не заплачет. Поэтому Пероля я не хотел втягивать. Я его довольно хорошо знал. Ради дружбы он был готов погрузиться в любое дерьмо. И было очевидно, что там, куда я ввязывался, стояла ужасная вонь. Хуже, чем в сортире этого комиссариата.

Запах мочи, казалось, пропитывал стены. Я сплюнул. Слюной кофейного цвета. В моем желудке каждые полминуты прилив сменялся отливом. В промежутке проносился циклон. Я еще шире разинул пасть. Мне полегчало бы, если бы меня вырвало, со всеми потрохами. Но с середины вчерашнего дня у меня в желудке было пусто.

— Кофе, — предложил Пероль у меня за спиной.

— Оно не пройдет.

— Попробуй.

Он стоял с кружкой в руке. Я сполоснул лицо холодной водой, схватил бумажную салфетку и вытерся. Буря в желудке слегка улеглась. Я взял кружку, сделал глоток. Кофе прошло без особого труда. Я мгновенно вспотел. Моя рубашка прилипла к телу. Наверное, у меня температура.

— Порядок, — сказал я.

Но меня сотряс новый приступ тошноты. Возникло такое ощущение, будто на меня опять посыпались удары. Стоя позади меня, Пероль ждал, чтобы я объяснил ему, в чем дело. Иначе он не двинется с места.

— Хорошо, сейчас займемся подонком, а потом я тебе все расскажу.

— Меня это устраивает. Но ты мне дашь разделаться с Муррабедом.

Мне оставалось лишь найти уловку, которая выглядела бы убедительнее, чем байка про язву.

Муррабед с насмешливым видом посмотрел на меня, когда я вернулся в кабинет. Улыбаясь одними губами. Пероль отвесил ему пощечину, потом, сев верхом на стул, устроился напротив.

— На что вы надеетесь, а? — заорал Муррабед, повернувшись в мою сторону.

— Повторяю: на то, чтобы упечь тебя в тюрьму.

— Неужели? Вот здорово. Буду там играть в футбол (Он пожал плечами.) Чтобы посадить за побои, вам придется привести в суде веские доказательства. Мой адвокат запросто вас поимеет.

— У нас в стенном шкафу десять трупов, — сказал Пероль. — Уверен, что мы сумеем одного повесить на тебя. А твоего говенного адвоката мы заставим это проглотить.

— Ты что! Я ни разу никого не шлепнул.

— Ну а тот, которого ты едва не уделал, как? Значит, я так понимаю, что ты никого не убивал. О'кей?

— Ну да. Верно. Я был пьяный, вот и все. Я ему только по роже врезал, черт!

— Угу.

— Я его увидел, этого типа, когда вышел из бара. Я сначала подумал, что это девка. Издали. У него длинные волосы. Я прошу у него сигарету. У этого раздолбая ее нет! По-моему, он надо мной смеялся. Тогда, говорю я, раз у тебя нет сигареты, пососи у меня! Ну, черт, вот была потеха! Но я его отпустил. Да. И все. Правда. Он убежал как заяц. Это педик оказался.

— Если не считать, что ты был не один, — продолжал Пероль. — Ты и твои дружки погнались за ним. Ты меня прерви, если я ошибаюсь. Он укрылся в баре «Мирамар». Вы его выволокли оттуда. И здорово отметелили. Били до тех пор, пока мы не пришли. Но тебе не повезло в Эстак, ты там настоящая звезда. Твою рожу они запомнили.

— Да этот педик отзовет свою дерьмовую жалобу!

— Ему не это надо, пойми. (Пероль посмотрел на Муррабеда, задержавшись взглядом на его трусах.) Классные у тебя трусы. По-моему, ты в них тоже на педика смахиваешь.

— Э! Я не педик, ты что. У меня невеста есть.

— О ней и поговорим. Это она была с тобой в постели?

Я уже не слушал. Пероль знал, чего добивался. Муррабед был ему противен, как и мне. По нашему мнению, он был безнадежен. Он ступил на самую грязную дорожку. Был готов избивать, убивать. Идеальный хулиган для бандитов. Через два-три года его завалит кто-нибудь, более крутой, чем он. Наверное, самое лучшее, на что Муррабед мог рассчитывать, это схлопотать двадцать лет тюрьмы. Но я понимал, что это не правда. Правда заключалась в том, что со всем этим ничего нельзя было поделать.

Меня заставил вздрогнуть телефонный звонок. Наверное, я задремал.

— Ты можешь на минуту подойти. Черутти звонит.

— Мы ничем не смогли поживиться. Ничем. Даже граммом марихуаны.

— А девчонка?

— Сбежала из дома. Из Сен-Дени, парижский округ. Отец хотел отправить ее в Алжир, чтобы там выдать замуж, и…

— Хорошо. Доставишь ее сюда. Мы примем ее показания. А ты оставайся там с двумя парнями и выясни, Муррабед ли снимает эту квартиру. Если нет, найди кто. Сделай это сегодня.

Я повесил трубку. Муррабед смотрел, как мы входим в кабинет. И снова лукаво улыбнулся.

— Проблемы?

Пероль влепил ему вторую пощечину, более крепкую, чем первая. Муррабед потер щеку.

— Это не понравится моему адвокату, если я ему расскажу.

— Значит, она твоя невеста? — продолжал Пероль, как будто и не слышал этих слов.

Я надел пиджак. У меня была назначена встреча с Санчесом, шофером такси. Мне необходимо было на нее пойти. Я не хотел ее пропускать. Если стальные руки в эту ночь послал не Батисти, то, может быть, они как-то связаны с шофером такси. С Лейлой. Тут я попадал уже в другую историю. Но разве я мог верить Батисти?

— Встретимся в конторе.

— Подожди, — сказал Пероль. Он повернулся к Муррабеду. — С твоей невестой у тебя есть выбор. Если согласен, я тебя познакомлю с ее отцом и с братьями. В закрытой камере. Учитывая, что в их планы ты не входил, для тебя это будет большой праздник. Если не согласен, пойдешь по делу о совращении малолетней. Подумай, я сейчас вернусь.

Черные, тяжелые тучи громоздились на небе. Не было десяти часов, а влажная жара уже липла к коже. Пероль догнал меня на улице.

— Не валяй дурака, Фабио.

— Не волнуйся. У меня встреча с информатором. Это след в деле Лейлы. След третьего человека.

Он покачал головой. Потом пальцем показал на мой живот.

— А это?

— Драка сегодня ночью. Из-за девки. Я растренировался. Поэтому и схлопотал.

Я улыбнулся ему. Той улыбкой, которая нравилась женщинам. Дьявольски соблазнительной.

— Фабио, мы с тобой начинаем лучше узнавать друг друга. Кончай ломать комедию. (Он смотрел на меня, ждал, как я отреагирую. Я был невозмутим.) У тебя неприятности, я знаю. Почему? Я начинаю кое-что понимать. Но тебя это ни к чему не обязывает. Твои истории можешь держать при себе. Или засунуть их в задницу. Это твое дело. Если хочешь, чтобы мы их обсудили, я всегда здесь. О'кей?

Так долго он никогда не говорил. Меня тронула его искренность. Если у меня еще остался человек, на которого я мог положиться в этом городе, то это был Пероль. Пероль, о ком я не знал почти ничего. Я не представлял себе его в роли отца семейства. Я даже не представлял себе его жену. Меня это никогда не волновало. Не волновало даже, был ли он счастлив. Мы были сообщники, но чужие друг другу. Мы доверяли друг другу. Уважали друг друга. И лишь это имело значение. Как для меня, так и для него. Почему же так трудно найти друга, когда тебе перевалило за сорок? Не потому ли, что у нас больше не остается мечтаний, а остаются одни сожаления?

— Все так, понимаешь. Я не хочу об этом говорить. (Он повернулся ко мне спиной. Я схватил его за руку раньше, чем он сделал шаг.) В конце концов, я очень хотел бы, чтобы вы приехали ко мне в воскресенье, днем. Я сам приготовлю обед.

Мы посмотрели друг на друга. Я пошел к машине. Упали первые капли. Я смотрел, как он решительным шагом вошел в комиссариат. Муррабеду оставалось лишь держаться изо всех сил. Я сел за руль, поставил кассету с записями Рубена Бладеса и поехал.

На обратном пути я проехал через Эстак-центр. Эстак пытался сохранять верность прежнему облику. Маленький порт, деревня. Всего в нескольких минутах езды от Марселя. Люди говорят: я живу в Эстак. Не в Марселе. Но маленький порт сегодня был окружен, задавлен кварталами, где скапливались иммигранты, изгнанные из центра города.

Лучше выражать то, что испытываешь. Конечно. Я умел слушать, но так и не научился изливать душу. В последнюю минуту я замыкался в молчании. Я всегда готов лучше солгать, чем рассказывать о том, что у меня не ладится. Моя жизнь, вероятно, была бы другой. Я не осмелился рассказать отцу о глупостях, которыми занимался с Маню и Уго. В колониальных войсках мне за это крепко досталось. Но это не послужило мне уроком. С женщинами у меня дело доходило до непонимания, и я страдал, видя, что они отдаляются от меня. Мюриель, Кармен, Роза. Когда я протягивал руку, когда я, наконец, раскрывал рот, чтобы объясниться, уже было поздно.

Дело было не в отсутствии мужества. Я не доверял людям. Недостаточно доверял. Не настолько, чтобы отдать мою жизнь, мои чувства в чьи-то руки. И я выматывал себя, пытаясь все решить в одиночку. Тщеславие неудачника. Мне приходилось признавать это: в жизни я всегда терял. Для начала — Маню и Уго.

Я часто думал, что в тот вечер, после неудавшегося ограбления, мне не следовало бы бежать. Мне надо было смело выступить против них, высказать то, что много месяцев меня тревожило, сказать, что то, чем мы занимаемся, ни к чему не ведет, что у нас есть дела получше. Это была правда: впереди у нас лежала вся жизнь и был мир, который предстояло открыть. Нам понравилось бы путешествовать по свету. Я был в этом убежден. Мы, наверное, поссорились бы? Может быть, они продолжали бы без меня? Может быть. А, может быть, они и сегодня были бы здесь. Живые.

Я поехал по Прибрежному шоссе, идущему вдоль порта и дамбы дю Ларж. Мой излюбленный маршрут, чтобы въехать в Марсель. Я бросил взгляд на доки. Док Мирабо, док де ла Пинед, Национальный док, док д'Аранк. Будущее Марселя заключалось в них. Мне всегда хотелось в это верить.

Голос и ритмы Рубена Бладеса начали приятно действовать на мой ум. Они рассеивали мои страхи. Облегчали мои страдания. Счастливые эти карибцы! Небо было серое и низкое, но заряженное каким-то резким светом. Море придумывало себе синеву с металлическим блеском. Я очень любил, когда Марсель обретал цвета Лиссабона.

Санчес уже ждал меня. Я удивился. Я представлял его эдаким горластым mia. Он был низенький, толстенький. По тому, как он поздоровался со мной, я понял, что он не из породы смельчаков. Вялая ладонь, опущенные вниз глаза. Этот тип всегда будет говорить «да», даже если мысленно все отрицает.

Он боялся.

— Знаете, я отец семейства, — сообщил он, проходя за мной в кабинет.

— Садитесь.

— И у меня трое детей. Красный свет, ограничения скорости, знаете, как я с ними осторожен, да. Такси — мой кормилец, поэтому…

Он протянул мне листок. С фамилиями, адресами, телефонами. Четыре позиции. Я взглянул на Санчеса.

— Они могут вам подтвердить. В то время, что вы называете, я был с ними. До половины двенадцатого. Потом снова сел за руль.

Я положил листок прямо перед собой, закурил сигарету и уставился прямо ему в глаза. Свиные, налитые кровью глазки. Он очень быстро их опустил. Он сложил ладони, беспрестанно потирая их. На лбу у него выступили капли пота.

— Сожалею, господин Санчес. (Он поднял голову.) Ваши друзья, если я их вызову, вынуждены будут лжесвидетельствовать. Вы доставите им неприятности.

Он смотрел на меня красными глазками. Я выдвинул ящик, наугад достал увесистую папку, положил перед собой и стал перелистывать.

— Вы прекрасно понимаете, что из-за обычного проезда на красный свет мы не стали бы утруждать себя вашим вызовом и всем прочим. (Его глаза расширились. Теперь он сильно потел.) Это серьезно. Гораздо серьезнее, господин Санчес. Ваши друзья пожалеют, что доверились вам. И вы…

— Я был там с девяти до одиннадцати…

Он кричал. Из страха. Но он мне казался искренним. Это меня удивляло. Я решил больше не хитрить.

— Нет, господин Санчес, — твердо возразил я. — У меня восемь свидетелей. Они стоят ваших. Восемь дежурных полицейских. (Рот у него раскрылся, но оттуда не вылетело ни звука. В его глазах, я видел это, промелькнули все катастрофы мира.) В 22 часа 15 минут ваше такси находилось на улице Корнеля, у входа в «Командорство». Я могу предъявить вам обвинение в пособничестве убийству.

— Это не я, — упавшим голосом сказал он. — Не я. Я сейчас все расскажу.

Глава восьмая,

в которой бессонница не решает проблем

Санчес обливался потом. Крупные капли стекали с его лба. Он утирался тыльной стороной ладони. Пот тек и по шее. Через некоторое время он вытащил носовой платок, чтобы вытереть пот. Я начинал чувствовать его потный запах. Он без конца елозил на стуле. Должно быть, ему сильно хотелось помочиться. Он, наверное, уже обмочил трусы.

Он мне не нравился, этот Санчес, но антипатии я к нему почему-то не испытывал. Он, наверное, был хороший отец. Он вкалывал изо всех сил, ночами напролет. Он спал, когда его дети отправлялись в школу. Он снова выезжал на своем такси, когда они возвращались домой. Он, должно быть, их вовсе не видел. Кроме редких суббот и воскресений, когда он отдыхал. Раз в месяц, вероятно. Вначале, вернувшись с работы, он брал жену. Он ее будил; ей это не нравилось. Он от этого отказался и с тех пор довольствовался шлюхой. Несколько раз в неделю. Перед тем, как отправиться ишачить или после. С женой теперь это происходило лишь раз в месяц, если выходной выпадал на субботу.

Такая же жизнь была у моего отца. Он работал наборщиком в ежедневной газете «Марсейез». Он уходил из дома в пять вечера. Я рос в его отсутствие. Когда он возвращался ночью, то заходил меня поцеловать. От него пахло свинцом, типографской краской и табаком. Это меня не будило. Отцовский поцелуй был частью моего сна. Когда он забывал меня поцеловать, — такое с ним случалось, — я видел плохие сны… Я воображал, будто он бросает нас, мою мать и меня. В двенадцать-тринадцать лет мне часто снилось, что у него есть другая женщина. Она была похожа на Желу. Он ее тискал. Потом, вместо отца, поцеловать меня приходила Желу. От этого у меня вставал член. Тогда я удерживал Желу, чтобы ее ласкать. Она ложилась ко мне в постель. Потом появлялся мой разозленный отец. Он устраивал скандал. И, вся в слезах, являлась моя мать. Так я и не узнал, имел ли мой отец любовниц. Он любил мою мать, в этом я не сомневался, но их жизнь оставалась для меня тайной.

Санчес заелозил на стуле. Мое молчание его смущало.

— Вашим детям сколько лет?

— Мальчикам четырнадцать и шестнадцать. Младшей, Лор, десять. (Лор звали его мать.)

Он достал бумажник, раскрыл его и протянул мне семейное фото. Мне не нравилось то, что я делал. Но я хотел его расслабить, чтобы он рассказал мне как можно больше. Я рассматривал его ребят. У всех были какие-то рыхлые лица. В их невыразительных глазах не было ни малейшего проблеска бунта. Они родились озлобленными. Они будут питать ненависть лишь к более несчастным, чем сами они. И всем тем, кто будет отбивать у них хлеб. К арабам, черным, желтым. Никогда к богатым. Они уже знали, кем станут. Почти никем. В лучшем случае мальчики будут шоферами такси, как папа. А девочка станет помощницей в парикмахерской. Или продавщицей в дешевом универсальном магазине. Они будут средние французы. Граждане страха.

— Красивые, — лицемерно заметил я. — Хорошо, вы рассказывайте. Кто вел ваше такси?

— Сейчас я объясню. У меня есть друг, Тони, ну, приятель. Потому что, да, мы не так уж близки, понимаете. Он работает вместе с грумом из «Франтеля». С Чарли. Они там лохов снимают. Деловых людей. Важных чиновников. И прочих. Тони на весь вечер предоставляет такси в их распоряжение. Возит их в шикарные рестораны, в ночные кабаки, где драк не бывает. Заканчивают они у шлюх. Дорогих, да! У тех, что имеют свои квартирки…

Я предложил ему сигарету. Он почувствовал себя смелее. Перестал потеть.

— И, держу пари, в игорные дома, где играют по-крупному?

— Еще бы. Потрясно! Есть суперкрасотки. Да, среди шлюх. Знаете, что им нравится, этим таким. Экзотика. Трахать арабок, негритянок, вьетнамок. Но хорошеньких, да. Между прочим, иногда они из них коктейльчик составляют.

Он становился неистощимым. Все, о чем он мне рассказывал, придавало ему значительности. И к тому же возбуждало. Он наверняка позволял себе иногда взять шлюху.

— А вы, значит, предоставляете такси.

— Ну да. Они мне платят, а я в это время болтаюсь без дела. Я играю с приятелями в белот. Я хожу в «Ом», когда там идет игра. Но я беру строго по счетчику. Вот и весь доход. И это логично. Ведь все берет на себя Тони. Лохов, рестораны, ночные кабаки, шлюх. И все прочее.

— Вам часто случается сдавать такси?

— Два-три раза в месяц.

— И в пятницу вечером?

Он кивнул в знак согласия. Словно сонливая улитка, он снова спрятался в свою раковину. Мы вновь возвращались к тому, что ему не нравилось. Страх опять брал вверх. Он понимал, что наговорил лишнего, но что самого главного еще не сказал.

— Угу. Тони меня попросил.

— Я не понимаю лишь одного, Санчес, почему ваш приятель не взял лохов? А вез двоих убийц.

Я закурил новую сигарету, на этот раз ему не предложив. Я встал. Я чувствовал, как возвращается боль. Ощущал резь в желудке. «Надо на него нажать», — подумал я. Я посмотрел в окно. Порт, море. Облака рассеялись. Какой-то невероятный свет озарял горизонт. Слушая его рассказы о шлюхах, я думал о Мари-Лу. О том, что ее избили. О ее сутенере. О клиентах, которых она принимала. Попадала ли она в один из этих «кругов»? Бросали ли ее в оргии богатых свиней? «С интимом или без?» — спрашивали при заказе номеров в отдельных отелях, которые специализировались на проведении коллоквиумов и семинаров.

Море серебрилось. Чем в эти минуты могла заниматься Мари-Лу у меня дома? Я не мог этого себе представить. Я уже не мог вообразить женщину у себя. В открытое море выходила яхта под парусами. Лучше бы я отправился на рыбалку. Чтобы только не торчать здесь. Я нуждался в тишине. Мне надоело с самого утра выслушивать идиотские истории. Муррабеда. Санчеса с его приятелем Тони. Вечно неизменная человеческая гнусность.

— Итак, Санчес, — сказал я, подойдя к нему. — Как ты это объясняешь?

Обращение на «ты» заставило его вздрогнуть. Он сообразил, что начинается второй тайм.

— Ну да, я рассказал не все. Всегда что-то забудешь.

— Послушай, — сказал я, снова садясь. — У тебя семья. Красивые дети. Вероятно, симпатичная жена. Ты их любишь. Они тебе дороги. Ты стараешься приносить в дом побольше деньжат. Я понимаю. Так живут. Но сейчас ты влип в грязное дело. Ты словно в тупик въехал. Выбор у тебя не велик. Ты обязан все выложить. Фамилию, адрес твоего дружка Тони. В общем, все.

Он понимал, что мы к этому придем. Он снова начал потеть, и это было мне противно. Под мышками появились темные круги. Он смотрел умоляюще. У меня пропала к нему всякая симпатия. Санчес стал мне омерзителен.

Мне было бы даже стыдно дать ему пощечину.

— Ведь я же не знаю. Я могу закурить?

Я не ответил. Я распахнул дверь в кабинет и подал дневальному знак войти.

— Фавье, забери этого типа.

— Я вам клянусь. Я не знаю.

— Санчес, ты хочешь, чтобы я поверил в твоего Тони? Скажи мне, где его найти. Иначе, что я должен думать, как ты считаешь? Что ты издеваешься надо мной. Вот что я думаю.

— Я не знаю. Я с ним даже не встречаюсь. У меня и телефона его нет. Он заставляет меня ишачить, а не наоборот. Если я ему нужен, он меня вызывает.

— Как шлюху, значит.

Он не врубился. Наверное, он начал думать, что дело запахло жареным. Его жалкий умишко искал выход.

— Он мне оставляет сообщения. В баре «У Ратуши». Позвоните Чарли, во «Франтель». Вы можете его спросить. Да! Может, он знает.

— С Чарли мы увидимся позже. Забирай его, — обратился я к Фавье.

Фавье подхватил Санчеса под мышку. Решительно. Поставил его на ноги. Санчес захныкал.

— Подождите. У него есть свои привычки. Аперитив он пьет у Франсиса, на Канбьер. Иногда, по вечерам, ужинает в «Мае».

Я подал знак Фавье; тот выпустил его руку. Санчес свалился на стул, словно куча дерьма.

— Так-то оно лучше, Санчес. Теперь мы можем договориться. Сегодня вечером ты что делаешь?

— Как что… я на такси. И…

— В семь часов ты зайдешь к Франсису. Сядешь за столик. Будешь пить пиво. Глазеть на женщин. Когда придет твой приятель, поздороваешься с ним. Я там буду. Без подвохов, я ведь знаю, где тебя найти. Фавье проводит тебя.

— Благодарю, — прохныкал он.

Он встал, шмыгая носом, и пошел к двери.

— Санчес! (Он застыл на месте, опустив голову.) Сейчас я тебе скажу, что я думаю. Тони никогда не водил твое такси. Только в пятницу вечером. Или я ошибаюсь?

— Ладно…

— Что ладно, Санчес? Ты только гнусный лжец. В твоих интересах не обманывать меня с твоим Тони. Иначе можешь с такси распрощаться.

— Извините. Я не хотел…

— Чего? Говорить, что ты якшаешься с бандитами? Ты сколько получил в пятницу вечером?

— Пять. Пять тысяч.

— Учитывая, для чего пригодилось твое такси, ты здорово прокололся, если хочешь знать мое мнение.

Я обошел свой письменный стол, выдвинув ящик и достав из него портативный магнитофон. Я наугад нажал на клавишу.

— Все записано. Поэтому, помни про сегодняшний вечер.

— Я буду там.

— И еще. Для всех, на работе, для жены, твоих приятелей… речь идет о проезде на красный свет и только. Полицейские — ребята симпатичные, и все такое…

Фавье вытолкал Санчеса из кабинета и закрыл за ним дверь, подмигнув мне. У меня появился след. Кое-что, над чем можно было поразмыслить.

Я лежал. На кровати Лолы. Я пришел сюда инстинктивно. Как в субботу утром. Мне очень хотелось побыть у нее дома, в ее постели. Словно в ее объятиях. И я не колебался. Я на миг представил себе, что Лола открывает мне дверь и впускает меня в дом. Она сварит кофе. Мы будем говорить о Маню, об Уго. Об ушедшем времени. И о времени, которое проходит. О нас с ней, может быть.

Квартира тонула в полумраке. В ней было прохладно и сохранялся привычный запах. Мяты и базилика. Этим двум растениям не хватало воды. Я полил их. Это первое, что я сделал. Затем я разделся и принял душ, почти ледяной. Потом поставил будильник на два часа и, обессиленный, вытянулся на голубых простынях. Под взглядом Лолы, устремленным на меня. Тем взглядом, когда она ложилась на меня. Тысячелетия скитаний, черные, как антрацит, сверкали в ее взгляде. Лола была легкая, словно дорожная пыль. Ищи ветер, найдешь пыль, как бы говорили ее глаза.

Спал я недолго. Четверть часа. Слишком много мыслей толпилось у меня в голове. Мы с Перолем и Черутти провели небольшое совещание. У меня в кабинете. Окно было распахнуто настежь, но свежести не было. Небо снова потемнело. Гроза была бы желанной гостьей. Пероль принес пиво и сэндвичи. С помидорами, анчоусами, тунцом. Есть их было неудобно, но все-таки они были лучше, чем обычные, отвратительные бутерброды с маслом-ветчиной.

— Мы приняли показания Муррабеда, потом доставили его сюда, — подвел итог Пероль. — Сегодня днем мы устроим ему очную ставку с парнем, которого он избил. Мы задержим Муррабеда на сорок восемь часов. Мы, наверное, найдем возможность в самом деле его посадить.

— А девчонка?

— Она тоже здесь. Мы сообщили ее семье. За ней приедет старший брат. Он выезжает в 13.30 сверхскоростным поездом. Для нее это хреново. Она быстро окажется в Алжире, замужем.

— Тебе надо было дать ей самой выпутываться.

— Ну да. А через месяц-другой мы подобрали бы ее, мертвую, в каком-нибудь подвале, — заметил Черутти.

Жизнь таких девчонок едва начиналась, а они уже попадали в безвыходное положение. Выбор за них делали другие. Из двух зол, какое лучше? Черутти украдкой поглядывал на меня. Его удивляло мое ожесточение против Муррабеда. За этот год, что он находился в бригаде, Черутти за мной такого не замечал. Муррабед не заслуживал никакой жалости. Он всегда был готов на самое худшее. Это читалось в его глазах. Более того, он чувствовал себя под защитой тех, кто снабжал его наркотиками. Да, я сильно желал, чтобы он сел в тюрьму. Я хотел, чтобы это произошло здесь, сейчас. Наверное, потому, чтобы доказать самому себе, что я еще способен вести расследование и довести его до конца. Это успокоило бы меня в отношении собственных возможностей идти до конца в расследовании гибели Уго. И, кто знает, Лейлы.

Было нечто другое. Я снова хотел поверить в мою работу полицейского. Я нуждался в сдерживании. В правилах, кодексах законов. И напоминании мне о них, чтобы я мог держать себя в руках. Каждый предпринятый мною шаг будет отдалять меня от закона. Я ясно понимал это. Перестал рассуждать как полицейский. И в отношении Уго, и в отношении Лейлы. Меня несла моя загубленная молодость. Все мои мечты остались на том склоне моей жизни. Если у меня еще было будущее, то туда я и должен был вернуться.

Я был похож на всех мужчин, что подходят к пятидесяти годам. Спрашивал себя, соответствовала ли жизнь моим ожиданиям. Я хотел ответить «да», но мне оставалось мало времени. И не хотел, чтобы это «да» было ложью. У меня, в отличие от большинства мужчин, не было возможности сделать ребенка жене, к которой я больше не испытывал влечения, чтобы усыпить эту ложь. Обмануть себя. Во всех сферах это было обычное дело. Я был одинок, и я просто был обязан смотреть правде прямо в глаза. Никакое зеркало не сказало бы мне, что я был хороший отец, хороший супруг. Или хороший полицейский.

Комната, казалось, утратила свою прохладу. За ставнями я угадывал надвигающуюся грозу. Воздух становился все тяжелее. Я закрыл глаза. Может быть, я снова смогу заснуть? Уго лежал на соседней койке. Мы придвинули их под вентилятор. Была середина дня. Малейшее движение исторгало из нас потоки пота. Он снял комнатку на площади Менелика. Три недели назад, без предупреждения, он приехал в Джибути. Я взял увольнительную на две недели, и мы смотались в Харар воздать дань уважения Рембо и свергнутым эфиопским принцессам.

— Ну, сержант Монтале, что ты намерен делать?

Джибути был открытый порт. Куча возможностей провернуть любые сделки. Можно было купить корабли, яхты за треть их стоимости. Яхту перегоняли в Тунис и перепродавали вдвое дороже. Более того, яхту нагружали фотоаппаратами, кинокамерами, магнитофонами и сплавляли их туристам.

— Мне еще три месяца служить, а потом вернусь домой.

— И что дальше?

— Ты увидишь, там гораздо хуже, чем раньше. Если бы я остался, я убил бы. Рано или поздно. Ради жратвы. Чтобы жить. Не нужно мне счастье, которое они нам готовят. Я не верю в это счастье. Оно слишком смердит. Самое лучшее было бы вообще не возвращаться. Но я и не вернусь, — он затянулся сигаретой без фильтра «национале» и прибавил: — Я уехал и больше не вернусь. Ты хоть это понял?

— Ничего я не понял, Уго. Совершенно ничего. Мне стало стыдно. За себя. За нас. За то, чем мы занимались. Я лишь нашел способ сжечь за собой мосты. У меня нет никакого желания снова окунаться во все это.

— Ну и что ты будешь делать? (Я пожал плечами.) Только не говори, что ты останешься на сверхсрочной вместе с этими педерастами.

— Нет. Я свое оттрубил.

— А что дальше?

— Я об этом ничего не знаю, Уго. Но я больше не желаю грязных дел.

— Ну что ж, наймись на завод Рено! Мудак!

Он в бешенстве вскочил и побежал под душ. Уго и Маню любили друг друга как братья. Я так и не стал им по-настоящему близким. Но Маню пожирала ненависть к миру. Он больше ничего не замечал. Даже море, по которому еще плавали наши юношеские мечты. Для Уго это было слишком. Он обратился в мою сторону. С годами между нами установилось чудесное понимание. Несмотря на разность характеров, мы пережили одни и те же безумные увлечения.

Уго понял причину моего «бегства». Позднее. Когда столкнулся с другим вооруженным ограблением. Он покинул Марсель, отрекся от Лолы, уверенный, что я последую за ним. Чтобы снова вернуться к прочитанным нами книгам, к нашим мечтам. Красное море было для нас подлинным исходным пунктом любого приключения. Ради этого Уго и добрался до Джибути. Но я не пожелал последовать за ним туда, куда он хотел отправиться. У меня не было ни склонности, ни мужества к подобным похождениям.

Я вернулся во Францию. Уго уехал в Аден, не попрощавшись со мной. Маню снова встретил меня без радости. Лола без особой любви. Маню попадал в грязные истории. Лола служила официанткой в «Сэнтра», баре в Старом порту. Они жили ожиданием возвращения Уго. Каждый со своими любовными авантюрами, которые делали их чужими друг другу. Каждая новая женщина отдаляла его от Лолы. Лола любила естественно, как дышат. Она уехала на два года в Мадрид, снова вернулась в Марсель, опять уехала, чтобы поселиться в Арьеже, у двоюродных братьев. Каждый раз она возвращалась, а Уго на месте встречи не оказывалось.

Три года назад Маню и Лола поселились в Эстак, решив начать жить вместе. Для Маню это оказалось слишком поздно. Наверное, к этому решению его подтолкнула досада. Или страх, что Лола снова уедет и он вновь окажется один. Со своими погибшими мечтами. И своей ненавистью. Я же мыкался на протяжении долгих месяцев. Уго оказался прав. Надо было приспосабливаться. Убираться в другое место. Или убивать. Но я не был убийцей. Поэтому я стал полицейским. «О черт!» — подумал я в ярости от того, что не могу уснуть.

Я встал, сварил кофе и снова принял душ. Я, стоя голым, пил кофе. Я поставил диск Паоло Конте и сел в кресло. Guardate dia treni in corsa…[24]

Хорошо, у меня есть след. Тони. Третий человек. Может быть. Как эти типы схватили Лейлу? Где? Когда? Почему? Зачем мне надо было ставить перед собой эти вопросы? Они ее изнасиловали, потом убили. Это и было ответом на вопросы. Она была мертва. К чему задаваться вопросом. Чтобы понять. Мне всегда было необходимо понять. Маню, Уго, Лейлу. И Лолу. И всех остальных. Но разве сегодня уцелело нечто, требующее понимания? Разве все мы не заняты тем, что бьемся головой о стены? Потому что ответов больше не существует. А вопросы ни к чему не ведут.

Сотте di come di

La comedie d'nn jour, la comedie d'la vie[25].

Куда меня выведет Батисти? Навстречу моим передрягам. Это уж точно. Есть ли связь между смертью Маню и смертью Уго? Другая связь, нежели та, что Уго приехал отомстить за Маню? Кому было выгодно убрать Дзукку? Марсельскому клану. Я видел лишь это. Но кому именно? Что знал Батисти? На чьей стороне он был? До настоящего времени Батисти никогда не делал окончательного выбора. Почему он должен сделать его теперь? В чем смысл «спектакля», разыгранного в пятницу вечером? Расстрел Аль Дакиля двумя убийцами, потом расстрел этих убийц людьми Оша? И при чем Тони в этой комбинации? Прикрывает ли его полиция? Поддерживает ли Тони Ош из-за его махинаций? И каким образом эти типы выкрали Лейлу? Возврат к исходному пункту.

Ессо quello che io ti daro,

E la sensualita delle vite disperate…[26]

…Чувственность безнадежных жизней. Только поэты могут так сказать. Но поэзия никогда ни за что не отвечала. Она свидетельствует, и все тут. Об отчаянии. И о безнадежных жизнях. Кто все-таки набил мне морду?

На похороны Лейлы я, конечно, пришел с опозданием. Я заблудился на кладбище, разыскивая мусульманский сектор. Здесь находились новые территории, вдали от старого кладбища. Я не знал, умирает в Марселе больше людей, чем в других местах, но смерть простиралась насколько хватал глаз. На всем этом пространстве не росло ни одного дерева. Аллеи, наспех заасфальтированные. На боковых дорожках затоптанная земля. Ряды могил. Кладбище не нарушало географию города. И оно ничем не отличалось от Северных кварталов. То же убожество.

Меня удивило большое количество народу. Семья Мулуда. Соседи. И много молодежи. Человек пятьдесят. Большей частью арабов. Лица, которые были мне знакомы. Я встречал их в квартале. Двое-трое даже побывали в комиссариате за различные проделки. Двое черных. Восемь белых, тоже молодых, парни и девушки. Рядом с Дриссом и Кадером я узнал двух подружек Лейлы, Жасмин и Карину. Почему я их не вызвал? Я безрассудно бросился по одному следу, но забыл расспросить ее близких подруг. Я был непоследователен. Но я никогда таким не был.

В нескольких шагах за Дриссом стоял Маврос. Он был по-настоящему славный мужик. С Дриссом он пойдет до конца. Не только в боксе. В дружбе. Заниматься боксом означает не просто наносить удары. Прежде всего это значит научиться получать удары. Держать их. И чтобы эти удары причиняли как можно меньше боли. Жизнь представляла собой не что иное, как последовательность раундов. Держать удары. Держать. Выстоять, не сломаться. И нанести ответный удар в нужное место, в нужный момент. Маврос обучит Дрисса всему этому. Маврос считал его хорошим боксером. Дрисс даже был лучшим из всех, с кем он занимался в своем зале. Он все свое мастерство передаст Дриссу. Как сыну. С теми же конфликтами. Потому что Дрисс сможет стать тем, кем сам Маврос стать не смог.

Это меня успокаивало. Мулуд уже не найдет в себе такой силы, такого мужества. Если Дрисс совершит какую-нибудь глупость, он сдастся. Большинство родителей парней, которых я задерживал, опускали руки. Жизнь так сильно их потрепала, что они отказывались бороться. Они закрывали глаза на все. Дурных приятелей, школу, драки, воровство, наркотики. Миллионы пощечин в день раздавались зря!

Я вспомнил, как этой зимой приперся в квартал Бюссрин, чтобы задержать мальчишку. Последнего из четырех сыновей в семье. Единственного, кто еще не сбежал из дома или не сидел в тюрьме. Мы выяснили, что он виновен в мелких кражах. Максимум на тысячу франков. Дверь нам открыла его мать. Я вас ждала», — только и сказала она, потом разрыдалась. Уже больше года, как сын вымогал у нее деньги, чтобы покупать наркотики. С помощью побоев. Она стала подрабатывать в квартале, чтобы не беспокоить мужа. А тот все знал, но предпочитал помалкивать.

Небо было свинцово-тяжелое… Ни ветерка. От асфальта шел обжигающий жар. Никто не мог спокойно стоять на месте. Оставаться здесь очень долго было просто невозможно. Кто-то, наверное, это понял, ибо церемония прошла быстро. Какая-то женщина заплакала. Тихо вскрикивая. Рыдала она одна. Дрисс во второй раз не стал встречаться со мной взглядом. Однако он следил за мной. Взглядом, лишенным ненависти, но исполненным презрения. Он перестал меня уважать. Я оказался не на высоте. Ни как мужчина, любивший его сестру. Ни как полицейский, который должен был ее защитить.

Когда подошла моя очередь целовать Мулуда, я почувствовал себя лишним. Вместо глаз у Мулуда были две большие красные дыры. Я обнял его. Но для него я уже был пустым местом. Всего лишь дурным воспоминанием. Человек, который просил его надеяться. Кто заставил биться его сердце. На обратном пути Дрисс шел позади, с Кариной, Жасмин и Мавросом, чтобы не оказаться рядом со мной. Я перекинулся несколькими словами с Мавросом, но сердце к разговору не лежало. Я снова оказался одинок.

Кадер обхватил меня за плечи.

— Отец перестал разговаривать. Не сердись. Он и с нами такой. Его надо понять. А Дриссу понадобится время. (Он сжал мне плечо.) Лейла, она любила тебя.

Я промолчал. Мне не хотелось заводить разговор о Лейле. Ни о Лейле, ни о любви. Мы шли рядом, молча. Потом он спросил:

— Каким образом она могла попасться этим типам?

Неизменно тот же вопрос. Если ты девушка, если ты арабка и если живешь в пригороде, то не сядешь в первую попавшуюся машину. Если только ты не полная дура Лейла, наоборот, была реалисткой. И ее «панда» была на ходу. Кадер пригнал ее из университетского городка, захватив вещи Лейлы. Значит, за ней кто-то зашел. Она уехала с ним. Кто-то, с кем она была знакома. Но кто? Я не знал этого. Мне было известно начало. И конец. По моему мнению, насильников было трое. Двое были мертвы. Был ли третьим этот Тони? Или кто-то другой? С этим ли человеком была знакома Лейла? Кто к ней зашел? Почему? Но я не мог поделиться своими мыслями с Кадером. Расследование было закончено. Официально.

— Случай, — сказал я. — Скверный случай.

— А ты сам веришь в случай?

Я пожал плечами.

— Других ответов у меня нет. Ни у кого их нет. Бандиты мертвы…

— А ты чего бы хотел? Для них? Тюрьмы, что ли?

— Они получили то, что заслуживают. Но я очень хотел бы, чтобы они оказались передо мной, живыми, очень.

— Я никогда не понимал, как ты можешь быть полицейским.

— Я тоже. Как-то само собой вышло.

— Вышло плохо, по-моему.

Нас догнала Жасмин. Она взяла Кадера под руку и слегка прижалась к нему. Нежно. Кадер ей улыбнулся. Улыбкой влюбленного.

— Ты сколько еще здесь пробудешь? — спросил я Кадера.

— Не знаю. Дней пять, шесть. Может быть, пробуду меньше. Не знаю. У нас ведь магазин. Дядя им больше не может заниматься. Он хочет оставить его мне.

— Прекрасно.

— Мне также надо повидать отца Жасмин. Может, мы поедем в Париж вместе, вдвоем.

Он улыбнулся, потом посмотрел на нее.

— Я не знал.

— Мы сами тоже не знали, — сказала Жасмин. — Заранее ничего не знаешь, так ведь.

— Ты зайдешь к нам? — спросил Кадер.

Я отрицательно покачал головой.

— Там мне не место, Кадер. Ты понимаешь это, правда? Позднее я зайду проведать твоего отца. (Я бросил взгляд на Дрисса, который по-прежнему шел за мной.) С Дрисса, будь уверен, я глаз не спущу. Маврос тоже его не бросит. (Кадер согласно кивнул.) Не забудьте пригласить меня на свадьбу!

Мне лишь оставалось подарить им улыбку. И я улыбнулся так, как я всегда умел это делать.

Глава девятая,

в которой небезопасность лишает женщин всякой чувственности

В конце концов прошел дождь. Сильная, но короткая гроза. Даже яростная, какие всегда бывают летом в Марселе. Прохлады почти не прибавилось, но небо, наконец, прояснилось. Оно вновь обрело свою прозрачность. Солнце слизывало дождевую воду с тротуаров. От них поднимался теплый пар. Мне нравился этот запах.

Я сидел на террасе кафе «У Франсиса», под платанами аллей Мелана. Было почти семь часов. Канбьер уже пустела. Через несколько минут все магазины опустят свои решетчатые ставни. И Канбьер станет мертвым местом. Пустыней, по которой будут передвигаться только группка молодых арабов, жандармы и несколько заблудившихся туристов.

Страх перед арабами заставлял марсельцев бежать в другие, более удаленные от центра кварталы, где они чувствовали себя в безопасности. На площадь Себастополь, бульвары Бланкард и Шав, авеню Фош, улицу Монте-Кристо. И далее, к востоку, на площадь, авеню Кантини, бульвар Бейль, авеню Прадо, Кастелане, бульвар Перье и улицы Паради и Бретёй.

Вокруг площади Кастелане иммигрант сразу бросался в глаза, как волос в супе. В некоторых барах от посетителей, лицеистов и студентов, одетых очень элегантно, разило таким богатством, что даже я чувствовал себя там неуместным. Здесь редко можно было увидеть пьющих у стойки, а анисовый ликер подавали в высоких стаканах, как в Париже.

Арабы скапливались в центре, — ну, да, мы им его оставили. Испытывая отвращение к бульвару Бельсюнс и улице Экс, и ко всем узким, обшарпанным улочкам, что тянулись вдоль бульвара Бельсюнс к аллеям Мелана или вокзалу Сен-Шарль. Улицы шлюх. С жилыми домами без удобств и грязными отелями. Все эмигранты временно проживали на этих улицах. До того дня, пока реконструкция центра не отодвинула их на периферию. Шла новая реконструкция, и периферия оказалась на границах города. В Септэм-ле-Валлон. В Пенн-Мирабо. Вне Марселя.

Один за другим закрывались кинотеатры, затем бары. Канбьер превратилась в унылый ряд магазинов одежды и обуви. В большую барахолку. Остался один кинотеатр — «Капитолий». Комплекс из семи залов, куда ходят в основном молодые арабы. С громилами-контролерами у входа, с громилами-охранниками в зале.

Я допил свой ликер и заказал второй стакан. Мой старый друг Коро наслаждался анисовым ликером лишь с третьего захода. Первый стакан ты пьешь, утоляя жажду. Со второго начинаешь чувствовать его вкус. На третьем стакане ты, наконец, его вкушаешь! Еще тридцать лет назад мы приходили на Канбьер, чтобы вечерком, после ужина, прошвырнуться по главной улице. Мы возвращались домой, принимали душ, ужинали, потом переодевались в чистое и шли по Канбьер. До порта. Мы спускались вниз по левому тротуару, а поднимались вверх по правому. В Старом порту каждый поступал по-своему. Одни доходили до судоремонтного дока, что был за рыбным аукционом. Другие — до мэрии и форта Сен-Жан. Но все ели фисташковое, кокосовое или лимонное мороженое.

С Маню и Уго мы были завсегдатаями Канбьер. Как вся молодежь, мы приходили сюда, чтобы себя показать. Расфуфыривались. Не могло быть и речи, чтобы пойти на прогулку в сандалиях или теннисных туфлях. Мы надевали наши самые красивые, охотнее всего итальянские ботинки, которые мы чистили на полдороге, на углу улицы Фельянов. По Канбьер мы спускались и вновь поднимались минимум два раза. Здесь мы «кадрились».

Девушки часто ходили группками по пять-шесть человек. Взявшись под руки. На «шпильках» они шли медленно, но не виляли задом, как девушки в Тулоне. Их походка была простая, но отличалась той томностью, которая приобретается только в Марселе. Они громко разговаривали и звонко смеялись. Чтобы на них обращали внимание. Чтобы видели, какие они красивые. Да они и были красивые.

Мы шли позади шагах в десяти, достаточно громко отпуская на их счет замечания, чтобы нас услышали. Через какое-то время одна из них оборачивалась и выдавала: «Нет, ты только посмотри на этого! За кого он себя держит, красавчик? За Рафа Валлоне!». Они взрывались смехом. Оборачивались. Смеялись еще сильнее. Это была первая победа. Когда мы выходили на Биржевую площадь, завязывался разговор. На набережной Бельгийцев нам не оставалось ничего другого, как лезть в карманы и платить за мороженое. Каждый покупал мороженое своей девушке. Так было принято. Со взглядом и с улыбкой. История эта заканчивалась вечером в воскресенье, после бесконечных медленных фокстротов в полумраке «Танцзалов Мишеля» на улице Монгран.

В то время в Марселе уже было немало арабов. И черных. И вьетнамцев. И армян, греков, португальцев. Но это не создавало проблемы. Проблема возникла вместе с экономическим кризисом. С безработицей. Чем больше росла безработица, тем чаще обращали внимание на иммигрантов. И, казалось, количество арабов возрастает вместе с ползущей вверх кривой безработицы! Французы сожрали весь свой белый хлеб в семидесятые годы. Но свой черный хлеб они хотели есть без чужаков. И речи не могло быть, чтобы посторонние отняли у них хоть крошку. Но арабы именно это и делали, они крали крохи с наших тарелок!

Марсельцы в действительности так не думали, но ими правил страх. Страх древний как история города, но на этот раз марсельцам было безумно трудно его преодолеть. Страх мешал им думать. Заново продумать свою жизнь, еще раз.

Санчес все не появлялся. 7 часов 10 минут. Что он задумал, этот кретин? Мне было нескучно ждать, сидя здесь, ничего не делая. Это снимало напряжение. Меня только огорчало, что женщины очень спешат по домам. Неудачное время, чтобы наблюдать, как они проходят мимо.

Они шли торопливым шагом. Прижимая к животу свои сумочки. Опуская глаза. Небезопасность лишала их всякой чувственности. Они вновь обретут ее завтра утром, едва сев в автобус. Вместе с откровенными взглядами, которые мне так у них нравились. В Марселе девушка, если она тебе нравится и если ты в упор на нее смотришь, глаз не опускает. Даже если ты ее не «кадришь», тебе же лучше пользоваться тем, что она, не отводя глаз, позволяет тебе увидеть. Иначе она закатит тебе скандал, особенно если вокруг люди.

Бело-зеленый «гольф GTI» с открытым верхом замедлил ход, въехал на тротуар между двумя платанами и остановился. В машине звучала музыка. Нечто невразумительное, вроде Уитни Хьюстон. Водитель пошел прямо ко мне. Лет двадцать пять. Красивая рожа. Белые полотняные брюки, легкая куртка в мелкую сине-белую полоску, темно-синяя рубашка. Средней длины волосы, но аккуратно подстриженные.

Он сел, глядя мне прямо в глаза. Положил ногу на ногу, слегка задрав брючину, чтобы не помять складку. Я обратил внимание на его перстень с печаткой и золотой браслет. «Модная картинка», — сказала бы моя мать. По-моему, настоящий сутенер.

— Франсис! «Мореск», — крикнул он.

И закурил. Я тоже. Я ждал, когда он заговорит, но он не скажет ни слова, пока не выпьет. Ведет себя как истинный пижон. Я знал, кто это. Тони. Третий. Один из тех типов, которые, наверное, убили Лейлу. И изнасиловали ее. Однако он не знал, что я думаю об этом. Он считал, что для меня он лишь водитель такси с площади Оперы. Он обладал уверенностью человека, который ни чем не рискует. У которого есть покровители. Он сделал глоток своего «мореск», потом улыбнулся мне во весь рот. Улыбкой хищника.

— Мне сказали, ты хотел со мной встретиться.

— Я надеялся, что мы познакомимся.

— Не темни. Я Тони. Санчес слишком много болтает. И мочится в штаны, как увидит любого легавого. Его расколоть легко.

— Ну а у тебя яйца покрепче?

— В гробу я тебя видел! Все ты знаешь про меня или ничего, мне без разницы. Ты полное ничтожество. Тебе только говно у арабов вычищать. К тому же, похоже, тебе кое-что за это платят. Туда, куда ты лезешь, тебе соваться не положено. У меня есть дружки в твоей конторе. Они считают, что если ты не будешь заниматься своим делом, придется тебя убрать. Это они тебе советуют. И я с ними полностью согласен. Понял?

— Ты меня пугаешь.

— Смейся, мудак! Я смогу тебя прикончить, и все будет по-тихому.

— Если мудак позволяет себя убрать, это всегда не вызывает шума. Меня это устраивает. И тебя тоже. Если я тебя пристрелю, твои дружки найдут тебе замену.

— Этому не бывать.

— Почему же? Ты что, выстрелишь мне в спину раньше?

Его глаза слегка потускнели. Я сморозил глупость. Мне не терпелось выдать ему, что мне известно больше, чем он думает. Но я об этом не жалел. Я попал в точку. Чтобы исправить оплошность, я прибавил:

— Ты на такого похож, Тони.

— Все, что ты думаешь, я себе в жопу запихиваю! Помни! Совет дается только один раз, но не два. И забудь о Санчесе.

За двое суток они мне угрожали второй раз. Говоря об одном совете, а не о двух. С Тони все обошлось менее болезненно, чем прошлой ночью, но также унизительно. Мне очень хотелось выпустить ему пулю в живот, прямо здесь, из-под стола. Лишь ради того, чтобы унять мою ненависть. Но я не собирался кончать с моим единственным «следом». И к тому же у меня при себе не было оружия. Я редко носил свое табельное оружие. Тони, как ни в чем не бывало, допил свой «мореск» и встал. Он бросил на меня угрожающий взгляд. Я принял его за чистую монету. Этот тип был настоящий убийца. Наверное, теперь мне необходимо носить оружие.

Тони именовал себя Антуан Пирелли. Он жил на улице Кловиса-Гуго. В квартале Бель-де-Мэ, за вокзалом Сен-Шарль. Исторически самом старом бедном квартале Марселя. Квартале рабочем, «красном». В районе бульвара Революции каждая улица была названа в честь какого-нибудь героя французского социализма. Квартал порождал тысячи безупречно честных и бескомпромиссных профсоюзных деятелей, коммунистических активистов. И множество знатных бандитов. Франсис-Бельгиец был дитя квартала. Сегодня здесь голосовали почти поровну за коммунистов и Национальный фронт.

Едва вернувшись в комиссариат, я отправился проверить номер его «гольфа». Машина Тони в картотеке не значилась. Это меня не удивило. Если Тони был зарегистрирован, в чем я был уверен, значит кто-то позаботился его вычеркнуть. Но у моего Третьего человека имелось лицо, фамилия и адрес. Несмотря на все опасности, каким я подвергался, день выдался удачный.

Я закурил. Мне никак не удавалось уйти со службы. Как будто что-то меня удерживало здесь. Но я не понимал, что именно. Я снова взял досье Муррабеда. Перечитал протокол его допроса. Черутти его дополнил. Муррабед не снимал квартиру. Уже год съемщиком значился Рауль Фарж. Каждый месяц квартплату вносили наличными. И регулярно. Что в арабских кварталах было необычно. Черутти считал это ненормальным, но он пришел слишком поздно, чтобы найти досье Фаржа в Управлении муниципальных домов. Контора закрывалась в пять. Он намеревался пойти туда завтра утром.

«Хорошая работа», — подумал я. С наркотиками, наоборот, полная неудача. Мы ничего не нашли ни в квартире, ни в машине. Но где-то они должны быть. За драку, даже кровавую, мы не сможем получить разрешение на содержание Муррабеда под стражей. Мы будем вынуждены его выпустить.

Когда я оторвал глаза от папки, меня вдруг осенило. На стене висела старая афиша. С картой лучших виноградников Бургундии. Внизу стояло: «Посетите наши подвалы». Подвал! Черт возьми! Наверняка Муррабед прятал эти дерьмовые наркотики в подвале. Я позвонил по радиотелефону. И попал на Рейвера, антильца. Я полагал, что отправил его на дневное дежурство. Меня это рассердило.

— Ты почему в ночном?!

— Заменяю Лубэ. У него трое малышей. А я холостой. Даже не имею бабешки, которая меня ждет. Так справедливее. Разве нет?

— О'кей. Гони в квартал Бассанс. Узнай, есть ли там в жилых домах подвалы. Я на месте.

— Конечно, есть, — ответил он.

— Откуда тебе известно?

— Я знаю Бассанс.

Зазвонил телефон. Это был Анж из «Тринадцати углов». Два раза приходил Джамель. Он снова зайдет через пятнадцать минут.

— Рейвер, — сказал я. — Сиди в участке. Я скоро буду. Самое большее через час.

Джамель был у стойки. С кружкой пива. На нем была красная майка с черной надписью «Чарли пицца».

— Ты куда пропал, — сказал я, подходя к нему.

— Работаю у Чарли. С площади Ноайль. Я пиццу доставляю. (Большим пальцем он показал на мопед, припаркованный на тротуаре.) У меня новенький моп! Красивый, правда?

— Это хорошо, — сказал я.

— Угу. Работка не пыльная и деньжат чуть-чуть капает.

— Ты меня искал на днях вечером?

— Я кое-что знаю, вам будет интересно. О типе, которого они пришили в пассаже… Так вот, он был без оружия. Пушку ему они потом подложили.

Его слова меня ошарашили. Так сильно, что у меня даже живот подвело. Я почувствовал, как из глубины живота вновь поднимается боль. Я залпом выпил анисовый ликер, который Анж налил мне по своей инициативе.

— Откуда ты это узнал?

— От матери друга. Они живут над пассажем. Она вешала белье. Она все видела. Но его мать ни черта никому не скажет. Ваши приятели к ним заходили. Документы проверяли, ну и все такое. А она боится. Я вам правду говорю, не вру.

Он посмотрел на часы. Но с места не двинулся. Он ждал. Я был обязан что-нибудь ему сказать, и до этого он не уйдет. Даже чтобы заработать немного деньжат.

— Того типа, ты знаешь, звали Уго. Он был мой друг. Давний друг. Когда я еще был в твоем возрасте.

Джамель одобрительно кивнул. Он понял, но теперь надо было, чтобы это отложилось где-то у него в голове.

— Ну да. Друг, когда делают глупости, вы хотите сказать.

— Именно так, да.

Он снова понял, поджав при этом губы. То, что они расправились с Уго таким образом, ему было неприятно. Уго заслуживал правосудия. Правосудие олицетворял я. Но в голове Джамеля правосудие и полицейский абсолютно не связывались. Я, может, и был другом Уго, но я также был полицейским, и ему было трудно об этом забыть. Навстречу мне он сделал один шаг, но не два. Мы еще были далеки от полного доверия.

— Он мне показался симпатичным, ваш друг. (Он снова посмотрел на часы, потом на меня.) Есть еще кое-что. Вчера, когда вы меня искали, вас два каких-то типа разыскивали. Не легавые. Мои дружки за ними следили.

— Они были на мотоцикле?

Джамель потряс головой.

— Не их стиль. Итальянцы, которые под туристов косили.

— Итальянцы?

— Ну да. Они же по-итальянски говорили.

Он допил пиво и ушел. Анж поставил передо мной второй стакан анисового ликера. Я выпил его, стараясь ни о чем не думать.

Черутти ждал меня в комиссариате. Они не смогли связаться с Перолем. Жаль. Я был уверен, что сегодня вечером нас ждет крупный выигрыш. Мы вывели Муррабеда из каталажки закованного в наручники, но по-прежнему в цветных трусах, забрали вместе с собой в фургон. Он не переставал орать, как будто мы увозили его для того, чтобы прирезать где-нибудь. Черутти велел Муррабеду заткнуться, иначе он набьет ему морду.

Поездка прошла в молчании. Знал ли Ош о подтасовке фактов? Я оказался на месте убийства раньше него. Там была его команда. Почти в полном составе. Морван, Кейроль, Сандос и Мериэль. Да, именно они. Ошибка. Такое иногда случалось. Ошибка? Но если это была не ошибка? Они ли стреляли в Уго, вооруженного или безоружного? Если они следовали за ним, когда он ехал к дому Дзукки, то должны были предполагать, что он еще с оружием.

— Черт! — воскликнул Черутти. — Нам организовали встречу!

Перед домом машину Рейвера окружили десятка два ребят. Все этнические группы вперемешку. Мальчишки кружились вокруг, словно индейцы-апачи. В ритме Халеда. Крича во весь голос. Некоторые уткнулись носами в стекло, стремясь разглядеть физиономию напарника Рейвера, сидящего в машине. И готового позвать на помощь. Рейвер сохранял невозмутимость.

Вечером, когда мы совершаем объезд улиц, мальчишкам на нас плевать. Но если мы появляемся в квартале, им это не нравится. Особенно летом. Тротуар — самое приятное место в этом углу. Ребята болтают, кадрят девчонок. Поэтому возникает немало шума, но не так много дурного. Мы приближались медленно. Я надеялся, что это были местные мальчишки. Вопреки всему, мы могли договориться. Черутти припарковался позади машины Рейвера. Несколько мальчишек отошли в сторону. Ребятня, как мухи, облепила нашу машину.

— Ты смотри, не подстрекай их к мятежу! О'кей?

Я вылез из фургона и подошел к Рейверу. С беззаботным видом.

— Как дела? — спросил я, не обращая внимания на окруживших нас ребят.

— Все спокойно. Скальп с меня они снимут еще не скоро. Я предупредил: первому, кто притронется к моим шинам, я их в глотку забью. Так ведь, приятель? — спросил он, обращаясь к наблюдавшему за ним высокому худому негру с надвинутой на самые уши антильской шапочке.

Тот не счел нужным ответить.

— Ладно, — сказал я Рейверу, — пошли.

— Подвал номер 488. Там сторож ждет. А я остаюсь здесь. Я предпочитаю послушать Халеда. Он мне очень нравится. Он меня удивлял, этот Рейвер. Он опровергал все мои представления об антильцах. Наверное, он понял это. Он показал на дом чуть ниже: — Видишь, вон там я родился. Здесь я у себя дома.

Мы выволокли из фургона Муррабеда. Черутти взял его под руку, чтобы толкать перед собой. Подошел высокий негр.

— Тебя-то за что легавые взяли? — спросил он Муррабеда, демонстративно не обращая внимания на нас.

— За одного педераста.

Шестеро парней преграждали вход в дом.

— Педераст — это мелочь, скажу я тебе. Сюда мы пришли обыскать его подвал. Там должно быть столько наркотиков, что можно посадить на иглу весь квартал. Тебе, наверно, это нравится. А нам нет. Совсем нет. Если ничего не найдем, завтра его выпустим.

Высокий негр кивнул. Парни расступились.

— Мы с тобой, — сказал он Муррабеду.

В подвале царил невообразимый бардак. Ящики, картонные коробки, какое-то шмотье, запасные части мопедов.

— Ты нам скажешь или мы будем искать?

Муррабед устало пожал плечами.

— Тут ничего нет. Ничего вы не найдете.

Это было сказано без уверенности. Он уже не хорохорился. Черутти и трое других полицейских начали обыск. В коридоре столпился народ. Мальчишки. И взрослые. Приперлись все жильцы дома. Регулярно гас свет, но кто-то снова нажимал на выключатель. В наших интересах, действительно, было наложить лапу на припрятанные наркотики.

— Нет здесь наркотиков, — повторил Муррабед. (Он сильно нервничал. Плечи у него поникли, и он опустил голову.) Они не здесь.

Наряд перестал искать. Я посмотрел на Муррабеда.

— Здесь их нет, — сказал он, снова чуть-чуть приободрившись.

— А где они? — спросил Черутти, подойдя к нему.

— Наверху. В газовой колонке.

— Пойдем туда? — спросил Черутти.

— Продолжайте искать, — ответил я.

Муррабед сорвался.

— Черт! Да нет здесь ничего, говорю я тебе. Они наверху. Я покажу.

— А здесь что-нибудь есть?

— Есть! — воскликнул Беро, показывая автомат «томпсона».

Он только что вскрыл один из ящиков. Целый арсенал. Стрелковое оружие всех видов. Патронов столько, что можно выдержать любую осаду. Это, действительно, крупная добыча.

Выйдя из машины, я проверил, не ждет ли меня кто-нибудь в боксерской перчатке. Но на самом деле я в это не верил. Они мне преподали хороший урок. Серьезные неприятности были отложены на потом. Если я не последую данным мне советам.

Мы снова отправили Муррабеда в камеру. Нашли около килограмма героина в пакетиках. Догадались, что есть и гашиш. И двенадцать тысяч франков. То, за что его можно было на какое-то время посадить. Хранение оружия сурово осложнит его дело. Тем более, что у меня появилась кое-какая мыслишка насчет будущего использования этого оружия. Муррабед теперь молчал как рыба. Он ограничился тем, что потребовал вызвать своего адвоката. На все наши вопросы он отвечал пожатием плеч. Но наглеца из себя он не корчил. Он серьезно влип. Он спрашивал себя, сумеют ли они вытащить его из этой передряги. «Они» — это те люди, что использовали его подвал для склада оружия. Те люди, что снабжали его наркотиками. Может быть, это одни и те же люди.

Первое, что я услышал, открыв дверь, был смех Онорины. Счастливый смех. Потом ее чудесный говор:

— Ну вот, наверно, мне везет, как в раю! Опять я выиграла!

Они были здесь все трое. На террасе Онорина, Мари-Лу и Бабетта играли в рами. Под музыку Петручани пел «Estate»[27]. Одну из своих первых песен. Не самую лучшую. Потом последовали другие записи, более совершенные. Но эта песня захлестывала слушателя искренностью чувств. Я перестал ставить эту пластинку с тех пор, как от меня ушла Роза.

— Я вам не помешаю, надеюсь, — подходя к столу, сказал я, несколько раздосадованный.

— Смотрите не сглазьте! Да! Я уже третью партию выиграла, — ответила Онорина, явно возбужденная.

Я каждую чмокнул в щечку, забрал со стола бутылку виски «лагавюлен», стоявшую между Мари-Лу и Бабеттой, и пошел на кухню за стаканом.

— Там, в глиняном горшке фаршированные перцы, — крикнула мне вслед Онорина. — Подогрейте, на слабом огне. Хорошо, тебе сдавать, Бабетта.

Я улыбнулся. Всего несколько дней назад это был холостяцкий дом, а теперь, без десяти двенадцать ночи, три женщины резались тут в рами! Все было прибрано. Ужин готов. Посуда вымыта. На террасе сушится выстиранное белье. Передо мной была воплощенная мечта каждого мужчины: мать, сестра, проститутка!

Я слышал, как они хихикают у меня за спиной. Казалось, их объединяло нежное согласие. Мое дурное настроение рассеялось так же быстро, как и возникло. Я был счастлив видеть их здесь. Любил их, всех троих. Жаль, что они не могут составить одну-единственную женщину, которую я мог бы полюбить.

— Ты играешь? — спросила меня Мари-Лу.

Глава десятая,

в которой взгляд другого — это смертоносное оружие

Онорина бесподобно готовила фаршированные перцы. «По-румынски», — объясняла она. Набив перцы начинкой из риса, сосисочного фарша и рубленой, хорошо просоленной и проперченной говядины, она укладывала их в глиняный горшок и заливала водой. Добавляла томатную пасту, тимьян, лавровый лист и садовый чабер. Ставила горшок на очень слабый огонь, не закрывая крышкой. Вкус получался дивный, особенно если в последний момент полить перцы столовой ложкой сметаны.

Я ел, наблюдая за их игрой в рами. Выигрывает тот, кому удается избавиться от всех своих карт.

Эта игра простая. Однако требует большой внимательности, если хочешь выиграть. Мари-Лу надеялась на случай и проигрывала. Борьба шла между Онориной и Бабеттой. Обе пристально следили за картами, которые сбрасывали. Но за Онориной стоял многодневный опыт игры в рами, и я, даже когда она удивлялась, если выигрывала партию, предсказывал ей успех. Она играла на выигрыш.

В какой-то момент мой взгляд упал на сохнущее белье. Среди моих рубашек, плавок и носков я заметил белые женские трусики и бюстгальтер. Я взглянул на Мари-Лу. Она была в одной из моих маек. Хлопчатобумажная ткань туго обтягивала груди. Мой взгляд скользнул по ее ногам, ляжкам. Задержался на заду. У меня встал, когда я сообразил, что под майкой она голая. Мари-Лу перехватила мой взгляд и разгадала мои мысли. Она послала мне восхитительную улыбку, подмигнула и, слегка смутившись, закинула ногу на ногу.

Следствием этого стали переглядывания. Бабетты с Мари-Лу. Бабетты со мной. Меня с Бабеттой, потом с Мари-Лу. Я почувствовал себя неловко и поднялся, чтобы пойти, принять душ. Даже под струями воды у меня все еще стоял.

Онорина ушла в половине первого. Она взяла пять партий. Бабетта четыре. Мари-Лу одну. Целуя меня, Онорина, вероятно, думала, что же я собираюсь делать с двумя женщинами у себя дома.

Мари-Лу объявила, что идет принять ванну. Я не сдержался и посмотрел ей вслед.

— Она, действительно, очень красивая, — сказала Бабетта.

Я кивнул в знак согласия.

— Ты тоже.

И это была правда. Бабетта забрала волосы на затылке конским хвостом. Ее глаза казались огромными, а рот еще больше. Несмотря на свои сорок, она могла, не стыдясь, соперничать со множеством хорошеньких девушек. Даже с Мари-Лу. Она была молода. Ее красота была броской, очевидной, красотой лучезарной Бабетты. «Радость жизни сохраняет красоту», — подумал я.

— Брось, — сказала она, показав кончик языка.

— Она тебе сказала?

— У нас было время на знакомство. Это ничего не меняет. У этой девицы есть голова на плечах. Ты поможешь ей избавиться от сутенера?

— Она тебя просила?

— Она вообще ничего не просила. Это я тебя спрашиваю.

— От сутенера не отделаешься, если только она сама не захочет завязать. Если у нее будет желание. И мужество. Это не так просто, ты знаешь. Девок держат крепко. (Я нес банальности. Мари-Лу была проститутка. Она нагрянула ко мне, потому что оказалась в безвыходном положении. Потому, что я не был мудаком. Потому, что я олицетворял собой безопасность. Дальше я не заглядывал. Только в завтрашний день, но это уже было много.) Я должен найти, где ей жить. Здесь она не может оставаться. У меня теперь небезопасно.

Воздух был мягкий, подобный пахнущему солью нежному дуновению. Мой взгляд был устремлен вдаль. Плеск волн шептал о счастье. Я пытался отогнать от себя нависшие угрозы. Я углубился в опасные зоны. Намного опаснее их делало то, что я не знал, откуда последуют удары.

— Я знаю, — сказала Бабетта.

— Ты все знаешь, — не без раздражения ответил я.

— Нет, не все. Лишь то, что надо, чтобы волноваться за тебя.

— Очень мило. Прости меня.

— А Мари-Лу, она только для этого?

Меня смущал этот разговор. Я стал агрессивным, сам того не желая.

— Ну что ты хочешь знать? Влюблен ли я в проститутку? Это фантазм всех мужчин. Любить шлюху. Вырвать ее из лап сутенера. Стать ее «котом». Держать ее при себе. Женщину-предмет… (На меня обрушилась усталость. Я чувствовал, что мои силы на исходе. Последние силы.) Я не знаю, где она, женщина моей жизни. Наверное, ее не существует на свете.

— У меня только студия. Ты знаешь.

— Не беспокойся. Я найду.

Бабетта достала из сумочки конверт, вскрыла и протянула мне фотографию.

— Я пришла для того, чтобы показать тебе вот это.

Несколько мужчин за столом в ресторане. Одного я знал. Это был Морван. Я проглотил слюну.

— Тот, кто справа, Жозеф Поли. Его распирает честолюбие. Он строит из себя преемника Дзукки. Один из убийц с площади Оперы — это, наверняка, Жозеф. Он друг Смуглого Джеки. В восемьдесят первом году он принимал участие в ограблении в Сен-Поль-де-Вансе. (Я вспомнил. Украли драгоценностей на семь миллионов франков. Смуглого Джеки задержали, но отпустили на свободу, поскольку главный свидетель отказался от своих показаний.) Тот, кто стоит, — продолжала Бабетта, — брат Жозефа Эмиль. Специализируется на рэкете, игральных автоматах и дискотеках. Несмотря на добродушный вид, гнусный тип.

— Они угощают Морвана?

— А слева Люк Веплер, — продолжала она, пропустив мимо ушей мой вопрос. — Он очень опасен.

От рассказа о нем у меня мороз побежал по спине. Веплер, родившийся в Алжире, совсем юным завербовался в парашютно-десантные войска и скоро стал активным членом ОАС[28]. В шестьдесят пятом году он оказывается в службе безопасности Тиксье-Виньянкура.

Неудача адвоката на выборах отвращает Веплера от официального экстремизма. Он снова возвращается в строй десантников. Потом служит наемником в Родезии, на Коморских островах, в Чаде. В семьдесят четвертом году он в Камбодже, в числе военных советников американцев, которые воевали с красными кхмерами. После этого он продолжал действовать в Анголе, Южной Африке, Бенине; в Ливане он в фалангах Бехира Жмайеля.

— Любопытный тип, — сказал я, мысленно представляя себе встречу с ним один на один.

— С девяностого года он активист Национального фронта. Это жертвы экономического кризиса. Безработные. Люди, разочаровавшиеся в социализме и коммунизме. С другой стороны, активные бойцы. Веплер занимался последними. Самыми решительными. Теми, кто пришел из Французского дела, или Фронта борьбы с коммунизмом. Их организуют в боевые ячейки. Эти люди готовы к драке. У Веплера репутация человека, который умеет воспитывать молодежь. Я хочу сказать, что ты ему либо подходишь, либо уходишь.

Я не отрываясь разглядывал фотографию. Я был словно загипнотизирован синим, напряженным, ледяным взглядом Веплера. С такими я сталкивался в Джибути. С хладнокровными специалистами по смерти. Шлюхами империализма. Его потерянными детьми. Заброшенными в мир и ненавидящими всех за то, что они «рогоносцы Истории», как выразился однажды Гарель, мой аджюдан — шеф.

Потом я рассмотрел на фото еще одного, мне знакомого. На заднем плане, справа за другим столом. Это был Красавчик Тони.

— Ты этого знаешь?

— Нет.

— А я познакомился с ним сегодня вечером.

Я рассказал Бабетте, как и почему я с ним встретился. Она недовольно поморщилась.

— Плохо дело. Фото было сделано во время обеда самых больших фанатиков. Они даже не входят в число активистов Национального фронта.

— Ты хочешь сказать, что братья Поли примкнули к фашистам?

Она пожала плечами.

— Они жрут вместе. Вместе веселятся. Поют фашистские песни. Как в Париже у Женни, ты знаешь. Это ничего не доказывает. Ясно одно — они должны обделать какое-то дельце. Братья Поли должны в нем свое получить. В противном случае я не понимаю, почему они вместе дохнут со скуки. Но связь есть. Это Морван. Его воспитал Веплер. В Алжире в 1-м полку парашютистов-десантников. После 68-го года Морван был активистом организации Фронта борьбы с коммунизмом, где стал руководителем боевой группы. Тогда-то он снова встретил Веплера, и они по-настоящему сдружились… — Она посмотрела на меня, улыбнулась и, уверенная в эффекте своих слов, прибавила: — А Морван женат на сестре братьев Поли.

Я присвистнул.

— У тебя еще много подобных сюрпризов?

— Батисти.

На фото он фигурировал на переднем плане. Но со спины. Я просто не обратил на него внимания.

— Батисти, — глупо повторил я. — Конечно. Он тоже повязан с ними?

— Его дочь Симона — жена Эмиля Поли.

— Значит, семья?

— Семья и прочие. Это и есть мафия. С Герини было точно так же. Дзукка был женат на двоюродной сестре Вольгро, Неаполитанца. Если в Марселе не будет семьи, все с треском развалится. Дзукка понимал это. Потому и примыкал к семье.

— «Nueva famiglia», — сказал я с горькой улыбкой. — Семья новая, а мерзости старые.

Снова пришла Мари-Лу, закутанная в большую махровую простыню. Мы почти забыли о ней. Ее появление стало порывом свежего воздуха. Она посмотрела на нас, как на заговорщиков, потом закурила, налила нам по приличной порции виски «лагавюлен» и опять удалилась в дом.

Вскоре до нас донеслись сначала звуки бандонеона Астора Пьяццоллы, затем саксафона Джерри Муллигэна. Один из самых прекрасных музыкальных дуэтов этих последних пятнадцати лет. «Буэнос-Айрес», «Двадцать лет спустя».

Передо мной оказался набор разрозненных фактов. Осталось только свести их воедино. Уго, Дзукку с Морваном. Аль Дакиля, его телохранителей и двух убийц с Морваном и Тони. Лейлу с Тони и двумя убийцами. Но все они не связывались друг с другом. Но куда девать Батисти?

— А это кто? — спросил я, показав на фото на очень изысканного мужчину, сидящего справа от Жозефа Поли.

— Не знаю.

— Где этот ресторан?

— На туристской базе Рестанк. При выезде из Экса, по дороге на Вовенарг.

У меня в голове мгновенно вспыхнули сигналы опасности. Сведения об Уго я перевел на Лейлу.

— Лейла! Ее труп мы нашли недалеко оттуда.

— Что она могла там делать?

— Этот же вопрос я задаю себе.

— Ты веришь в совпадения?

— Я не верю ни во что.

Я проводил Бабетту до ее машины, предварительно убедившись, что на улице не подстерегает никакая опасность. Никто не поехал за ней следом. Ни машина, ни мотоцикл. Снаружи я ждал еще несколько минут. Успокоившись, я вернулся в дом.

— Будь осторожен, — сказала она.

Она ласково погладила меня по затылку. Я обнял ее.

— Я уже не могу отступать, Бабетта. Не знаю, куда это меня заведет. Но я не отступлю. У меня в жизни никогда не было цели. Сейчас она у меня есть. Какая бы она ни была, но меня она устраивает.

Мне понравился блеск ее глаз, когда она оторвалась от меня.

— Единственная цель — это жить.

— Что я и говорю.

Теперь мне надо было противостоять Мари-Лу. Я надеялся, что Бабетта останется. Они могли бы спать в моей постели, а я на диване. Но Бабетта мне ответила, что я довольно высокого роста, чтобы спать на диване, даже в ее отсутствие.

Мари-Лу держала в руках фотографию.

— Кто они такие?

— Грязные сливки общества! И опасные, если хочешь знать.

— Ты займешься ими?

— Очень может быть.

Я взял у нее фотографию и еще раз рассмотрел ее. Она была сделана три месяца назад. По воскресеньям вечером «Рестанк» обычно закрыт. Бабетта получила фото от журналиста из «Меридиональ», приглашенного на праздник. Она попытается побольше разузнать о его участниках, а главное, о том, что там потихоньку затевали вместе братья Поли, Морван и Веплер.

Мари-Лу сидела на диване. Подобрав под себя ноги. Она подняла на меня глаза. Следы побоев почти исчезли.

— Ты хочешь, чтобы я ушла, да?

Я показал ей на бутылку виски «лагавюлен». Она кивнула в знак согласия. Я наполнил два стакана и один подал ей.

— Я не могу все тебе объяснить. Я влип в большую неприятность, Мари-Лу. Вчера вечером ты это поняла. Дела пойдут еще хуже. Находиться здесь станет опасно. Это крутые ребята, — закончил я, снова вспомнив о рожах Морвана и Веплера.

Она не сводила с меня глаз. Я очень сильно ее желал. Мне хотелось наброситься на Мари-Лу и взять ее прямо здесь, на полу. Это был простейший способ избежать разговора. Я не думал, что она тоже хотела, чтобы я набросился на нее.

— Я это поняла. А кто я для тебя?

— Шлюха… Которая мне очень нравится.

— Подлец!

Она швырнула в меня свой стакан. Я это предчувствовал и увернулся. Стакан разбился о плиточный пол. Мари-Лу застыла неподвижно.

— Хочешь другой стакан?

— Да, пожалуйста.

Я снова налил ей виски и сел рядом. Самое трудное осталось позади.

— Ты хочешь уйти от своего сутенера?

— Я не умею ничего делать.

— Я хотел, чтобы ты занялась чем-нибудь.

— Ах, вот как. Но чем? Пойти кассиршей в «Призюник», да?

— Почему бы и нет? Дочка моего сотрудника работает кассиршей. Она твоя ровесница или чуть постарше.

— Ты говоришь об аде!

— А трахаться с незнакомыми мужиками лучше?

Она молчала. Смотрела на дно своего стакана. Как в тот вечер, когда я подобрал ее в баре «О'Стоп».

— Ты уже думала об этом?

— В последнее время я не нарабатываю нужной суммы. Я больше не могу выносить… Чтобы меня драли все эти типы. Поэтому меня избили.

— Я считал, что из-за меня.

— Ты был только предлог.

Начался рассвет, когда мы закончили разговор. История Мари-Лу была историей всех Мари-Лу на свете. В мельчайших деталях. Начиная с того, что ее изнасиловал безработный папочка, пока мамочка вкалывала приходящей домработницей, чтобы прокормить семью. Братья, которым на тебя было плевать, потому что девчонка. Если только братья не узнают, что ты водишься с каким-нибудь белым или, что хуже, с арабом. По любому пустяку на тебя дождем сыпались пощечины. Потому что пощечины — это ругательства бедняка.

Мари-Лу убежала из дома в семнадцать лет, выйдя вечером из лицея. Ее школьный дружок струсил. Первый дальнобойщик, которого она встретила, ехал в Рим.

— Я все поняла лишь на обратном пути. Поняла, что я стану шлюхой. Он бросил меня в Лионе, дав пять франков. У него были жена и дети, которые его ждали. Он меня поимел не просто за деньги, все было по-хорошему, я его очень любила! Ведь он мог вышвырнуть меня без гроша. Он был первый, но не самый худший.

Все мужики, которых я встречала после него, тоже думали лишь об одном — получить свое удовольствие. Так продолжалось неделю. Для их куриных мозгов я была слишком красивая, чтобы быть честной женщиной. Наверно, их слегка пугало, что я такая соблазнительная. Или же они видели во мне шлюху, в которую я превращалась. Ты сам как думаешь?

— Я думаю, что взгляд других — это смертоносное оружие.

— Хорошо говоришь, — с усталым видом согласилась она. — Но ты же не полюбишь девку вроде меня, правда?

— Те, кого я любил, ушли.

— Но я-то могу остаться. Мне терять нечего.

Ее слова потрясли меня. Она была искренна. Она раскрывала свою душу. И она, Мари-Лу, приносила себя в жертву.

— Я не вынес бы любви женщины, которой нечего терять. Любить — это и есть возможность терять.

— Ты просто больной, Фабио. Ты ведь несчастен, да?

— Я этим не хвастаюсь!

Мой ответ вызвал у меня смех. Не у нее. Мари-Лу смотрела на меня, и мне показалось, будто в ее глазах я вижу грусть. Я не понял, кого она жалеет — себя или меня. Ее губы припали к моим губам. От нее пахло маслом из орехов акажу.

— Пойду спать, — сказала она. — Так лучше, да?

— Так лучше, — невольно повторил я, подумав, что уже слишком поздно, чтобы заниматься с нею любовью. И это заставило меня улыбнуться.

— Ты знаешь, — сказала она, встав с дивана, — на фото я узнала одного типа. (Она подобрала с пола фотографию и ткнула пальцем в человека, сидящего рядом с Тони.) Это мой сутенер. Рауль Фарж.

— Вот это да!

Даже наилучший из диванов всегда неудобен. На нем спишь только по принуждению. Потому, что кто-то другой занимает твою постель. Я не спал на моем диване с той последней ночи, которую в доме провела Роза.

Мы разговаривали и пили до рассвета с надеждой снова спасти нашу совместную жизнь. Предметом обсуждения не была наша любовь. Дело было в ней и во мне. Скорее во мне. Я отказывался удовлетворить ее настоящее желание — иметь ребенка. Но не мог привести ей никакого убедительного довода. Просто я был пленник моей жизни.

Клара, единственная женщина, которая от меня забеременела, — правда, невольно, — сделала аборт, не сказав мне об этом. «Ты человек ненадежный», — бросила она мне в лицо. Потом. Объясняя свое решение. Слишком много внимания я уделял женщинам. Я был неверен уже в одном взгляде. Они не могли мне доверять. Я был любовник. Никогда я не стану мужем. Тем более отцом. Конечно, это и положило конец нашим отношениям. Мысленно я убил в себе отца, который, однако, всего-навсего отдыхал после обеда.

Но я любил Розу. Любил ее ангельское личико, которое обрамляли волны вьющихся, каштановых, почти рыжих, волос. У нее была обезоруживающая улыбка, чудесная, но почти всегда чуть печальная. Именно эта улыбка сразу меня покорила. Сегодня я мог думать о Розе, не испытывая боли. Она стала для меня не безразличной, но нереальной. Мне понадобилось много времени, чтобы отвыкнуть от нее. От ее тела. Когда мы жили вместе, мне стоило только закрыть глаза, чтобы начать ее желать. Меня беспрестанно преследовали ее образы. Часто я задавался вопросом, возродится ли это желание, если она внезапно, без предупреждения, вновь возникнет в моей жизни. Я по-прежнему не знал ответа на этот вопрос.

Нет, я знал с тех пор, как переспал с Лолой. Если ты полюбил Лолу, то уже не мог опомниться. И дело было не в красоте. У Розы было прекрасное тело, роскошное, изящно очерченные формы. Все в ней дышало чувственностью. Малейший жест. Лола была тоньше, стройнее. Какая-то воздушная, даже в походке. Она вызывала в памяти Градиву с фресок Помпеи. Она ходила, едва касаясь земли, как будто не ступала на нее. Любить Лолу означало дать увлечь себя в ее странствия. Она вызывала восторг. И если ты кончал, то возникало ощущение, будто ты не потерял ничего, а обрел.

Именно это я ощущал, даже если последующие мгновения я все портил. Однажды вечером, у меня в Гуд, Маню заметил: «Черт, почему, когда переживаешь оргазм, это длится так недолго!». Мы не знали, чем это объяснить. С Лолой ты переживал и посленаслаждение.

С тех пор я жил в этом «после». У меня было лишь одно желание — снова найти ее, снова ее увидеть. Хотя три месяца я отказывался это допускать. Хотя я не строил иллюзий. Мое тело еще обжигали пальцы Лолы. На моей щеке по-прежнему горел стыд от ее пощечины. После Лолы я смог найти лишь Мари-Лу. Я наслаждался с ней так, будто гибнул от отчаяния. В конце концов к шлюхам приходишь от отчаяния. Но Мари-Лу заслуживала большего.

Я повернулся на другой бок. Я чувствовал, что заснуть мне не удастся. Во мне жила страсть, непреходящая, вновь обрести Лолу. Желание, подавленное, переспать с Мари-Лу. Но как в этой истории оказался ее сутенер? Смерть Лейлы была подобна камню, брошенному в пруд. По воде пошли круги, в которых вращались полицейские, бандиты, фашисты. А теперь еще Рауль Фарж, который хранил в подвале Муррабеда достаточно оружия, чтобы взять Французский банк.

Черт! Для чего предназначалось все это оружие? У меня в мозгу промелькнула интересная догадка, но последний глоток виски «лагавюлен» положил конец моим размышлениям. Я не успел даже взглянуть на часы. Когда зазвонил будильник, мне показалось, что я глаз не сомкнул.

Мари-Лу, наверное, всю ночь сражалась с чудовищами-призраками. Подушки были скомканы и простыни смяты, от того, что их слишком часто теребили. Она спала поверх одеяла, на животе, повернув набок голову. Я не видел ее лица. Передо мной было только ее тело. Я выглядел по-идиотски с кофейными чашками и круассанами.

Я плавал добрых полчаса. За это время можно было изрыгнуть все сигареты мира и почувствовать, как мышцы моего тела напрягаются так, что готовы лопнуть. Я плыл прямо вперед, за дамбу. Без удовольствия. С яростью. Я остановился, когда у меня подвело живот. Воспоминание о боли сменилось страхом. Паническим страхом. На какую-то секунду мне почудилось, будто я сейчас утону.

Лишь под душем, под струями воды, я вновь почувствовал облегчение. Выпил стакан апельсинового сока, потом вышел за круассанами. Я сделал остановку у Фонфона, чтобы за чашкой кофе полистать газету. Вопреки требованию некоторых посетителей, здесь всегда можно было получить только «Провансель» и «Марсейез». Но не «Меридиональ». Фонфон заслуживал моего постоянства.

Прошлой ночью прошла крупная облава. Ее проводили несколько полицейских бригад, в том числе и бригада Оша. Плановая облава по правилу «тройки»: бары, бордели, ночные кабаки. Под нее попадали все опасные места: площадь Экса, бульвар Бельсюнс, площадь Оперы, бульвар Жюльен, Ля Плэн и даже площадь Тиаре. Задержали более шестидесяти человек, исключительно арабов, у которых были не в порядке документы. Несколько проституток. Несколько хулиганов. Но крупных бандитов не взяли. Не попался ни один, даже мелкий бандит. Комиссары полиции, принимавшие участие в облаве, отказывались от комментариев, но журналист давал понять, что подобная операция может повториться. Необходимо было «оздоровить» ночную жизнь Марселя.

Для умеющего читать между строк ситуация складывалась ясная. В марсельской бандитской верхушке больше не было признанного главаря. Дзукка был убит, Аль Дакиль последовал за ним в страну негодяев. Полиция наводнила город, и на старт вышла бригада Оша. Ош хотел знать, с кем он теперь имеет дело. Отдаю руку на отсечение, думал я, что все возьмет под контроль Жозеф Поли. От этого мне стало не по себе. Его взлет обеспечивала группа экстремистов. Политик мог бы поставить на эту карту свое будущее. Уго, теперь я был уверен в этом, оказался орудием в лапах дьявола.

— Я не сплю, — сказала Мари-Лу в тот момент, когда я снова возник с кофе и круассанами.

Она прикрылась простыней. У нее было усталое лицо, и я предположил, что она, как и я, спала плохо. Я сел на край постели, поставил рядом с ней поднос и поцеловал ее в лоб.

— Все в порядке?

— Очень мило, — сказала она, посмотрев на поднос. — Мне впервые подают завтрак в постель.

Я не ответил. Мы пили кофе молча. Я смотрел, как она ест. Голова у нее была опущена. Я протянул ей сигарету. Наши глаза встретились. Глаза у нее были печальные. Я вложил в свой взгляд всю возможную нежность.

— Ночью ты должен был заняться со мной любовью. Это мне помогло бы.

— Я не мог.

— Мне необходимо знать, любишь ли ты меня. Если я хочу покончить с прошлым. Иначе я не смогу.

— Сможешь.

— Ты меня не любишь, да?

— Нет, я тебя люблю.

— Тогда почему ты не трахнул меня, как любую другую бабу?

— Я не мог.

— Чего ты не можешь?

Резким движением ее рука проскользнула мне между ног. Она схватила мой член и сжала его поверх полотняных брюк. Сжала сильно. При этом она по-прежнему смотрела мне прямо в глаза.

— Прекрати! — сказал я, не двигаясь.

— Ты хочешь сказать, что ты «этого» не можешь? (Она выпустила мой член, но ее рука, все такая же проворная, вцепилась мне в волосы.) Или ты не можешь здесь? В голове.

— Да, это так. Ты больше не должна быть шлюхой.

— Я перестала ею быть, дурак! — закричала она. — Перестала. В моей жалкой головенке. Придя к тебе. К тебе домой! Ты ничего не замечаешь?! Ты слепой? Если ты ничего не видишь, никто ничего не заметит. Я навсегда останусь шлюхой. — Она обняла меня за шею и захныкала: — Люби меня, Фабио. Возьми меня. Всего разочек. Но люби меня, как любую другую женщину.

Она замолчала. Мои губы припали к ее рту. Мой язык обрел на ее языке слова, которые никогда не будут сказаны. Поднос с грохотом упал. Я услышал звон разбивающихся о плиточный пол чашек. Я почувствовал, что ее ноги впились мне в спину. Я едва не кончил, войдя в нее. Ее лоно было такое же нежное, как и слезы, текущие по ее щекам.

Мы с ней занимались любовью словно в первый раз. Стыдливо. Страстно. Но без задних мыслей. Круги у нее под глазами исчезли. Я откинулся на бок. Она бросила на меня быстрый взгляд и явно хотела что-то сказать. Вместо этого Мари-Лу мне улыбнулась. Ее улыбка была исполнена такой нежности, что я тоже не нашелся, что сказать. Так мы и лежали, безмолвные, с мечтательными глазами. Мы уже устремлялись, каждый в отдельности, на поиски возможного счастья. Когда я ее покинул, она уже не была шлюхой. Ну, а я по-прежнему оставался только дерьмовым легавым.

И не было никакого сомнения, что за дверью меня ждало лишь одно: гнусность мира.

Глава одиннадцатая,

в которой все происходит так, как и должно происходить

Судя по физиономии Пероля, в воздухе витали неприятности. Но я был готов к самому худшему.

— Патрон хочет тебя видеть.

Настоящее событие! Мой руководитель не вызывал меня к себе два года. С того дня, года Кадер и Дрисс вызвали беспорядки. Варунян послал в «Меридиональ» письмо. Он рассказывал о себе, о том, как арабы не дают житья его торговле, о постоянных кражах, но события излагал по-своему. Закон, писал он в заключение, на стороне арабов. Суд — это их суд. Франция капитулирует перед нашествием арабов потому, что полиция заодно с ними. Письмо он заканчивал одним лозунгом Национального фронта: «Любите Францию или уезжайте!».

Ладно, письмо не имело резонанса. Я обвиняю»[29]. Но комиссариат сектора, который не мог допустить, чтобы посягали на его права, разродился рапортом, обвиняющим мою работу. Особенно досталось мне. Все признавали, что моя группа отлично обеспечивала порядок в общественных местах. Но они упрекали меня в том, что внутри кварталов я действую недостаточно жестко. Что слишком много разговариваю с преступниками, в основном с иммигрантами, и с цыганами. Прилагался список всех случаев, в которых я не принимал никаких мер, чему они были свидетелями.

Я заслужил право получить нагоняй. Сначала от моего начальника. Затем от префекта полиции. Моя задача заключалась не в том, чтобы понимать, а в том, чтобы пресекать. Я на службе для того, чтобы устанавливать порядок. Осуществлять правосудие — прерогатива судей. В деле, которое делает честь газете «Меридиональ», я оказался не на высоте моей миссии.

Префект далее перешел к тому, что, по общему мнению, стало оскорблением всей полиции: к моим встречам с Сержем, уличным организатором досуга. С Сержем мы познакомились однажды вечером в комиссариате. Его, вместе с пятнадцатью мальчишками, забрали на автостоянке в Симиане. Обычное дело: К7, включенный на полную громкость, крики, смех, треск мопедов… Он был с ними, да еще пиво пил. У этого мудака даже не было при себе документов!

Сержу было смешно. Он выглядел как слегка постаревший подросток. И одевался соответственно. Мы ему сказали, что он главарь банды. Он лишь спросил, куда он может пойти с ребятами, чтобы пошуметь, никому не мешая. Это звучало вызывающе, учитывая, что во всей округе ничего, кроме жилых домов и автостоянок, не было. Правда, эти ребята тоже не были пай-мальчиками. Пятеро из них уже попадались за вырывание сумок у прохожих и другие нарушения.

— Ведь это мы будем оплачивать твою пенсию! Поэтому заткнись! — орал Малик на Бабара, одного из самых пожилых полицейских в комиссариате.

Я знал этого Малика. Пятнадцать лет, а в его активе четыре угнанных машины. «Мы уже не знаем, что с ним делать, — заявил заместитель прокурора. — Все решения о создании новых рабочих мест не выполнены». Когда мы с ним разобрались, Малик вернулся в свой квартал. Здесь он был дома. Он подружился с Сержем. Потому что с ним можно было хотя бы поговорить.

— Черт! Ведь это правда! — воскликнул он, заметив меня. — Мы же платим!

— Умолкни! — сказал я.

Бабар был славный малый. Но сейчас мы переживали период, когда требовалось «выкладываться» по максимуму, чтобы выполнять разнарядку по задержаниям. Сто человек в месяц. Иначе прощай финансирование и штатное расписание.

Мы с Сержем понравились друг другу. В нем было довольно много от «кюре», чтобы мы с ним стали друзьями, но мне очень нравились его мужество и его любовь к ребятне. В Серже жила убежденность. Стойкий моральный дух. Городской моральный дух, подчеркивал он. Потом мы регулярно встречались в «Мустье», кафе в Эстак, недалеко от пляжа. Мы болтали обо всем. Он был связан с социальными помощницами. Серж помог мне многое понять. Часто, если мы задерживали мальчишку за ничтожное правонарушение, я вызывал его в комиссариат даже раньше родителей.

Серж был переведен на другую работу после встречи с моими начальниками. Но не было ли это решение принято заранее? Серж разослал в газеты открытое письмо «Вулкан в разрезе». Скрытый призыв понять молодежь из рабочих кварталов. «На этих углях, пламя из которых способен раздуть малейший ветерок, пожарные и поджигатели отныне состязаются в беге на короткие дистанции». Никто письмо не опубликовал. Журналисты, пишущие в рубрике «Происшествия», предпочитали сохранять хорошие отношения с полицейскими. Последние снабжали их информацией.

Сержа я больше не видел. Я его скомпрометировал. Сотрудничеством с ним. Полицейские, организаторы досуга, социальные помощницы — это разная работа. Все они не могли работать вместе. «Мы не социальные помощницы! — орал префект полиции. — Профилактика преступности, устрашение, благодаря нашему присутствию и общению с ними, даже разделение города на участки, поставленные под надзор полиции, — это все чепуха! Понимаете вы, это Монтале!» Я понимал. Мы предпочитали дуть на угли. С политической точки зрения, сегодня так было выгоднее. Мой начальник был раздавлен. Всю его службу задвинули куда-то в недра префектуры полиции. За нами оставили только дежурство и наблюдение за Северными кварталами.

Но с Муррабедом я играл на своем поле. Банальная история о драке хулигана с педерастом никого не интересовала. Мой рапорт еще не был составлен, и поэтому в префектуре ничего не знали о нашей прогулке вчера вечером. О наркотиках, об оружии. О нашей военной добыче. Я догадывался, кому предназначалось это оружие. Мне вспомнилась служебная записка, одна из многих. В ней сообщалось о появлении в пригородах городов вооруженных банд. Париж, Кретей, Рюэй-Мальмэзон, Сартрувиль, Во-ан-Велен… При каждой вспышке гнева в рабочем пригороде внезапно появлялись эти «коммандос». Лица обвязаны платками, кожаные куртки вывернуты наизнанку. Все с оружием. Я не помнил где, но был убит один жандарм. Из этого же оружия — «кольт» калибра 11.45 мм — застрелили владельца ресторана в Гренобле.

Эта информация не сможет ускользнуть от моих коллег. Ни от Лубэ, тем более от Оша. Как только я ее выдам, на нее набросятся другие бригады и нас отстранят от расследования. Обычное дело. Я решил как можно дольше оттягивать этот момент. Умолчать об обыске в подвале, а главное — вообще не упоминать о Рауле Фарже. Одному мне было известно о его связях с Морваном и Тони.

Пришел с кофе Черутти. Я вытащил клочок бумаги, на котором Мари-Лу на скорую руку записала телефон Фаржа и его возможный адрес, где-то на шоссе в Монтоливье. Я подал его Черутти.

— Проверь, совпадают ли телефон и адрес. И смотайся туда с несколькими парнями. Там ты найдешь Фаржа. Он, наверно, не из тех, кто рано встает.

Они ошарашенно уставились на меня.

— Откуда ты это взял?

— У одного осведомителя. Фарж должен быть здесь до обеда, — сказал я Черутти. — Проверь, зарегистрирован ли он у нас. Когда мы получим его показания, устроим ему очную ставку с Муррабедом. А ты, Пероль, заставишь этого негодяя рассказать о наркоте и оружии. Особенно об оружии. Кто поставщик и все прочее. Скажи ему, что мы взяли Фаржа. Пошли кого-нибудь заняться оружием. Опись мне тоже нужна в полдень. Ах да! Я еще хочу перечень всех пушек, из которых убивали в последние три месяца. (Они обалдевали все больше.) Это гонка на скорость, ребята. Скоро у нас здесь будет полно народу. Поэтому, пошевеливайтесь! Ладно, покидаю вас не потому, что мне надоело ваше общество, а потому, что меня «бог» ждет!

Я чувствовал себя свежим и бодрым.

Божий суд слеп, это всем известно. Мой начальник церемониться не стал. «Войдите!» — крикнул он. Это было не приглашение, а приказ. Он не встал. Не подал мне руки, даже не поздоровался. Я стоял, как плохой ученик.

— Что это за история с… — он заглянул в карточку, — с Муррабедом. Насером Муррабедом?

— Драка. Обычная драка между хулиганами.

— И вы сажаете людей за это?

— Поступила жалоба.

— Жалобами у нас вся антресоль забита. Насколько мне известно, человека не убили. (Я утвердительно кивнул.) И, по-моему, я еще не читал ваш рапорт.

— Я его готовлю.

Он посмотрел на часы.

— Прошло ровно двадцать шесть часов и пятнадцать минут, как вы задержали этого хулигана, а вы мне говорите, что ваш рапорт еще не готов. И это по поводу простой драки?

— Я хотел проверить кое-что. Муррабеда задерживают не в первый раз. Это рецидивист.

Он оглядел меня с ног до головы. Я был плохой ученик. Худший в классе. Его презрительный взгляд не произвел на меня никакого впечатления. Я к этому привык с начальной школы. Драчун, крикун, наглец. Мне в избытке досталось головомоек и нотаций, когда только я стоял в классе посреди сидящих учеников. Я выдержал его взгляд, не вынимая рук из карманов джинсов.

— Рецидивист. Я скорее полагаю, что вы просто преследуете этого… (Он снова заглянул в карточку.)… Насера Муррабеда. Такого же мнения и его адвокат.

Он набрал очко. Я не знал, что адвокат уже в курсе дела. Известно ли это Перолю? Начальник заработал второе очко, когда по переговорному устройству пригласил мэтра Эрика Брюнеля.

Эта фамилия что-то смутно мне напоминала. Но я не успел над этим подумать. Человека, вошедшего в кабинет, я, не далее как сегодня ночью, видел на фотографии в обществе братьев Поли, Веплера и Морвана. Мое сердце забилось. Круг замкнулся, и я, действительно, попал в дерьмовое положение. «Полный Хеопс», — говорят рэперы из группы IAM. Сплошной бардак. Мне оставалось только надеяться, что Пероль и Черутти быстро управятся со своими заданиями. Мне нужно выиграть время. Продержаться до полудня.

Начальник встал и обогнул письменный стол, чтобы приветствовать Эрика Брюнеля. Адвокат, в двубортном костюме из темно-синего льняного полотна, выглядел столь же безукоризненно, как и на фотографии. Вопреки тому, что температура воздуха на улице достигала 30 или 35 градусов тепла. Он явно был не из тех людей, что быстро потеют! Начальник указал ему на кресло. Меня он не представил. Наверное, они говорили обо мне раньше.

Я продолжал стоять, но поскольку меня ни о чем не спрашивали, закурил и ждал.

— Я уже извещал полицию по телефону, — уточнил Брюнель, — что нахожу по меньшей мере странным, что моего клиента, задержанного вчера утром за драку, лишили права (он сделал ударение на этом слове) вызвать своего адвоката.

— Закон мне это позволяет, — возразил я.

— Закон не позволяет вам жестоко обращаться с задержанным. А именно этим вы и занимаетесь. Уже несколько месяцев.

— Муррабед — один из крупнейших наркодилеров в Северных кварталах.

— Что вы говорите! Против него нет никаких улик. Вы уже направляли это дело судье. Напрасно. Вас ждет разочарование. Вы преследуете его из самолюбия. Что касается вашей, так называемой драки, то я провел свое маленькое расследование. Несколько свидетелей утверждают, что этот жалобщик жалкий гомосексуалист-наркоман, напал на моего клиента, когда тот выходил из бара.

Я чувствовал, что сейчас будет произнесена защитительная речь. И хотел ее не допустить.

— Продолжайте, мэтр, — сказал патрон, взмахом руки приказав мне молчать.

Я стряхнул пепел сигареты на пол.

Мы получили возможность узнать о несчастном детстве его «клиента». Брюнель вел дела Муррабеда уже почти год. Такие дети заслуживали удачи. Адвокат защищал многих «клиентов», проходивших по аналогичным делам. Арабов, вроде Муррабеда, и еще нескольких типов с вполне французскими фамилиями. У присяжных, наверняка, будут слезы на глазах.

И полилась защитительная речь…

— В четырнадцать лет мой подзащитный покидает дом отца. Там ему больше не было места. Он будет жить на улице. Очень скоро он научится в одиночку справляться с трудностями, рассчитывать только на себя. А также драться. Драться жестоко, чтобы выжить. Вот в каком отчаянном положении он будет взрослеть…

«Если так и дальше пойдет, — подумал я, — мне не сдержаться. Я накинусь на Брюнеля и заткну ему глотку его картой члена Национального фронта!» Но время шло, и я, благодаря этой пустой болтовне, выигрывал время. Брюнель продолжал. Теперь он распространялся о будущем. Разглагольствовал о труде, семье, родине.

— Ее зовут Жослин. Она из того же квартала. Из Брикард. Но у нее настоящая семья. Ее отец — рабочий на цементном заводе Лафаржа. Мать — уборщица в больнице. Жослин была прилежной, примерной лицеисткой. Сейчас она учится на парикмахершу. Вот такая у него невеста. Она его любит и помогает ему. Она станет матерью, которую он не знал. Женой, о которой он мечтает. Вместе они снимут квартиру. Вместе создадут райский уголок. «Да, да, месье!» — воскликнул он, заметив мою насмешливую улыбку.

Я не мог не усмехнуться. Это было слишком. Муррабед в домашних тапочках. У телевизора. С тремя сопляками на коленях. Муррабед — счастливый чернорабочий!

— Вы знаете, — сказал Брюнель, призывая в свидетели моего начальника, — о чем однажды рассказал мне этот молодой человек, этот преступник? Знаешь, — сказал он мне, — позднее мы с женой будем жить в доме, где у входа будет мраморная табличка с позолоченной буквой «Р». «Р» — первая буква в слове «резиденция», в домах, какие существуют в Сен-Трон, Сен-Марсель и в Гавотт. Вот его мечта!

Перебраться из Северных кварталов в Восточный квартал. Фантастический социальный взлет!

— Я сейчас вам скажу, о чем он мечтает, ваш Муррабед, — перебил я адвоката. Потому что меня от его болтовни тошнило. — Он мечтает о драках и деньгах. Он мечтает о шикарной тачке, роскошном костюме и деньгах. Он мечтает стать таким, как вы. Но он не способен, как вы, торговать болтовней. У него только наркота. Которой его снабжают хорошо упакованные дяди, вроде вас.

— Монтале! — заорал патрон.

— Хватит! — заорал я в ответ. — Я не знаю, где в тот вечер была его невеста. Я могу сказать лишь одно: он был занят тем, что трахал шестнадцатилетнюю бегляночку! Поле того, как разбил голову парню лишь за то, что у него волосы чуть длиннее. И для верности они взялись за дело втроем. А то вдруг… гомосексуалист, как вы говорите, умеет драться. Лично я против Муррабеда ничего не имею, но мне было бы очень приятно, если бы его уделал педик!

И я ногой раздавил на полу сигарету. Брюнель остался невозмутим. Еле заметно улыбался одними губами. Мысленно он меня уже «заказал». Он уже видел, как его кореша приканчивают меня. Забивают мне кляп. Стреляют в голову. Он поправил и без того безупречный узел галстука и встал с искренне удрученным видом.

— Принимая во внимание подобные суждения, месье… (Мой патрон встал одновременно с ним. Тоже шокированный моими словами.) Я требую, чтобы мой клиент был освобожден немедленно.

— Вы разрешите, — сказал я, сняв трубку с телефона на письменном столе. — Последнее уточнение.

Было семь минут первого. К телефону подошел Пероль.

— Полный порядок, — сказал он. И коротко обо всем рассказал.

Я повернулся к Брюнелю.

— Вашему клиенту будут предъявлены обвинения, — объявил я ему. — В нанесении побоев. В совращении малолетней. В сокрытии наркотиков и хранении оружия. По крайней мере, один из этих пистолетов использовался при убийстве одной девушки, Лейлы Лаарби. Этим делом занимается комиссар Лубэ. Одного из соучастников сейчас допрашивают. Это Рауль Фарж. Сутенер. Надеюсь, мэтр, что он не является еще одним вашим клиентом.

Мне удалось сдержать улыбку.

Я позвонил Мари-Лу. Она загорала на солнце, на террасе. Мне привиделось ее тело. Черные, которые загорают, это всегда меня удивляло. Я не понимал разницу между нами. Они, похоже, понимали. Я сообщил ей хорошую новость. Фарж у меня в комиссариате и выйдет оттуда нескоро. Она может брать такси и ехать за своими вещами.

— Я буду там через полтора часа, — сказал я.

Мы решили, что она уедет сегодня утром, после того, как, смеясь, подобрали разбитые чашки и снова выпили кофе на террасе вместе с Онориной. Мари-Лу заедет к себе за вещами и на какое-то время поселится в деревне. Сестра Онорины жила в Сен-Канна, деревушке в двадцати километрах от Экса, по дороге на Авиньон. Вместе с мужем она обрабатывала маленький участок земли. Небольшой виноградник, несколько вишневых и абрикосовых деревьев. Они были далеко не молоды. Они готовы принять на лето Мари-Лу. Онорина радовалась, что смогла оказать мне эту услугу. Ей, как и мне, Мари-Лу очень нравилась.

— Вот и ладно! — подмигивала она мне. — Ведь у вас найдется часик-другой, чтобы съездить ее проведать, а? Это же не у черта на куличках!

— Вместе с вами, Онорина.

— Э, голубчик мой, я уже не в том возрасте, чтобы играть в дуэнью.

Мы рассмеялись. Надо бы мне найти время, чтобы признаться ей, что мое сердце занято. Я спрашивал себя, понравится ли ей Лола. Но я чувствовал себя с Онориной, как с матерью. Говорить с матерью о девушках я просто не мог. Единственный раз я осмелился на это, когда мне исполнилось четырнадцать лет. Я сказал ей, что мне нравится Желу, что она чертовски красивая. И получил пощечину. Первую в жизни. Онорина, наверное, отреагировала бы так же. У нас с кузинами не шутят.

Мари-Лу подвергалась меньшей опасности, поскольку Фаржа мы взяли. Но у ее дома должен прятаться какой-нибудь тип. Он ничего не сделает, не связавшись с Фаржем, но я предпочитал находиться там. Фарж полностью все отрицал. Кроме одного неопровержимого факта. Он признавал, что был нанимателем двухкомнатной квартиры, в которой обитал Муррабед. Но этот квартал он терпеть не мог. Сплошные арабы и негры. Поэтому он послал уведомление об отказе от квартиры в Управление муниципальных жилых домов. Разумеется, мы не нашли даже следа этого заказного письма. Но этот аргумент позволял Фаржу утверждать, будто он не знаком с Муррабедом. «Это скваттер, — без конца повторял он. — Они приходят туда колоться! Только на это они и способны! Да еще насиловать наших женщин». Услышав эти слова, я чуть было не врезал ему по роже. Вспомнив о Лейле. О двух убийствах. О Тони.

— Скажешь это еще раз, — предупредил я, — и я тебе яйца оторву.

В картотеке на него ничего не было. Невинный младенец, этот Фарж. Как и Тони, его позаботились сделать чистеньким. Что-нибудь найдется, чтобы заставить его признаться, откуда поступило оружие. Мы, может быть, и не найдем, но Лубэ отыщет. Я был готов отдать ему Фаржа. Я зашел к нему с пистолетом «астра спесьяль» в кармане. Рассказал ему о моих находках у Муррабеда. Он посмотрел пушку, положенную перед ним на стол.

— Третий по-прежнему неизвестно где. Поэтому, если у тебя есть время…

— Ты упорный, — сказал он, слегка улыбнувшись.

— Мне повезло.

То, что я сбагрил Лубэ Фаржа, меня вполне устраивало. На мне не будет висеть Ош. И Морван тоже. Лубэ уважали куда больше, чем меня. Он не любил, чтобы ему мешали в его расследованиях. Свою работу он сделает до конца.

Я ему ничего не сказал о Тони. Он вел такси. Это еще не делало Тони ни убийцей, ни насильником. В лучшем случае ему придется отвечать за связь с двумя убийцами. Поскольку они оба мертвы, Тони может наплести что угодно. У меня была лишь уверенность, что Тони убийца, но не было доказательств, я предпочитал идти впереди всех на целый корпус.

— Вы довольны, да, что арабы в списке ваших побед? — в приступе ярости выкрикнул «скваттер» Муррабед.

— Дело не в арабах. А в тебе.

Я ему сообщил, что встречался с его адвокатом, но, к сожалению, тот сейчас ничего не может для него сделать. Из злости я прибавил, что, если он хочет, то я могу позвонить его невесте.

— Твой адвокат очень хорошо отзывался о Жослин. Ну а женитьбе, по-моему, хана!

Глаза у него потускнели. Из-за пелены невозможных слез. Он стал воплощением отчаянья и подавленности. Ненависть исчезла. Но она снова вернется. После многих лет тюрьмы. И гораздо более сильная.

Он наконец сломался. От угроз, обманов. И от пощечин. Фарж снабжал его наркотиками и регулярно приносил различное оружие. Оно поступало уже полгода. Его работа состояла в том, чтобы сбывать оружие нескольким корешам, по-настоящему крепким парням. Но сам он оружием не баловался. Он находил клиентов, и все. И брал себе маленькие комиссионные. Это Фарж держал лавочку. Вместе с другим типом. Высокий, здоровый тип. С очень коротко подстриженными волосами. С голубыми, как сталь, глазами. Это был Веплер.

— Я могу получить приличные шмотки?

Муррабеда было почти жалко. Майка была в разводах пота, а трусы украшали желтые пятна от мочи. Но я не испытывал к нему жалости. Он уже давно переступил последнюю черту. И личная его жизнь ничего не объясняла. Звонить Жослин труда не стоило. Она вышла замуж за какого-то жалкого почтового служащего. Она была просто стерва. А педерастом оказался не кто иной, как его брат.

У Мари-Лу нас никто не ждал. В однокомнатной квартирке ничего не тронули. Мари-Лу быстро сложила вещи. Торопилась убраться отсюда. Как будто в отпуск уезжала.

Я понес чемоданы к ее машине, белой «фиесте», припаркованной наверху улицы Эстель. Мари-Лу укладывала в последнюю сумку вещи, которые были особенно ей дороги. Это был не отпуск, а настоящий отъезд. Я пошел вверх по улице. Мотоцикл, «ямаха-1100», остановился перед мостом, перекинутым через бульвар Льето. Мари-Лу жила за мостом. В доме, прилепившемся к лестницам, что вели вверх, к бульвару Жюльен. На мотоцикле сидели двое. Человек с заднего сиденья слез. Высокий блондин, сплошь из одних мускулов. Он поигрывал бицепсами так, что рукава его майки могли вот-вот лопнуть. Малый настоящий Атлет. Я пошел за ним.

Мари-Лу вышла. Атлет пошел прямо на нее. Схватил ее за руку. Она стала вырываться, потом заметила меня.

— В чем проблема?

Атлет обернулся. Готовый с ходу мне врезать. Но отпрянул назад. С точки зрения физической силы я не мог произвести на него такое впечатление. Нет, дело было в другом. И я сообразил. Это же мой друг — боксер.

— Я тебе задал вопрос.

— Ты кто такой?

— Я и забыл, что в ту ночь мы с тобой не познакомились.

Я распахнул пиджак. Он увидел кобуру и мою пушку. Перед уходом из комиссариата я пристегнул кобуру, проверил свой пистолет и зарядил его. Под встревоженным взглядом Пероля.

— Нам надо с тобой поговорить.

— Потом.

— Сегодня вечером.

— Я тебе обещаю. Но сейчас у меня срочная встреча. С одной девкой Фаржа. Она — источник информации.

Пероль ничего не ответил. В его глазах я был совершенно необычным полицейским. И, наверняка, чокнутым. То, что мы должны с ним поговорить, становилось необходимостью. Взяв Муррабеда, мы провалились в помойную яму.

— Положи руки на стену и раздвинь ноги, — приказал я Атлету.

Послышался треск отъезжающего мотоцикла. Я приблизился к Атлету и избавил его от бумажника, торчащего из заднего кармана джинсов. Я не мог поверить в то, что они избили меня просто так, из-за Мари-Лу.

— Твой дружок Фарж сидит в камере. А ты зачем приходил в тот вечер?

Он пожал плечами. Все его мускулы задвигались, и я невольно попятился назад. Этот громила мог уложить меня одним щелчком.

— У него и спроси!

На самом деле Атлет мне не верил. И я его ничуть не пугал. В одиночку мне его взять не удастся. Даже с помощью моей пушки. Он ждал только подходящего момента. Я приставил ствол пистолета к его затылку. Глазами я следил за редкими прохожими. Никто не останавливался. Стоило бросить на них взгляд, и они разбегались.

— Мне что делать? — спросила Мари-Лу у меня за спиной.

— Иди в машину.

Прошла целая вечность. В конечном счете произошло то, на что я надеялся. С бульвара Льето послышалась полицейская сирена. Она приближалась. Остались еще настоящие граждане. Приехали трое полицейских. Я показал им свое удостоверение. Я был далеко от своего участка, но сейчас было не до церемоний.

— Он приставал к молодой женщине. Заберите его за нанесение оскорбления офицеру полиции. Вы сдадите его инспектору Перолю. Он сумеет с ним разобраться. А мы с тобой скоро снова увидимся.

Мари-Лу ждала, прислонившись спиной к капоту «фиесты». Курила. Некоторые мужчины, проходя мимо, оборачивались, чтобы ею полюбоваться. Но она, казалось, никого не замечала. Даже не чувствовала на себе мужских глаз. У нее был такой взгляд, какой я впервые заметил сегодня утром, после любви. Взгляд отрешенный. Ее здесь уже не было.

Она прижалась ко мне. Я уткнулся лицом в ее волосы. В последний раз я вдыхал ее запах. Аромат корицы. Груди Мари-Лу обжигали мне грудь. Кончиками пальцев она погладила меня по спине. Я медленно отстранился. Я приложил палец к ее губам раньше, чем она успела что-то сказать. До свиданья. До скорого. Или еще что-нибудь. Я не любил отъезды. И возвращения я не любил. Мне просто нравилось, чтобы все происходило так, как оно и должно происходить.

Я поцеловал Мари-Лу в обе щеки. Нежно, не спеша. Потом пошел вниз по улице Эстель на другую встречу. В пять часов меня ждал Батисти.

Глава двенадцатая,

в которой мы сталкиваемся с бесконечно малой величиной глупости мира

Мы вскочили на паром в тот момент, когда он уже отчаливал. Скорее это я толкнул Батисти, чем он сам прыгнул. Толкнул сильно, но не выпуская его. Толчок выбросил его на середину каюты. Я подумал, что он потеряет равновесие и грохнется, но Батисти уцепился за скамейку. Он обернулся, взглянул на меня, потом сел. Он снял свою морскую фуражку и вытер пот со лба.

— Итальянцы! — пояснил я. (И пошел брать билеты.)

Я их засек в ту минуту, когда Батисти присоединился ко мне у паромного причала. Они шли за ним в нескольких метрах. Белые полотняные брюки, пестрые рубашки, солнцезащитные очки и сумки через плечо. Как говорил Джамель, они ловко косили под настоящих туристов. Я их сразу узнал. В тот день, в баре «Флот», они обедали за столом позади нас. Они ушли, когда Батисти меня покинул. Они не отставали от Батисти ни на шаг. А меня они выслеживали в квартале Панье только потому, что видели с ним. У меня были основания так думать. Это оказалось верным.

Итальянцы не следили за мною. Они никого не пасли. В этом я убедился еще до встречи с Батисти. Расставшись с Мари-Лу, я спустился по улице Эстель, потом свернул на улицу Сен-Ферреоль. Большую пешеходную улицу Марселя. Здесь были сосредоточены все универсальные магазины: «Нувель галери», «Марк и Спенсер», «Редут», «Виржин». Они заменили прекрасные кинотеатры шестидесятых годов «Риаото», «Рекс», «Патэ Палас». На улице даже не осталось ни одного бара. В семь вечера она становилась такой же пустынной и печальной, как Канбьер.

Я окунулся в поток гуляющих. Обывателей, служащих, иммигрантов, безработных, молодых, старых… С пяти часов весь Марсель слонялся по этой улице. Каждый вел себя на людях непринужденно, без агрессивности. Здесь был истинный Марсель. Социальные различия вновь проявлялись лишь за пределами улицы. Канбьер — неявная граница между севером и югом города. И площадь Феликса Барэ, в двух шагах от префектуры, на которой всегда стоял фургон жандармерии. Это был передовой пост буржуазных кварталов. За ним бары, в том числе и бар «Пьер», что был в течение века самым модным в центре города местом встреч золотой молодежи.

Под взглядом жандармов неизменно возникало такое чувство, будто город находится в состоянии войны. Когда ты выходил за эти границы, тебя встречали враждебные взгляды, а также страхи или ненависть, в зависимости от того, звался ты Поль или Ахмед. Здесь закон природы сводился к тому, что иметь необычную физиономию — это уже преступление.

Я шел без цели, даже не задерживаясь у витрин. Приводил в порядок свои мысли. Нить событий тянулась от смерти Маню к смерти Уго. Даже если я ничего в них не понимал, я мог их расположить в определенной последовательности. В данную минуту меня это устраивало. Молодые девушки, гуляющие по улице, казались мне красивее, чем в мое время. На их лицах было написано скрещивание разных народов. Их история. Они шли уверенные в себе и гордые своей красотой. От коренных жительниц Марселя они переняли ту же томно-расслабленную походку и тот же, почти бесстыдный взгляд, если ваши глаза задерживались на них. Я не помню, кто сказал, что они мутантки, но мне это представлялось очень верным. Я завидовал нынешним молодым людям.

На улице Вакон, вместо того, чтобы продолжать путь по набережной Рив-Нёв до паромного причала, я свернул налево. Чтобы спуститься на подземную автостоянку на бульваре Этьен-д'Орв. Я закурил и стал ждать. Первой здесь появилась женщина лет тридцати. В светло-розовом костюме из льняного полотна. Пухленькая. Ярко накрашенная. Увидев меня, она подалась назад. Прижала к груди сумочку и почти бегом пошла разыскивать свою машину.

Сидя на скамейке, Батисти утирал пот большим белым носовым платком. Он выглядел бравым отставным моряком. Добрым старым марсельцем. Белая тенниска, неизменно выпущенная поверх синих полотняных брюк, матерчатые туфли и надвинутая на лоб морская фуражка. Батисти смотрел, как удаляется причал. Двое итальянцев застыли в нерешительности. Даже если они поймают такси, что было бы чудом, на другой берег порта они доберутся слишком поздно. Они нас упустили. В эту минуту.

Я высунулся из окна, не обращая внимания на Батисти. Я хотел, чтобы он мучился неизвестностью. Все время поездки. Мне очень нравилась эта морская прогулка. Нравилось смотреть на проход между двумя фортами — Сен-Николя и Сен-Жан, — которые охраняли вход в порт Марселя. Или повернуться лицом к открытому морю, а не в сторону Канбьер. На выбор. Марсель — врата на Восток. В далекие края. В приключения, в мечту. Марсельцы не любят путешествовать. Все считают, что они моряки, искатели приключений, что отец или дед каждого марсельца хотя бы раз в жизни совершил кругосветное плавание. В лучшем случае они добирались до Ниолона или мыса Круазетт. В буржуазных семьях детей к морю не пускали. Порт позволял вести дела, но море считалось грязным. Ведь по морю в город проникал порок. И чума. С наступлением погожих дней буржуа выезжали в свои имения. В Экс и его окрестности, в свои сельские дома и виллы. А море они оставляли беднякам.

И порт был игровой площадкой нашего детства. Мы учились плавать в проливе между фортами. В один прекрасный день необходимо было сплавать туда и обратно. Чтобы стать мужчиной. Чтобы удивить девушек. Первый раз Маню и Уго пришлось меня вытаскивать из воды. Я тонул, задыхаясь от усталости.

— Ты испугался?

— Нет. Выдохся.

Я не выдохся. Но мне было страшно.

Маню и Уго уже не было, чтобы прийти мне на помощь. Они пошли на дно, а я не успел их спасти. Уго не искал встречи со мной. Лола сбежала. Я был один и собирался нырнуть в дерьмо. Лишь для того, чтобы быть в расчете с ними. С нашей загубленной молодостью. В конце земного пути останусь только я. Если уцелею. У меня еще сохранились кое-какие иллюзии о мире. И кое-какие старые, живучие мечты. «Теперь я научусь жить правильно», — думал я.

Мы подошли к причалу. Батисти встал и направился на другой конец парома. Он был встревожен. Он украдкой посмотрел на меня. Я не смог прочесть в его взгляде ничего. Ни страха, ни ненависти, ни покорности судьбе. Только холодное равнодушие. На площади Мэрии даже духа итальянцев не было. Мы перешли на другую сторону и стали подниматься по улице Гирланд.

— Куда мы идем? — спросил он наконец.

— В одно тихое местечко.

На улице Кэсри мы свернули налево. И оказались перед входом в бар «У Феликса». Даже без угрозы со стороны итальянцев я хотел привести его сюда. Я взял Батисти за руку, силой повернул его и показал на тротуар. Он дрожал, несмотря на жару.

— Смотри внимательно! На этом месте они и пришили Маню. Бьюсь об заклад, ты сюда ни разу не приходил!

Я ввел его в бар. Четверо старичков резались в белот, попивая мятную воду «виттель». В баре было намного прохладнее, чем на улице. Я не бывал здесь со дня смерти Маню. Но Феликс мне ни слова не сказал. По его рукопожатию я понял, что он рад снова меня видеть.

— Знаешь, Селест по-прежнему готовит айоли.

— Я зайду. Передай ей.

В приготовлении айоли с Селест могла сравниться только Онорина. Треска всегда была вымочена как надо. Что бывает очень редко. Обычно она вымачивала рыбу слишком долго, но лишь в двух водах. Лучше было бы в нескольких водах. Один раз — восемь часов, потом три раза по два часа. Необходимо было подержать рыбу в закипающей воде, добавив укроп и перец в зернах. Селест имела особенное оливковое масло, чтобы сделать айоли более «пикантной». С маслобойного завода в Мурьес. Другие сорта масла она использовала и для готовки, и в салатах. Оливковые масла Жака Барля из Эгий, Анри Беллона из Фонвьей, Маржье-Обера из Ориоля. Ее салаты всегда имели различный вкус.

В баре «У Феликса» Маню играл со мной в прятки. Он избегал встреч со мной после того дня, когда я обозвал его мразью. Кстати, он был готов выйти из дела. За две недели до гибели он зашел к Феликсу и сел за столик напротив меня. Была пятница, в этот день подавали треску с айоли. Сначала мы пропустили по нескольку стаканов анисового ликера, потом взяли розовое вино Сен-Канка. Две бутылки. Мы снова встретились на старой дорожке. Без злости, только каждый со своей горечью.

— Мы, все трое, такие, какими мы стали, уже не изменимся.

— Мы всегда можем признать, что совершали глупости.

— Не доставай! Поздно, Фабио. Мы многого ждали. Слишком далеко зашли. Мы в дерьме по шею.

— Говори за себя! (Он посмотрел на меня. В его глазах не было злого блеска. Лишь чуть усталая ирония. Я не смог выдержать его взгляд. Потому что в сказанном Маню была правда. А то, что я стал полицейским, было ненамного лучше.) О'кей, — сказал я. — Мы в дерьме по шею.

Мы чокнулись, приканчивая вторую бутылку.

— Я обещал кое-что Лоле. Уже давно. Но так и не сделал этого. Осыпать ее деньгами. И увезти отсюда. В Севилью или куда-нибудь в Испанию. Скоро я сделаю это. Я вышел на крупное «дело». На этот раз.

— Деньги ничего не решают. Лола — это любовь…

— Брось! Она ждала Уго. А я ждал ее. Время спутало все карты. Или признало правоту… (Он пожал плечами.) Не знаю. Мы, Лола и я, вот уже десять лет тянем лямку любви, без страсти. Уго, вот кого она любила. Тебя тоже.

— Меня?

— Не будь ты такой тряпкой, она пришла бы к тебе. Рано или поздно. Будь здесь Уго или нет. Ты самый надежный. И у тебя есть сердце.

— Наверное, только сегодня.

— Ты всегда его имел. Из нас троих ты страдал больше всего. По этой причине. Из-за сердца. Если я влипну, позаботься о ней. (Он встал.) Ну а мы с тобой, думаю, уже не увидимся. Мы остались в одиночестве. И говорить больше не о чем.

И Маню стремительно ушел. Оставив мне неоплаченный счет.

Я взял кружку пива, Батисти стакан оршада.

— Я узнал, что тебе нравятся шлюхи. За это по головке не погладят, знаешь ли. Легавые к шлюхам не ходят. Мы тебя предупредили. Точка.

— Ты просто педрило опущенный, Батисти. Громилу, который меня избил, я арестовал не далее как час назад. А тот, кто его послал, Фарж, с утра сидит у меня в камере. И, поверь мне, мы говорим не о шлюхах. А о наркотиках. И о хранении оружия. В квартире, что Фарж снимал в квартале Бассанс.

— А! — только и сказал Батисти.

Он, наверное, уже знал. О Фарже. Муррабеде. О моей встрече с Тони. Он ждал, чтобы я рассказал ему побольше. Он и приперся на встречу ради этого. Чтобы вытянуть из меня сведения. Я это понимал. Но и я также знал, чего стремлюсь от него добиться. Но мне не хотелось сразу раскрывать все мои карты.

— Почему итальянцы не отстают от тебя ни на шаг?

— Не знаю.

— Слушай, Батисти, давай не будем тянуть кота за яйца. Поверь, я тебя действительно на дух не выношу. Если ты мне кое-что расскажешь, я выиграю время.

— Пулю в лоб ты выиграешь.

— Об этом я подумаю позже.

В центре всего этого бардака был Маню. После его смерти я расспрашивал нескольких осведомителей. Задавал вопросы там и сям, в различных полицейских бригадах. Ничего. Меня это удивляло. Никто даже краем уха не слышал о том, чтобы Маню «заказали». Отсюда я делал вывод, что его пристрелил какой-то мелкий хулиган. За какую-нибудь старую лажу. Или что-то в этом роде. Дурацкая случайность. Я довольствовался этим. До середины сегодняшнего дня.

— Свое «дельце» Маню провернул у Брюнеля, адвоката. Сделал чисто. Я полагаю, сделал так, как он это умел. Даже лучше. Учитывая, что он не рисковал влипнуть. В этот вечер вы все вместе жрали. В «Рестанк». Но Маню ничем попользоваться не успел. Через два дня его убили.

Печатая на машинке мой рапорт, я переставлял местами эпизоды этой истории. И события. Но ни в чем не менял их смысл. Я расспрашивал Лолу о пресловутом ограблении, о котором мне говорил Маню. Он мало кому доверялся. «Но на этот раз все прошло прекрасно», — признался он Лоле. По-настоящему большое «дело». Он, наконец, отхватит крупный куш. В ту ночь они устроили загул с шампанским. Чтобы это отпраздновать. А «работенка» оказалась детской забавой. Вскрыть сейф адвоката, живущего на бульваре Лоншан, и забрать все документы, что в нем хранились. Этим адвокатом был Эрик Брюнель. Доверенное лицо Дзукки.

Бабетта передала мне эту информацию, когда я позвонил ей после того, как разделался с моим рапортом. Мы договорились перезвонить друг другу до моего свидания с Батисти. Брюнель, наверное, обманывал Дзукку, и старик, похоже, догадывался об этом. Он послал Маню «прибраться» у адвоката. Или что-то в этом роде. Дзукка и братья Поли были на разных полюсах. Они даже не принадлежали к одной «семье». На кону были слишком большие деньги. Дзукка не мог допустить, чтобы его обманывали.

В Неаполе, как сообщал римский корреспондент Бабетты, убийство Дзукки сильно огорчило мафиози. Они, конечно, это переживут. Как всегда. Но эта смерть тормозила прибыльные текущие дела. Дзукка, кажется, был готов к переговорам с двумя крупными французскими предпринимателями. Отмытые наркоденьги должны были участвовать в необходимом подъеме экономики. Предприниматели и политики были в этом согласны друг с другом.

Я выкладывал мою информацию Батисти, чтобы попытаться проследить за его реакцией. За паузой, улыбкой, словом. Все годилось, чтоб подобрать любые крохи. Я еще не до конца понимал, какую роль играет Батисти. И на чьей он стороне. Бабетта считала, что Батисти теснее связан с Дзуккой, нежели с братьями Поли. Но ведь еще оставалась Симона. Я был твердо уверен лишь в одном: это Батисти вывел Уго на Дзукку. Эту улику я из рук не выпущу. Это путеводная нить. От Уго к Маню. И к Лейле, попавшей в лапы гнусных негодяев. Я по-прежнему не мог подумать о ней без того, чтобы у меня перед глазами вновь не встало ее тело, облепленное муравьями. Даже ее улыбку и ту сожрали муравьи.

— Ты хорошо осведомлен, — невозмутимо заметил Батисти.

— А что же мне еще делать! Я ведь жалкий легавый, как ты знаешь. Твои дружки или любые другие подонки могут стереть меня в порошок, а никто и не узнает. Ну а я ничего так не хочу, как отправиться на рыбалку. Спокойно. Чтобы никто меня не доставал. И мне не терпится поскорее к ней вернуться, к рыбалке!

— Поезжай на рыбалку. Никто тебя доставать не собирается. Даже если ты и трахаешь шлюх. В прошлый раз я тебе прямо так и сказал.

— Слишком поздно! Это стало моим кошмаром. Ты сечешь? Стоит мне лишь подумать, что моих старых друзей шлепнули. Ладно, они ангелами не были… (Я перевел дух и посмотрел Батисти прямо в глаза.) Но малышка, которую они изнасиловали в «Рестанк», в заднем зале ресторана, она тут совершенно ни при чем. Ты мне скажешь: подумаешь, она арабка. Для тебя и твоих близких арабы не в счет. Они же как негры, у них, у этих скотов, нет души. Так ведь, Батисти?!

Я говорил громко. За столом позади нас на какую-то долю секунды карты повисли в воздухе. Феликс поднял глаза от книжки комиксов. От потрепанной пожелтевшей книжки «Никелевые ножки». Он собирал эту серию. Я заказал ему вторую кружку пива.

— Белот, — объявил один из старичков.

И жизнь вновь потекла своим чередом.

Было заметно, что Батисти задели мои слова, но он остался невозмутим. За плечами у него были годы темных дел и всевозможных махинаций. Он хотел встать. Но я твердо придержал его за руку. Ему было достаточно сделать телефонный звонок, и Фабио Монтале закончил бы свой вечер в сточной канаве. Как Маню. Как Уго. Однако я был слишком разъярен, чтобы дать себя обвести вокруг пальца. Я раскрыл почти все свои карты, но у меня на руках еще был джокер.

— Куда ты так спешишь! Я еще не закончил.

Он пожал плечами. Феликс поставил передо мной кружку пива. Он перевел взгляд с Батисти на меня. Феликс был малый не злой, но скажи я ему: «Знаешь, они пришили Маню из-за этого опушенного педераста», — и он набил бы Батисти морду. К сожалению, мордобоем с Батисти ничего уладить было нельзя.

— Я слушаю тебя. (Он заговорил резким тоном. Я начал его раздражать, но именно этого я и добивался. Вывести его из себя.)

— По-моему, тебе не стоит бояться двух итальянцев. Вероятно, они тебя прикрывают. Ведь неаполитанцы подыскивают Дзукке преемника. И они вышли на тебя, вот что я думаю. Ты ведь по-прежнему значишься в списке мафиозной аристократии. В разделе «Даю советы». Очень может быть, что они назначат преемником тебя. (Я внимательно наблюдал за ним.) Или Брюнеля. Или Эмиля Поли. Или твою дочь.

У него дрогнули уголки губ. Два раза. Как при тике. Наверное, я был близок к истине.

— Ты совсем спятил! Несешь невесть что!

— Да нет! Ты все прекрасно понимаешь! Нет, не спятил. Я дурак, да! Я вообще ни хрена не понимаю. Из-за чего ты заставил Уго пристрелить Дзукку? Почему все это могло получиться? То, что Уго объявился в Марселе, была везуха. Я не понимаю, почему твой дружок Морван поджидал Уго, когда дело уже было сделано? Не понимаю, какую грязную игру ты ведешь? Ничего не понимаю. Но еще меньше соображаю, почему погиб Маню и кто его убил? Я ничего не могу предъявить ни тебе, ни другим. Остается Симона. Вот ее я и посажу.

Я был уверен, что попал в точку. В его глазах появился напряженный стальной блеск. Он так сильно сжал кулаки, что захрустели пальцы.

— Не трогай ее! У меня только она осталась!

— У меня тоже. Мне больше не о ком говорить. Дело малышки ведет Лубэ. Все у меня в руках, Батисти. Тони, его пушка, место преступления. Я все это выдаю Лубэ, который через час забирает Симону. Ведь изнасилование произошло у нее. «Рестанк» ей принадлежит, не так ли?

Это была последняя информация, сообщенная Бабеттой. Разумеется, все сказанное я не мог подкрепить никакими доказательствами. Но это не имело ни малейшего значения. Батисти этого не знал. Я завел его туда, где он не ожидал оказаться. На открытую местность.

— То, что она вышла за Эмиля, была глупость. Но дети же нас не слушают. Я никак не мог завалить братьев Поли.

Ощущение прохлады исчезло. Мне не терпелось смыться отсюда, оказаться в моей лодке в открытом море. Море и тишина. Все человечество проходило у меня перед глазами. Все эти истории были бесконечно малой величиной глупости мира. В большом масштабе это вызывало войны, кровавые бойни, геноцид, фанатизм, диктатуры. Можно подумать, что первый человек, придя в мир, дал так себя измордовать, что проникся ненавистью. Если бог существует, то мы все — сукины дети.

— Благодаря Симоне они держат тебя в руках, да?

— Многие годы Дзукка был просто бухгалтером. Его делом были цифры, а не оружие. Война кланов, разборки его не касались. Более того, он набирал очки. Мафия искала нужного человека в Марселе, и они выбрали партнером Дзукку. Свои дела он вел очень хорошо. Как директор предприятия. В последние годы он и был им. Бизнесменом. Если ты знаешь…

— Я не хочу знать. Меня это не интересует. Я уверен, что меня от этого стошнит.

— Понимаешь, дела лучше было проворачивать с ним, чем с братьями Поли. Они только кустари. У них нет размаха. Я думаю, что рано или поздно Дзукка их устранил бы. Они становились слишком шумными. Особенно с тех пор, как попали под влияние Морвана и Веплера.

Они думают, что им удастся очистить Марсель. Они мечтают придать город огню. О великом хаосе, который начнется в Северных кварталах. Этим занимается Веплер. Они опираются на наркодилеров и их связи. Они должны поднять давление у молодых. Похоже, молодежь уже разогрели.

С одного конца насилие. С другого — страх и расизм. Благодаря этому они надеялись, что их дружков — фашистов изберут в мэрию. И они окажутся в полном порядке. Как во времена Сабиани, всемогущего заместителя, друга Карбоне и Спирито, до войны двух крупных заправил марсельского воровского мира. Они смогут безнаказанно обделывать все свои делишки. Они одолеют итальянцев. Им уже виделось, как они захватывают все деньги Дзукки.

Я наслушался всего этого настолько, чтобы испытать отвращение на века. К счастью, я умру раньше! Ну и что я мог поделать со всем этим! Ничего. Я не мог представить себе, что заберу Батисти и заставлю его рассказать обо всем у Лубэ. Никого из них я ни в чем не мог обвинить. Обвинение было предъявлено Муррабеду. Последнему в списке. Арабу. Заранее назначенной жертве. Как всегда. Бабетта из этого не сумела бы наскрести материала на статью. У нее были жесткие этические правила. Факты, ничего кроме фактов. Поэтому она и завоевала себе имя в прессе.

Я также не представлял себя в роли поборника справедливости. Я больше не представлял себя ни в какой роли. Даже в роли полицейского. Я вообще перестал что-либо понимать. Я был конченый человек. Всюду ненависть, насилие. Батисти, полицейские, политики. А в качестве удобрения — нищета. Безработица, расизм. Мы все напоминали насекомых, попавших в паутину. Мы трепыхаемся, но в конце концов паук сожрет всех нас.

Но мне еще надо было кое-что выяснить.

— А Маню тут при чем?

— Он не вскрывал сейф Брюнеля. Он с ним договорился. Против Дзукки. Маню хотел наварить больше денег. Слишком много денег. По-моему, он с петель сорвался. Дзукка ему этого не простил. Когда Уго позвонил мне из Парижа, я понял, что смогу взять реванш.

Он говорил быстро. Словно хотел выложить все. Слишком быстро.

— Какой реванш, Батисти?

— Что?

— Ты говорил о реванше.

Он посмотрел на меня. Впервые он был искренен. Его взгляд затуманился. И устремился куда-то вдаль, где меня уже не существовало.

— Маню я очень любил, ты знаешь, — пробормотал он.

— Но не Дзукку, так ведь?

Он замолчал. Я из него больше ничего не вытяну. Я задел больное место.

— Ты все пытаешься меня наколоть, Батисти. (Он сидел, опустив голову. Я наклонился к нему.) Но я буду продолжать копать. До тех пор, пока не узнаю все. Вы все сдохнете. И Симона тоже.

Мне было безумно приятно тоже угрожать ему. Они не оставляли мне возможности выбирать оружие. Он, наконец, посмотрел на меня. Со злой усмешкой на губах.

— Ты псих, — сказал он.

— Если ты хочешь меня пришить, поторопись. Для меня, Батисти, ты уже покойник. И мне эта мысль очень приятна. Потому что ты просто сволочь.

Я оставил Батисти за его стаканом оршада.

На улице меня ослепило солнце. Казалось, что ты снова возвращаешься к жизни. Настоящей жизни. Где счастье — просто скопление незначительных мелочей. Луч солнца, улыбка, белье, что сушится в окне, мальчишка, гоняющий консервную банку, песенка Венсана Скотто, легкий ветерок, развевающий женскую юбку…

Глава тринадцатая,

в которой рассказывается о том, чего допускать нельзя

Несколько секунд я стоял, как вкопанный, перед баром «У Феликса». В глазах потемнело от солнца. Они могли бы убить меня прямо здесь, но я все всем простил бы. Однако на углу улицы меня никто не поджидал. Встреча, которую я не назначал, была в другом месте, но я, все-таки, туда направился.

Я поднялся вверх по улице Кэсри и срезал путь через площадь Ланш. Проходя мимо бара «Монмартр», я не смог сдержать улыбки. Я всякий раз улыбался. Здесь «Монмартр» был совсем неуместен. Я свернул на улицу Сент-Франсуаз и зашел в «Тринадцать углов», к Анжу. Я показал ему на бутылку коньяка. И залпом выпил рюмку. Анж так и стоял передо мной с бутылкой в руке. Я подал ему знак налить еще и махнул вторую рюмку.

— Ну как? — спросил он, слегка обеспокоенный.

— Чудесно! Лучше не бывает!

И я снова протянул Анжу свою рюмку. Я забрал ее и устроился на террасе, рядом со столиком арабов.

— Но мы же французы, мудак. Мы здесь родились. Я в Алжире вообще не был.

— Ты-то француз? Мы из всех французов меньше всего французы. Вот кто мы.

— Если французы тебя больше не хотят, ты что сделаешь? Подождешь, пока тебя пристрелят? Я отсюда смоюсь.

— Неужели? И куда ты денешься, мудак? Не мели ерунду.

— А мне плевать. Я марселец. И останусь здесь. Точка. А если они будут меня доставать, я им отвечу.

Они жили в Марселе. Прежде всего они были марсельцы, а уже потом арабы. В них была та же убежденность, что и в наших родителях. Мы, Уго, Маню и я, в пятнадцать лет были такие же, как они. Однажды Уго задался вопросом: «У меня дома, у Фабио мы говорим по-неаполитански. У тебя, Маню, все говорят по-испански. В школе мы учим французский. Так кто же мы?»

— Арабы, — ответил Маню.

Мы расхохотались. Теперь и они пришли к тому же. К тому, чтобы заново переживать нашу нищету. В домах наших родителей. Наивно принимать эту жизнь за сущий рай и молиться, чтобы она не кончалась. Мой отец говорил мне: «Помни. Когда в одно прекрасное утро я приехал сюда вместе с братьями, мы не знали, что будем есть в обед, но мы все-таки поели…». В его словах заключалась вся история Марселя. Его вечность. Марсель был утопией. Единственной утопией на свете. Местом, где каждый человек, любого цвета кожи, мог сойти с парохода или поезда, держа чемодан в руке, но без гроша в кармане, и раствориться в потоке других людей. Городом, где этот человек, едва вступив на землю, мог сказать: «Это здесь. Я у себя дома». Марсель принадлежит тем, кто в нем живет.

Анж, со стаканом анисового ликера в руке, присел за мой столик.

— Не волнуйся, — сказал я. — Все образуется. Всегда найдется выход.

— Пероль звонит, он тебя битых два часа разыскивает.

— Ты где?! Черт бы тебя побрал! — кричал в трубку Пероль.

— У Анжа. Быстро сюда. На тачке.

Я положил трубку. По-быстрому пропустил третью рюмку коньяку. Мне стало чертовски хорошо.

Я ждал Пероля на улице Эвеше, у подножия лестницы пассажа Сент-Франсуаз. Он должен был проезжать здесь. Едва я успел выкурить сигарету, как он подъехал.

— Куда едем?

— Слушать Ферре, идет?

У Хассана, в «Баре зеленщиков», рай, рэгги и рок не звучали. Только французская песня, и почти неизменно Брель, Брассанс и Ферре. Будучи арабом, Хассан с большим удовольствием ошарашивал своих клиентов.

— Привет иностранцам, — крикнул он, завидев нас.

Здесь все были друзья-иностранцы. Невзирая на цвет кожи, волос и глаз. Хассан составил себе прекрасную клиентуру из молодежи — лицеистов и студентов. Из тех, кто прогуливают занятия, как правило, самые важные. За кружкой пива они без умолку болтали о будущем мира, потом — после семи вечера — занимались тем, что перестраивали его по-своему. Их болтовня абсолютно ничего не меняла, но им было хорошо оттого, где они ей предавались. Ферре пел:

Мы не святые.

Мы обретаем блаженство

только в «Чинзано».

Бедные сиротки,

Мы по привычке молимся

нашему богу — «Перно»[30].

Я никак не мог выбрать, что пить. Время аперитива я пропустил. Бросив взгляд на бутылки, я остановился на виски «гленморанжи». Пероль взял кружку пива.

— Ты когда-нибудь был здесь? (Он отрицательно покачал головой. Он смотрел на меня так, словно я больной. Наверное, моя болезнь показалась ему серьезной.) Тебе следует чаще бывать на людях. Понимаешь, Пероль, вечерами нам с тобой, вдвоем, нужно куда-нибудь заваливаться. Чтобы не терять из виду настоящую жизнь. Ты сечешь? Мы теряем чувство реальности и — бах! — забываем, на какой полке мы оставили свою душу. На полке друзей. На полке женщин. На дворе или на кухне. В ящике для обуви. Едва успеешь совладать, как ты уже в нижнем ящике, среди всякого хлама.

— Прекрати! — негромко, но твердо сказал он.

— Ты понимаешь, — продолжал я, не обращая внимания на его раздражение, — это, наверное, будет вкусно, несколько дорад. Поджаренных на оливковом масле с тимьяном и лавровым листом. Ты как думаешь, твоей жене это блюдо понравилось бы?

Мне очень хотелось поговорить о готовке. Перечислить все блюда, которые я умел стряпать. Рассказать, как тщательно надо готовить макароны, фаршированные ветчиной и шпинатом. Как приготовить салат из тунца с молодой картошкой. Как мариновать сардины в соусе «эскабеш». Я был голоден.

— Ты есть хочешь? (Пероль промолчал.) Пероль, признаюсь, я даже имя твое забыл.

— Жерар, — ответил он, наконец, улыбнувшись.

— Ну вот, милый Жене. Мы сейчас пропустим еще по одной, а потом чем-нибудь закусим. Что ты на это скажешь?

Вместо ответа Пероль рассказал о скандале, что разгорелся у нас в отделении. Он явился забрать Муррабеда из-за оружия. Бренье требовал Муррабеда из-за наркотиков. Лубэ отказывался его отдать, потому что — черт возьми! — он ведет расследование преступления. Ош набросился на Фаржа. Поскольку тот валял дурака, слишком уверенный в своих покровителях, ему крепко досталось. Ош орал, что если Фарж не расскажет ему, каким образом это оружие оказалось у него в подвале, он ему башку разнесет.

На повороте в коридоре другой задержанный, Атлет (его я отправил к Перолю), увидев Фаржа, стал вопить, что Фарж послал его выбить зубы шлюхе. Как только слово «шлюха» достигло нижнего этажа, объявился Гравис. Ведь сутенерами ведал его отдел. И Фаржа он знал как облупленного.

— Этот момент я и выбрал, чтобы удивиться, почему это на Фаржа не заведено досье.

— Хороший ход.

— Гравис орал, что в этой лавочке одни жалкие ублюдки. Ош орал еще громче, что досье на Фаржа они организуют по-быстрому. И он передал Фаржа Морвану, чтобы тот проводил сутенера в подвал…

— И что? — поинтересовался я, хотя и угадывал ответ.

— У Фаржа не выдержало сердце. Через сорок пять минут случился сердечный приступ.

А сколько мне оставалось жить? Я задумался, какое блюдо мне захотелось бы съесть перед смертью. Наверное, хорош был бы рыбный суп. С айоли с красным перцем, куда добавлены мясо морских ежей и немного шафрана. Но есть мне уже расхотелось. Вдобавок я протрезвел.

— А что с Муррабедом?

— Мы зачитали ему предварительные показания. Он их подписал. Потом я передал его Лубэ. Хорошо, выкладывай-ка мне свою историю, куда ты еще влез, все рассказывай. Я не желаю умереть идиотом.

— Это долгая история. Поэтому дай мне пойти пописать.

Мимоходом я принял еще рюмаху «гленморанжи». Эта штука пьется легче, чем молочная сыворотка. В туалете какой-то шутник написал на стене: «Улыбайтесь, вас снимают». Я изобразил мою улыбку номер 5. Все идет хорошо, Фабио! Ты самый красивый. Ты самый сильный. Потом я сунул голову под кран.

Когда мы вернулись в комиссариат, Пероль узнал всю историю. До мельчайших подробностей. Он слушал меня, не перебивая. От того, что я ему рассказал так откровенно, мне полегчало. На самом деле, я не стал все понимать яснее, но у меня возникло ощущение, будто теперь я знаю, на что иду.

— Ты думаешь, что Маню хотел наколоть Дзукку?

Это казалось правдоподобным. Учитывая то, что мне говорил Пероль. Крупным «делом» была не та работенка, что должен был исполнить Маню. Речь шла о куче денег, которую он мог за нее получить. Но вместе с тем, чем больше я об этом думал, тем меньше сходились концы с концами. Пероль сунул палец в шестеренку, туда, где заклинивало. Я не считал, что Маню мог надуть Дзукку. Ему случалось творить безумства, но настоящие опасности он умел чуять. Как зверь. К тому же на «дело» его вывел Батисти. Отец, которого он сам себе выбрал. Единственный человек, которому Маню почти доверял. Маню был неспособен так подсидеть Батисти.

— Нет, я не верю, Жерар.

Я даже не представлял себе, кто мог убрать Маню.

Мне также не доставало ответа на другой вопрос: каким образом Лейла познакомилась с Тони?

Я намеревался пойти к нему и выяснить. Теперь все было неважно, но этот пустяк меня волновал. Он уязвлял, как ревность. Лейла любила меня. Я свыкался с этой мыслью. Хотя не так легко смириться с тем, что желанная женщина в постели с другим. Даже если я решился на это, все оказалось бы не так просто, да. С Лейлой я, наверное, мог бы начать все с нуля. Все переосмыслить. Все построить заново. Освободиться от прошлого. Избавиться от воспоминаний. Это была иллюзия. Лейла воплощала настоящее, будущее. Я же принадлежал моему прошлому. Чтобы у меня появилась возможность счастливого завтра, мне следовало вернуться к другому неудавшемуся свиданию. С Лолой. Как много времени прошло в разлуке.

Лейлу с Тони я не мог представить. Однако Тони действительно увез Лейлу в своей машине. Днем звонил консьерж из университетского городка, сообщил мне Пероль. Его жена вспомнила, что видела, как Лейла, после нескольких минут разговора с водителем на стоянке, села в «гольф» с откидным верхом. Что консьержка даже подумала: «Смотри-ка, эта крошка, черт возьми, не скучает!».

Расположенный позади железнодорожных путей вокзала Сен-Шарль, зажатый между выездом на северную автостраду и бульварами Пломбьер и Насьональ, квартал Бель-де-Мэ нисколько не поменялся. Люди продолжали в нем жить как прежде. Вдали от центра, который, однако, был в нескольких минутах ходьбы. Здесь царил деревенский дух. Как и в кварталах Вобан, Бланкард, Руэ и Каплетт, где я рос.

Мальчишками мы часто заваливались в Бель-де-Мэ. Чтобы драться. Зачастую, почти всегда, из-за девчонок. Дух драки неизменно витал в воздухе. И рядом оказывался стадион или пустырь, чтобы драться стенка на стенку. Вобан против Бланкард. Каплетт против Бель-де-Мэ. Панье против Руэ. После танцулек, народного праздника, благотворительной ярмарки или по выходе из киношки. Это не была «Вестсайдская история». Там латины дрались с америкосами. В каждой нашей банде была своя доля испанцев, армян, португальцев, арабов, африканцев, вьетнамцев. Мы дрались ради улыбки девушек, а не из-за цвета кожи. Драка порождала дружбы, а не ненависти.

Однажды за стадионом Валье меня здорово отметелил итальяшка. Я «неприлично» пялился на его сестру при выходе из «Аламбры», танцевального зала в квартале Бланкард. Уго приметил там несколько крошек, и это заставило нас изменить салону «Тану-салонам» Мишеля. Потом мы узнали, что наши отцы были из соседних деревень. Мой из Кастель Сан Джорджо, а его — из Пьовене. Мы все пошли пить пиво. Через неделю он познакомил меня со своей сестрой, Офелией. Мы были «paese»[31], что меняло дело. «Если сумеешь ее взять, будешь молодец! Она ведь „динамистка“». Офелия оказалась еще хуже. Стервой. Но на ней женился Маврос. И бедняга с ней чертовски мучился.

Я утрачивал понятие времени. Свою машину я припарковал почти перед домом Тони. Его «гольф» стоял чуть выше, метрах в пятидесяти. Я курил, слушая Бадди Гая. Damu Right. He's Got the Blues[32]. Потрясная вещь. Ему аккомпанировали Марк Кнопфлер, Эрик Клэптон и Джефф Бек. Я все еще не решался подняться к Тони. Он жил на третьем этаже, и у него горел свет. Я спрашивал себя, один он дома или нет.

Потому что я был один. Пероль помчался в квартал Бассанс. Там назревала крупная драка. Между местными парнями и корешами Муррабеда. Банда отпетых хулиганов нагрянула в квартал, провоцируя местных ребят. Ведь последние позволили легавым взять Муррабеда. Этих пришельцев кто-то натравил, это было очевидно. Высокого негра уже отделали. Они впятером подстерегли его на автостоянке. Но ребята из квартала Бассанс не собирались сдавать без боя свою территорию. Особенно наркодилерам. И точили ножи.

Один Черутти был бессилен. Даже с помощью Рейвера, который явился тотчас же, готовый после дневного дежурства сразу заступить на ночное. Пероль поднял на ноги несколько нарядов полиции. Надо было действовать быстро. Задержать нескольких дилеров под тем предлогом, что их сдал Муррабед. И распустить слух, что он стукач. Это могло успокоить страсти. Мы хотели избежать кровавого столкновения парней из квартала Бассанс с наркоподонками.

«Поди поешь, передохни немного и не делай глупостей, — посоветовал мне Пероль, — дождись меня». Я ему ничего не сказал о своих планах на вечер. Кстати, я сам еще ничего не знал. Я лишь чувствовал, что мне необходимо спешить. Я расточал угрозы. Я больше не мог оставаться в положении загнанного зверя. Я должен был заставить их обнаружить себя, натворить глупостей. Я сказал Перолю, что мы встретимся позже и что вместе выработаем план действий. Он мне предложил переночевать у него, поскольку возвращаться в Гуд было очень рискованно. В чем я был с ним согласен.

— Ты знаешь, Фабио, — сказал он, выслушав меня, — ясно, что я отношусь ко всему иначе, чем ты. Твоих друзей я не знал, а с Лейлой ты меня так и не познакомил. Я понимаю, что для тебя это не просто вопрос мести. Это такое чувство, что есть вещи, которых нельзя допускать. Потому что в противном случае ты потом не сможешь на себя в зеркало посмотреть.

Пероль был неразговорчив, но теперь разоткровенничался; к тому же ведь он тоже мог схлопотать пулю.

— Не беспокойся, Жерар!

— Дело не в этом. Я тебе сейчас объясню. Ты напал на крупную дичь. Ты не можешь бороться в одиночку. Или просто выйти из игры. Я с тобой. Я тебя не брошу.

— Я знаю, что ты настоящий друг. Чтобы ты не сделал. Но я ни о чем тебя не прошу, Жерар. Знаешь выражение? За этой чертой ваш билет не действителен. Я эту черту переступил. И не хочу втягивать тебя в это дело. Слишком опасно. Наверно, мы будем вынуждены вести не совсем чистую игру. Даже наверняка. А у тебя жена, малышка. Думай о них и забудь обо мне.

Я открыл дверцу. Он удержал меня за руку.

— Невозможно, Фабио. Если завтра тебя найдут мертвым, я не знаю, что натворю. Может быть, самое худшее.

— Я тебе скажу, что ты сделаешь. Второго малыша. Жене, которую ты любишь. Уверен, что у твоих ребят есть будущее на этой земле.

— Ты просто мудак!

Он заставил меня пообещать дождаться его. Или связаться с ним, если я выйду. Я обещал. И он, успокоившись, отправился в квартал Бассанс. Он не знал, что я не сдержу слова. О черт! Я потушил третью сигарету и вылез из машины.

— Кто там?

Спрашивал молодой женский голос. Голос встревоженный. Я услышал смех. Потом все стихло.

— Монтале. Фабио Монтале. Я хотел бы видеть Тони.

Дверь приоткрылась. Я, наверное, снова ошибся адресом! Карина была удивлена не меньше меня. Мы стояли друг против друга не в силах выговорить ни слова. Я вошел. В нос мне ударил сильный запах гашиша.

— Кто это? — послышалось из глубины коридора.

Голос Кадера.

— Заходите, — пригласила Карина. — Как вы узнали, что я здесь живу?

— Я пришел повидать Пирелли. Тони.

— Моего брата! Он давным-давно здесь уже не живет.

Вот и ответ! Наконец-то я его получил. Но это мне ничего не объясняло. Я по-прежнему не мог поверить в то, что Лейла была с Тони. В сборе были все. Кадер, Жасмин, Дрисс. Они сидели за столом, словно заговорщики.

— Аллах велик, — показал я на бутылку виски, что была на столе.

— И «шивас» пророк его, — ответил Кадер, беря бутылку. — Выпьешь с нами?

Они, должно быть, немало выпили. И обкурились. Но мне не казалось, что они лихо веселятся. Скорее, наоборот.

— Я не знала, что ты знаком с Тони, — обратилась ко мне Карина.

— Мы едва знакомы. Ты видишь, я даже не знал, что он переехал.

— Значит, ты его не встречал целую вечность…

— Я проходил мимо, увидел свет в окне и поднялся. Знаешь, мы ведь старые приятели.

Все они уставились на меня. Тони и я, похоже, никак не связывались в их головах. Но было поздно менять тактику.

— А чего вы от него хотите?

— Услуги. Попросить его об одной услуге. Ну ладно, — сказал я, осушив свое виски, — не буду больше вам мешать.

— Ты нам не мешаешь, — возразил Кадер.

— У меня был тяжелый день.

— Вы взяли дилера, правда? — спросила Жасмин.

— Новости распространяются быстро.

— Арабский телефон! — рассмеялся Кадер. (Смех звучал деланно. Фальшиво.)

Они ждали, чтобы я объяснил, какого черта я здесь делаю, разыскивая Тони. Жасмин пододвинула мне книгу, которая все еще была в подарочной упаковке. Не взяв ее, я прочел название. «Одиночество — это хрустальный гроб» Брэдбери.

— Вы можете взять книгу. Она принадлежала Лейле. Вы ее читали?

— Она часто говорила мне о ней. Но я ее не читал.

— Держи, — сказал Кадер, протягивая мне стакан с виски. — Садись. Спешить некуда.

— Мы вместе ее покупали. Накануне… — пояснила Жасмин.

— А, — ответил я. (Виски меня обожгло. За весь день я так ничего и не съел. Меня начинала одолевать усталость. Ночь еще не кончилась.) — У тебя кофе нет? — спросил я Карину.

— Только что сварила. Еще горячий.

— Это книга для вас, — продолжала Жасмин. — В этом подарочном пакете. Она вам хотела ее подарить.

Карина вернулась с чашкой кофе. Кадер и Дрисс замолчали. Они ждали продолжения рассказа, конец которого, казалось, был им известен.

— Я не сразу поняла, что она делала в машине брата, — сказала Карина.

Теперь все ясно. У меня даже голос сел. Эти ребята отправили меня в нокаут. Никто уже не улыбался. Они посерьезнели.

— В субботу вечером он заехал, чтобы повезти меня на ужин в ресторан. Он так часто делал. Он поговорил со мной о моих занятиях. Дал мне немного денег. Ведь он старший брат! Книга была в бардачке. Я не помню, что я в нем искала. Я спросила: «Что это?» Он страшно удивился. «Что? Это? Да так… Просто подарок. Для тебя. Я рассчитывал… Ну, хотел подарить тебе… Ладно, можешь ее распечатать…».

Тони мне нередко делал подарки, но книгу он, правда, дарил мне впервые. Я не понимала, как он вообще мог выбрать книгу… Меня это тронуло. Я сказала, что очень его люблю. Мы поехали ужинать, а книгу я положила к себе в сумку.

Вернувшись домой, я положила книгу вот сюда, на полку. Потом случилось все это. Лейла, похороны… Я оставалась с ними. Мы спали у Мулуда. О книге я забыла. Сегодня в полдень Жасмин, зайдя за мной, увидела ее. (Мы ничего не могли понять. Позвонили мальчикам. Надо было во всем разобраться. Понимаете? (Карина села. Она дрожала.) А теперь мы не знаем, что делать.

И она разрыдалась.

Дрисс встал и обнял Карину. Он нежно гладил ее по голове. Ее рыдания слишком походили на нервный срыв. Жасмин подошла к ней, опустилась на колени и взяла в свои руки ладони Карины. Кадер сидел неподвижно, опершись локтями на стол. Он мучительно затягивался сигаретой с наркотиком. Глаза у него были совершенно пустые.

У меня закружилась голова. Сердце было готово вырваться из груди. Нет, быть этого не может! Меня заставила вздрогнуть одна фраза Карины. Она говорила о Тони в прошедшем времени.

— Ну и где же Тони?

Кадер поднялся, как автомат. Карина, Жасмин и Дрисс смотрели на него. Кадер распахнул балконную дверь. Я встал и подошел ближе. Тони лежал на плиточном полу. Мертвый!

— Мы собирались тебе позвонить, разумеется.

Глава четырнадцатая,

в которой предпочтительнее быть живым в аду, чем мертвым в раю

Молодые люди были на пределе. Теперь, когда труп Тони снова оказался у них перед глазами, они совершенно расклеились. Карина продолжала рыдать. Сначала Жасмин, потом Дрисс тоже расплакались. Кадер, похоже, совсем сломался. От гашиша и виски ему не стало легче. Всякий раз, бросая взгляд на труп Тони, Кадер нервно хихикал. А я начинал чувствовать себя непринужденно. Хотя момент был неподходящий.

Я закрыл балконную дверь, налил себе виски и закурил.

— Хорошо, — объявил я. — Начнем с самого начала.

Но с таким же успехом я мог обращаться к глухонемым. Кадер стал смеяться совсем истерично.

— Дрисс, уведи Карину в спальню. Пусть она ляжет и успокоится. Жасмин, найди какой-нибудь транквилизатор, лексомил или любой другой, и дай всем по таблетке. И сама прими. Потом сваришь мне кофе. (Они смотрели на меня глазами марсиан.) — Действуй! — сказал я твердо, но не повышая голоса.

Они встали. Дрисс и Карина ушли в спальню.

— Что мы будем делать? — спросила Жасмин.

Она взяла себя в руки. Из всех четверых она была самой сильной. Это угадывалось в каждом из ее жестов. Точных, уверенных. Наверное, она курила не меньше остальных, но выпила не так много, что было очевидно.

— Сначала приведем в порядок его, — ответил я, указывая на Кадера.

Я поднял его со стула.

— Он больше не будет нас доставать, да? — спросил он, громко засмеявшись. — Мы ему заткнули глотку, этому гаду.

— Где ванная?

Жасмин мне показала. Я затолкал Кадера внутрь. Ванная была крохотная. Стоял сильный запах рвоты. Дрисс здесь уже отметился. Я схватил Кадера за шею и заставил его нагнуть голову. Открыл кран с холодной водой. Он отбивался.

— Не дури! Иначе я тебя в воду запихну!

Я отдал Кадеру полотенце после того, как долго тер ему голову. Когда он вернулся в комнату, кофе уже был подан. Мы сели за стол. В спальне по-прежнему рыдала Карина, но уже потише. С ней говорил Дрисс. Я не слышал, что он ей говорил, но его слова звучали словно нежная музыка.

— Черт вас возьми! — воскликнул я, обращаясь к Кадеру и Жасмин. — Вы могли бы позвонить мне!

— Мы не хотели его убивать, — ответил Кадер.

— На что вы надеялись? Что он вам извинения принесет? Этот тип был способен прирезать отца и мать.

— Мы с ним встретились, — объяснила Жасмин. — Он нам угрожал. Пистолетом.

— Кто его ударил?

— Сначала Карина. Пепельницей.

Той тяжелой стеклянной пепельницей, которую после своего прихода я успел уже забить окурками. От удара Тони упал, выронив свою пушку. Жасмин ногой отбросила пистолет под шкаф. Кстати, он там и лежал. Тони перевернулся на живот, чтобы попытаться подняться. Дрисс набросился на него и схватил за горло. «Подонок! Мразь!» — кричал он. «Прикончи его!» — подбадривали Дрисса Жасмин и Кадер. Дрисс сжимал горло изо всех сил, но Тони продолжал отбиваться. «Он же мой брат!» — вопила Карина. Она рыдала. Умоляла. И тащила Дрисса за руку, чтобы тот выпустил горло. Но Дрисс уже был вне себя. Он дал волю своей неистовой злобе. Лейла была не просто его сестра. Она заменяла ему мать. Это она его воспитывала, лелеяла, любила. Они не могли так поступить с Дриссом. Отнять у него обеих матерей.

В руках Дрисса начали сказываться часы тренировок с Мавросом.

Тони ведь был сильнее только со слабаками, Санчесом и ему подобными. Самый сильный он был с пистолетом. А тут он пропал. Тони понял это, как только руки Дрисса взяли его за горло. И сжали. Глаза Тони кричали о пощаде. Кореши не научили Тони этому. Смерти, которая постепенно разливается по всему телу. Из-за отсутствия кислорода. Его охватил панический ужас. Страх. Все это я пережил той ночью. Силой Дрисс не уступал Атлету. Да, мне не хотелось бы умереть подобным образом.

Карина слабыми руками обхватила Дрисса за талию. Она уже не кричала. Она плакала, повторяя: «Нет, нет, нет!». Но было слишком поздно. Слишком поздно для Лейлы, которую она любила. Слишком поздно для Тони, которого она любила. Слишком поздно для Дрисса, которого она тоже любила. Сильнее, чем Лейлу. Гораздо сильнее, чем Тони. Дрисс уже ничего и никого не слышал. Даже Жасмин, которая кричала: «Прекрати!». Закрыв глаза, Дрисс не выпускал горло Тони.

Улыбалась ли Дриссу при этом Лейла? Смеялась ли она? Как в тот день, когда мы поехали с ней в Сюжиттон купаться. Мы оставили машину на земляной площадке на перевале Жисент и пошли по тропинке в горный массив Пюже, чтобы взобраться на перевал Гардиоль. Лейла хотела увидеть море с высоты скал Девенсона. Она там ни разу не была. А это одно из прекраснейших мест на свете.

Лейла шла впереди. Она была в джинсовых шортах с бахромой и белой майке без рукавов. Волосы она подобрала под белую полотняную фуражку. Капельки пота стекали по ее шее. Изредка они искрились, как бриллианты. Мой взгляд следовал за ручейком пота у нее под майкой. По пояснице. До талии. До покачивающихся ягодиц.

Она устремлялась вперед со всем пылом молодости. Я видел, как напрягаются у нее мышцы на ногах, от лодыжки до бедер. Она взбиралась на холм так же изящно, словно шла по улице на каблуках. Меня охватывало желание. Было еще рано, но жара уже высвободила сильные запахи сосновой смолы. Я представлял себе, что между ног у Лейлы тоже пахнет смолой. Я воображал, какой вкус может быть у меня на язычке. В эту секунду я понял, что сейчас возьму ее за ягодицы. И больше она не сделала бы ни шагу. Я прижал бы ее к себе. Взял бы ее за груди. Потом я погладил бы ее по животу, расстегнул бы шорты. Я остановился. Лейла, с улыбкой на губах, обернулась.

— Я пойду впереди, — сказал я.

Когда я проходил мимо, она со смехом легонько хлопнула меня по заду.

— Что тебя так смешит?

— Ты.

Счастье. Всего один день. И было это давным-давно.

Позднее, на пляже, она расспрашивала меня о моей жизни, о моих женщинах. Я никогда не умел говорить о женщинах, которых любил. Я хотел для себя сохранять эти любви, жившие во мне. Рассказывать о них значило вновь оживлять ругань, слезы, хлопающие двери. И ночи на измятых, словно сердце, простынях, что следовали за всем этим. И я не хотел. Я хотел, чтобы мои любви продолжали жить. Во всей красоте первого взгляда. Со страстью первой ночи. С нежностью первого пробуждения. Я что-то отвечал Лейле, но в высшей степени расплывчато.

Лейла как-то странно смотрела на меня. Потом стала рассказывать о своих возлюбленных. Она пересчитала их по пальцам одной руки. Данное ею описание мужчины, о котором она мечтала, вместо того, чего она от него ждала, приобрело черты портрета. Это меня испугало. Этот портрет мне не нравился. Этим человеком я не был. И никто не был. Я объявил ей, что она всего лишь мидинетка. Мои слова сначала ее позабавили, потом рассердили. Мы впервые поссорились. Это была ссора, напряженная желанием.

На обратном пути мы больше не затрагивали эту тему. Назад мы шли молча. И она, и я, мы оба запрятали куда-то глубоко наши желания. «Однажды придется на них ответить, — думал я, — но не сегодня». Удовольствие узнавать друг друга значило гораздо больше. Мы понимали это. А остальное могло подождать. Когда мы почти подошли к машине, ее рука скользнула в мою ладонь. Лейла была удивительная девушка. Перед тем, как расстаться в то воскресенье, она поцеловала меня в щеку. «Ты хороший, Фабио».

Лейла мне улыбнулась.

Наконец она снова была передо мной. По ту сторону смерти. Те, кто ее изнасиловал, потом убил, сдохли. Муравьи могли заняться этой падалью. Теперь Лейла была неуязвима. Она вошла в мое сердце, и я буду носить ее в себе на этой земле, которая каждое утро дарит людям радость.

Да, Лейла могла улыбаться Дриссу в те минуты. Я понимал, что я тоже убил бы Тони. Чтобы избавиться от ужаса. Придушил бы собственными руками, как Дрисс. Столь же слепо. Душил бы его до тех пор, пока совершенная им глупость не подступила бы ему к горлу и не убила бы его.

Тони обмочился. Дрисс открыл глаза, но по-прежнему сжимал его горло. Тони на миг узрел ад. Черную дыру. Он дернулся в последний раз. Конвульсия. Последний вздох. Потом он затих.

Карина перестала плакать. Дрисс выпрямился. Болтая руками над трупом Тони. Никто не осмеливался ни шевелиться, ни говорить. Ненависти в них уже не было. Они были опустошены. Они даже не соображали, что говорил Дрисс. Что они позволили ему сделать. Они не могли допустить, что убили человека.

— Он мертв? — спросил, наконец, Дрисс.

Никто ему не ответил. Дрисса затошнило, и он убежал в туалет. После убийства прошло около часа, и все это время они надирались виски и курили сигареты с гашишем. Изредка они украдкой поглядывали на труп. Кадер встал, открыл балконную дверь и ногой выкатил туда тело Тони. Чтобы больше не видеть его. И закрыл дверь.

Каждый раз, когда они собирались мне позвонить, кто-то из них предлагал другое решение. Но неизменно надо было прикасаться к трупу. На это они уже не решались. Они даже боялись теперь выходить на балкон. Опустошив на три четверти бутылку виски и выкурив немало гашишных сигарет, они пришли к варианту поджечь квартиру и смотаться. Их охватил безумный, освобождающий хохот. Тут-то я и постучался в дверь.

Зазвонил телефон. Как в плохих детективных романах. Никто не шелохнулся. Они смотрели на меня, ожидая, что я приму решение. Из спальни больше не слышался голос Дрисса.

— Нам отвечать? — спросил Кадер.

Я взял трубку резким, нервным жестом.

— Тони?

Женский голос. Чувственный, хрипловатый и теплый голос. Возбуждающий.

— Кто его спрашивает?

Молчание. Я слышал стук вилок о тарелки. Где-то в отдалении звучала слащавая музыка. Ресторан. Не «Рестанк» ли? И, может быть, звонила Симона.

— Алло. (Мужской голос с легким корсиканским акцентом. Эмиль? Жозеф?.) Тони нет дома? А его сестры?

— Я могу передать сообщение.

Трубку повесили.

— Карина звонила Тони сегодня вечером?

— Да, — ответила Жасмин. — Просила, чтобы он пришел. Сказала, что это срочно. У нее есть номер, по которому можно найти Тони. Она оставляет сообщение. Он звонит.

Я зашел в спальню. Они лежали, прижавшись друг к другу. Карина больше не плакала. Дрисс уснул, держа ее за руку. Они были прелестны. Я желал, чтобы они шли по жизни с этой бесконечной нежностью.

Глаза Карины были широко раскрыты. Взгляд растерянный. Она еще пребывала в аду. Я уже не помнил, в какой песне Барбара пела: «Я предпочитаю жить в аду, чем быть мертвой в раю». Или что-то в этом духе. Чего желала в эти минуты Карина.

— Что это за номер, по которому ты недавно звонила Тони? — тихо спросил я.

— Кто это звонил?

— Я думаю, дружки твоего брата.

В глазах Карины промелькнул страх.

— Они сюда придут?

— Не волнуйся, — сказал я. — Ты их знаешь?

— Двоих. Один с гнусной рожей, а другой такой верзила. На военного похож. У обоих мерзкие морды. У военного какие-то странные глаза.

Это Морван и Веплер.

— Ты их часто видела?

— Один раз. Но я их запомнила. Они выпивали с Тони на террасе «Бара Ратуши». Они сели за наш столик, даже не спросив разрешения. А военный сказал: «Сестра у тебя хорошенькая». Мне очень не понравилось, каким тоном это было сказано. И как он при этом на меня смотрел.

— А что Тони?

— Он рассмеялся, но, по-моему, чувствовал себя неловко. «Нам надо поговорить о делах», — сказал он мне. Вежливый способ попросить меня убраться. Я даже не осмелилась его поцеловать. «Я тебе позвоню», — пообещал он. Взгляд того военного я спиной чувствовала. Мне стало стыдно.

— Когда это было?

— На прошлой неделе, в среду. В среду, в полдень. В тот день Лейла сдавала экзамен на звание преподавателя. Но что же теперь будет?

Дрисс выпустил руку Карины и повернулся на другой бок. Он слегка храпел. Изредка он едва заметно вздрагивал. Мне было больно за него. За них. Им придется жить с этим кошмаром. Смогут ли выдержать Карина и Дрисс? Кадер и Жасмин? Я должен им помочь. Избавить их от кошмарных видений, которые будут отравлять им ночи. Скорее. И Дриссу в первую очередь.

— Но что же теперь будет?

— Надо действовать. Где твои родители живут?

— В Гарданн.

Это недалеко от Экса. Последний шахтерский город в департаменте. Обреченный, подобно всем тем людям, что там работают.

— Твой отец еще работает?

— Они выбросили его два года назад. Он активист в Комитете защиты. При ВКТ[33].

— И как у них дела?

Она пожала плечами.

— Я росла, а они меня даже не замечали. И Тони тоже. Воспитать нас означало построить лучший мир. Мой отец… (Она, задумавшись, замолчала. Потом продолжила.) Когда ты слишком много страдал, вечно считал гроши, то больше ничего в жизни не замечаешь. Думаешь лишь о том, как ее изменить. Наваждение какое-то. Тони, по-моему, мог бы это понять. Мой отец, вместо того, чтобы сказать ему: «Я не могу купить тебе мопед», держал перед ним речь. О том, что в его возрасте на мопедах не ездят. Что в жизни есть вещи поважнее мопедов. Просто цирк! Понимаешь. Каждый раз одно и тоже. Речи. О пролетариях, капиталистах, партии. По поводу шмоток, карманных денег, машины.

Когда к нам в третий раз пришла полиция, отец выгнал Тони из дома. Что с ним происходило потом, я не знаю. Ну а когда узнала, мне все это не понравилось. Ну, кем он стал. И все прочее. Люди, с которыми он общался. Его рассуждения об арабах. Не знаю, вправду ли он так думал. Или же…

— А Лейла?

— Я очень хотела, чтобы он познакомился с моими друзьями, чтобы узнал других людей. Жасмин, Лейлу. И они встречались с ним пару раз. Кадер и Дрисс тоже. Я пригласила Тони на мой день рождения, в прошлом месяце. Лейла ему очень понравилась. Ты знаешь, какая она. Мы танцевали, пили, разговаривали, ухаживали. Лейла и Тони в этот вечер много беседовали друг с другом. Короче, он очень хотел ее увезти. Но Лейла не захотела. Она осталась ночевать здесь, как и Дрисс.

Потом он с ней встречался. Раз пять, по-моему. В Эксе. Выпить рюмку на террасе, вместе поесть, сходить в киношку. Дальше дело не заходило. Я думаю, Лейла это делала больше для меня, чем для себя. Тони не слишком ей нравился. Я Лейле много о нем рассказывала. Говорила, что он не такой, каким кажется. Я подталкивала их друг к другу. Считала, что Лейла сможет заставить его измениться. Мне это не удалось. Мне хотелось иметь брата, которого мне не приходилось бы стыдиться. Которого я могла бы любить. Как Кадера и Дрисса. (Ее взгляд устремился куда-то вдаль. К Лейле. К Тони. Наконец ее глаза вновь обратились на меня.) Я знаю, что она вас любила.

Лейла решила вам позвонить после сдачи экзамена. Она была уверена, что выдержала. Ей очень хотелось вас увидеть. Она мне сказала: «Теперь я могу. Я взрослая».

Карина улыбнулась, потом ее глаза снова наполнились слезами, и она прижалась ко мне.

— Поплачьте, — сказал я. — Все это пройдет.

— Я ничего не понимаю в том, что произошло.

Истину мы не узнаем никогда. Существовать могут лишь предположения. Истина принадлежала ужасу. Я мог предполагать, что Тони был замечен с Лейлой в Эксе. Один из членов банды. По моему мнению, кем-то из отпетых негодяев. Морваном. Веплером. Фанатиками белой расы. Этнических чисток. Окончательных решений. И что они, наверное, хотели подвергнуть Тони испытанию. Как бы разыграть его. Чтобы повысить его в звании.

В среде десантников любили это. Подобные безумные шуточки. Изнасиловать парня из соседнего отделения в казарме. Устроить загул в баре Иностранного легиона, убить там кого-нибудь и в качестве трофея принести с собой его кепи. Держать при себе подростка с повадками педераста. Они подписали контракт со смертью. Жизнь не имела для них никакой цены. Ни их собственная, ни других людей. В Джибути я встречал «отморозков» и похуже. Эти, после захода к шлюхам в кварталы на бывшей площади Рембо, оставляли после себя трупы. С перерезанным горлом. Иногда сильно изуродованные.

Теперь наши бывшие колонии находились здесь. Марсель стал их столицей. Здесь, как и там, жизни не существовало. Только смерть. И секс с насилием. Этим они изливали свою ненависть за то, что они были ничтожествами. Всего лишь потенциальными трупами. Неизвестными солдатами грядущих лет. Ими они станут рано или поздно. В Африке, в Азии, на Ближнем Востоке. Или даже в двух часах езды от нас. Там, где Запад оказывается под угрозой. Всюду, где торчат нечистые члены, готовые трахать наших женщин. Белых и моющихся мылом «пальмолив». И оскорблять нашу расу.

Это они и должны были потребовать от Тони. Привести им арабку. Чтобы изнасиловать ее. По очереди. Но Тони первый. Он должен был это сделать первым. Раньше других. С его желанием. С его бешеной злобой за то, что его отвергли. Женщина — только жопа. Все они бляди. У арабок блядские жопы. Как у этих свиней — евреек. У евреек жопы толще, сидят чуть выше. У арабок жопы чуть пониже, разве нет? У негритянок тоже. Ах, жопы негритянок, просто обалдеть можно! Стоит попробовать!

После Тони над Лейлой измывались двое других. Но ни Морван, ни Веплер. Да, это были кандидаты на звание нацистов. Те, кого пристрелили на площади Оперы. Вероятно, они оказались не на высоте, когда пришлось стрелять в Лейлу. Трахать арабок — это одно дело. А убивать их спокойно, так, чтобы не дрогнула рука, наверное, было не так просто.

Морван и Веплер были вуайеры. Так я себе представлял это. Распорядители. Интересно, мастурбировали ли они, глядя на них? Или совокуплялись после, ностальгически вспоминая о любовных играх эсэсовцев? Об их мужской, вирильной любви. О любви воинов. И когда они решили, что в ту ночь уцелеет лишь один, тот, кто всадит пулю ближе всего к сердцу Лейлы?

Испытал ли Тони жалость к Лейле, насилуя ее? Хотя бы на секунду. Прежде чем он сам погрузился в кошмар. В непоправимое.

Я узнал голос Симоны. И она узнала меня. Номер, по которому Карина оставляла сообщения своему брату, был номером ресторана «Рестанк». Сегодня вечером Карина туда и звонила.

— Позовите Эмиля. Или Жозефа.

По-прежнему звучала отвратная музыка.

Каравелли и его чарующие скрипки. Или какая-то пакость в том же роде. Но почти не слышался стук тарелок и вилок. «Рестанк» пустел. Было десять минут первого ночи.

— Это Эмиль, — послышалось в трубке.

Это был прежний, недавний голос.

— Монтале. Тебе ничего объяснять не надо, ты знаешь, кто я такой.

— Слушаю тебя.

— Я сейчас приеду. Я хочу, чтобы мы кое-что обговорили. Давай заключим перемирие. У меня есть предложения.

Я не имел никакого плана. За исключением одного. Убить их всех. Но это была всего лишь утопия. Именно то, что требовалось, чтобы продержаться. Опередить их. Выжить. Хотя бы час. Но это целая вечность.

— Ты один?

— Пока еще армию не призвал.

— А Тони?

— Он язык проглотил.

— В твоих интересах иметь веские доказательства. Потому что для нас ты уже покойник.

— Не выпендривайся, Эмиль. Если меня убьют, посадят вас всех. Я продал всю эту «штуку» одной газетенке.

— Ни один листок не посмеет пикнуть ни слова.

— Здесь, нет. В Париже, да. Если я не позвоню через два часа, все будет напечатано в утреннем выпуске.

— У тебя есть только версия. Но нет доказательств.

— У меня есть все. Все бумаги, которые Маню выкрал у Брюнеля. Фамилии, копии банковских счетов, чековые книжки, сведения о покупках, поставщиках. Список баров, ночных кафе, ресторанов, что подвергаются рэкету. Более того, фамилии и адреса всех местных предпринимателей, поддерживающих Национальный фронт.

Я преувеличивал, но это было в порядке вещей. Батисти же обманывал меня во всем. Если у Дзукки появилось бы малейшее подозрение насчет Брюнеля, он послал бы пару своих ребят в контору к адвокату. Пуля в голову, и никаких объяснений. И сразу вычистили бы все бумаги. Дзукка был не в том возрасте, чтобы прибегать к ухищрениям. Он гнул свою линию. Прямую. И ничто не могло заставить его от нее уклониться. Поэтому Дзукка и преуспевал.

Но Дзукка не доверил бы Маню подобную «работенку». Маню убийцей не был. К Брюнелю его послал Батисти. Я не знал, зачем. С какой целью. Что за игру Батисти вел на этой грязной арене? Бабетта была категорична. Батисти отдел отошел. В этой темной операции участвовал Маню. От работы на Дзукку не отказываются. Дзукка доверял Батисти. К тому же никто не откажется от таких бешеных денег.

К этим заключениям я пришел самостоятельно. Они были мало убедительными. Они поднимали намного больше вопросов, чем давали ответов. Но я не приблизился к их решению. Хотя зашел слишком далеко. Я хотел получить все ответы. Взглянуть правде прямо в глаза. Пусть при этом я сдохну.

— Через час мы закрываем. Привози бумажки.

Он положил трубку. Значит, документы у Батисти. Значит, Батисти уговорил Уго убить Дзукку. Но кто убрал Маню?

Маврос приехал через двадцать минут после моего звонка. Я нашел только такое решение. Позвонить Мавросу. Передать ему эстафету. Доверить ему Дрисса и Карину. Он не спал. Маврос просматривал «Apocalypse Now»[34] Копполы. По-моему, в четвертый раз. Этот фильм завораживал Мавроса, но он его не понимал. Мне вспомнилась песня группы «Doors» «The End»[35].

Он по-прежнему приближался к нам, этот заранее объявленный «конец». Стоило лишь раскрыть газеты на страницах международной политики или хроники происшествий. Не было никакой нужды в ядерном оружии. Мы истребим друг друга с первобытной жестокостью. Мы были всего-навсего динозаврами, но самое худшее заключалось в том, что мы это сознавали.

Маврос не колебался ни секунды. Дрисс был ему дороже любых опасностей. Этого парня он полюбил с той минуты, как я привел Дрисса к нему. Это не поддается объяснению. Так же, как любовное влечение, заставляющее вас желать одно существо сильнее другого. Он выведет Дрисса на ринг. Заставит его драться. Он научит его думать. Думать о левом кулаке, о правом кулаке. О длине удара. Он заставит его рассказывать. О себе, о матери, которую Дрисс не знал, о Лейле. О Тони. До тех пор, пока Дрисс не научится жить с тем, что он сотворил из любви и ненависти. Люди не могут жить с ненавистью. Боксировать тоже. Существуют правила. Они часто, слишком часто, бывают несправедливы. Но их соблюдение позволяет спасать собственную шкуру. Но в этом гиблом мире самое прекрасное заключалось все-таки в том, чтобы быть живым. Дрисс сумеет послушаться Мавроса. На счет глупостей Маврос много мог сказать. В девятнадцать лет он схлопотал год тюрьмы за то, что избил своего тренера. Тот «продал» матч, который Маврос должен был выиграть. Когда Мавроса, наконец, смогли остановить, тренер едва дышал. Но Маврос так и не смог доказать, что бой был «сдан» заранее. В тюрьме он немало размышлял об этом.

Маврос подмигнул мне. Мы с ним были едины. Мы не могли позволить никому из четырех ребят взять на себя убийство. Тони не заслуживал ничего. Ничего, кроме того, что он обрел сегодня вечером. А я хотел, чтобы ребятам повезло. Они были молоды, любили друг друга. Но даже с хорошим адвокатом никакие доводы не подействуют. Необходимая самооборона? Это еще придется доказывать. Изнасилование Лейлы? Здесь вообще не было никаких доказательств. На процессе или даже раньше затравленная Карина расскажет, как все происходило. Останется лишь араб из Северных кварталов, который хладнокровно убил молодого человека. Подонка, конечно, но француза, сына рабочего. Оба араба — соучастники, и младшая сестра убитого попала под их влияние. Я даже не был уверен, что родители Карины, по советам их адвоката, не станут обвинять Дрисса, Кадера и Жасмин. Чтобы вымолить для дочери смягчающие обстоятельства. У меня стояла перед глазами эта картина. Я больше не доверял правосудию моей страны.

Когда мы подняли Тони, я понял, что оказываюсь вне закона. И увлекаю за собой Мавроса. Но вопрос об этом больше не возникал. Маврос уже все предусмотрел. Он до сентября закроет свой зал и увезет Дрисса и Карину в горы. В Верхние Альпы. В Орсьер, где у него маленькое шале. Пешие прогулки, бассейн, велосипед значились в «программе». У Карины больше не будет занятий, а Дриссу уже до тошноты надоел гараж и вонь отработанной смазки. Кадер и Жасмин завтра уедут в Париж. С Мулудом, если тот захочет. Он сможет жить с ними. Кадер был уверен, что их троих прокормит бакалейная лавка.

Я подогнал «гольф» Тони к входной двери. Кадер стоял на стреме. Но опасаться было нечего. Кругом настоящая пустыня. Ни кота, ни даже крысы. Только мы, занятые подделкой действительности, за неимением сил изменить мир. Маврос открыл заднюю дверцу, и я втащил внутрь труп Тони. Я обошел машину, открыл дверцу и усадил Тони. Закрепил его ремнем безопасности. Дрисс подошел ко мне. Я не знал, что сказать. Он тоже. И тут он обнял меня, прижал к груди. Он поцеловал меня. Потом ко мне подошли Кадер, Жасмин и Карина. Никто не сказал ни слова. Маврос обхватил меня за плечо.

— Я дам тебе знать.

Я смотрел, как Кадер и Жасмин сели в «панду» Лейлы, а Дрисс и Карина забрались в «4x4» Мавроса. Они уехали. Разъехались. Я вспомнил о Мари-Лу. Здравствуй, печаль! Я сел за руль «гольфа». Взглянул в смотровое зеркало. По-прежнему никого. Я включил первую скорость. И будь что будет!

Глава пятнадцатая,

в которой ненависть к миру оказывается единственным сценарием

Я опоздал на полчаса, и это меня спасло. «Рестанк» был освещен словно в праздник 14 июля. Тремя десятками фонарей, которые кружились на крышах автомобилей. Машин жандармерии, машин полиции, карет «скорой помощи». Именно полчаса мне потребовалось, чтобы пригнать «гольф» Тони на третий уровень подземной стоянки Биржевого центра, стереть все следы, поймать такси и вернуться в Бель-де-Мэ за моей машиной.

Такси мне удалось схватить с трудом. Будет полный отпад, если я нарвусь на Санчеса. Но нет. Мне досталась точная его копия. И словно в качестве премии эмблема Национального фронта — трехцветный язычок пламени, приклеенная над счетчиком. На бульваре Бельсюнс меня могла бы остановить любая патрульная машина. Ходить одному по городу в такое время само по себе было преступлением. Ни одной полицейской машины не появилось. Человека легко могли бы убить. Но я не столкнулся ни с одним убийцей. Все мирно спали.

Я припарковался на другой стороне автостоянки ресторана «Рестанк». На обочине, уткнувшись передними колесами в траву, позади фургона «Радио Франции». Новость распространилась быстро. Сюда, казалось, съехались все журналисты, которых еле-еле сдерживал кордон жандармов у входа в ресторан. Где-то здесь и Бабетта. Даже если она никогда не писала об актуальных событиях, она любила присутствовать на месте происшествия. По давней привычке местных журналистов.

Я заметил ее чуть левее от группы тележурналистов канала «Франс-3». Я подошел, обнял ее за плечо и шепнул на ушко:

— Из того, что я тебе расскажу, ты сделаешь самую убойную статью в своей жизни. (Я поцеловал ее в щечку.) Привет, моя красавица.

— Ты не успел к бойне.

— Я чуть было в нее не попал. Поэтому я скорее горд собой!

— Не говори глупости!

— Кого же ликвидировали?

— Эмиля и Жозефа Поли. И Брюнеля.

Я скорчил гримасу. Двое самых опасных уцелели. Морван и Веплер. И Батисти тоже. Раз Симона жива, то жив и Батисти. Кто этих троих прикончил? Итальянцы убрали бы всех. Морван с Веплером? А что, если они работают на Батисти? Я терялся в догадках.

Бабетта взяла меня за руку и отвела подальше от журналистов. Мы сели прямо на землю, прислонившись к низкой каменной ограде паркинга, и она мне рассказала обо всем, что произошло. Ну, обо всем, что им сообщили.

Ближе к закрытию, около полуночи, в ресторан ворвались двое. Только что ушла последняя пара посетителей. На кухне никого уже не было. Оставался лишь один подавальщик. Он был ранен, но легко. По мнению Бабетты, это был не просто подавальщик, а телохранитель. Он укрылся под стойкой и открыл огонь по нападавшим. Он по-прежнему находился в ресторане. Ош хотел немедленно допросить его, а также Симону.

Я рассказал Бабетте все, что знал. Во второй раз в день. Я закончил рассказом о Тони и подземной стоянке Биржевого центра.

— Ты прав в отношении Батисти. Но насчет Морвана и Веплера ошибаешься. Побоище устроила пара твоих итальянцев. Они работали на Батисти. В согласии с Каморрой. Но сначала прочти вот это.

Она протянула мне ксерокопию газетной вырезки. Это была статья о бойне в Танагре. Один из убитых бандитов был Тино, старший брат Батисти. Все знали, что эту операцию проплатил Дзукка. Каждый стремился к тому, чтобы стать преемником Дзампы. Тино больше всех. Дзукка опередил его. И Батисти сдался. Затаив в сердце месть.

Батисти вел беспроигрышную игру. Он жил в кажущемся согласии с Дзуккой после того, как завязал и отказался от всякого участия в делах. Семейные узы связывали его с братьями Поли и, следовательно, дружеские отношения с Брюнелем, позднее с Морваном и Веплером. Он поддерживал добрые и тесные связи с неаполитанцами. Годами он был готов к любой неожиданности. Мой бурный разговор с ним в кафе у Феликса обретал весь свой смысл.

Батисти поверил в свой реванш, когда был арестован. В Паццо. Дзукка больше не был неприкасаемым. В тот вечер перезвонил римский корреспондент Бабетты. У него появились новые данные. В Италии судьи действовали решительно. Головы летели каждый день, обнаруживалась ценная информация. Микеле Дзадза попал в тюрьму лишь потому, что марсельская «ветвь» прогнила. Необходимо было срочно ее отрубить. И вновь завязать дела с новым человеком. Поэтому вполне естественно, что Nueva Famiglia, меняя тактику, вышла на Батисти.

Батисти был чист. Он больше не находился под наблюдением полиции. Целых пятнадцать лет его фамилия нигде не возникала. Через Симону, благодаря братьям Поли и Морвану, Батисти знал, что кольцо вокруг Дзукки сжимается. Люди из бригады Оша постоянно дежурили у его дома. Они следовали за ним даже тогда, когда он выгуливал своего пуделя. Батисти проинформировал неаполитанцев и послал Маню к Брюнелю, чтобы забрать у того все компрометирующие документы. И передать их в другие руки.

Дзукка готовился к отъезду в Аргентину. Батисти, скрипя сердце, смирялся с этим. Но как снег наголову свалился Уго. Он пылал такой ненавистью, что даже не почувствовал ловушку, которую ему подстроили. Я в этом до конца не разобрался, но одно было совершенно ясно: подосланный Батисти Уго пришил Дзукку так, что бригада Оша не сумела помешать этому. Ош убрал Уго после. С оружием или без, но Уго все равно ликвидировали бы. Но один вопрос оставался: кто убил Маню и почему?

— Батисти, — с уверенностью сказала Бабетта. — Ведь это он заставляет убирать других. Идет большая стирка.

— Ты считаешь, что Морван и Веплер тоже в нее попали?

— Ну да. Я так считаю.

— Но обнаружено только три трупа.

— Появятся и другие, со временем! (Она посмотрела на меня.) Ладно, Фабио, улыбнись.

— Так просто не может быть. Я говорю о Маню. Он не был в этом замешан. Сделав «дело», он рассчитывал смыться. Он говорил об этом Батисти. Видишь ли, Батисти обманул меня во всем, кроме одного. Он очень любил Маню. Любил искренне.

— Ты слишком романтик, мой милый. Поэтому сдохнешь.

Мы посмотрели друг на друга печальными, словно наутро после дикой пьянки, глазами.

— Полный бардак, правда?

— Ты правильно считаешь, моя красавица.

И в центре этого грязного дела оказался я.

Я барахтался в чужом дерьме. Это не была только банальная бандитская разборка. Еще одна, но без сомнения, не последняя. Деньги, власть. Вот вся история человечества. И ее единственный сценарий — ненависть к миру.

— Ты в порядке?

Бабетта нежно тормошила меня. Я задремал. От усталости и от избытка выпитого. Я вспомнил, что, уходя от ребят, я прихватил с собой бутылку виски «шивас». В ней еще кое-что оставалось. Я изобразил Бабетте нечто, сильно желающее походить на улыбку, и с трудом поднялся.

— У меня горючее кончилось. Все, что мне надо, в машине. Ты на меня сердишься?

Она покачала головой.

— Кончай пить!

— Я предпочитаю умереть пьяным. С твоего позволения.

Перед рестораном «Рестанк» спектакль продолжался. Выносили трупы. Бабетта отправилась за новостями. Я сделал два больших глотка. Я чувствовал, как алкоголь разливается по кишкам и разносит теплоту по всему телу. Голова у меня закружилась. Я оперся на капот. Меня выворачивало наизнанку. Я отвернулся к обочине, чтобы меня стошнило в траву. И тут я заметил их. Они валялись в канаве. Еще два трупа! Я даже сглотнул собственную блевотину, и это было отвратно.

Я осторожно соскользнул в канаву и присел на корточки рядом с трупами. Их спины были изрешечены пулями, как мишени на стрельбище. Стреляли из автомата. Для этих двоих с туризмом и с цветастыми рубашками было покончено. Я поднялся, в голове у меня звенело. Время принесло не те трупы. Все наши версии провалились. Я собрался выбираться из канавы, когда заметил чуть подальше, в поле, темное пятно. Я высунулся и посмотрел в сторону ресторана. Там все были заняты. Ждали заявления, объяснений Оша. Сделав три больших шага, я оказался у третьего трупа. Он уткнулся головой в землю. Я достал из кармана бумажную салфетку, чтобы слегка повернуть лицо к себе, потом щелкнул зажигалкой. Морван! Со своим «38 Спесиаль» в руке. Кончилась его жизнь.

Я схватил Бабетту за руку. Она обернулась.

— Что с тобой? Ты белый, как мел.

— Там итальянцы. Расстрелянные. И Морван тоже. В канаве и в поле… Рядом с моей тачкой.

— Вот черт!

— Ты была права. Наняв итальянцев, Батисти занялся «стиркой».

— А Веплер?

— Скрылся. По-моему, в начале перестрелки Морвану удалось смыться. Они погнались за ним. Забыв про Веплера. Судя по тому, что ты мне о нем рассказывала, он из тех, кто бродил где-то поблизости. Поджидая моего приезда и желая удостовериться, один ли я. А пара итальянцев, наверное, возбуждала его любопытство, но не беспокоила. Когда они выскочили из ресторана, гонясь за Морваном, он расстрелял их с тыла.

Послышался треск фотовспышек. Бекэ и Паоли поддерживали под руки женщину. Это была Симона. Ош шел шагах в десяти позади. Как всегда, засунув руки в карманы. С суровым видом. Очень суровым.

Симона шла по автостоянке. Худое, с тонкими чертами лицо обрамляли черные волосы средней длины. Стройная, довольно высокая для средиземноморской женщины. Шикарная. Она была в костюме из сурового льняного полотна, которое подчеркивало ее загорелую кожу. Она соответствовала своему голосу. Красивая и чувственная. И гордая, как все корсиканки. Она остановилась, рыдая. Хорошо рассчитанные слезы. Чтобы дать возможность фотографам сделать свое дело. Она медленно повернула к ним свое потрясающее лицо. У нее были чудесные огромные черные глаза.

— Она тебе нравится?

Это было не то слово. Она была воплощением женщины, которой добивались мы все, Уго, Маню и я. Ведь Симона была похожа на Лолу. И тут я сообразил.

— Я убегаю, — шепнул я Бабетте.

— Объясни мне.

— Нет времени. (Я выхватил свою визитку. Под моей фамилией я написал домашний телефон Пероля. На обороте адрес. Адрес Батисти.) Попытайся достать Пероля. На службе. Дома. Где угодно. Найди его, Бабетта. Скажешь ему, чтобы он приехал по этому адресу. Быстро. О'кей?

— Я еду с тобой.

Я обхватил ее за плечи и встряхнул.

— И не думай! Ты не должна лезть в это. Но ты можешь мне помочь. Найди мне Пероля. Чао!

— Фабио! — схватила она меня за пиджак.

— Не волнуйся. Звонки я оплачу.

Батисти жил на улице Фло-Бле, над мостом Фосс-Моннэ, на вилле, что нависала над Мальмуск, песчаной косой, вдававшейся далеко в море. Это был один из самых красивых кварталов в Марселе. Из построенных на скалах вилл открывался великолепный, необъятный вид…

Я ехал на полной скорости, слушая старую запись Диззи Гиллеспи. Я выехал на площадь Экса, когда он заиграл «Мантека», вещь, которую я обожал. Одну из первых джазовых аранжировок сальсы.

Улицы были пустынны. Я свернул в порт, выехал на набережную Рив-Нёв, где перед «Троллейбусом» еще толпились группки молодежи. Я снова вспомнил о Мари-Лу. О той ночи, что я провел, танцуя с нею. Удовольствие, которое доставило мне это воспоминание, вернуло меня на много лет назад. В то время, когда все служило предлогом для бессонных ночей. Наверное, возвращаясь утром спать, я выглядел постаревшим. Но я не понимал, почему.

Сейчас мне выпала другая бессонная ночь. В уснувшем городе, где даже перед «Вампингом» больше не болталось ни одной проститутки. Всю мою прошлую жизнь я разыгрывал в русскую рулетку. Мою молодость и моих друзей. Маню, Уго. Все последующие годы. Лучшие и худшие. Последние месяцы, последние дни. Я ставил на будущее, когда я смог спать спокойно.

Ставка была не слишком велика. Но я не мог встретиться с Батисти, имея за душой только мечты удильщика. Какие же «карты» оставались у меня на руках? Четыре дамы. Бабетта — для обретенной дружбы. Лейла — в память о несостоявшейся встрече. Мари-Лу — благодаря данному слову. Потерянная, но драгоценная Лола. Трефовая, пиковая, бубновая, червонная. «С любовью женщин все ясно», — думал я, припарковываясь в ста метрах перед виллой Батисти.

Он, наверное, ждет звонка Симоны. Хотя и не без тревоги. Потому что после моего звонка в «Рестанк», он, должно быть, принял решение мгновенно. Одним махом ликвидировать всех нас. Но действовать поспешно было не в правилах Батисти. Он осторожничал, как все злопамятные люди. Действовал хладнокровно. Но представилась отличная возможность. Она больше не повторится, и Батисти был близок к цели, которую поставил перед собой, когда схоронил Тино.

Я обошел вокруг виллы. Решетчатая входная дверь закрыта, и нечего даже думать, чтобы взломать подобный замок. Более того, на ней наверняка установлена сигнализация. Я не представлял себя звонящим в дверь и объявляющим: «Привет, Батисти, это я, Монтале». Я почувствовал себя беспомощным. Потом вспомнил, что во все такие строения можно было проникнуть пешком по старым дорожкам, спускавшимся прямо к морю. Вместе с Уго и Маню мы обшарили этот квартал до самых потаенных уголков. Я снова сел в машину, съехал, не заводя мотор, на Корниш. Я включил сцепление, проехал пятьсот метров и свернул налево, в долину Бодий. Я припарковался и дальше пошел пешком, вверх по ступеням прохода Оливари.

Я вышел точно к восточному углу виллы Батисти. К каменной ограде его владения. Я пошел вдоль нее и нашел то, что искал. Старую деревянную дверь, ведущую в сад. Она сплошь заросла диким виноградом. Ею, наверное, сто лет не пользовались. Ни замка, ни щеколды не было. Я толкнул дверь и вошел.

На первом этаже горел свет. Я обогнул дом. Одна фрамуга была открыта. Я подпрыгнул, подтянулся и пролез внутрь. Попал в ванную комнату. Я достал из кобуры пистолет и выбрался в коридор. Батисти в шортах и в майке задремал перед экраном телевизора. Он смотрел видеокассету с фильмом «Большая прогулка». Он слегка похрапывал. Я тихо подошел и приставил ему к виску мою пушку. Он вздрогнул.

— Сколько лет, сколько зим! (Он вытаращил глаза, все понял и побледнел.) Остальных я оставил в «Рестанк». Я не очень люблю семейные праздники. И дни святого Валентина тоже мне не очень нравятся. Ты хочешь знать подробности? Количество трупов и все прочее?

— Что с Симоной? — произнес он.

— Она в полном порядке. У тебя очень красивая дочь. Мог бы меня с ней познакомить. Мне тоже нравятся такие женщины. Черт! Все для Маню, ничего для его дружков.

— Что ты мелешь?

— Не рыпайся, Батисти. Сунь руки в карманы шорт и не двигайся. Я устал, не слишком хорошо себя контролирую. (Он подчинился. Он мучительно соображал.) Больше ни на что не надейся. Оба твоих итальянца тоже убиты. Расскажи мне о Маню. Когда он встретился с Симоной?

— Два года назад. Может быть, раньше. Я уже не помню, где была его подружка. В Испании, по-моему. Я пригласил его на буйабес, в Эпюизетт. К нам присоединилась Симона. В тот день «Рестанк» был закрыт. Они сразу приглянулись друг другу, но я этого не понимал. Понял, но не сразу. Симона и Маню, это меня вполне устраивало. Братьев Поли я никогда терпеть не мог, это правда. Особенно Эмиля.

Потом та девка вернулась. Я подумал, что между Маню и Симоной все кончено. От этого мне стало легче. Я боялся ссоры. Эмиль — малый вспыльчивый. Я ошибался. Они продолжали встречаться и…

— Ближе к делу.

— Однажды я сказал Симоне: «Маню исполнил для меня одну работенку и теперь уматывает в Севилью со своей подружкой». «Вот как! — только и сказала Симона. — Я не знала». — Я смекнул, что ничего между ними не кончено. Но было слишком поздно, я дал маху.

— Она его убила? Так ведь?

— Он обещал ей, что они уедут вместе. В Коста-Рику или куда-то в те края. Уго ему наговорил, что это роскошная страна.

— Она его убила? Так ведь? — повторил я. — Скажи! Черт тебя дери!

— Да.

Я влепил ему пощечину. Такую, о которой мечтал уже давно. Затем вторую, третью. Со слезами на глазах. Ведь я понимал, что не смогу нажать на гашетку. Не смогу его даже придушить. Во мне ведь не было ненависти. Только отвращение. Ничего кроме отвращения. Разве я мог ненавидеть Симону за то, что она такая же красивая, как Лола? Разве я мог ненавидеть Маню за то, что он спал с призраком любви? Разве я мог ненавидеть Уго за то, что он разбил сердце Лоле?

Я положил пистолет и набросился на Батисти. Я поднял его с кресла и продолжал хлестать по щекам. Теперь это был просто слизняк. Я его отпустил, и он опустился на пол, на четвереньки. Он посмотрел на меня взглядом испуганной собаки.

— Ты даже не заслуживаешь пули в голову, — сказал я, подумав, однако, что именно это мне больше всего хочется сделать.

— Это ты так считаешь! — прокричал кто-то у меня за спиной. — Мудак, ложись на пол, раздвинь ноги и положи руки на голову. А ты, старик, оставайся на месте.

Веплер.

Я о нем забыл.

Он обошел нас, подобрал мой пистолет, проверил, заряжен ли он, и снял с предохранителя. Рука у него была в крови.

— Спасибо, мудак, что показал дорогу! — сказал он, пнув меня ногой.

Батисти обливался потом.

— Веплер, послушай! — умолял он.

— Ты хуже всех сраных вьетнамцев! Гаже этих дерьмовых арабов. (Держа в руке мой пистолет, он подошел к Батисти. Приставил ствол к виску.) Встань. Хоть ты только жалкая тварь, но умрешь ты стоя.

Батисти поднялся. Этот человек в шортах и в майке — пот ручьями стекал по складкам жира — выглядел гнусно. Да еще этот страх в глазах. Убивать было просто. Умирать оказалось трудно.

Раздался выстрел.

И комната исполнилась треском выстрелов. Батисти рухнул на меня. Я увидел, как Веплер сделал два шага, похожие на скачки. Прозвучал еще выстрел, и Веплер упал, ткнувшись головой в стеклянную дверь в гостиную.

Я весь был залит кровью. Гнилой кровью Батисти. Глаза его были открыты. И смотрели на меня.

— Ма-ню… я… лю… бил… — пролепетал он.

Фонтан крови забрызгал мне лицо. И меня вырвало.

Потом я заметил Оша. И остальных. Всю его бригаду. Затем ко мне подбежала Бабетта. Я оттолкнул труп Батисти. Бабетта опустилась на колени.

— Ты в порядке?

— А Пероль? Я говорил тебе о Пероле.

— Несчастный случай. Они бросились в погоню за машиной. «Мерседесом», который угнали. На прибрежной автостраде, над ремонтным доком, Черутти потерял управление. Они сорвались вниз. Пероль погиб на месте.

— Помоги мне, — попросил я, протянув ей руку.

Я был как оглушенный. Смерть была повсюду. На моих руках. На моих губах. У меня во рту. В моем теле. В моей голове. Я был живой мертвец.

Меня шатало. Бабетта подставила мне плечо. К нам вплотную подошел Ош. Как всегда, держа руки в карманах. Уверенный. Надменный. Сильный.

— Как ты? — спросил он, глядя на меня.

— Как видишь. В полном восторге.

— Ты только мешал, Фабио. Через несколько дней мы взяли бы всех. Ты спутал все карты. И у нас на руках одни трупы.

— Ты знал? О Морване? Все знал?

Он кивнул в знак согласия. Он был очень доволен собой.

— Они без конца делали глупости. В первой виноват твой дружок. Они перегнули палку.

— Ты и про Уго знал? И ничего не предпринимал?

— Надо было идти до конца. Мы готовили облаву века! Аресты по всей Европе.

Он протянул мне сигарету. Я ударил его кулаком в лицо с силой, которую я вынул, наверное, с самого дна темных и сырых могил, где гнили Маню, Уго и Лейла. И истошно закричал.

Потом, как мне кажется, я потерял сознание.

Эпилог

Ничего не изменилось, но наступает новый день

Около полудня меня разбудило острое желание помочиться.

Автоответчик извещал о шести сообщениях. Но мне, действительно, было на все плевать. И я тотчас снова погрузился в самую глухую ночь… Солнце уже заходило, когда я снова всплыл на поверхность. Одиннадцать сооружений тоже вполне могли подождать. На кухне лежала записочка от Онорины. «Не видела, что вы спите. Я поставила рагу в холодильник. Мари-Лу звонила. У нее все хорошо. Она вас целует. Бабетта пригнала вашу машину. Она тоже вас целует». Ниже она приписала: «Скажите, что с вашим телефоном, он сломался или отключен? Я тоже вас целую». И совсем внизу: «Я читала газету».

Долго я не смогу оставаться в таком виде. За дверью земля продолжала кружиться. Но на планете стало несколькими подонками меньше. Наступил новый день, но ничего не изменилось. За стенами дома все по-прежнему пахло гнилью. С этим я не смогу ничего поделать. Все это называлось жизнью, эта смесь ненависти и любви, силы и слабости, насилия и безучастности. И меня в этой жизни ждали. Мои начальники. Ош, Черутти. Жена Пероля. Дрисс, Кадер, Жасмин, Карина. Мулуд. Маврос. Может быть, Джамель. Мари-Лу, которая меня целует. И Бабетта с Онориной, которые тоже меня целуют.

Теперь я располагал досугом. Но нуждался в тишине. Мне не хотелось двигаться, еще меньше — говорить. У меня было рагу, два помидора и три кабачка. По меньшей мере полдюжины бутылок вина. Едва початый блок сигарет. Достаточно виски «лагавюлен». Я мог продержаться еще одну ночь. И день. Может быть, и вторую ночь.

Теперь, когда я поспал, когда избавился от отупения последних суток, на меня пойдут приступы химеры. Они уже явились. В танце смерти. Я лежал в ванне, курил, рядом со мной стоял стакан виски. На мгновение я закрыл глаза. Они тотчас все собрались. Какие-то бесформенные массы, хрящеватые и окрашенные кровью. Под присмотром Батисти они живо откапывали тела Маню и Уго. И тело Лейлы, срывая с него одежды. Мне не удалось вскрыть могилу, чтобы спуститься туда их спасти. Вырвать их у этих монстров. Мне было страшно опустить ногу в черную дыру. Но у меня за спиной стоял Ош, держа руки в карманах, и пинками подталкивал меня вперед. Я высунул голову из воды. Глубоко вздохнул. Потом ополоснул лицо холодной водой.

Я стоял голый со стаканом в руке и смотрел в окно на море. Беззвездная ночь. В этом мне очень повезло! Я не смел выйти на террасу, боясь столкнуться с Онориной. Я вымылся, тщательно вытерся, но запах смерти по-прежнему пропитывал мою кожу. Смерть гнездилась в моей голове, что было гораздо хуже. Бабетта спасла мне жизнь. Ош тоже. Бабетту я любил. Оша я ненавидел. Я так ничего и не ел. И даже шум волн был мне невыносим. Раздражал меня. Я проглотил две таблетки лексомила и снова лег.

Встав на следующее утро часов в восемь, я сделал три вещи. На террасе я выпил с Онориной кофе. Сначала мы говорили о том о сем, потом о погоде, о засухе и лесных пожарах, что уже начались. Затем я написал письмо с прошением об отставке. Четкое, короткое. Я не слишком ясно соображал, кто же теперь я, но ясно, что уже не полицейский. После чего я плавал тридцать пять минут. Не спеша. Не напрягаясь. Выйдя из воды, я посмотрел на мою лодку. Однако браться за нее еще не пришло время. Я должен был отправиться на рыбалку, чтобы наловить угощение для Пероля, его жены и дочери. Теперь у меня не было причины рыбачить. Может быть, завтра. Или послезавтра. Вкус к рыбалке вернется. И вместе с ней вкус к простым радостям. Онорина наблюдала за мной с верхней площадки лестницы. Ей было немного грустно видеть меня в таком состоянии, но она ни о чем меня не спросит. Она подождет, пока я сам все расскажу, если захочу. Она ушла к себе в дом раньше, чем я поднялся наверх.

Я надел походную обувь, взял фуражку и захватил рюкзак, куда засунул термос с водой, мохнатое полотенце. Мне было необходимо походить. Дорога вдоль бухты всегда успокаивала мое сердце. Я задержался у торговца цветами на круглой площади Мазарг. Выбрал дюжину роз и попросил доставить их Бабетте, приложив записочку: «Я тебе позвоню. Спасибо». И стремительным шагом пошел в сторону перевала Жинест.

Я вернулся поздно. Я ходил до изнеможения. От бухты к бухте. Потом я плавал, нырял, забирался на скалы. Давал нагрузку на ноги, на руки. На все мышцы. И дышал. Вдох, выдох. Выбросить вперед ногу, потом руку. И опять ногу и руку. Выгнать с потом все нечистоты, много пить, снова потеть. Перезарядка организма кислородом. Полная. Теперь я мог возвращаться к живым.

Мята и базилик. Их запах проник в мои обновленные легкие. Сердце неистово забилось. Я глубоко дышал. На низком столике стояли горшочки с мятой и базиликом, которые я поливал каждый раз, когда заходил к Лоле. Рядом, на полу, полотняный чемодан и другой, поменьше, из черной кожи.

Лола появилась в проеме двери на террасу. В черных джинсах и черной майке. Ее кожа, отливающая медью, блестела. Она нисколько не изменилась. Осталась такой, о которой я не переставал мечтать. Она, неизменная, прошла сквозь время. Ее лицо озаряла улыбка. Ее глаза были устремлены на меня.

Взгляд Лолы, смотрящий на меня.

— Я звонила. Никто не отвечал. Звонила раз пятнадцать. Я взяла такси и приехала.

Мы так и стояли друг против друга. Нас разделяло меньше метра. Стояли как вкопанные. Опустив по швам руки. Словно изумленные тем, что мы вновь видим друг друга. Стояли живые. Робкие.

— Я рад, что ты здесь.

Надо что-то говорить.

Я выдал столько банальностей, что их просто больше быть не могло. Жарко. Надо принять душ. Ты давно приехала? Есть хочешь? Выпьешь? Музыку не хочешь поставить? Может, виски?

Она снова улыбнулась. Конец банальностям. Она села на диван перед горшочками с мятой и базиликом.

— Я не могла их там оставить. (Она опять улыбнулась.) Ведь только ты их поливал.

— Надо, чтобы кто-нибудь это делал. Ты не считаешь?

— Я считаю, что я все равно вернулась бы. Поливал ты их или нет.

— Поливать их означало кормить духа — хранителя дома. Это ты нам говорила. Там, где живет дух-хранитель, и другой недалеко. Больше всего я нуждался в том, чтобы ты жила. Чтобы я мог идти вперед. Распахнуть двери вокруг меня. Я жил в затхлости. Из-за лени. Мы всегда довольствовались малым. Однажды нас начнет устраивать все. И мы думаем, что это счастье.

Она встала и подошла ко мне. Своей воздушной походкой. Я раскрыл объятия. Мне больше ничего не оставалось, как прижать ее к себе. Она поцеловала меня. Ее губы обладали бархатной нежностью роз, посланных утром Бабетте, и были почти такого же темно-красного цвета. Ее язык слился с моим. Никогда раньше мы так не целовались.

Мир снова приходил в порядок. И наши жизни. Все, что мы потеряли, загубили, забыли, наконец, обретало свой смысл. От одного поцелуя.

Поцелуя Лолы.

Мы съели подогретое рагу, которое я чуть-чуть приправил оливковым маслом. Я открыл бутылку «терране», красного тосканского вина, что я приберегал для особого случая. Это была память о поездке с Розой в Вольтерру. Я рассказал Лоле обо всех событиях. Со всеми подробностями. Создавалось впечатление, что мы развеиваем прах покойника. И ветер уносит его.

— Я знала. Про Симону. Но я не верила в любовь Маню и Симоны.

Я больше не верил в любовь Маню к Лоле. Я уже ни во что не верил. Когда приехал Уго, я понял, что все заканчивается. Он вернулся не из-за Маню. Он вернулся ради себя. Потому что он устал гоняться за собственной душой. Ему был необходим настоящий повод, чтобы умереть.

— Ты знаешь, я убил бы Маню, останься он с Симоной. Не из любви. Не из ревности. Ради принципа. У Маню больше не осталось принципов. Добро, вот к чему он еще мог обратиться. А на зло он уже был не способен. Но ведь так жить нельзя.

Я забрал свитера, одеяла и бутылку виски «лагавюлен». Я взял Лолу за руку и привел к лодке. Дамбу я прошел на веслах, потом завел мотор и взял курс на архипелаг Фриуль. Лола сидела у меня между ног, положив голову мне на грудь. Мы обменивались бутылкой, передавали друг другу сигареты. Приближался Марсель. Я оставил слева по борту Помег и Ратонно, замок Иф и шел вперед, прямо в проход.

Миновав дамбу Сент-Мари, под маяком, я выключил мотор и дал лодке идти своим ходом. Мы закутались в одеяла. Моя рука лежала на животе Лолы. На ее нежной и теплой коже.

С моря Марсель открывался как на ладони. Так же, наверное, много веков назад, утром смотрел на него фокеец. И с таким же восхищением. Порт Массилия. Я знавал в нем счастливых любовников, мог бы написать марсельский Гомер, вспоминая о Гинтисе и Протис. Страннике и принцессе. Из-за холмов показалось солнце.

«О цыганский обоз,

Держите путь на блеск наших волос…», —

прошептала Лола.

Это было одно из любимых стихотворений Лейлы.

Все были здесь. Наши друзья, наши возлюбленные. Лола взяла меня за руку. Теперь город мог озариться светом. Сначала белым, потом охрово-розовым.

Город, близкий нашим сердцам.

Примечания

1

Пюже Пьер (1620–1694) — французский скульптор. (Здесь и далее — примечания переводчика.)

2

«Свежий соус» (итал.).

3

«Между двух источников» (исп.).

4

С.А.Р. — свидетельство о профессиональной подготовке.

5

Монк Телониус (1920–1982) — известный американский джазовый пианист, композитор, руководитель ансамбля.

6

«Аллаху акбар, нет никакого божества, кроме Аллаха, и Мухаммед — посланник Аллаха» (араб.).

7

СМИГ (SMIG) — межпрофессиональный гарантированный минимум заработной платы.

8

Шар Рене (1907–1988) — французский поэт-сюрреалист.

9

«Верлан» — вид условного языка, арго, в котором переставляются слоги в словах.

10

Брэдбери Рей Дуглас (род. в 1920 г.) — американский писатель. Здесь, вероятно, имеется в виду роман «Смерть — одинокое занятие» (1985 г.).

11

Рай — музыкально-поэтический жанр Северной Африки.

12

Подстрочный перевод.

13

Колеблющиеся республиканцы (англ.).

14

Крошка, я люблю тебя (англ.).

15

S.N.C.M. — Национальное общество моторостроения.

16

Купер Гарри (1907–1961) — известный американский киноактер.

17

Морской моллюск.

18

Непереводимая игра слов. Примерно: «Попробуй марсельского».

19

Арто Антонен (1896–1948) — французский актер, режиссер, художник, поэт.

20

Подстрочный перевод.

21

Имеются в виду так называемые «старые» франки.

22

«Новая семья» (итал.).

23

«Зеленое море» (итал.).

24

Берегитесь проходящих поездов (итал.).

25

Буквально: «Как говорится, это комедия одного дня, комедия одной жизни». В первой строчке сочетаются французские и итальянские слова. «Come di» (как говорится — (итал.) произносится также, как французское слово «comedie» (комедия).

26

«Таким, как есть, дарю тебе себя и чувственность безнадежных жизней» (итал.).

27

«Лето» (итал.).

28

ОАС (Organisation armee secrete — секретная вооруженная организация) — военная праворадикальная нелегальная организация, которая существовала в Алжире и во Франции в 60-е годы двадцатого века. Ставила целью не допускать предоставления Алжиру независимости.

29

«Я обвиняю» — знаменитое открытое письмо Эмиля Золя президенту Французской Республики Феликсу Фору появилось 13 января 1898 года в газете «Орор». Писатель выступил в защиту Дрейфуса.

30

Подстрочный перевод.

31

Здесь: «земляки» (итал.).

32

«Черт возьми! Вот это блюз!» (англ.).

33

ВКТ — Всеобщая конфедерация труда.

34

«Апокалипсис сегодня» (англ.).

35

«Конец» (англ.).

Content

Жан-Клод Иззо
Мертвецы живут в раю

От автора

Пролог Улица Пистоль, двадцать лет спустя

Глава первая, в которой, даже проигрывая, надо уметь бороться

Глава вторая, в которой, даже находясь в безвыходном положении, спорить означает еще надеяться

Глава третья, в которой честь выживших состоит в том, чтобы уцелеть

Глава четвертая, в которой рюмка коньяка — не то, что может сильнее всего огорчить

Глава пятая, в которой вновь убеждаешься, что и в горе ты изгнанник

Глава шестая, в которой рассветы оказываются лишь иллюзией красоты мира

Глава седьмая, в которой лучше выразить все, что испытываешь

Глава восьмая, в которой бессонница не решает проблем

Глава девятая, в которой небезопасность лишает женщин всякой чувственности

Глава десятая, в которой взгляд другого — это смертоносное оружие

Глава одиннадцатая, в которой все происходит так, как и должно происходить

Глава двенадцатая, в которой мы сталкиваемся с бесконечно малой величиной глупости мира

Глава тринадцатая, в которой рассказывается о том, чего допускать нельзя

Глава четырнадцатая, в которой предпочтительнее быть живым в аду, чем мертвым в раю

Глава пятнадцатая, в которой ненависть к миру оказывается единственным сценарием

Эпилог Ничего не изменилось, но наступает новый день

Примечания