Евгений Шалашов

СЛОВО НАЕМНИКА

Часть первая

ПРОИСКИ И ПРИИСКИ…

Глава первая

ЧУЖИЕ ПРОИСКИ

Очнулся я от боли в спине — в позвоночник упиралось что-то острое. Гвоздь? Откуда? Поерзал, пытаясь сдвинуться, но тщетно. Руки и ноги не шевелились. Скованы, что ли? Так и есть — цепи. Поднял глаза и узрел небо — синее, с облачками и… отгороженное решеткой. Скосил глаза вправо, влево… Лес, камни и скалы… решетки. В общем, клетка. А еще, я куда-то двигался. Не иначе — тюрьма на колесах! От ужаса забыл о боли, но вспомнил ругательства, заученные за долгие годы.

Легче не стало. В нос шибанул запах камеры, где справляют естественные нужды там же, где спят и едят. Хотя вроде бы в клетке должно продувать, ан нет, воняет.

Как я сюда попал? Кажется, повторяется то, что было недавно… Тьфу, пакость. В ушах пробки, в глазах туман. Так худо мне было два раза в жизни: первый, когда без меры перепил шнапса с пивом и чуть не умер, а второй — когда подпустил к себе верхового с моргенштерном.

Стоп! Коль скоро помню про выпивку, про удар, не все потеряно. Что там говорил медикус, пользовавший меня в бараке?

Барак был вонючим, медикуса звали мэтр Скидан. Да, мэтр Скидан, лысый и толстый. Что там было-то? Кажется, когда я пришел в себя, мэтр спрашивал мое имя. Ну с этого и начнем.

Так, по порядку. Я граф Юджин-Эндрю-Базиль д'Арто? Или — наемник Артакс? Что я в прошлый раз вспоминал? Когда перепил, был еще графом. А когда получил по башке (шлем, хоть и помялся, но выдержал), был Артаксом. Значит, все-таки Артакс. Последнее, что запомнилось, — тюремная камера в подвале. Да, подвал под городской ратушей города Ульбурга. А что я там делал? В подвале — понятно, сидел, а в город-то меня зачем понесло? Что-то там защищал, оборонял? Вспомнил! Теперь все встало на свои места. Двадцать лет назад я был графом Юджином д'Арто, вечным студентом (ну бакалавром, какая разница?). Юджин — пьяница и дебошир, головная боль самой знатной семьи объединенного королевства Фризландии, Моравии и Полонии. Двадцать лет назад позор генеалогического древа был отправлен отцом на перевоспитание в лагерь наемников. Перевоспитание оказалось настолько успешным, что вместо юного графа появился Артакс, «пёс войны». Пять лет службы в полку тяжелой пехоты короля Рудольфа (кстати, родного брата моего отца!), а потом пятнадцать лет под разными знаменами. Я получал за службу раны и хорошие деньги, унижения и награды. Недавно я был комендантом города Ульбурга и спасал его от герцога Фалькенштайна. Организовывал оборону, отбил несколько штурмов (ну не сам, разумеется, но так принято говорить — мол, полководец разбил, разгромил и так далее…), а потом заманил войско герцога в подземелье и затопил его водой. Опять-таки не самолично, а с помощью старичков-горняков, старых каторжников, пробивших штрек, и больного чахоткой парня по имени Кястас, указавшего дорогу.

Спас. И отблагодарил меня город Ульбург по-королевски. Тюремной камерой. Первый бургомистр, герр Лабстерман, никак не ожидал, что неизвестный наемник (ему по крайней мере неизвестный) сумеет спасти город, нарушив его планы. А планы были грандиозные — сдать Ульбург герцогу, получив за это титул бургграфа для своего зятя. Подвал под магистратом, «душевный» разговор с первым бургомистром, а потом — провал. Видимо, в воду добавили какую-то дрянь. Герр Лабстерман не рискнул оставить меня в Ульбурге даже на положении арестанта.

В камеру я попал благодаря предательству. Ута Лайнс, хозяйка гостиницы, почтенная вдова, мечтавшая выйти за меня замуж, по наущению бургомистра подсыпала снотворное в квас — мой любимый напиток. Обижаться на фрау Уту, мечтать о мести? Глупо. Сколько раз уверял себя, что женщинам верить нельзя, но попался как последний дурак. Верить в этом мире можно только мечу и коню.

При мысли о коне меня словно обдало жаром. «Гневко… Где он теперь? Жив ли?» Вспомнив, что гнедой успел ускакать, слегка успокоился. Мой конь — малый не промах. Так просто ни убить, ни сожрать он себя не даст.

Утешило, что лежу одетым. В подвале на мне были только подштанники и нижняя рубаха — как захватили, так и притащили. А тут и штаны, и куртка. О, даже башмаки! Спасибо, герр Лабстерман, век твоей доброты не забуду, сволочь старая…

— Очухался, ублюдок? — раздался голос. Вроде бы — знакомый.

Я слегка повернул голову, чтобы рассмотреть говорившего. А, так это старшина гильдии кузнецов. Как там его — Эдгард? Нет, Эрхард. От холеного красавца с черной, как ласточкино крыло, бородой мало что осталось — всклоченный и наполовину седой оборванец. Но, в отличие от меня, он не был закован, а просто сидел на корточках, держась за перекладину.

В клетке, кроме нас с кузнецом, сидело и лежало еще человек семь. Но они были свободными. В смысле — свободными от цепей.

— Куда нас везут? — спросил я.

— На кудыкину гору, — злобно оскалился кузнец.

— Тебя-то за что? — поинтересовался я, пытаясь выразить сочувствие.

У старшины кузнецов не было причины любить меня. Напротив. Судя по всему, ему хотелось отплатить мне за унижение, пережитое по моей милости… Сам виноват. Зачем было называть меня «грязным наемником», да еще на заседании городского Совета?

Желательно бы наладить со старшиной хорошие отношения, потому что со скованными руками и ногами особо не подерешься. Вот только Эрхард, скотина, становиться мне другом не хотел.

— А ты, вонючка, еще спрашиваешь? Помнишь, как я за тебя вступился, а? Сказал, что наемник своих денег стоит? Сказал! А ты что сотворил? Меня же при всех избил и бургомистру сказал, что я на его место целюсь. Меня, тварь, из-за тебя сюда сунули!

— Ты что, спятил? — удивился я. Бить я его — точно не бил. Всего лишь придушил на его же гильдейской цепи и потребовал извинений.

— Кто спятил? Я?!! — вызверился Эрхард. — Ах ты…

Старшина гильдии (теперь, надо полагать, бывший) резво подпрыгнул, подскочил ближе и принялся с наслаждением избивать меня ногами, норовя попасть в лицо. В своем положении я не мог не то что сопротивляться, но даже закрыться от ударов.

Уже потом, задним числом, я вспоминал, что мне хотелось умереть. Нет, не от боли, а от унижения. Но не умер, а потерял сознание.

Я очнулся. Из-за крови, залившей глаза и уже засохшей, видеть ничего не мог, но услышал, как кто-то громко сказал:

— Это еще что такое? Кто его так?

— А ты куда смотрел? — вмешался начальственный баритон. — Если не довезем, сам в клеть полезешь.

Мои «одноклеточники» молчали. Впрочем, они молчали и раньше. Никто не пытался ни защитить, ни даже просто сказать, что лежачего и связанного бить нельзя.

— Н-ну, каторжные крысы, кто его бил? Не скажете? Ладно… Сам узнаю. А как узнаю, кто товар портит, раком поставлю и поимею, как портовую шлюху! — с угрозой в голосе пообещал баритон.

Я почувствовал, как оковы отцепляют, а меня вытаскивают из клетки, волокут, как мешок с тряпьем, бросают на землю и льют воду.

Холодная вода принесла толику облегчения, смыла соленый привкус крови с губ.

С трудом разлепил один глаз, прищурился и разглядел несколько людей в одинаковых кожаных куртках, добротных суконных штанах и высоких сапогах. Так могли одеваться егеря, лесничие, приказчики и охотники — те, кто вынужден подолгу находиться в дороге или на свежем воздухе. Вооружены тоже однообразно — длинные ножи, напоминающие короткие тесаки и дубинки. Опять же, такое оружие могли иметь и купцы, и тюремщики.

— Ишь, шевелится, — обрадовался один из охранников.

— Помрет? Или довезем? — деловито поинтересовался другой.

— А хрен его знает, — философски ответил первый. — Либо — помрет, либо — довезем!

— Надо довезти, — отрезал тот, с начальственным баритоном. — За него сто талеров плачено. Не довезем, управитель с нас же их вычтет. У тебя лишние деньги есть? То-то… Хоть труп, хоть живого, а довезти надо. Лучше пусть в руднике подохнет.

— Да ладно, бригадир, не впервой, — успокоительно прозвучал еще один голос, обладателя которого я не рассмотрел. — Ну в крайнем случае поймаем кого.

— Поймаем… Где тут ловить? — фыркнул бригадир. — Не прежние времена… Мужичье, как клетки увидят, сразу деру дают.

Я глубоко вздохнул, пытаясь понять, насколько мне плохо. Резкой боли не было. Уже хорошо. Значит, сломанных ребер нет. Но избитое тело ныло, а зубов выплюнул штуки две (или три, если с обломками?).

— Капитан, — прохрипел я, повышая бригадира охраны до военного чина. — Может, снимете цепи? Худо мне совсем…

— Цепи снять? Нет уж, парень, до рудника терпи, там и снимут. Лучше скажи — кто тебя так отделал, мы с ним сами разберемся…

— Не помню, — еле-еле пробормотал я. — Ты, капитан, лучше бы цепи приказал снять. Может, у меня рука сломана, ребра… Помру ведь…

— Старшой, а может, снимем железки? — заступился кто-то. — Куда он денется?

— Куда денется? — переспросил командир. — Ты не слышал, что о нем бургомистр сказал? Наемник это. Опасен, мол, как боевой пёс!

— А что бургомистр? Бургомистр — крыса городская, всего боится, — хохотнул «добрый» охранник. — Увидел, как наемник кому-нибудь в морду дал, ссыт от страха. Мало мы солдат перетаскали? Еще и не таких обламывали. В цепях оставить — корми его всю дорогу да приглядывай, чтобы свои же пасть не порвали. Хрен знает, может, он чью-то невесту перед свадьбой поимел? Или сестрицу любимую обрюхатил?

— Невесту, сестру… Эх, парень, — вздохнул старший охранник. — Ты не помнишь, что бургомистр сказал? Этот бычок — двадцать лет был наемником.

— И чаво?

— Чаво-чаво — бычьего! — окрысился бригадир. Потом, сменив гнев на милость, объяснил: — Я всяких псов войны видел — год-два отслужат, редко три. Пять лет — герой, жопа с дырой, но либо в золоте-серебре купается, либо калека увечный. Двадцать лет… Ты посмотри, сколько шрамов, а все на месте — и руки, и ноги… Кто знает, что выкинет, если цепи с него снять. Один всех положит и не поморщится, а нам отвечай. А тут за каждого талеры отданы. Так что, — заключил бригадир, — в оковах-то оно надежней. Уж лучше пусть один сдохнет, чем весь товар нам попортит. На стоянках его вытаскивать будем, а в пути за клеткой смотри. Ладно, давай кормить бычков.

Цепи мешали, но я поел, умудрившись держать еду скованными руками. Для узников (или кто мы сейчас?) разносолов не полагалось. Но черный сухарь вместе с луковицей и кружка воды — лучше, чем ничего. Потом, постаравшись забыть о боли во всем теле и мокрую одежду, исхитрился заснуть. Когда нет других лекарств, лучшее снадобье — это сон на свежем воздухе. Октябрь — не самый теплый месяц, но все-таки не декабрь и не январь.

После завтрака (сухарь без луковицы, кружка воды) меня забросили в клетку, чему я был только рад — на дощатом полу теплее. Сверху и сбоку нашу тюрьму прикрыли парусиной. И хотя в ней зияли дыры, от ветра она защищала. Приковывать не стали, и я, хотя и с трудом, мог шевелиться.

Я рассчитывал, что худо-бедно вздремну, но тут мой мучитель напомнил о себе. Видимо, ждал моего возвращения, чтобы продолжить экзекуцию. Я же от слабости был не в силах не то что сопротивляться, но и говорить.

— Что, наемник? — спросил он с довольной ухмылкой, предварительно оглядевшись по сторонам. — Понравилось, как я тебя вчера потоптал? Снова хочешь?

«Одноклеточники» с любопытством наблюдали, предвкушая бесплатное зрелище. Я же, собрав все силы, сумел поднять ноги, скованные кандалами, и отпихнуть мерзавца. Наверное, если бы клетка была неподвижной, он и не заметил бы тычка. Но из-за тряски Эрхард отлетел в сторону и упал.

— Ах ты сука, — пробормотал кузнец, становясь на четвереньки. — Ну все, теперь я тебя убью…

Он поднялся и, цепляясь за прутья, подошел ко мне, а потом подпрыгнул, вскакивая со всего маху мне на грудь. Я едва сумел набрать воздуха и задержать дыхание. «Ах ты паскуда», — приговаривал он, повторяя попытку сломать мне ребра.

— Нашел! — к собственной радости, услышал я голос охранника. — Бригадир, сюда! Вот этот и есть…

— Возчикам — стоять! — прозвучала команда, и клетки, послушно заскрипев, замерли.

— Ну, нашел? — поинтересовался подошедший бригадир. — Молодец!

— А я еще вчера подумал, что это он, — затараторил охранник. — Он так буркалами на наемника зыркал, что едва дыру не протер. Вот, думаю, сегодня присмотрюсь получше. Держался за углом, гляжу, а он — тут как тут. Каналья, хотел товар попортить. Вишь, на грудь вскочил, ребра пытался сломать…

Решетчатая дверь откинулась, в клетку запрыгнули два охранника. Испуганный кузнец, отпрянув от меня, ринулся в угол и попытался спрятаться среди сокамерников, но те выпихнули его на середину клетки и с любопытством смотрели — а что дальше?

Тюремщики захватили кузнеца за ноги и за руки, вытащили наружу и передали стоящим снизу «коллегам», а те, осторожно поставив Эрхарда на ноги, прицепили к нему ошейник и насадили на цепь, укрепленную сзади клетки.

— Это — чтобы не дрался и не буянил, — объяснил бригадир. — Ну а вечером особый разговор будет. Не бойся — бить не станем.

— Приятное сделаем… Тебе понравится! — двусмысленно хихикнул охранник.

Клетка двинулась, а кузнец, как собачка, потрусил следом. Наверное, я должен был его пожалеть, если бы в этот момент не мечтал о другом — добраться до глотки Эрхарда, сомкнуть на ней руки или — уцелевшие зубы…

Сидеть закованным по рукам и по ногам тяжело. Но в тот день я не чувствовал ни тяжести, ни боли, потому что находился в полубреду-полусне. Вечером, когда принесли еду, есть не смог. Те из зубов, что уцелели, невыносимо болели. Один глаз не желал открываться. Закашлялся — пронзило болью. Все-таки этот скот сломал мне ребро…

Кто-то из узников, повинуясь приказу охраны, чуть ли не силой поил меня водой. Стало легче, но — ненадолго. Потом я опять почувствовал, что теряю сознание… Но даже в бреду я с радостью слышал довольный гогот охранников, ругань кузнеца, переходящую в слезы и крики боли.

В середине ночи сумел поймать ускользающее сознание и очнулся. Ко мне пришло понимание того, что я наконец-то умру… Не в бою, пронзенный мечом, копьем или дюжиной стрел (хотя и одной хватит!). На меня не сбросят бревно и не скинут со стены во время штурма. Просто — сдохну в вонючей клетке. Здесь и сейчас.

Умереть в бою — невелика почесть. Давным-давно не мечтаю о том, как седовласый король уронит на мое недвижное тело скупую слезу и прикажет похоронить с воинскими почестями. И вот тут-то я оживу, на радость королевской свите, среди которой окажутся мои отец и брат…

У королей есть дела поважнее, чем бродить среди покойников. На что там смотреть? На трупы? Ничего интересного: ну трупы, ну валяются. А что еще мертвым делать? Или королю интересно глядеть на мародеров, что бродят между убитых, отгоняя нахальных воронов?

Когда ландскнехтов хоронят (сбрасывая в общую яму), они уже изрядно пованивают. Ни красоты, ни величия. Смерть на поле брани — мерзкая смерть (не говорите мне об азарте боя — не поверю), но к ней я был готов. Это — нормальная смерть. На эшафоте — тоже ничего. А вот так, преданный всеми, избитый…

Я начал злиться! Сознание стало ясным, мозг соображал четко. Кто сказал, что я сдохну так просто? Нет уж, даже в кандалах я кое-что могу. По крайней мере сумею умереть, утащив за собой обидчика. А лучше — выживу, отправлю на тот свет бывшего старшину, а потом вернусь в город Ульбург, к господину Лабстерману. Есть у меня к нему парочка вопросов. Хотя зачем спрашивать, впустую сотрясая воздух? Убью — вот и всё.

На следующее утро, к немалому удивлению сокамерников и охранников, я сумел привстать и взять свой рацион — сухарь, луковицу и кружку воды.

Есть не хотелось. Знал по опыту: если организм не хочет еды, лучше его не насиловать; но запас пригодится. А вот воду выпил.

— Нажрался? — услышал я голос Эрхарда.

Кузнец смотрел с такой злобой, что мне стало не по себе. Его засунули в клетку уже под утро — это я помнил. Он так жалобно поскуливал, что мне почему-то стало его жаль.

— Ну-ка, дай сюда… — требовательно протянул кузнец руку к моей пайке. — Я тебя все равно удавлю…

Значит, рано я его пожалел!

— Эй, каплун, отстань от кандальника, — раздался из угла клетки голос. — Мало тебя охрана трахала?

— Ничего, сейчас и я кой-кого трахну! — пообещал кузнец, наклоняясь надо мной. — За все поквитаюсь!

Я выбросил руки вперед, набросив на мучителя цепь, и принялся душить. Кузнец захрипел. Я едва не доделал то, что начал когда-то в ратуше, но нас растащили «соклеточники».

— Может, обоих прирезать? — мрачно поинтересовался дядька, похожий на степенного горожанина.

— Тебе лишь бы резать, — укорил его чей-то голос. — Тащи-ка каплуна к нам, позабавимся. А с кандальником потом разберемся. Не наш он, но в оковах…

Дядька ухватил Эрхарда поперек туловища и бросил в угол, к своим друзьям. Скоро поверх голов полетели обрывки штанов, раздался довольный хохоток арестантов, стоны кузнеца…

Вспомнилось, что кандальниками зовут тех, кому «одноногую» Гретхен заменили отправкой на галеры или пожизненными работами на рудниках.

Дожил. Убийцей считают! Еще хорошо, что не растлителем малолетних или отцеубийцей! Впрочем, насчет «растлителя» я погорячился. Насильников, растлителей, отравителей и отцеубийц на каторгу не отправляли. Смысла нет тратить деньги на охрану и пропитание — все равно зарежут в первую же ночь. Проще — сразу на виселицу.

Конечно, с точки зрения городского обывателя пробы на мне ставить негде, а кладбище за спиной такое, что… Правда, медикусов даже считают целителями. А вдуматься — наемный солдат со стажем, как у меня, по сравнению с любым городским лекарем — сопливый мальчишка.

Тут в голову пришла мысль, что соседи по клетке-повозке, если не подданные, то хотя бы знакомые моего старинного друга Жака Оглобли… Чтобы проверить догадку, я полушепотом произнес фразу, которой когда-то научил меня старшина нищих и король воров:

— Стенка, балка, потолок, позолоченный замок…

Меня услышали. Из кучки сокамерников донеслось удивленное шушуканье, а потом один из них рывком метнулся ко мне и прилег рядом.

— А дальше? — требовательно прошептал он в ухо.

— А дальше про какую-то отмычку, только… — сделал я паузу, — это должен сказать не я…

— Чтоб замочек отворить, нужно гвоздик раздобыть, — договорил арестант и резко спросил: — Кто сказал? Откуда слово (выделил он) знаешь? Ты же не вор!

— Не вор, — согласился я, — наемник. А сказал мне об этом… добрый дяденька об одной ноге, с костылем… Он мне на загадку велел отвечать — перышко.

Оборванец задумался. Потом, как бы говоря сам с собой, заметил:

— Откуда знаешь короля?

Месяц назад

— Запомнил? — спросил меня Жак, став серьезным. — Ты отвечаешь — пёрышко. По этому слову тебя примут за своего в любой камере, на любой каторге. Только… — пришел мой друг в легкое замешательство. — Не говори, где ты со мной познакомился! И про пять лет службы.

— Почему? — удивился я. — Чего тут зазорного?

— По правилам настоящий вор никогда не берет денег за работу! Вор должен воровать! Понял?

— Стало быть, ты никогда не был ни солдатом, ни купцом?

— Точно! — обрадовался Жак. — Все-то ты понимаешь!

— Подожди-ка, — вспомнил я. — А как с тем парнем, твоим компаньоном?

— Каким компаньоном? — не враз понял Оглобля.

— Ну вместе с которым ты торговлю затеял. Тот, что тебя искалечил и ограбил?

— Я же не говорил, что вместе с ним торговлей занимался. Сказал — мол, деньги ему давал в рост, делов-то…

— А как твои склады, лавки? — не унимался я. — Это разрешается?

— Разрешается, — не моргнув глазом, ответил Жак. — Я их не для себя держу, а для народа. Понял!

— Сложная это штука, воровская этика… — вздохнул я.

— А то! — хмыкнул старшина нищих. — Не каждый поймет. Вот ты брякнешь что-нибудь невпопад, сразу потребуют разъяснений… Я-то, конечно, выкручусь, но лучше не врать свыше меры. Ну а тебе на лишние вопросы лучше не отвечать. И не строй из себя бывалого каторжника — не получится.

— А что говорить?

— Говори так, как есть. Только — не досказывай до конца. Сам знаешь — лучший способ сохранить тайну — говорить правду. Но не всю… Понял?

— Ну что ты заладил? — не выдержал я. — Понял, не понял. Лучше скажи — почему пароль такой несерьезный?

— Разве? — удивился Жак. — А что не так?

— Детский стишок напоминает.

— Стишок? Ну и что? — пожал плечами «ночной» король. — Пусть себе напоминает. Тот, кому положено, — поймет, а остальные — кой хрен разница?

— Короля? — почти натурально удивился я. — Я и не знал, что он король воров. Для меня он старый знакомый, нищий…

— Так он кому попало не скажет, — горделиво хохотнул оборванец. — Ну раз он тебе слово передал, стало быть, знал, кому говорить. Почему сразу не сказал? Мы бы этого козлища каплуном еще раньше сделали…

— Когда сюда попал, то и имя-то свое с трудом вспомнил, — ответил я. — Да и стишок этот — вроде простой, а не сразу на ум приходит.

— Где с королем познакомился? — посмотрел на меня оборванец так, как я смотрел когда-то на вражеских «языков». — Я не допрашиваю… — уточнил он невинным тоном. — Не хочешь — не говори. Просто мне любопытно… А меня Жаном зовут. Можно — Жан-щипач. А еще — Джон, Иоанн, Йохан — на выбор. Как понравится, так и называй. Но ты давай рассказывай. Потешь любопытство…

Ох уж любопытно, как же… Вопросы Жана больше напоминали допрос. Щипач — это вроде бы вор-карманник? Ломай теперь голову, кто есть кто…

— Ну вообще-то… — протянул я, досадуя, что скованные руки мешают чесать затылок — так врать легче! — Любопытного ничего нет… С Жаком я познакомился лет двадцать назад, когда еще студентом был. Нет, вру, уже бакалавром… Он тогда на двух ногах ходил. А потом то ли он мне жизнь спас, то ли — я ему, не помню. Драка была. Там все друг друга резать пытались, кто да что — кой хрен разница? А познакомились мы с ним в длинном бараке, без окон… Ну почти что в тюрьме, но не совсем.

— В сортировочном лагере для наемников, — усмехнулся Жан. — Слышал-слышал… А потом?

— Потом… Я в наемники подался, а куда он… Не знаю, врать не стану. Вообще-то, когда нас в лагерь вели, он и исчез. Думал, его уже и в живых-то нет. А тут, на тебе, встретился пару месяцев назад, в Ульбурге. Я там обороной командовал, а он за чужими людьми присматривал, чтобы не наглели. Сам понимаешь, во время войны народу всякого полно. Магистрат ему деньги предлагал, так он не взял…

— Ну разве он деньги возьмет, — совершенно успокоился оборванец. — А ты, стало быть, сам Артакс будешь?

— Ну?! — удивился я по-настоящему. Неужели моя скромная персона настолько известна?

— Конь, говорят, у тебя шибко умный, — загадочно улыбнулся вор. — Один наш мастак выкрасть его пытался, так конь его в навоз окунул. «Гневко… Как-то он сейчас?» — с нежностью вспомнил я верного друга и едва не пустил слезу. Подожди-ка, а как ты тут-то оказался? — спохватился щипач. — Слышал я кое-что про оборону Ульбурга. Ты же герой! Весь из себя в золоте, все девки под тебя стелются. Да тебе бы памятник поставить! А ты в клетке, как… ну как не знаю кто!

— В жизни все бывает! — философски ответил я и вкратце поведал новому знакомому о своих злоключениях.

Щипач, слушая мой рассказ, только присвистывал…

— Дела! — протянул он. — Сидел я как-то с одним медвежатником. Тамошний граф ключ потерял, которым поясок невинности у своей фрау запер. Вот граф парню свободу пообещал, если замок откроет. Он, дурак, и купился! Хочу, говорит, посмотреть, что там у знатных дам под подолом! Говорили ему: «Там все то же самое, что и у простых баб!» Так нет же… Замок открыл наилучшим образом. А граф, сволота, на свободу парня отпустил. Правда — без головы. Так что тебе, наемник, еще повезло. Только вот, — критически посмотрел на меня щипач. — Ты теперь с ворами дела иметь не сможешь. Тебя «опущенный» бил.

— Теперь, получается, я и сам вроде «опущенного»? — недоверчиво хмыкнул я. Не будешь же оправдываться, что в оковах не смог дать сдачи? Смысл какой в моих оправданиях, если Жан-щипач все сам прекрасно видел. Да и тот кузнец, хоть и сволочь, но разве виноват, что его изнасиловала охрана? Только тут обстоятельства роли не играют. Виноват — не виноват. В каждом лесу свои законы…

— Н-ну почти, — уклончиво ответил Жан. — Если бы он тебя избил после того, как его поимели, ты точно в каплуны бы перешел. Тогда бы я с тобой и разговаривать не стал. А если бы ты слово сказал — прирезать бы пришлось или удавить. А так ты еще можешь в нашу компанию войти. Только придется кое-что сделать… — кивнул он на бедолагу-кузнеца, скрючившегося в своем закутке.

— Башку свернуть? — догадался я, а когда Жан кивнул, поинтересовался: — А стоит спешить? Прибить — не проблема. Только нужно ли торопиться? Вдруг он нам еще для чего-нибудь понадобится?

— Понятно, что понадобится… — ухмыльнулся Жан. — Я до таких дел не очень охоч, но ребята его уже имеют. Втянулись… Можно и потом придушить, когда на место приедем. Но можно и сейчас. Парни поворчат, но поймут.

— Так он и будет жить только до тех пор, пока это нужно…

— Вот как… — протянул Жан и посмотрел на меня более внимательно. — И до каких же пор?

— Ну, например, если получится побег, — подставить его охране. Не самой, конечно, а их собачкам.

— Собачкам? Где ты их видел? — недоверчиво прищурился собеседник.

— Не видел, а слышал, — пояснил я. — Когда меня из клетки вытащили, тогда и слышал. Тявкали где-то впереди. Не то — таксы, не то — спаниели. Охотничьи собачки, что дичь привыкли вынюхивать, а пахнем мы сейчас — ой-ой-ой!

— Похоже, — подумав, согласился вор. — Только зачем они собак-то прячут?

— Может, не прячут, а просто показывать не хотят. Или собачки дорогие — зачем им ножки сбивать раньше времени?

— Дело говоришь… — задумчиво протянул Жан. — Слыхивал я мелких собачек, что арестантов вынюхивают, но как-то мимо ушей проскочило. Я-то привык, что псины большие бывают.

— А каплуна убить никогда не поздно. Главное, что сейчас убивать — себе дороже.

— Тут ты прав, — согласился вор. — Знаешь, почему король научил тебя говорить не про гвоздик, а про перышко?

Я кивнул. На воровском языке перышко означало нож, а гвоздик — отмычку. Стало быть, я для них — наемный убийца. Впрочем, кем же я еще могу быть?

— Артакс — это имя или прозвище?

— И то и другое, — улыбнулся я.

— А другие имена у тебя есть? Артакс — слишком имя известное. Полком, говорят, командовал. Комендантом города был. Ишь, комендант каторжный! Давай что-нибудь попроще.

А ведь прав Жан-воришка, ой как прав! Не тот случай, чтобы гордиться кавалеру «Башни и креста», ой, не тот…

— У меня имен — букет целый, — усмехнулся я, припоминая всех своих патронов. — Юджин-Эндрю-Базиль.

— Ты из благородных, что ли? — догадался вор.

— Вроде того, — скривился я.

— Бастард небось? — вздохнул Жан. — Ничего, бывает, — утешил он меня, не дожидаясь ответа. — Ладно, будешь Юджином. А то, пока выговоришь все три, окотиться можно.

— А бежать отсюда можно? — осторожно поинтересовался я.

— Бежать? С этапа? Нет, — категорически заявил вор. — Решетки — прочные. Замки такие, что даже Вальрас, наш медвежатник, не откроет. И охрана опытная. А ты говоришь, что если и собаки тут, то все, амбец… Не получится. Уже пытались. Только кончали так же, как тот бородач. Нет уж, я на такой подвиг не способен. Если охрана кого «опустит», то все…

— А нас куда везут?

— Ну парень, а еще друг короля воров! — засмеялся щипач. — Кто же таких простых вещей не знает?! Везут нас в долину святого Иоахима, на серебряные рудники графа Флика. Ему, по особому указу императора, разрешено забирать государственных преступников из всех тюрем. Ну еще он не брезгует и такими, вроде нас. Серебряная руда почти истощилась, вольняшкам работы нет. Местные горняки в другие долины ушли. Ну, а наш брат работает за миску похлебки да за ломоть хлеба в день.

Долбаные стариканы! Накликали, сволочи, накаркали, старые пердуны, вспомнил я недобрым словом ульбургских «горняков», что рекомендовали мне попасть на каторгу в Самоцветные горы… Оттуда, мол, сбежать легче.

— А из рудника Флика сбегают? — поинтересовался я.

— Ну, кому как повезет, — неопределенно ответил Жан. — Посмотрим. Но, — многозначительно добавил он, — нет таких тюрем, откуда нельзя сбежать! Из тюрем бегут, а уж с каторги-то ноги сделать всегда легче. Главное — было бы куда да к кому! — философски заключил вор и поднялся: — Ладно, я к своим.

— Беги, — не стал я возражать. — Скорее бы на рудник, что ли. Кандалы бы сняли… — мечтательно протянул я.

— Ну-ка, дай глянуть, — осмотрел мои оковы Жан. — Фи, ерунда-то какая. Браслеты твои на защелках, а не клепках!

— Ключа-то нет.

— Ты с кем дело имеешь? — хохотнул щипач. — Ключ будет! Сейчас кликну… Вальрас!

От кучки арестантов отделился один из парней — молчаливый и угрюмый, с большой головой, сосредоточенно вытащил откуда-то толстую трехгранную иглу и быстренько поковырял ею в замке наручников. Там что-то хрюкнуло.

— Когда сбросить захочешь, стукни обо что-нибудь, — объяснил Вальрас, ковыряя теперь в замке ножных кандалов.

— Стукнуть и все?! — удивился я. — Так просто?

— И все, — кивнул Вальрас, убирая иголку в лохмотья. — Я у них замочки сломал. Сами по себе не слетят, а со стороны незаметно. Надо — надел, надо — снял.

— Ух ты, как жить-то хорошо… — простонал я.

Без тяжелых железяк я был на седьмом небе от счастья. Забыв про боль, почувствовал столько сил, что готов был ломать решетки голыми руками. Правда — не рискнул.

— Ты их днем не снимай, — забеспокоился Жан. — Охрана увидит — на оковы заклепки поставит! Ищи потом кузнеца да инструменты.

Мой новый приятель Жан-щипач был кем-то вроде старшины нашей тюрьмы на колесах. После того как он перетолковал с народом, прочие соклеточники-сокамерники начали разговаривать со мной как с равным. Ну почти… Встать вровень мешал Эрхард, которого я обязался прирезать. Как выяснилось, должен был еще и помазать себя его кровью. По негласному уговору было решено, что «каплуна» я убью, как только представится удобный случай…

Я попытался узнать, как Эрхард попал в клетку? Понятно, что Лабстерман не простил старшине кузнецов неудобных вопросов. Но, видимо, бедолага знал и еще что-то, чего опасался первый бургомистр вольного города Ульбурга. Только при чем тут я?

Узнать подробности не удалось. Кузнец валялся на полу, как скомканная одежда, и, когда его в очередной раз тащили «позабавиться», уже не сопротивлялся, а плакал. В мою сторону он боялся и смотреть, а когда я пытался заговаривать, прикрывал руками горло и начинал скулить как побитая собака. Уж не свихнулся ли?

Постепенно ко мне стали возвращаться силы. Не настолько, чтобы драться с тюремщиками, но по крайней мере меня хватило на то, чтобы суметь сосредоточиться. Когда наступала ночь и охрана, выставив часовых, уходила спать, я осторожно снимал кандалы и наслаждался той легкостью, с которой мог двигать руками и ногами. Пытался не терять форму, делал упражнения, мысленно представляя, что в руках оружие.

Кроме меня и Эрхарда, народ был привычен к клеткам — на колесах или без оных. Они вели свою, непонятную для меня, жизнь — спокойно переговаривались, смеялись, играли в какие-то игры. Меня участвовать не приглашали, да я и не напрашивался. По ночам несчастный кузнец оказывался в их углу — оттуда доносились всхлипывания, сопение и довольное оханье арестантов. Охрана в эти дела не вмешивалась. Понятно — в их задачу входило доставить нас живыми и невредимыми до какого-то определенного места, а утрата купцом «девственности» не портила его товарного вида. Иногда во время привалов и сами тюремщики извлекали Эрхарда…

В камере на колесах, как и в любой тюрьме, было скучно. Сквозь дыры в парусине однообразный пейзаж — редкие деревья, скалистые холмы, старые ямы углежогов, поросшие кустами. Когда-то в этих краях добывали железо, свинец, олово. С тех пор руды истощились, а из-за вырубленных деревьев пересохли речки. (Слышал, император приказал выращивать новый лес, но результатов пока не видно.) Редко где попадались небольшие овечьи стада. Пастухи при виде страшных фургонов торопились отогнать отары на безопасное расстояние.

Мы развлекались тем, что рассказывали друг другу всякие истории. Мои повествования о войнах были приняты вежливо, но не более того. Таких россказней можно наслушаться в любом трактире, да не в прозе, а в складных виршах миннезингеров. Их больше интересовали рассказы о странах, где удалось побывать. Кое-кто был уверен, что, кроме Швабсонии, больше земли нет, а если и есть, то населена чудовищами.

Рассказ о родине матери — древлянских княжествах, где мне пришлось побывать в детстве, был заслушан с огромным недоверием…

— Снегу, говоришь, по колено, а то и по пояс? — в задумчивости почесал всклоченную голову Вальрас, из-за чего она стала еще больше. — Бывает же такое! А чего они каждый день себя паром чистят? Такие грязные?

Жан удивлялся другому:

— Домики, а в них шкуры? Вот бы украсть… — загорелся щипач, услышав, что охотники оставляют на зиму драгоценные соболиные и песцовые шкуры в лесу, и никто это добро не берет.

Я рассказал парням и о разбойнике из Шервудского леса, умолчав лишь, что сам был в команде шерифа, которая его ловила.

— Эх, башковитый был парень! — завистливо вздохнул один из арестантов, услышав, как Локсли бежал из тюрьмы в бочке из-под вина.

— Враки! — авторитетно заявил другой. — Не смогли бы они доплыть. Потонет бочка!

Спорить и доказывать я не стал — за что купил, за то и продаю, а среди сокамерников возникла увлекательная дискуссия — утонула бы бочка или нет, если ее спустить на воду…

— Она же с воздухом! А с воздухом, как поплавок, на воде держится! — горячились одни.

— Да на хрен тот воздух! Толку-то от него? Если человека в бочку посадить, она кувыркаться будет и воды начерпает, — доказывали другие.

— Не будет кувыркаться, если вся тяжесть внизу!

— Если не закрыть бочку изнутри и щель оставить — зальет. Утоп бы твой Локсли.

— Если его повесили, значит, не утоп! — высказался Жан, и спор затих сам собой. Правильно, кому повешенным суждено быть, тот не утопнет.

Время от времени кто-нибудь заговаривал и о долине святого Иоахима.

— Самое хреновое — это увидеть в шахте белую лошадь! — пустился в рассуждения один из бывалых людей, уже несколько раз бегавший с каторги. Правда, не из долины Йоахима.

— Кого увидеть? Откуда в руднике лошади? — вытаращился на него Жан-щипач.

— Они ворот крутят, чтобы породу наверх поднимать, — сообщил другой «ветеран». — Только слепые, увечные.

— Ага, те самые, которых арестанты пользуют…

— Дураки! — обиделся «знаток». — Белая лошадь — это не лошадь вовсе, а минный дух. Если увидишь, скоро обвал будет. Дух, он копытом по своду вдарит, и все!

— Увидишь под землей лошадь — беги со всех ног! — развеселился Жан.

— А я вот другую историю слышал — о гномах. Рассказать? — предложил один из арестантов.

— Ясен пень, рассказать! — высказал общее мнение Жан.

— Жил рудокоп по имени Рувим, а по прозвищу Фраерман. Не тот Рувим, у которого кот рыбу таскал, а тот, у которого коза двухголового козленка родила. Фраерман неудачником был — мало того что козленок у него с двумя башками, так и серебра мог наковырять с козью какашку. Только на еду да на уголь хватало, а на то, чтобы самому приодеться да жену принарядить, — ни-ни! А жена у него — молодая, красивая. Терпела вначале, с хлеба на воду перебивалась, обноски донашивала, а потом надоело. Стала зудеть — если, мол, горняк из тебя никакой, так в углежоги иди или в охотники. Уголь — верная денежка, а охотник — тут тебе и мясо, и шкуры. А не то, мол, придется самой работать идти, передком деньги зарабатывать!

Рувим-рудокоп слушал да башкой мотал. И отец у него, и дед, и прадед — все они либо медь, либо серебро копали. Не хотел он ничем другим заниматься. Но перед бабой стыдно. А тут сказали ему добрые люди, что самый верный способ разбогатеть — гномов подкараулить. Гномы мелкие, но хваткие и во всяких горных делах любому маркшейдеру нос утрут да подотрут! И вот, ежели за карликами горными подсмотреть, то точно будешь знать, где серебро искать!

Фраерман полгода за гномами следил. Над ним все рудокопы смеялись. Решили, что совсем мужик спятил, потому что в гномов никто не верил. Если кто и видел, так по большой пьянке. Жена тем временем к охотнику жить ушла, а коза с голодухи сдохла! А может, и с горя, что козленок неладный уродился? А Фраерман и в ус не дует, знай себе карликов выслеживает! Гномов, однако, ни разу не встретил. Совсем уже отчаялся мужик, решил, что если за месяц ничего не найдет, то либо руки на себя наложит, либо в лесорубы пойдет. Но вот как-то ему в горах заночевать пришлось, и устроился он в заброшенной штольне. Только заснул, а тут — шум, лязг, шорохи. Ну Фраерман парень опытный и удары обушков, скрежет лопаты по камню да скрип колес от тачек ни с чем не перепутает. Вылез и тихонечко, на четвереньках, на шум пополз. Выполз, а тут… Факелы кругом горят — светло как днем и целая толпа карликов! Трудятся как проклятые — одни камни дробят, другие породу пустую откидывают, а третьи тачки увозят. «Ага! Вот в чем дело! — понял Фраерман. — Потому-то я гномов и не встретил раньше, что они по ночам работают, когда все честные люди спят!»

А тут Рувим-рудокоп на камушке поскользнулся, загремел, а гномы услышали, прибежали, сцапали его за задницу и к старшему своему притащили — что, мол, делать с невеждой? Фраерман весь ни жив ни мертв стоит — думает, убивать его будут, а старший гном — борода до земли, морда из камня, а башка из серебра, усмехнулся и говорит: «Ладно, Рувим-рудокоп, так и быть, живи. Руби себе серебра, сколько сможешь за один раз увезти, но больше — ни-ни…»

Дождался Фраерман утра, пошел к тому месту и нарубил чистого серебра столько, что ему не то что на новую козу, а на целое поместье хватило. Жена к нему вернуться хотела, но он ее выгнал. «Иди, — говорит, — медведей в берлоге утешай, а я себе бабу покрасивше найду!» Сам же решил, что хватит ему серебра, чтобы до старости безбедно прожить.

Соседи, что смеялись раньше, лютой завистью обзавидовались! Долго упрашивали рассказать, как он богатство-то нажил? Ломался-ломался Рувим, как девка нетронутая, но в конце концов рассказал им обо всем. Пошли рудокопы в горы, заночевали в той же штольне и гномов увидели. Только не стали рассвета ждать, а гномов прогнали и принялись серебро копать. И только они начали, как в шахте обвал случился… А потом пришли за ними черти и в ад утащили, потому что умерли они без исповеди и причастия! А гномы — они ж тоже нечистая сила.

— Гномы небось нарочно людей заманили, чтобы дьявол потешился! — раздался робкий голос.

— Ерунда все это! — авторитетно заявил Жан-щипач. — Если бы гномы нечистой силой были — как бы они серебро добывали, а?

— Слышал я, — сказал один из арестантов, — что графу фон Флику тоже гномы серебро нашли. Пошел он однажды в горы, а там гномы землю копают. Пригляделся Флик, а это не просто земля или камень, а чистейшее серебро! Только граф хитрее поступил — приказал это место святою водой полить. Гномы все от испуга разбежались…

— Как же, будет граф по горам ходить, — усмехнулся один из ветеранов. — Ему небось слуги серебро нашли и доложили — вот, мол, сиятельство ваше, возьмите…

— Эх, если бы я нашел серебро, то никому бы не отдал! — мечтательно проговорил самый молодой из нас — худосочного вида паренек в драном камзоле и разноцветном трико.

— Скоро будешь искать! — засмеялся Жан, хлопнув парня по спине. — Все, что найдешь, графу Флику достанется.

— А я вот слышал… — вклинился в разговор кузнец, но завершить не успел…

— Тебя кто спрашивал? — вызверился на него Жан. — Тебе кто разрешал пасть открыть?

— Соскучилась «девочка», — гоготнул один из арестантов, хватая Эрхарда за волосы и увлекая его за собой: — Ну пошли, маленькая, пошли…

Глава вторая

СЕРЕБРЯНЫЙ ПРИИСК

Рудник не казался страшным. Я даже не сразу и понял, что это и есть тот самый прииск, о котором ходило столько ужасных слухов. Так, обычный городишко, с крепостной стеной и непременной часовой башней. Неподалеку высились горы, поросшие лесом. Сюда хорошо на охоту ходить, браконьерствовать, ежели лес не в общинной собственности, а в ленном владении владетельных сеньоров. Ну никак мирное предгорье не походило на серебряный рудник графа фон Флика!

Но, как выяснилось, одно другому не мешает. Правда, на охоту здесь уже давно не ходят — последнего оленя пристрелили лет сто назад, а предпоследний волк сдох от бескормицы. (Последний, надеюсь, оказался умнее и ушел туда, где еды побольше, а людей поменьше.) Теперь на склонах пасут стада и варят знаменитый овечий сыр, что ценится меньше, чем серебро, но пользы от него больше.

Наши клетки ехали по узенькой улочке, кое-где задевая стены домов, но никто не вышел. Может, тюрьмы на колесах — обычное зрелище? Но все равно вездесущие мальчишки выбежали бы посмотреть, погалдеть и бросить в клетку дохлую кошку или конское яблоко.

Судя по всему, город был основан вольными рудокопами. Теперь он потихонечку вымирал, а жители, если не ушли, превращались из горожан в свинопасов и хлеборобов. Даже часы на здании ратуши были мертвы, а минутная стрелка согнулась, грозя вот-вот отвалиться.

Проехав городок, мы приблизились к отвалам — огромным грудам камней, не понравившимся взыскательным горнякам. Когда-нибудь к этим камням вернутся люди и начнут их разбирать в поисках чего-нибудь ценного.

Неподалеку от города, в долине, зажатой двумя горами, пристроилось несколько каменных сараев, напоминавших тюремные бараки, окруженных стеной из булыжника. Кажется, прибыли…

— Выходим, быстро! — торопила нас стража, стремящаяся поскорее сбыть товар.

Надсмотрщики были довольны. Все поголовье здорово, и никто не бежал с этапа. Теперь люди в кожаных камзолах могли получить свои кровные денежки и расслабиться — вволю попить шнапса и задрать юбку какой-нибудь шлюхе, если такие остались в этом убогом месте…

Вся процедура «выгрузки» была до боли знакома. Примерно так нас разгоняли по баракам, когда этап явился в лагерь наемников.

Двадцать лет назад

— Стало быть, тута и будем спать, — глубокомысленно изрек Витас-ремесленник. — А что, неплохо! Как койки поделим?

— Те, кто длиннее, ложатся вниз, — внес я предложение. — Маленькие — наверх.

— Это почему? — возмутился Жак Оглобля. — Я чё, виноват, что у меня ноги такие длинные? А если верхний ссаться будет? Спал я в приюте, когда наверху зассанец жил, так я его чуть не удушил. Вечно по ночам что-то капало. Не хочу! Нет, раз ты умный, скажи — почему длинные должны внизу спать?

— А потому, что когда ты с верхней койки спрыгнешь, то всех нас с ног собьешь, — попытался объяснить я ему.

— А почему я должен спрыгивать, если я могу просто спуститься? — не понял Жак.

— Потому что в армии есть обыкновение кричать «Подъем!», когда всем еще хочется спать. А после побудки все должны выскочить во двор и строиться, — поделился я тайными знаниями.

— Тогда ладно, — кивнул Жак и попросил: — Тогда ты и будешь наверху спать. Вроде не ссышься.

Дворянчик, отрекомендовавшийся на первом привале как «сьер де Инеда», а во время пути переделанный нами в Неда, пройдясь по комнатушке, внимательно осмотрел каждую койку и вдруг заявил, указывая на ту, что стояла у входа:

— Тут будет мое место!

— Это почему? — возмутился Витас.

— Потому что здесь больше воздуха, — сообщил Нед и высокомерно пояснил: — Я не люблю нюхать то, что ты будешь «выпускать» из себя ночью. Ну а, кроме того, как самого знатного, меня назначат командовать десяткой. А место командира — у входа.

Если бы дворянчик не наглел, ему бы никто не перечил. Наоборот, все охотно уступили бы место у входа, стремясь забиться поглубже. А нюхать там, не нюхать, какая разница?

— Тебя уже командиром назначили? — насмешливо спросил вор по имени Бретон. — Когда я сидел в тюрьме, то в каждой камере был староста. Так вот — ты на старосту не тянешь!

— А ты тянешь? — сразу же завелся Живчик — еще один воришка.

— А где лежал староста камеры? — поинтересовался я, пытаясь увести от скандала.

— Там, где хотел, — веско заявил Бретон, но потом уточнил: — В камере кроватей нет. Там только солома.

— Ну а у нас нет ни соломы, ни матрацев, а только доски. Посему — давайте метать жребий, — предложил я.

Идея пришлась по душе. Завязали глаза Бретону, а Живчик, указывая на ту или иную койку, громко спрашивал: «Кому?»

По закону подлости место у входа выпало мне. Дворянчик скривился, но стерпел. Против судьбы не попрешь.

Когда мы расположились, в загородку заглянул сержант, цепко осмотрел помещение и остановил взгляд на мне.

— Как зовут? Имя, кличка… — отрывисто спросил сержант.

— Студент, — назвался я прозвищем, что присвоил мне Жак Оглобля в пути.

— Хорошо, — нисколько не удивился сержант. — Стало быть, Студент — назначаешься временным десятником. Зарекомендуешь себя — станешь солдатом первого ранга и будешь именоваться по имени. Когда прозвучит команда «Строиться!», выведешь десяток на плац и выстроишь по ранжиру. Понял?

— Так точно! — отозвался я.

— Нормально, — похвалил сержант. — Но имей в виду, за свой десяток отвечаешь ты. Если что не так — шкуру спущу с тебя, а потом уже с остальных.

Когда сержант ушел, дворянин Нед завистливо спросил:

— А почему он назначил командиром тебя, а не кого-то еще?

— Ты же сам заявил, что койка у входа — койка командира. Сержант решил, что мы сами выбрали себе начальника. Да ладно, — примирительно сказал я. — Слышал, что командир временный? Посмотрят на нас, а потом оценят. Может, тебя и назначат. Что до меня, то я командовать не хочу!

— Не хочешь, но сможешь, — заявил вдруг Жак Оглобля. — Если станешь командиром, я тебя слушаться буду!

Я запротестовал, но тут подал голос молчавший до поры Паулино:

— Студент, кого ты хочешь обмануть?

— В смысле? — удивился я. — Ты меня в чем-то подозреваешь?

— Только в том, что ты не тот, за кого себя выдаешь, — отозвался Паулино. — Я ведь оружейник. Вижу, что ты из господ. Причем не из таких, как наш Нед, а повыше…

— Это еще почему? — завелся «сьер де Инеда». — Я — дворянин в десятом колене. Могу перечислить каждого из своего рода от похода на Трабант короля Ворожена, где погиб мой предок — первый из сьеров де Инеда!

— Парни, давайте сменим тему? — миролюбиво предложил я. — Слышали уже, что тут нет ни принцев, ни шлюх! Все — наемники. И надо думать не о предках, а о собственной шкуре. Так? А теперь — поучимся строиться по ранжиру, пока время есть. Значит, Оглобля встает первым, за ним — господин сьер, дальше — Бретон…

Народ недовольно поморщил морды, но подчинился. Получать плюху от сержанта не хотелось. Когда заорали: «Выходим строиться!» — все выскочили и выстроились на плацу гуськом, в затылок друг другу.

Мы, в отличие от соседей, не понявших, что такое «ранжир», не получили дубинкой вдоль хребта. Смешно, но из такой ерунды начинается командирский авторитет…

Сержант, прохаживаясь вдоль строя, помахивал дубинкой. Затем резко повернулся лицом к фронту и начал речь:

— Слушать сюда, уроды! Меня зовут — сержант. Просто — сержант. Не стоит говорить — господин сержант. В бою — чем длиннее обращение, тем хуже, так что лучше привыкнуть заранее. Я являюсь командиром сотни. Выше меня только командир тысячи — капитан роты, к которому следует обращаться — господин капитан. Подчеркиваю — командир нашей роты! Все остальные ротные — просто офицеры, которые не имеют права вам приказывать. Однако в случае неподобающего поведения они вольны принять любые меры! К чужим командирам вы обращаетесь — господин сержант или господин офицер. Держаться с ними вежливо, почтительно — но с достоинством! Жополизов нигде не любят. Выше командира роты — командир нашего полка, к которому следует обращаться — господин полковник. Думаю, за пять лет службы вам ни разу не придется обращаться к командиру дивизии, но, на всякий случай, его следует называть — господин генерал. Ну а выше господина генерала — только его величество Рудольф и Господь Бог! Посему главным начальником здесь является господин полковник. Но! — поднял сержант дубинку, словно генеральский прапор. — У господина полковника и господина капитана слишком много дел, чтобы они уделяли его наемникам второго разряда. Поэтому я для вас и папа, и мама, и воинский начальник. С завтрашнего дня начинаю выжимать из вас «кислую шерсть» и делать из уродов солдат!

Мы сдержанно молчали. Сержант прошелся вдоль строя и, упихивая дубинкой животы, продолжил:

— Через месяц вы принесете присягу на верность его величеству Рудольфу и нашему полку. Но, повторяю для идиотов, присяга состоится через месяц. До этого времени вы не являетесь даже солдатами второго разряда. До этого времени вы — никто! Все поняли? Если поняли, то нужно сказать: «Так точно!» Ну, дебилы, все поняли?!

Наша десятка (по-армейскому, десяток!) дружно возопила: «Так точно!» У остальных получилось хуже. Поэтому им пришлось тренироваться…

Потом нам были показаны сортиры (и это правильно), умывальники и кухня со столовой…

Казарма, некогда казавшаяся негостеприимной, сейчас бы сошла за образчик роскоши. Здесь же… Каменный сарай заполнен телами так, что некуда ногу поставить. Кто храпел, кто надрывно кашлял. Вонь такая густая, что пришлось дышать ртом.

Я был единственный, кто таскал на себе оковы. В темноте их было не видно, зато — слышно.

«Кандальника привезли!» — пронесся уважительный шепоток, и мне, в отличие от остальных, не пришлось искать свободное место. Несколько человек проснулись одновременно, слегка сдвинулись, уступая кусочек пространства, и принялись спать дальше.

Я с наслаждением упал на прелую солому и попытался расслабить мышцы, натруженные «браслетами», — пришлось прождать на ногах часа два, пока нас не пересчитали и не обыскали. Хотя бывалые сокамерники напихали под мои железки тряпок, но все равно кожа была основательно стерта.

Когда глаза привыкли к темноте, уши к звукам, а нос к «ароматам», я понял, что и в этом каменном сарае идет своя жизнь. Спали не все. То здесь, то там мелькали слабые огоньки масляных светильников. Кто штопал истершиеся до дыр штаны, кто жевал. Откуда-то слышался приглушенный смех, а откуда-то — стон.

Кто-то рядом со мной фыркнул. Я обернулся и замер — в футе от меня сидела крыса — огромная, с пуделя! — и чистила лапами продолговатую морду. Скосив на меня умные глаза-бусинки, оглядела от макушки до кандалов и, не обнаружив ничего опасного или интересного, продолжила прерванное занятие. Вид чистоплотной крысы успокаивал. Нет, крыс я не любил, но омерзения или страха перед ними тоже не испытывал. Тут был простой и здоровый прагматизм — если в бараке наличествует непуганая крыса, то голодом рудокопов не морят.

Один из новых соседей, которому попало по носу крысиным хвостом, чихнул и приподнял голову:

— А ну-ка, Тимо, брысь! Спать пошла! — грозным шепотом шуганул он крысу, будто на домашнюю зверюшку прикрикнул…

Та послушно прекратила омовение и подлегла под бок хозяина, свернувшись калачиком, как кошка.

Солома зашуршала, и рядом со мной оказался Жан, успевший освоиться на новом месте, куда-то сбегать и с кем-то поговорить.

— В общем, так, — прошептал он мне на ухо. — Я тут с парнями перетерся. Имей в виду, о том, что случилось, никто не знает. Наши не скажут, а сам не болтай… — назидательно посоветовал щипач.

— Не буду, — пообещал я, будто того и ждал, чтобы рассказать о своем унижении…

— Лишнего ничего и никому не говори — ушей много! Завтра потолкуем, когда в рудник отведут.

— А что, завтра и отведут? — удивился я. — А как там насчет того, чтобы научить киркой махать, руду долбить — что там еще-то… Как это серебро-то добывают?

— Ну сказанул, — рассмеялся Жан. — Дадут тебе кайло в зубы, и вперед… Чего тебя учить-то? Сам научишься.

— Эй, новенькие! — раздался из угла усталый голос. — Завтра все узнаете. Давайте спать! Не выспитесь — работать будете плохо.

— А что, мы сюда работать нанимались? — насмешливо спросил кто-то из новичков, прибывших в нашей партии. — Мы наработаем!

— Дрыхни. Завтра поймешь — нанимались не нанимались… — хмыкнул тот же голос. — Жрать захотите — найметесь.

— Хм… — почесал щипач нос. — И верно, спать пора. — Уткнувшись губами в мое ухо, выдохнул: — Драпать отсюда надо… Чем скорее — тем лучше.

Перекатившись, Жан исчез в полутьме, а я заснул.

Не знаю, сколько проспал, но во сне почувствовал чье-то приближение. Какое-то чувство (чувство есть, но как его правильно обозвать — не знаю!) заставило насторожиться. Кто-то, пытаясь быть осторожным, полз ко мне, старательно огибая спящих. И получалось так лихо, что позавидует и армейский разведчик.

— А-а! — заорал человек знакомым голосом, наваливаясь на меня и пытаясь вцепиться в глотку.

Две недели пути, побои, тяжелые кандалы свое дело сделали. Раньше убил бы с первого раза. А тут — только отшвырнул, припечатав «браслетами» по физиономии. Раз. Другой… Верно, бывший старшина гильдии кузнецов спятил. Иначе почему он не чувствует боли?

На кузнеца накинулись человека три, скрутили и, связав по рукам и ногам веревками, сделанными на скорую руку из соломы, бросили в угол.

— Лежи, каплун, и не дергайся! — пристрожил чей-то голос. — Нам из-за тебя подыхать не хочется! Хочешь сдохнуть — сходи и башку расшиби. Но не здесь!

— У-у! — завыл кузнец так гнусно и протяжно, что пришлось вставить кляп.

Жан-щипач, успевший узнать о некоторых здешних правилах, прошептал: «В бараке убивать нельзя — норму для всех повысят! Завтра, в руднике…»

Мы проснулись от грохота. Кажется, разразилась гроза. Но какая-то странная — раскаты грома доносились из-под земли, а каменный пол содрогался, будто песок. И почему-то не были видны вспышки молний. Какими бы плотными ни были стены и дверь, но мы бы должны их увидеть.

— Что за хрень? — не выдержал Жан, не поленившийся встать и подойти к дверям: — Это что тут за грозы такие?

— Это камни взрывают, чтобы руду легче дробить, — бодро откликнулся тот голос, что давеча советовал спать.

Старожил, вышедший из своего угла, оказался худощавым парнем с клочковатой бородкой. Правда, и все остальные были бородатыми — где тут бриться?

— Как это — камни взрывают? — недоверчиво спросил Жан.

— Порошок у них есть, — охотно пояснил старожил, направляясь к яме у стены. Сделав утренние дела, вернулся и продолжил рассказ: — Черный порошок, как перец молотый, только мельче. Если подожжешь, вспыхнет, как молния, загремит, как гром, а всё, что вокруг, на кусочки разлетится — хоть камни, хоть железо. А от человека одни ошметки останутся! Его секрет только графы Флики знают, но берегут как зеницу ока.

— Хитро… — с уважением покачал головой Жан.

Мне вспомнились город Ульбург и старички-«рудокопы». Точно! Под Водяной башней, перед тем как она стала заваливаться внутрь, раздался какой-то грохот. Я решил, что это грохот падения башни… А ведь я знал про такой «порошок»! Еще давно…

Тридцать лет назад

— Господин Юджин-Эндрю-Базиль, нынешним вечером вы должны быть в нарядном платье, как подобает графу! И не какому-то там бургграфу или ландграфу, а графу — наследнику принца крови! — назидательно сказал старый Франц Этух, мой гувернер, воспитывающий уже второе поколение нашей семьи.

— А зачем? — удивился я.

— Сегодня его высочество принимает его величество, короля Фризландии, Моравии и Полонии Рудольфа Второго.

— Ну и пусть принимает, — отмахнулся я, собираясь прямо сейчас смотаться с приятелями в город, поглазеть на приехавший цирк, где обещали показать волосатую женщину.

— Его высочество, первый принц крови, приказывает вам быть на приеме.

Я чуть не завыл. Торжественный прием! Все придворные дураки раскланиваются друг с другом; ведут дурацкие разговоры о дурацких скачках, дурацкой охоте и о том, какой дурак в этом году станет победителем дурацкого турнира! А я, как последний дурак, буду отвечать на дурацкие вопросы! Фу… Только куда деваться, если приказывает отец?..

— Франц, а что там будет интересного? — спросил я, подавляя зевоту. Может, приедут какие-нибудь жонглеры или, на худой конец, бродячий миннезингер?

— Его величество собирается удивить своих подданных и родственников огненными стрелами!

— Чем-чем? — переспросил я, пытаясь влезть в старую куртку, в которой обычно бегал с друзьями.

— Уберите лохмотья! — приказал Франц, перехватывая мою руку и отбирая куртку.

— Так какими стрелами-то?

— Огненными стрелами, — повторил мэтр Этух и, давая понять, что больше он ничего не скажет, хлопнул в ладоши, вызывая моего камердинера: — Брит, оденьте его светлость графа д'Артакса в парадный костюм. Граф, не хотите же вы попасться на глаза своему королю в столь затрапезном виде?

Спорить со стариком было так же бесполезно, как и с отцом. Вот с дядюшкой (виноват, с его величеством) находить общий язык было куда проще. Недавно король пообещал, что лично похлопочет перед отцом, чтобы меня отправили учиться в университет Фризландии, а не в Высшее училище искусства, наук и ремесел где-то в славянских землях — не то в Ладоге, не то — в Луковце… Отец хотел, чтобы я осваивал славянскую культуру и не забывал древлянский язык, унаследованный от матушки. А мне не хотелось ехать за тридевять земель. Да и вообще, в древлянских землях ужасно холодно!

Весь вечер я мучился — щеголял в самом нарядном платье и ждал, когда начнется огненная потеха. Едва дождался и чуть не лопнул от любопытства.

Однако она того стоила. Огненные стрелы летали по ночному небу, оставляя за собой длинные дымные хвосты, а потом высоко в небе разрывались на сотни маленьких молний. Кто-то из гостей уже назвал их файерами.

Файеры запускал желтокожий человек в халате, расшитом золотом.

Старый Франц шепнул, что купец из Чины, привозивший в наше королевство фарфоровые чашки и шелк, хочет заручиться добрым отношением короля и его ближайших родственников.

На правах ближайшего родственника у меня хватило наглости подойти поближе и посмотреть. Купец, узкоглазо улыбаясь и поминутно кланяясь, соизволил разломать одну из бамбуковых стрел и показать, что она набита черной пылью. Чтобы пыль не высыпалась, отверстие заклеено шелком, а сквозь шелк просунута веревочка. Если поджечь веревочку, то стрела полетит сама собой! Здорово!

Один из придворных, зачарованно наблюдая за полетом стрелы, заметил:

— Ваше величество, а ведь файеры можно использовать не для забавы. Если такими стрелами забросать осажденный город… Нельзя ли купить у чинайца его секрет?

— Я уже понял, — сухо сказал король и, обернувшись к моему отцу, спросил: — Базиль, что ты думаешь?

— Если файерами начнут забрасывать города, то скоро ими начнут забрасывать и рыцарскую конницу, — отозвался отец.

В это время одна из стрел взорвалась прямо над нами, осыпая присутствующих искрами, цветными огоньками и кусками разорвавшегося бамбука. Дамы вопили, собаки лаяли, кони ржали…

Отец же и бровью не повел:

— Представьте, ваше величество, что будет, если начинить эту бамбуковую трубку железом и взорвать ее среди войска?

Король рассеянно покивал, соглашаясь, а потом задумчиво заметил:

— А трубку взять не бамбуковую, а железную… Тогда можно и не взрывать, а просто направить на противника…

— Ваше величество, вы — гений! — с придыханием в голосе изрек придворный лизоблюд. — С таким оружием мы сумеем разгромить любого врага! Одно ваше слово — и я заберу у этого узкоглазого его файеры.

— Нет, — покачал головой король. — Если такое оружие появится у нас, скоро оно будет и у наших врагов.

— Но ведь у этих, чинайцев-синайцев, оно уже есть… — растерянно проговорил придворный. — Я слышал, как купец заявил, что они запускают файеры тысячу лет.

— Вот и пусть запускают, — усмехнулся король и обернулся к отцу: — Базиль, вы же не только мой брат и наследник, но и первый министр. Верно?

— К чему вы это? — слегка растерялся отец.

— К тому, что вы контролируете таможни. Распорядитесь, чтобы на въездах в наше государство изымались все огненные стрелы и черный порошок. Потом… Да, потом уничтожать на месте. Бамбук сжигать, а порошок пусть бросают в воду.

— Будет исполнено, — коротко ответил отец и добавил: — Немедленно.

Откланявшись брату-королю, первый министр удалился.

Слова отца никогда не расходились с делом. И если он сказал — немедленно, то сейчас в нашем доме начнут зажигаться огни, а секретарь под диктовку отца начнет писать распоряжение, переписчики размножат текст (или его отвезут в королевскую типографию), а наутро десятки гонцов развезут приказы по таможням и комендантам пограничных крепостей…

Значит, старички-разбойнички сбежали с приисков не только с камушками, а «звезданули» еще и порошок, прах его раздери! А я-то голову ломал — как они выбрались из тоннеля? А они, поросята, никуда и не забирались. Пробили шурф, заложили туда порошок и подожгли…

— Если бы не порошок, — объяснял старожил, — нам бы тут руду дробить до скончания века. А так завсегда взрывают перед подъемом. Сейчас на работу отправят.

Старожил не ошибся. Едва ли не сразу дверь барака распахнулась, внеся толику утренней свежести в скопившуюся за ночь вонь, в проеме появился человек в неизменном кожаном камзоле и, привычно поморщившись, проорал:

— Подъем! Две минуты на оправку…

Арестанты, каторжники — кто мы там? — нехотя поднимались, разгребали солому, в которую зарывались на ночь, и шли к длинному отверстию вдоль стены.

— Не копаться! Живо, живо! Выходим по одному! Руки — за голову! Вперед! — продолжал надрываться вертухай. — Новички — прямо идти по дорожке, не дергаться! Кто отойдет в сторону — получит стрелу в брюхо!

Сначала не поняли, что за дорожка, потом определили, что идти нужно между двумя рядами камней.

Реденькой цепочкой стали выбираться во двор, щурясь от неяркого солнца. Кандалы не позволили мне завести руки за голову, пришлось поднять их вверх.

Во дворе ждали арбалетчики, держащие нас на прицеле, и люди с собаками — молчаливыми, внимательно следящими за каждым движением и чуть ли не с человеческим выражением глаз. Были еще надзиратели с алебардами, были и «крючники» — люди с баграми. Багры-то им зачем?

Командовал охраной невысокий смугловатый крепыш, чей рост и всклоченная борода делали его похожим на старого гнома. Для полной картины не хватало только кирки. Хотя за пояс была заткнута короткая дубинка. Рядом с коротышкой стоял и наш бригадир. Судя по виду — ночь он провел весело.

— Выходим, выходим, ребятки, неча телиться! — поторапливал «гном». — Спать дома будете, коли доживете. Быстрее, быстрее, детки!

«Гном» шутил, но от его шуток было невесело. Один из арестантов — парень в разноцветном трико случайно или спросонок, шагнул мимо границы, и сразу же в живот и в грудь ему впилось несколько арбалетных болтов…

— Всем стоять! — выкрикнул крепыш. — Оттащите мясо!

Мы замерли, боясь пошевелиться. Охрана насторожилась, собачки напряглись. Двое охранников захватили труп крючьями, быстро оттащили его в сторону, и выход арестантов возобновился.

Когда все вышли, в сарай заскочило несколько псарей и пара охранников. Видимо, для проверки — не спрятался ли кто-нибудь.

— Вот, нашли, — доложили охранники, вытаскивая наружу связанного кузнеца.

— Че это? Нут-ко, кляп-то выньте, — приказал «гном».

Эрхард, освобожденный от кляпа, завыл и принялся кататься по земле.

— Тронулся, — уверенно сказал «гном». — Рановато, правда… Нут-ко, поди сюда, — подозвал он алебардщиков. — Долбани-ка его по башке, чтобы не мучился. Хотя, может, и подождать? — спросил «гном» сам себя и сам же ответил: — Ладно, пусть поживет пока. Тащите-ка обратно, где взяли. Может, оклемается. Старички, — крикнул «гном» тем, кто попал сюда раньше нас, — стройтесь да в рудничок шагайте, неча вам тут уши вялить, работать надо, хлебушек отрабатывать. Шагайте-шагайте, детушки неразумные… Ну, в ногу, ать-два…

Старожилы привычно двинулись в забой, а нас вывели во двор и расставили в две шеренги. Сзади встали арбалетчики, а между нами псари с собачками.

Коротышка, выйдя вперед, начал речь, прохаживаясь вдоль строя:

— Я обер-берг-мастер Торман, — представился «гном». — Что означает — старший горный мастер! Для вас, ребятки, — господин обер-берг-мастер! Властью, дарованной графом Фликом, я могу вас казнить и миловать. Сегодня вы получите пайку бесплатно! Но это первый и единственный раз, чтобы вы, детушки, ноги не протянули. Впредь, чтобы получать дневной паек, каждый из вас должен добыть одну либру[1] серебра в дюжину дней. Или, если проще — одну унцию в день. Но! — глубокомысленно поднял он палец. — За пустую породу вы не получите ни хрена! Каждый, кто добудет столько руды, что его хватит на выплавку чистого серебра, равного вам по весу, будет отпущен на волю. Поняли?

Я мысленно произвел расчеты и содрогнулся. Если предположить, что каждый день буду добывать одну унцию, за год это будет… ну да, триста шестьдесят пять унций и будет. А если вешу я около двухсот семидесяти либр… ладно, теперь уже меньше, то все равно мне придется провести в этом руднике не менее… восьми лет. А то и девять…

Флик, сволочь титулованная, знал, что делал. Даже если он действительно заплатил за меня сто талеров, что составляет сто унций, расходы окупятся быстро. Ну добавим еще мое содержание, расходы на охрану и собачек. Все равно — выгодно!

Украдкой я глянул на физиономии собратьев по несчастью. Судя по сморщенным лбам, они также пытались произвести расчеты. У кого-то получилось, а у кого-то — не очень. Но главное уяснили — добывать руду придется долго! Возможно, кое-кто еще не понял разницы между «рудой» и «чистым серебром». Серебряной руды можно набрать много. Но вот сколько из нее выйдет серебра — это вопрос! Да и кто, кроме обер-мастера, сможет проверить — сколько же драгоценного металла удалось выплавить? А через восемь — десять лет потерявшего все силы каторжника можно смело выпускать на свободу. Это обойдется дешевле, чем похороны. Хотя какие расходы при похоронах каторжников — одна большая яма, которую можно заполнять и заполнять…

Обер-берг-мастер, насмешливо наблюдая за нашими вытянувшимися лицами, утешил:

— Бывает, что в старых отвалах хорошее серебро встречается. Был случай, — назидательно изрек он, закатывая глаза в сладостном воспоминании, — когда два колодника отыскали такой самородок, — развел «гном» руками и сладострастно причмокнул, — что их сразу же отпустили.

Внимательно осматривая каждого из нас, Торман углядел мои кандалы.

— Особо опасный? — полюбопытствовал он у бригадира дорожной охраны. — Буйствовал?

— Не замечал, — честно ответил тот. — В дороге вел себя смирно, сам бежать не пытался и к побегу никого не подстрекал.

— А кандалы на кой? Если он руки стер, как работать станет?

— Продавец сказал, что может десяток голыми руками завалить, а с оружием — так и невесть сколько. Я перестраховаться решил.

— Правильно, что решил, — похвалил «гном». — А чего рожа разбита? Зачем били, если он кроткий, как барашек?

— Это не мы его… Тот, что спятил, — кивнул бригадир на сарай.

— А кто он такой-то? На убийцу-душегуба паренек не похож. Вишь, рожа в шрамах, морда наглая, а на рыле — мозоль от ремешка. Солдат небось беглый. У нас таких тьма-тьмущая бывала…

— Наемник он, — пояснил бригадир.

— Тэк-с, тэк-с, — прищелкнул языком обер-берг-мастер. — Десяток голыми руками, говоришь? А что за бургомистр-то? Из какого городка, как имечко?

— Имя? А вот имени-то своего он не сказал. А я и не спрашивал. Знаю только, что он двух мужичков нам продал — вот этого да сумасшедшего. Тот, что спятил, на наемника в дороге нападал. Мы, — ухмыльнулся тюремщик, — его и поучили малость да попользовали, как положено, чтобы бычков не портил…

— Переучили вы его, — с сожалением причмокнул языком обер-берг-мастер. — Я из-за вашей науки работника потерял, а за него сто талеров плочено! Кто деньги вертать будет?

— Ну, господин Торман, — осклабился охранник. — Мы вам его в целости и сохранности привезли, а уж спятил он или — нет, ваши проблемы. Пока везли — в своем уме был.

— То-то и оно, что мои, — злобно прищурился «гном». — А пользы-то от него? От этого, — кивнул гном на капли крови, оставшиеся от парня в трико, — хоть польза какая. Собачки мясца покушали. А сумасшедший-то? Будет хлеб задарма жрать. А хлебушек-то денег стоит. Работники, они хоть и лопают в три горла, так хоть серебришко рубят. Скормить и его, что ли? Так дороговато мясцо обойдется — двести талеров!

— Ниче! Каторжники его всю дорогу раком ставили и во все дыры пользовали, — хохотнул бригадир. — Они и отработают.

— Учи-учи ученого… — хмыкнул Торман. — А то без тебя не знаю. Ладно, из какого хоть города-то кандальник?

— Из Ульбурга. Оттуда обычно никого не дают, а тут весточка пришла — мол, подъезжайте, пара бычков будет.

— Из Ульбурга? Вона… От Лабстермана, стало быть. Знаю его, давненько знаю… Лабстерман — сволочь старая, битая… — с оттенком уважения сказал обер-мастер. — Ну, коли он предупреждает — надо верить. Тогда вот что… пусть остается в цепях. Ну а норму… — задумался гном, — норму, раз он такой бойкий, мы немножко повысим. Ежедневно — по две унции серебра. За себя, значит, да за земляка своего спятившего. А будет трепыхаться, то вместо замочков мы ему клепку на цепи поставим, а ручные да ножные цепочечки вместе и соединим. Хе-хе-хе, посмотрим тогда, какой он бойкий!

Обер-берг-мастера я сразу же возненавидел больше, чем прежних обидчиков — бургомистра и старшину кузнецов…

— Значит, сильно ты Лабстерману насолил, сильно… — хмыкнул Торман. — Бургомистр обычно на галеры посылает. Сколько раз ему удочку забрасывали — давай, мол, по сто талеров с рыла — ни в какую. Говорит, на Восток, на галеры выгоднее. Платят за гребца вдвое дороже, чем у нас, зато — там всего за год-два копыта откидывают. А у нас, коли сразу не помрешь, долго протянешь. Ну да ладно, — махнул «гном» ручонкой, — посмотрим, что ты за изюбр такой.

Пройдясь вдоль строя, «гном» продолжал разглагольствовать:

— Серебришко, ребятки, свою особенность имеет — кто возле него живет, никакими хворями не болеет. Вот я ем-пью на серебре, дышу серебром — уж сорок лет никаких болячек!

«Нет болячек? — хмыкнул я про себя. — А чего же ты такой смуглый?» И не просто смуглый, а синий. Читал я как-то, что воины Александра Македонского, боявшиеся расстройства желудка, пили исключительно из серебряных кубков и к концу похода стали слегка голубоватыми. Бьюсь об заклад, что у обер-берг-мастера проблемы с почками. Но проблемы Тормана — это его личные проблемы. Если он загнется здесь и сейчас, то вряд ли это освободит меня от каторги.

Нам выдали кирки, похожие на боевые клевцы, только с прямыми жалами, тяжелые тачки. Раздали по куску черствого хлеба, фунта эдак в три, по комку овечьего сыра и — луковицу. Что же, все просто и разумно. Брюхо набить хватит, и цингой не заболеешь. Дороговатая пайка получается! Если бы я кормился так каждый день, на прокорм бы хватило талера в месяц. Каждому была выдана глиняная плошка. Видимо, внутри горы есть какие-то водоемы (хотя бы лужи, но кто скажет, что лужа не водоем?).

Пока выдавали пайки, обер-берг-мастер щедро делился наставлениями:

— Главное, ребятки, тутошних гномов остерегайтесь, — ворковал он, как дедушка, первый раз отправляющий внуков в лес за хворостом. — Они, суки низкосракие, выходят на старые штольни да начинают кайлом махать…

Главный горный мастер принялся пересказывать историю о Фраермане, которую мы уже слышали. Только в его изложении рудокоп все-таки простил непутевую жену. А вот она решила сама подсмотреть за гномами, за что и была примерно наказана.

— Так что, детушки, — заключил обер-мастер, — увидите гнома, не верьте ему ни на пфенниг! Поняли?

Один из парней, весельчак и балагур, глядя на Тормана, по виду — сущего гнома, не выдержал и фыркнул.

— Э, паренек, — широко улыбнулся «дедушка». — Тебе посмеяться захотелось?! Сейчас — вместе посмеемся. Эй, робятушки, отведите-ка шустрика на «кобылу»! — приказал он голосом, который отливал не серебром, а совсем другим металлом.

Парня вытащили из строя и повлекли в угол, где стояло непонятное сооружение: бревно на четырех подпорках. Спереди прибит лошадиный череп. Точно — ни дать ни взять — кобыла. Только вместо седла на ней была узкая доска с острым краем…

На эту доску охранники пристроили весельчака, связав его руки и ноги под брюхом «коня».

— К ножкам-то — камушки, камушки привяжите, не жалейте камушков-то, — «ворковал» обер-берг-мастер. — Чего бы хорошего, а камушков у нас много, на всех хватит… И пусть он так до вечера посидит, стервец. А завтра, коли ходить сможет, тройную норму за паек выполнит! Не выполнит, собачки помогут…

Такого наказания я еще не видел, но сообразил, что если просидеть до вечера, то, в лучшем случае, останешься калекой.

— Вот так-то, миленькие мои, — добродушно улыбнулся Торман. — За малое непослушание — посмотрел не так, сказал не то — ненадолго на кобылку посадим, на час-два. За большое — подольше. Ладно, ребятки, — кивнул он охранникам, — снимите этого дуралея. Прощу его на первый раз, так и быть. Только норму мы ему увеличим… Пусть он сегодня… четверную норму нарубит, чтобы хлебушка вдоволь покушать.

Бедолагу развязали и небрежно уронили на землю.

— Ну чего ты, милок, разлегся? — улыбнулся Торман. — Тяжело? А и просидел-то всего ничего.

Парень едва сумел подняться. Выпрямившись, пошел, широко раздвигая ноги и морщась от боли.

— Ну, детушки, все поняли? — улыбнулся во всю пасть Торман и, остановившись напротив одного из наших, спросил: — Ты, братец, все понял?

— Понял, начальник, — кивнул арестант.

— Нет, дружочек, ничего ты не понял… — цокнул языком «гном» и, вытащив из-за пояса дубинку, ударил ею в живот каторжника, а когда тот согнулся, со всего маху вытянул вдоль спины.

— Что он неправильно сделал? — спросил Торман, остановившись напротив меня, и с усмешкой заглянул в глаза. — Ну-ка, наемничек, скажи? — приподнял он дубинкой мой подбородок.

Мне захотелось плюнуть в синюю морду, но получать дубинкой не хотелось.

— Он назвал вас не в соответствии с приказом, господин обер-берг-мастер! — хрипло отрапортовал я, пытаясь правильно выговорить должность.

Торман разочарованно убрал дубинку и хмыкнул:

— Умный, ублюдок. Все слышали, детушки? Обер-берг-мастер! И не дай вам Бог назвать меня по-иному! Ну а теперь — пора за работку браться. Дело простое, — напутствовал нас Торман. — Идете в штрек и выбираете камень, что нравится. Рубите, складываете на тачку и вывозите наверх, к камнедробилке. У дробилки стоит человечек, все запишет — сколько на вас начислено руды, сколько из нее серебришка выйдет. Да не забудьте при входе палки да ветошку для факелов взять. Обратно пойдете — кайло и тачки сдайте. Спать никто не уйдет, пока хоть одна кирка на руках будет. А коли убьют кого, остальным его норму вырабатывать придется. Все понятно? Идите, голубки мои славные, трудитесь!

Под надзором охраны мы потянулись в зев пещеры. Места хватало, чтобы войти лишь двоим. Катить перед собой тяжелую тачку, волоча ручные и ножные кандалы, — не подарок. Кажется, тачка и так неподъемна, а если ее камнями набить? Но остальным было немногим легче.

Когда заходили, рядом пристроился Жан: «Перетолковать нужно!» — шепнул он и отошел в сторону.

Штольня шла не вниз, а, скорее, вверх. Протопав с полмили, мы оказались в огромной пещере, освещенной множеством факелов.

На первый взгляд, в руднике царил хаос. Но, если присмотреться, обнаружилась некая система. Оказывается, от пещеры в разные стороны вело множество узких штреков, а от тех, в свою очередь, шли еще более узкие. Как там назывался штрек, не имевший выхода на поверхность? Газенк? Гезенк? А, кой хрен разница!

Группы человек по пять «выгрызали» из стен камни, а потом искали в них серебряные прожилки. Было и разделение труда: одни откалывали камни, другие дробили, а третьи катали тачки, присматривая, чтобы кто-нибудь из соседей не спер добытое.

Получается, зря мы тащили лишние тачки? Ладно, впредь умнее станем.

Само собой получилось, что рядом со мной оказался Жан и трое его подручных. Один — степенный мужчина, похожий на солидного купца или на преуспевающего ремесленника. Если бы не знал, что передо мной мастак по «мокрухе», — не поверил бы. Именно он в дороге и предлагал прирезать меня вместе с кузнецом. Второй — парень неопределенного возраста и совершенно неприметной внешности. Третий, тот самый Вальрас, отомкнувший мои оковы, похожий на деревенского увальня, чем-то напоминал мне старого друга — Витаса. И имена были созвучны.

Как я понимал, Жан был старостой клетки, потому что занимал в воровской иерархии какую-то должность. Если применять цеховой расклад — не обер-мастер, но и не ученик!

— Ну что скажешь? — спросил меня Жан.

— Для начала нужно каких-нибудь камней наковырять, — предложил я, — хоть пустых, хоть с серебром, чтобы подозрительным не выглядело. Ну а дальше посмотрим по ситуации…

Вальрас и еще двое пошли рубить камни, а мы с Жаном принялись сортировать и раскалывать то, что нам притаскивали.

Серебра в породе было немного. Но все-таки оно было. Явно не такое, чтобы прямо сейчас шлепать из них талеры, а вкрапленное в другие, менее (а подчас и более!) благородные материалы.

В прииске фон Флика серебро соседствовало с медью. Насколько я помнил, их разделяют с помощью ртути. Только как это делается, не мог представить.

Время от времени, когда другие «заговорщики» притаскивали нам куски камней, мы могли обменяться репликами.

— Сколько охраны? — задавал я вопрос каждому.

— У нашего барака около сорока с арбалетами, — доложил «мокрушник», похожий на бюргера.

— Бараков пять, — вспомнил Вальрас. — Собак у каждого по десять штук. Эх, собачки…

— Ну а еще по три арбалетчика на углах стоят, так чтобы было не видно, — дополнил и я. Не удержавшись, хмыкнул: — Умники! Если начнется суматоха — в своих попадут!

— Двести человек, с полсотни собак, — почесал голову Жан. — А если вторая смена на помощь придет? Человек пятьсот получается. Многовато…

— Значит, нужно все сделать быстро, чтобы помощь подойти не успела, — сказал я. — Да и нет у них второй смены. Много охраны нужно только утром и вечером, когда нас туда-сюда гоняют. На ночь бараки закрывают, а днем мы в забое. Лаз узкий, толпой не выскочить. Двести — это все-таки не пятьсот…

По «закону подлости», если бы мы хотели добыть побольше серебра, то притащили бы пустую породу. А поскольку нам было все равно, то, к зависти прочих, наша бригада оказалась самой добычливой. К концу смены учетчик, стоящий у камнедробилки, только крякнул, принимая пять тачек, наполненных черными камнями.

— Тут пайков на десять хватит на каждого, — хмуро обронил учетчик, которого положено было звать унтер-берг-мастер. Напротив каждого имени он делал пометки на восковой дощечке. — Как хотите пайки получить?

Я успел толкнуть в бок Жана и торопливо сказал:

— Лучше давай по две на день.

— Ага, — кивнул учетчик. — Стало быть, вашей ватаге — пять дней по два пайка на рыло. Завтра с утра начнете получать.

— Почему с утра? — возмутился «мокрушник», уже давно изводивший всех мечтами о еде.

— Потому что нужно рапорт обер-берг-мастеру сдать. Он пайками распоряжается. Пока то да се, уже утро будет, — пояснил учетчик.

— А что мы сегодня есть будем? — мрачно поинтересовался Жан.

— А я откуда знаю? — пожал плечами младший мастер. — Не нужно было сразу всю пайку жрать. Оставил бы половину — лопал бы ужин.

— Ах ты! — поднял кулак «мокрушник», но, увидев, как охранник вскидывает арбалет, мрачно притих.

Под присмотром бдительных охранников все сдали кирки, тачки и сложили оставшиеся факелы. Потом нас построили и повели в каменный сарай, на гнилую солому.

Пока шли, Жан недовольно пробурчал:

— Надо было сразу все брать. Если бежать — запас надо иметь. А ты все напортил…

— А ты не заметил, как этот хмырь насторожился? — хмыкнул я. — Думаешь, они дурнее нас? Попросил бы сразу все выдать — вмиг бы на заметку попал…

— Да уж, — нехотя согласился Жан.

— А что, — обронил кто-то из жизнерадостных. — Все не так уж плохо. Надрываться не заставляют. Сколько заработал — столько получил. А еще говорили — каторга, мол, каторга… Ничего, на каторге тоже жить можно!

Глава третья

БУНТ — БЕЗНАДЕЖНОЕ ДЕЛО

Свобода!

Если на пути к ней встанут псы и стражники, нужно пройти на волю через их трупы! Ну а кому повезет пришибить Тормана, тот может считать, что прожил жизнь не зря!

Каждый второй, с кем мы заговаривали, мечтательно цокал языком, а каждый первый яростно махал кулаками (не забывая озираться), обещая, что именно он и дорвется до глотки синюшного «гнома», буде попадется ему обер-берг-мастер на узенькой тропке! Но, узнавая, что драться придется сегодня, а не когда-нибудь в отдаленной перспективе, скучнели и прекращали разговор. Рисковать вшивой (но собственной!) башкой хотел не каждый. А по большому счету почти никто и не хотел. Кто-то боялся попасть на «зубок» собаке или на острие алебарды, кто-то был близок к заветному количеству добытого серебра. Ну а большинство просто не хотели терять обжитый сарай и пайку. В итоге можно было рассчитывать только на сорок человек.

Что до «шептунов», которых, как выразился щипач, в нашем сарае была «хренова туча», сообщить начальству о заговоре они не успели. Я, старый перестраховщик и не любитель сложных планов (чем сложнее, тем хуже), строил расчет только на внезапность. Думаю, охрана повидала немало мятежей. Но, скорее всего, вертухаи во главе с обер-берг-мастером еще дня два будут пребывать в твердом убеждении, что новые арестанты вначале осмотрятся, обмозгуют, а уже потом начнут бунтовать. Посему медлить нельзя. Неизвестно, как там у нас пойдут дела завтра-послезавтра. Кто-то может покалечиться в забое, кто-то, не получив пайки, оголодает и ослабнет. А главное — отложи мы бунт, нас просто «вложат»…

Осторожно, чтобы не привлекать внимания, я снял кандалы. Оказывается — так мало нужно для счастья! Я лежал, наслаждаясь легкостью в каждом члене. Немного беспокоило — не останутся ли на руках следы от «браслетов»? Мало мне мозоли на подбородке (по нему сведущий человек сразу определит наемника со стажем!), так будет еще и след каторги…

Ночью в бараке никто не спал. Заговорщики договаривались, а остальные лежали в ожидании чего-то непонятного и страшного. Но вот роли расписаны, порядок действий утвержден…

Дождавшись, когда начнет грохотать «черный порошок», я поднялся во весь рост, потряс кандалами и, пытаясь перекричать гул, заорал, невольно копируя моего сержанта:

— Слушать сюда! Сейчас откроется дверь, я скомандую, и мы побежим наружу! Всем понятно? Если кто-то останется на месте — убью! Поняли?

Народ, не желавший бунтовать, зашевелился, зачесался, отзываясь на мой призыв словами, в которых поясняли — где они видели меня и мою покойную матушку. Дескать — бунтуйте, а нас не трогайте. Нам жить хотца!

«Эх, ребятушки, — усмехнулся я, вспоминая говорок обер-гнома. — А куда ж вы денетесь?»

Один из каторжников, ерзавший всю ночь — ошметки соломы летели во все стороны, резво вскочил и припустил к двери. Добежать не успел, получив камнем в затылок…

— Кто следующий? — поинтересовался я, подкидывая второй камень, а потом скомандовал: — Бальзамо!

За ночь мы набрали сухой соломы и сложили ее у стены. Когда Бальзамо — тот самый, напоминавший степенного купца, а не убийцу, торопливо высекал искру, на него набросилось несколько человек. А скоро весь барак сошелся в короткой и жестокой драке. Их было больше, но у нас имелось оружие — обломки факелов, камни, заветная игла Вальраса, которой он орудовал как стилетом, и мои кандалы. Но главное — у нас была злость!

Убитых оказалось немного, а добивать раненых мы не стали. Пока дрались, Бальзамо успел высечь искру. Сухая солома вспыхнула, как и положено вспыхнуть сухой соломе. Пламя, облизав прелую подстилку, вначале нехотя, потом — старательно подожгло все, что могло гореть…

Охрана, унюхав запах дыма, распахнула двери, добавив струю свежего воздуха, и огонь вспыхнул до самой крыши… Не поняв, что тут случилось, тюремщики привычно выстроились перед входом, ощетинившись оружием. Видимо, ждали приказа.

Перепуганные каторжники скапливались у распахнутых ворот, не решаясь выскакивать на острия алебард. Стояли, оглядываясь на пламя, прижигавшее спины, но умирать первым никто не хотел. Мы обменялись взглядами с Жаном: нужен герой-доброволец!

— По одному, по одному выходим! — вразнобой заорали охранники. — Без паники!

Эту бы команду, да чуть пораньше… Но мы с Жаном уже схватили Эрхарда и, раскачав его, выкинули безумца во двор, на острия алебард.

Кузнец погиб как герой, подавая пример остальным и попутно пробив брешь в обороне, а каторжники, числом под триста душ, ринулись вперед, сминая охрану.

Я слегка задержался в бараке, «подбадривая» особо пугливых, и пламя уже подбиралось к моей заднице.

Когда выскочил и глянул на двор, то чуть не завыл от злости: народ, по большей части, ложился на землю, закрывая голову руками, а тех, кто дрался, уже добивали охранники и псы-убийцы…

— На землю! — крикнул мне кто-то из вертухаев.

Ага, так я и послушался. Ударил кандалами одного, отбил алебарду второго и едва не упал — за мою ногу цепко схватился какой-то каторжник, пытаясь повалить. Вот скотина! А ведь мог бы жить…

Перехватив цепь, размозжил голову собаке и тут же присел, уворачиваясь от арбалетной стрелы. Подкрепление прибежало быстрее, чем я рассчитывал…

Где же Жан? А тут еще одна собака… Да что же ты на меня-то? Пришлось отвлечься, выбить клыки… Что-то я еще должен сделать… Что же? Ах, да, вспомнил!

На трупе бедолаги-кузнеца лежало два мертвых тела. Скинув их, теряя драгоценное время, я, как предписано, умылся кровью обидчика, на которого уже не держал зла.

— Сдурел?!

Возникший откуда-то Жан оттолкнул меня в сторону, спасая от алебарды, цепко ухватил за руку, увлекая за собой к стене, которую еще предстояло преодолеть.

Камни, сложенные друг на друга, вырывались из рук, крошились и норовили скинуть вниз. Будь они скреплены раствором — было бы проще и легче.

До стены нас добежало человек двадцать, но перевалить ее удалось не всем. Кого догнали собаки, кого — охрана. Может, человек десять? Нет, меньше. Один, уже достигнув гребня, упал на ту сторону со стрелой в спине…

* * *

Первая миля самая трудная. Бежали без пути и дороги, по камням. Мне повезло, что, в отличие от остальных, обутых кое-как (а кто-то — вообще никак!), имел старые, но крепкие башмаки. Спасибо господину Лабстерману — не поскупился! Спасибо сотоварищам — не разули!

Бежавшие босиком мучились, попадая пятками на острые кромки. Вот один из нас оступился и упал. Кажется, что-то с ногой. Наверное, мы должны были подхватить парня на руки и тащить на себе. Не подхватили и не потащили — пробежали мимо, стараясь не смотреть на несчастного. Что ж, на его месте мог быть любой из нас.

Оружие, захваченное у стражи, стало неподъемным. Парни выбрасывали трофейные алебарды и тесаки, а я, поколебавшись, выкинул кандалы.

Мы успели пробежать около двух миль, когда обнаружилась погоня. Стало быть, с бунтом покончено раньше, чем я рассчитывал. И напрасно я полагал, что из-за суматохи никто не озаботится преследованием горстки беглецов. Без нас, что ли, серебро не добудут? Или — жалко потраченных талеров?

Самыми прыткими оказались две собаки. То ли сами вырвались, то ли их спустили. Хорошие были собачки. Первой, самой резвой, камень перебил позвоночник. Но все равно псина ползла вперед, подволакивая задние ноги! Не доползешь… Вторая, которой я умудрился попасть в нос, со всего маху перевернулась через голову и замерла, обиженно поскуливая.

Снова бежали час, другой… Постепенно камней становилось меньше, зато появились деревья, преграждавшие наш путь ветками и корнями.

Мои глаза уже застилала кровавая пелена. Еще чуть-чуть — упаду и больше не встану. Но, посмотрев на воров, которым приходилось еще хуже, продолжал бег.

Один из парней закашлялся и упал, уткнувшись лицом в траву. Умер? Мы не стали окликать товарища — чтобы не сбить дыхание, ни подходить к нему — нам надо дальше!

С трудом пробежали еще час (определить время я еще мог, но сказать, сколько осталось за нами миль, уже нет), народ стал выдыхаться. Да и мне не двадцать, и даже не тридцать лет. Ничего не оставалось, как выбрать место для привала.

Несколько минут мы лежали, слушая лай собак, доносившийся ближе и ближе. А я уж думал, что псы с рудника не умеют лаять! Мысленно разрешив себе и другим полежать десять минут, я встал, пытаясь забыть, что ноги уже не слушаются головы, а сердце почти выскочило из груди и болтается где-то в горле.

— Нельзя разлеживаться. Дальше… — прохрипел я и помог подняться Вальрасу. Жан-щипач встал сам, а потом мы стали помогать остальным.

— Всё! Не могу больше, — простонал один из воров. — Бегите, а я останусь. Спрячусь где-нибудь, отсижусь… Если повезет, свидимся.

— Не повезет! — объяснил я парню. — Собаки все равно отыщут!

— Ладно, тогда и прятаться не буду, — откашлялся он, вставая на колени и подыскивая что-нибудь для драки.

— Потерпи, — попытался я поднять его с коленок: — Побежали. Собак надолго не хватит — выдохнутся.

— А я уже не выдохся, а сдох! — отрезал он, потянувшись за валявшимся булыжником, и, прислоняясь спиной к корявой сосне, усмехнулся спекшимися губами: — Уматывайте! Попробую задержать.

Ну что тут будешь делать? Вытаскивать его силой не смогу, да и не хочу. Пусть остается.

— Бежим! — скомандовал я поредевшей команде.

Хотелось верить, что отставшие хотя бы задержат собак, подарив нам сколько-то минут свободы. Или — жизни?

Мы еле-еле переставляли ноги. Когда я понял, что дальше убегать бессмысленно, решил остановить людей…

— Стой! На месте, на месте стойте, нельзя падать. Не сметь падать! — орал я, но было поздно. Беглецы (нас осталось шестеро) рухнули на землю.

— Встали, встали, — приговаривал я, поднимая народ.

Даже Вальрас — самый сильный из шестерых (нас — Вальрас — рифма), только открывал рот и глотал воздух, не желая вставать. Не имей я огромного опыта подъема солдат — ничего бы не получилось. Поднял их на ноги, но вот дальше…

— Всё, Артакс… Сдохли… — сообщил Жан. — Умирать будем.

— Тогда — в драке умрем! — решил я. — Ну, ночные парикмахеры, щипачи и убивцы! Хоть одному вертухаю юшку пустим! Слабо?

Не думал даже, что удастся взять народ на «слабо». А ведь купились, как школяры! Кряхтели, ругались, но поднимались.

Подходящим местом для боя (жаль, последнего), по моему разумению, оказалась небольшая сопка, поросшая соснами и отвесная с трех сторон. Стало быть, атаковать нас будут с четвертой…

Если бы дали нам немножко времени, можно сделать преграду.

— Собирайте камни! — приказал я, подавая пример.

Подняться на горку было трудно. Еще труднее — втаскивать на нее камни. Мы сумели набрать лишь с десяток булыжников, когда услышали лай, доносящийся все ближе и ближе. Уже не соображая, удалось выкорчевать несколько мелких деревьев и сделать что-то похожее на дубинки. Сомневаюсь, что от них будет толк, но другого оружия не было.

Мы прилегли, укрываясь за деревьями, отчаянно надеясь, что преследователи пройдут мимо. Может, случаются чудеса?

Люди, возможно, еще и прошли бы, но не псы… Собаки, обежав вокруг «крепости», рассредоточились, изредка порыкивая. Следом донеслось похрапывание коней.

Осторожно выглянув из укрытия, я попытался определить — сколько пришло по наши души и головы.

Охранники спешились и разошлись, беря нас в кольцо. В силу привычки я размышлял о предстоящей схватке, хотя понимал, что шансов у нас вообще нет… Насчитал восемнадцать человек, вооруженных мечами. Два арбалетчика. Много ли нам надо? Заберутся на «бастион» — и все! Или спустят собак. А сопротивляться не сможем, выдохлись… Зря только камни таскали…

От стражников отделилась фигура коренастого мужчины в кирасе:

— Эй, каторжники! Сдадитесь добровольно, будете жить!

— А дальше что? — спросил Жан, приподнявшись на локтях.

Я едва успел прижать его к земле, когда арбалетный болт чиркнул по волосам щипача и впился в ствол дерева.

— Спасибо, — выдохнул вор, ощупывая голову.

— Не за что, — хмыкнул я, вспоминая, что сам-то не успел поблагодарить Жана, когда он спас мне жизнь. Зато теперь мы квиты, а я не люблю быть кому-то обязанным.

Было слышно, как старший охранник распекает арбалетчика, грозя ему всеми карами небесными, самой мягкой из которых будет отрывание головы, а самой жестокой — штраф в двадцать талеров. Я между тем принялся раскачивать болт, вытаскивая его из сосны. Все же металл не каленый, потому удалось вытянуть его наружу, словно проржавелый гвоздь. Получив хоть что-то, напоминающее оружие, приободрился. Конечно, меч был бы лучше. Впрочем, будь у меня меч, шансов против восемнадцати человек и четырех собак все равно не было. Но хотя бы одного-двух я с собой ухвачу…

— Каторжники! — не унимался старший охранник. — Именем графа фон Флика клянусь, что все останутся живы. Обещаю, что никто не будет выпорот, кроме главного зачинщика, которого вы укажете. Но за бунт и убийство стражи вы останетесь в руднике навечно, без зачетов и поблажек. Не сдадитесь — спускаю собак! Выбирайте…

— А что господин Торман скажет?

— Я, Герман фон Шлюффендорф, вассал графа и управитель его земли, — надменно пророкотал старший охранник. — Мне плевать, что скажет какой-то мастер… Я говорю от имени властителя земли. Клянусь гербом, что вы останетесь живы!

Вот тебе и на! Рыцарь — ловец беглых каторжников? Герба бы постыдился. А ведь еще с десяток лет назад любой дворянин погнушался бы пожать руку тюремщику. Или фон Шлюффендорф считает иначе?

— Надо сдаваться, — вдруг заявил Жан-щипач.

— Ты ему веришь? — удивился я. — Слово рыцаря, данное каторжникам, — ничто! Сходит, покается, индульгенцию купит. А то и каяться не будет. Он поклялся, что нас не убьет и не выпорет. А если на «кобылу» посадят, то клятву не нарушит и живыми надолго не останемся.

— Не в этом дело… — усмехнулся Жан. — Верю — не верю… Я не невеста, чтобы на ромашках гадать. Выбора у нас нет. Что так убьют, что — эдак. А тут какой-никакой шанс.

— Драться нечем, — тоскливо протянул Бальзамо, примериваясь к камню, но тут же уронил — тяжело…

— Парни, — хмыкнул я, готовый к самому худшему. — Давайте уж смерть примем как люди. По мне — лучше в драке умереть.

— Не будут нас убивать, — уверенно заявил Вальрас и, внимательно посмотрев на нас, пояснил: — Невыгодно! Мы еще талеры не отработали, что Флик нашим прежним тюремщикам заплатил. Сколько сегодня народа перебили? Человек пятьдесят, если не больше. Кто серебро добывать будет?

В этих словах был резон. Удивило, что их произнес Вальрас, казавшийся тупым взломщиком. Кажется, парни намерены сдаться. Жаль… Я еще раз осмотрел гнутый арбалетный болт, примериваясь — смогу ли пробить им сердце. Воткнуть — точно не смогу. А если вогнать в землю, а потом упасть на него сверху? Не то! А если так?

Как сумел, выпрямил стрелу, приставил ее острием к горлу, выискивая глазами твердое местечко, куда бы упасть, и — едва не задохнулся от затрещины…

— Извини, — буркнул Жан, тряся ушибленной ладонью. — Ты что это удумал?

— На тот свет, наемник, всегда успеем! — вырвал стрелу Вальрас. — Дай-ка мне.

— Ладно… — отозвался я, потирая щеку. — Я понял…

Оплеуха получилась звонкой, но зато привела меня в чувство.

— В общем, так… — заявил Жан-щипач, выбирая соринку из заслезившегося глаза, — мы сдадимся, а ты останешься тут.

— Да ты что?! — возмутился я.

— Да так, ничего… — улыбнулся щипач и назидательно, словно ребенку, объяснил: — Слушай, наемник! Мы сейчас выйдем, а ты где-нибудь спрячешься и отсидишься. Ну мы поможем спрятаться. Потом, когда все утрясется, вернешься за нами и освободишь. Понял?

— Жан, что ты такое говоришь? — попытался я уговорить щипача. — Как я вернусь, куда вернусь? А если и вернусь — когда это будет?

— Может, через месяц. Может — через год. Как получится… — философски сказал Жан и сделал заключение: — Но ты должен прийти за нами! Поклянись, что вернешься и спасешь! Клянешься?

— Клянусь, что вернусь и вызволю, — упавшим голосом сказал я и поспешно добавил: — Если жив останусь.

— Нет, — помотал головой Жан. — Поклянись, что останешься жив. Ты обязан остаться в живых!

— Жан, глупости-то не говори, — буркнул Вальрас. — Откуда знать, останется он жить или нет? Все под Богом ходим…

— Э, я таких парней знаю, — усмехнулся щипач. — Если они что-то пообещают — умрут, но сделают. А не сделают — придут с того света. А нам, вроде бы, кроме как на наемника, рассчитывать не на кого! Слово наемника?

— Клянусь. Только…

— Без «только», — поспешно остановил меня щипач. — Все, ты поклялся… Слово наемника!

— Да я… — начал было что-то объяснять, но не договорил.

— Вальрас! — негромко позвал Жан, и в моей голове что-то взорвалось, будто там подожгли «черный порошок»…

* * *

Ни встать, ни сесть, ни повернуться. Руки прижаты к туловищу, ноздри и рот забиты землей…

«Замуровали! Заживо погребли! Сдали, сволочи…»

Запаниковав, я дернулся и стукнулся головой обо что-то твердое… От боли и испуга чуть не заорал. Ладно, что вовремя прикусил язык.

— Больше никого! — донесся голос, звучавший будто сквозь вату. Потом по мне кто-то прошелся, наступив тяжелым башмаком.

Я сообразил: парни спрятали меня в какую-то яму, набросали веток и засыпали песком. Молодцы! Только — зачем по башке-то бить?

Нужно отдать должное Вальрасу — врезал качественно, но голова не болела! С таким умением парню не «медвежатником» быть, а идти в подручные к костоправу. Те, когда пилят руку или ногу, бьют деревянным молотом по башке. Вальрасу как мастеру обезболивания — цены бы не было!

Жив буду — обязательно перейму. Вдруг пригодится? А по кумполу навернули — чтобы не брыкался и не играл в благородство. Сам бы на их месте так сделал…

«Но в морду Вальрасу все равно дам!» — пообещал сам себе.

Я лежал, стараясь не шевелиться и не дышать. Где-то сбоку были слышны голоса людей и почти беззвучная перебранка собак-убийц. Были бы охотничьи, унюхали бы через любые запахи…

— Всем строиться! Каторжников в голову колонны! — донесся властный голос фон Шлиффендорфа.

Охотники за головами засвистели, отзывая собак. По мне опять кто-то прошелся, вдавливая бренное тело еще глубже, а потом звуки стали отдаляться, пока не прекратились. Ушли? На всякий случай решил не торопиться. Кто знает, может, они встанут тут лагерем, чтобы не возвращаться на рудник на ночь глядя?

Не знаю, сколько времени я пролежал в норе, настороженно прислушиваясь к звукам. Решив, что можно вылезать, осторожно, ногами вперед, начал выбираться на волю, к чистому воздуху и ясному небу. По пути наружу наткнулся на подарок — арбалетный болт, всунутый за голенище башмака. У каторжников его все равно бы отобрали, а мне какое-никакое оружие.

Парни постарались на совесть: подкопали сосну, засунули меня под корень (об него я и стукнулся), завалили песком — не просто присыпали, а утрамбовали. Потому пришлось повозиться, прежде чем удалось попасть на волю. Но выкарабкался. Из могилы выкапываться было бы труднее…

Выплевал песок, набившийся до самого брюха, привалился к сосне. Что делать? Куда идти? Возвращаться в Ульбург? Видимо, начинать нужно оттуда… Потребовать долги, забрать доспехи и Гневко. Дорогу, по которой нас везли на рудник, я запомнил. Привычка. Что-то, возможно, и упустил, пока был без сознания, но найду.

Стоило бы подождать до утра, а не переться на ночь глядя — с рассветом легче рассмотреть тропки, не спутать человеческую дорожку с кабаньей, не забраться в капкан, волчью яму или болото. Но, с другой стороны, по лесу можно ходить и ночью. Полной темноты никогда и нигде не бывает.

Итак, я двинулся в путь… Хождение по незнакомому лесу — не самое сильное мое место. За двадцать лет службы воевать среди деревьев приходилось не раз и даже не два, но самому искать дорогу не было необходимости. Всегда был начальник, который отмечал путь на карте и говорил: «Выйти из бурга Анхельм, перейти вброд Болотное вязло, оставить слева город Думмкопф и выйти к Синему морю к двум часам пополудни…» По карте да по солнышку заблудится только дурак. В крайнем случае, брали проводника. Плутать без четкого плана — нет, не доводилось. Удирать — да. Но как-то обошлось.

Первой подсказкой, что иду правильно, стала полянка. Да, под этим корявым деревом решил остаться один из парней. Как там его — Курт? Или Куртом звали того, что подвернул ногу в каменной россыпи? Слишком много людей встретил за последнее время, чтобы запомнить имена… Вот оно, дерево, а прямо под ним парень. Точнее — останки, над которыми «трудилась» не покладая челюстей пара молодых волков. Еды им хватало, но появление постороннего восприняли ревниво — оторвались от трапезы и зарычали. Связываться с волками у меня не хватило ни желания, ни смелости, а арбалетный болт против двух здоровых хищников не годился. Будь я при настоящем оружии, то, конечно же, разогнал бы падальщиков и похоронил парня… Теперь же — бочком, бочком, в колючий кустарник и крапиву. И, только отойдя от полянки ярдов с сотню, перевел дух, утирая холодный пот. А кто-то уверял, что волков в горах давно нет.

Пройдя еще милю, нашел второго отставшего, до которого пока не добрались ни птицы, ни волки. Без малейших угрызений совести я раздел парня донага. Ему уже не понадобится ни куртка, ни старое нижнее белье, а мне оно может послужить хотя бы подстилкой. В кармане обнаружилось богатство — половина луковицы и не до конца догрызенный сухарь. Обрадовавшись, пообещал похоронить парня сразу, как только смогу.

Едва дотерпел до небольшого ручейка, протекавшего в камнях, а там стал ломать сухарик на крошки, закусывая кусочками лука, запивая каждый «прием» глотком воды. Обманув голод, почувствовал себя лучше и двинулся вперед.

К рассвету отыскал удачное лежбище между камней, улегся, но спать не мог. Как же я так опростоволосился? Во-первых, не сумел подготовить мятеж. Не выяснил толком — сколько охраны. Во-вторых, не узнал — куда идти, понадеявшись на других. Ну было там еще и в-третьих, и в-четвертых. Впрочем, резюмируя, повторил, что спешка бывает хороша только в деликатных обстоятельствах, а экспромт нужно долго и тщательно готовить…

Но все же, все же, все же… Время от времени я возвращался к самобичеванию. Кретин! Зачем так спешил?

Подумав, осознал, что причиной всему были серебряные прииски — пещера, подземелье или каменный мешок — как уж будет угодно обозвать. Весь день работы на руднике я чувствовал, как на меня давят эти своды и стены. Фобия, мать ее так и разэтак, через двух жеребцов и пьяного драбанта! Эх, повидать бы мне сейчас брата инспектора нашего университета, сунувшего меня в камеру с опускавшимся потолком!

По старой привычке определил задачи, вычленяя главные и первостепенные. Итак, задача первая — раздобыть теплую одежду, еду, а потом хоть какое-нибудь оружие. Вторая — отомстить господину Лабстерману и городу Ульбургу. Если город избрал себе в первые бургомистры предателя, значит — виновен весь город. Но! Прежде чем мстить, нужно вызволить с каторги тех, кто ждет моей помощи. Если, разумеется, они живы…

…Первые два дня я описывал круги вокруг рудника, пытаясь найти хоть что-то, что помогло бы выжить. У меня даже хватило смелости забраться в поселок рудокопов. Увы, ничем разжиться не удалось. Зато стало понятно, почему в городке такая тишина и никто не вышел поглазеть на наш поезд. Женщин и детей не было. Не удалось узреть ни кабака, ни шлюх, неизменных спутников более-менее постоянных поселений. Теперь тут жили только охранники. Наверное, сюда нанимались лишь для того, чтобы подзаработать деньжат. Ну а еще разбогатеть. Ни за что не поверю, что серебро шло только на монетный двор господина Флика, не оседая по дороге в десятках карманов!

В пустых домах, брошенных жителями, не было ни-че-го! Вытащено и вывезено всё, до последнего гвоздя. Не удалось найти ни горсточки соли (с нею и кора за милую душу…), ни старого куска железа. Даже двери и рамы были сняты. От домов оставались только камень и внутренние перекрытия, от которых мне было мало проку. Когда сделал попытку приблизиться к домам охраны, обнаружил, что около них устроился караульный с собакой. Стало быть, охраняют не только каторжников. Скорее всего, в одном из домов хранится запас добытого серебра…

С каждым днем голод становился сильнее. Обидно, но среди камней не удалось обнаружить ничего пригодного в пищу. Была надежда найти какого-нибудь пастуха и попросить его поделиться хлебом и сыром. Описав дугу миль в пять, не нашел даже намека на стадо. Пара сараев для овец с провалившимися крышами да каменная хижина совсем без крыши. И снова — ничего.

Зато обнаружилось кое-что из съедобных растений. Жухлые, прихваченные первыми заморозками, но вполне съедобные! Жаль, но большинство из них годились в пищу только в вареном виде — сожрешь какой корешок сырым — и все…

Как ни старался, но высечь огонь с помощью кремня и арбалетного болта не удалось. Раньше как-то не задумывался о таких мелочах, как плошка, миска или хотя бы котелок. Если их нет, отправился бы на рынок и купил или отобрал. А тут…

Возможно, скоро бы загнулся от голода или пошел сдаваться охране, но на четвертый (или уже пятый?) день я встретил старого нищего. Нищий, увидев грязного и лохматого оборванца, залитого кровью, от испуга лишился дара речи. Еще бы! Увидеть мою рожу не пожелал бы и врагу. Она и раньше не отличалась дружелюбием, а теперь… Когда я попытался заговорить, старик проблеял что-то нечленораздельное, бросил в меня костылем и, развернувшись, поскакал прочь как заяц.

Нагнав нищего в два прыжка, толкнул его в поясницу, а когда тот упал, в запале погони пнул в бок. Бродяга захрипел, тело дернулось и ослабло. Поторопился! Да и удары надо бы рассчитывать. Вложил, понимаете ли, всю злость в неповинного старикана…

Снял с еще теплого тела старые, но крепкие штаны и парусиновую куртку, подбитую кроличьим мехом. Но главное — нищенская сума оказалась набита корками, сухарями, а на дне лежала сухая рыба. Пожалуй, не променял бы суму на все серебро Флика!

Уговорив себя есть по чуть-чуть, по крошечке, умял три корки и заел сухарем. Прислушался к себе, сходил на родник, напился. Вроде — ничего.

Вместе с насыщением пришли угрызения совести. Чтобы хоть как-то загладить вину, завалил тело старика камнями, прочитал над могилой единственную молитву, которую знал, и попросил у убитого прощения, искренне надеясь, что ТАМ ему будет лучше, нежели тут, и за свои мучения он заслужил рай. Ну а еще я думал, что скоро смогу лично попросить прощения у старика. Ежели, конечно, на ТОМ свете мне не будет уготовано отправиться в другое место.

В сумке у старика обнаружились полезные вещи. Например, короткий нож. Непонятно, когда его точили в последний раз, но это поправимо. С длиной лезвия я поделать ничего не мог. Однако даже короткий клинок лучше, чем никакого! Были еще медный котелок и огниво.

Наконец-то я сделал то, о чем давно мечтал, — развел небольшой костерок, постаравшись укрыть его со всех сторон камнями, а сверху ветками, чтобы дыма не было видно. Пока грелась вода, приводил в порядок нож, силясь довести до ума режущую кромку.

Котелок оказался мал, вымыться удалось в два приема. И хотя между первым и вторым пришлось постучать зубами от холода, но — удалось. Для полного счастья стоило бы побрить физиономию и голову, постирать тряпки. После краткого раздумья решил — бриться не стану. Скоро холода, моя отросшая шевелюра и борода могут еще пригодиться, а вот постираться можно.

Стирать белье и одежду в ручье было не впервой, но никогда не доводилось отстирывать столько крови и грязи!

Пока одежда подсыхала в лучах нежаркого осеннего солнца, занялся поиском трав! Травник из меня хреновый, но кое-что знал. Удалось разыскать несколько нужных травок и наскрести с камней мха. Больше бы подошел длинный мох, что встречается на болотах, но сгодится и такой.

Самую важную «травку», ее и искать не пришлось — лопухи не растут только на голой скале и в снегу! А годятся и в пищу, и для лечения.

Подкрепившись «супчиком» из корней лопуха, порадовавшись, что сыт, занялся врачеванием. Перво-наперво сварил в котелке мох, остудил «бульон» и промыл все болячки. Потом, превратив котелок в ступку, растер листочки лопуха в кашицу и щедро замазал ею все ссадины и потертости, причиненные камнями и кандалами, и незажившие до сих пор раны. Ну а теперь можно забраться в свою нору и поспать.

Ночи стали холодными, но меня это уже не пугало. Швабсония — это не древлянские княжества, где снег лежит почти круглый год! Тряпок хватало, а вместо крыши я наложил плоских камней. Можно развести костерок, вскипятить горячей воды и вдоволь напиться. И еще у меня была еда.

…Ночью пришел нищий. Старик был в нательном белье, сквозь которое просматривалось изможденное тело. Сев у костра, протянул к огню костлявые руки и сказал:

— Мне холодно. Верни куртку.

— Прости, старик. Я не хотел тебя убивать, — беззвучно ответил я и попытался осенить себя крестным знамением. Но рука будто налилась свинцом…

— Верни мою куртку. Мне холодно, — повторил старик и, потянувшись за курткой, ухватил меня за руку холодной ладонью, но холод тут же сменился жаром…

Проснулся от боли: уголек из горевшего костерка «стрельнул» прямо на руку. Зашипев было, я понял, что рядом со мной кто-то есть. Открыв глаза, увидел, что неподалеку стоит и смотрит на меня молчаливая собака-убийца. Я стал осторожно приподниматься, но собака прыгнула раньше. На счастье, она слегка промахнулась, а я успел выхватить горящую головню и сунуть ее в морду зверюге. Запахло паленой шерстью, но пес, не подав голоса, отпрянул, а потом сделал новый прыжок, который я не успел отбить. Едва сумел закрыть горло левой рукой, нащупывая нож правой. Зверюга утробно урчала, пытаясь перекусить руку, а я лихорадочно бил ее ножом, пытаясь попасть в глаз… Собака издохла после пятого удара. Руку из пасти она так и не выпустила, и мне пришлось выбить зверюге зубы.

Рукав куртки оказался распорот, а сама рука выглядела так, будто ее рубили мечом. Но все же могло быть и хуже. Главное — кость цела! А раны… Промыть настойкой мха? Смазать лопухом? А если бешеная? Не раздумывая больше, я зачерпнул из костра тлеющие угольки с горячей золой и высыпал на раны. Сознание не потерял, но едва удержался, чтобы не заорать…

Потом, поскуливая от боли и жалости к самому себе, обливаясь холодным потом и слезами, ждал, пока огоньки погаснут на ранах. Выдержал, не потерял сознание, хотя и надеялся на это. Икая от боли, дошел до ручейка, зачерпнул воды. Сунул остатки лопуха в котелок, поставил его на огонь и подкинул хвороста в догоравший костер.

Следующие два дня помню смутно. Из жара бросало в холод, озноб сменялся испариной. Зверски хотелось пить, но котелок был чересчур маленький. Как мог, экономил питье, стараясь тянуть каждый глоток. Хорошо, что хватило ума заварить остатки лопухов. Теперь остывшее питье стало спасением. Добрести до ручья у меня просто не хватило бы сил.

К вечеру третьего дня стало лучше. Допил последние капли на дне котелка и заснул. Всю ночь спал спокойно, а проснувшись наутро, понял, что хочу есть. Стало быть — оклемался! Решил приготовить жаркое из собачатины, но поздно — пока я бредил, собаку уже кто-то съел, оставив мне кости и ошметки шкуры. Странно, что этот «кто-то» не добрался до меня самого.

Чтобы окончательно оклематься, мне понадобилось несколько дней. Пока лежал, меняя повязки из лопуха, думал, что делать дальше. Можно, конечно, довести до самого императора сведения о преступлениях на руднике. Скажем, явиться к его величеству и сообщить, что граф Флик не брезгует каторжным трудом и, мало того, отлавливает людей по всем землям. А вот в каком качестве явиться? Графу и принцу крови в аудиенции не откажут. Но в этом случае возникнут лишние вопросы, и, скорее всего, меня задержат при дворе, а потом сдадут родственникам. Или сделают заложником.

А станет ли император встречаться с наемником? Предположим, найдется у меня при дворе пара-тройка знакомых, способных представить императору наемника Артакса, не желающего получать дворянство империи. Хотя бы из любопытства, император меня примет, выслушает, кивнет и пообещает разобраться. Будет создана комиссия, в которую войдут сиятельные персоны. Только закончится все тратой пергаментов и заверениями, что приказ августейшей персоны выполнен и все виновники понесли наказание. Сомневаюсь даже, что эмиссары выедут на прииски. Что им там делать? Гораздо проще отправить курьера к графу Флику, который вернется в сопровождении увесистого мешка (нет-нет, не взятка, а так, образцы талеров, чеканенных на монетном дворе графа, которому император предоставил право монетной регалии…). Меня, в лучшем случае, прирежут, а в худшем — отправят обратно на рудник, под попечительство обер-берг-мастера.

Законные методы отпадают. Впрочем, я бы о них и не вспомнил, коли бы не лежал. Остаются обычные — незаконные. Какие? Такой вариант, как выйти одному против двухсот человек и победить в «честной» схватке, я даже не рассматривал.

Смастерить лук и подстерегать охранников по одному? Сделаю лук из тиса (видел пару кустов), надергаю ниток из белья, сплету шнурок. Наконечники выточу из собачьих костей. Если гнилые нитки не лопнут, кости будут острыми, а я схоронюсь в засаде, то одного-двух застрелю. После первых трупов организуют облаву…

Отравить? Идея хорошая, если всыпать яд в бочку с вином или пивом. А тех, кто не пьет, утопить в этой же бочке. Высыпать яд в колодец? Можно, если бухнуть мешка два… Яд хорошо засыпать в глухие колодцы, где-нибудь в пустыне, а нашенские грунтовые воды размоют яд за час-два.

Дольше всего я обдумывал план поджога. Собственно, вариант неплохой. Для начала — перестрелять из лука часовых и собак. Дальше — подпереть двери камнями и…

А вот после «и» начинаются сплошные вопросы. Как жечь каменные хижины, если сами по себе они гореть не будут? Значит, нужно искать хворост или сено, таскать все на собственном хребте, обкладывать хижины, высекать искру, раздувать пламя. За это время меня сто раз увидят и десять раз пристрелят.

Но предположим, искомое найдено, меня не пристрелили, и поджог удался… Где гарантия, что кому-то из охранников не удастся выбить дверь или вылезти через окно? А бодрствующая смена? Собаки?

Хочешь не хочешь, а надо искать подмогу… Вздохнув, я стал собирать манатки и двинулся в путь.

Глава четвертая

БЕГЛЕЦ С ТЕЛЕГОЙ…

Вначале шел ночами, а днем отсыпался в придорожных канавах, стараясь укрыться и сделаться незаметным. Потом решил, что идти нужно быстрее, шел и днем и ночью.

Если появлялись группы всадников — прятался, а одиночные возки и телеги мне были не страшны. Да и крестьяне не видели опасности в старике, похожем на нищего, и не задевали меня.

Чем дальше я уходил от серебряного рудника, тем спокойней становилось на сердце. Вот и сейчас, определив, что за мной катит возок, где сидит не больше двух человек, не стал прятаться, а только прижался к обочине узкой дороги.

— Эй, нищеброд, куда путь держишь? — окликнул меня толстый благообразный пейзанин в чистеньком камзоле, державший в руках вожжи.

— В город, — отозвался я.

— Садись, старик, подвезем, — радушно предложил второй — точная копия первого, бывший за пассажира.

— Эх, спасибо, сынки, спасибо! — суетливо поблагодарил я братьев, которые, если и были меня младше, то ненамного… — Подвезете старика — век за вас буду Бога молить. Кхе-кхе… — зашелся я в старческом кашле.

Втиснувшись между корзинами с сонными курами и мешками, я облегченно вздохнул. Мои соседки недовольно закудахтали, но быстро успокоились.

— Есть хочешь, старый? — поинтересовался первый и, не дожидаясь ответа, кивнул своему седоку-копии: — Дай чё-нить убогому, брат. Боги милостивы к тем, кто нищим и увечным подает!

Бормоча слова благодарности, я жадно вцепился зубами в краюху хлеба с сыром. Сухари закончились давно, и в последние дни я ел только то, что удавалось найти в придорожном лесочке — яблоки-дички, сморщенные ягоды и заячью капусту. А находить по осенней поре становилось все труднее и труднее…

— В город-то тебе зачем? В гости идешь? — поинтересовался второй. — Или так, просить за-ради Христа?

Я только повел плечами — понимай, мол, как хочешь. Да и трудно сказать что-нибудь определенное, если не знаешь — в какой город едут братья. Для пейзан город бывает только один: тот, что ближе. Это про дальние они будут говорить «Кольбург», «Эзельбург» и далее…

Насытившись, почувствовал, что не прочь бы подремать. Но что-то меня смутило. То ли чрезмерное радушие братьев, то ли почудилась усмешка, когда сказали «за-ради Христа…» Ладно, если надсмехаются над старым нищим. Это нормально. Молодежь свысока смотрит на стариков, а домовитый пейзанин на нищего бродягу. И еще — один из братьев сказал: «Боги милостивы…» Почему во множественном числе? Уж не язычники ли? Конечно, язычники бывают разными. Кто-то своему богу цветы дарит, а кто-то — сердца людей. Пока не знаешь, кто перед тобой, да каким они богам молятся, лучше спать вполглаза.

— Заснул? — вполголоса спросил тот брат, что был за возчика.

— Вроде бы… — отозвался второй.

— Ну пусть спит себе, — решил первый и прикрикнул на лошадь: — Н-ну, пошла, кляча безмозглая!

Свой приказ братец сопроводил ударом бича. Зачем, спрашивается? Видит же, что конь устал, так чего его бить? Ну пойдет быстрее, быстрее устанет, а потом раньше времени и помрет!

Коняга, хоть и нехотя, затрусила быстрее. Братья молчали, а я делал вид, что сплю.

— И куда мы с ним? — прервал молчание второй. — В город?

— Посмотрим… — неопределенно буркнул первый.

Сквозь прикрытые веки я чувствовал, как братья время от времени бросают на меня взгляды. Повозка проехала еще пару миль, а потом свернула на лесную дорожку и остановилась, въехав на небольшую полянку.

— Эй, старый! — потрогал меня за плечо один из братьев. — Вставай, приехали.

— Так ведь города-то здесь нет… — деланно зевнул я, старательно тряся головой и озираясь по сторонам. — Вы куда старика привезли?

— А зачем тебе город? — хохотнул второй брат, деловито вытаскивая моток веревки. — Посидишь тут немножко, нас подождешь. Мы муку да курочек продадим — назад вернемся. Не бойся, к вечеру на месте будем. Давай, — обернулся он к брату, — руки придержи…

Я ударил братца ногами в грудь. Для второго, поспешившего на помощь, очень кстати пришлась корзинка с курами. Надеюсь, куры не пострадали…

Птицы с перепуганным кудахтаньем разлетелись по поляне, но быстро успокоились и стали выискивать корм. Осмотрев одежду братьев, «позаимствовал» у одного камзол. Штаны оставил свои. (Ну не совсем мои — снятые с нищего.) Хотел взять чулки, но чистых у них не было, а те, что на ногах, пахли не очень хорошо… Пожалуй, запахи в бараке были лучше. А вот башмаки пришлись впору. Конечно, одежда сшита не на мою фигуру, но — сойдет.

Братья, привязанные к березе, очухались и угрюмо наблюдали, как я обыскиваю телегу. То есть раскидываю в разные стороны корзины с курами и мешки с мукой. Из оружия нашел только пару ножей с короткими клинками. Братишки следовали императорскому запрету носить оружие длиннее полдюжины дюймов (понятное дело, что запрет касался лишь пейзан!). Под рогожей, на самом дне, обнаружил небольшой серп, выточенный из странного, слегка прозрачного камня фиолетового оттенка. Я не очень силен в минералогии, но камень напоминал аметист. Пожалуй, штука-то не из дешевых. И где пейзане такие сокровища разыскивают? Неужто хранятся от дедов-прадедов? Но тут даже не прадедами пахнет, а прапрапра… и так далее…

— Стало быть, в жертву меня решили принести? — поинтересовался я, демонстрируя находку. — Кому? Будете молчать? Ладненько, тогда я буду вас пытать…

По большому-то счету, мне было все равно — на чей алтарь меня хотели положить. Но узнать — дело принципа! И хотя братики молчали, я знал — расскажут как миленькие. Только, судя по напрягшемуся виду, бивали парней часто, обычные удары не подействуют, а на пытки не было времени…

— Славная пшеничка уродилась… — доброжелательно сказал я, вспарывая серпом один из мешков. — Видите, дорогие мои, я вашим серпом жертву приношу. Матушке-природе отдаю то, что вы у нее забрали!

Мука потекла на сырую от вчерашнего дождя землю, создавая на пожухлой траве белоснежный холмик. Распорол еще один мешок. Посмотрев на страдальческие физиономии братьев, принялся утаптывать муку, старательно вминая ее в грязь:

— Каким богам вы меня собирались отдать? Чернобогу? Тору?

Полянка стала выглядеть так, будто ее занесли снегом. Жаль, что, впитывая влагу, мука быстро темнела. Братья посматривали исподлобья, с ненавистью, но — молчали. Ладно, пойдем другим путем…

Я развел костерок. Свернул головы двум курочкам, выпотрошил тушки и щедро намазал их мокрой мукой. Дождавшись, пока ветки прогорят, закопал птиц в тлеющие угли. В пожитках братьев обнаружилась соль и лук. В предвкушении пиршества приступил к «допросу»:

— Говорить будете?

Братья переглянулись и презрительно покачали головами.

— Ну коли не будете — не взыщите…

Не мудрствуя лукаво, я принялся «казнить» кур. Отрывал им головы, отбрасывая тушки подальше. Птицы вырывались, жалобно кудахтали, а у братьев на глазах выступили слезы… На пятой убиенной птице один из близнецов «сломался»:

— Дед, все скажем. Не надо так…

— Спрашиваю, — покладисто кивнул я, прекращая показательные «казни». — Кому меня в жертву собирались принести?

— Всем сразу.

— А зачем?

— Как зачем? — удивился моей непонятливости второй брат. — Чтобы они нам удачу послали. Для чего еще богам жертву приносят?

— Вот уж не знаю… — покачал я головой. — Никогда жертв не приносил.

— Мы с братом жениться хотим, а невесты найти не можем. Вот и решили старых богов улестить, раз новые не помогают.

«Ишь ты, „новые“ им не помогают!» — хмыкнул я про себя, но особенно удивляться не стал. Половина Швабсонии до сих пор оставалась язычниками — в отличие от Восточной империи, здесь никто никого насильно в христианство не обращал. Судя по новеньким крестикам, вываливавшимся из-под ворота, братья были неофитами, не осознающими разницы между Единым и идолами. Но кто я такой, чтобы читать им проповеди?

— Стало быть, меня в жертву, а боги вам невест искать должны? Хитро! В свахи, значит, богов заделали. Как все просто! А хватило бы жертвы-то?

— На одну бабу точно бы хватило! — с уверенностью в голосе сказал брат, которого я мысленно именовал «второй».

— А на другую? Одной-то не маловато будет?

— Нам с Паулем и одной достаточно.

— Одна на двоих? — удивился я.

— Мы люди небогатые, — резонно заметил «первый». — Живем вместе, хозяйство вместе ведем. С утра и до ночи работаем. Пшеницу выращиваем на продажу, а ячмень, чтобы курочек кормить. А кто нам будет готовить да стирать? Все сами да сами. Надоело. Нам уже скоро по пятьдесят лет стукнет, а мы словно молоденькие… Женщина нужна в хозяйстве. Опять же, для курочек женская рука нужна. А двух жен содержать — накладно. Две невесты и есть за двоих будут. И белья постельного не напасешься.

Обдумывая услышанное, я покрутил головой и стал выковыривать из прогоревших углей запеченную куру.

— А спать с ней вы как собираетесь? Вместе или по очереди? — поинтересовался я, раскалывая спекшуюся корку и блаженно зажмуриваясь от аромата.

— Нам женщина нужна, чтобы еду готовила, стирала да курам корм задавала, — глотая слюнки, заявил тот, которого звали Пауль. (Не удивлюсь, если «второй» окажется Пьером!)

— Да ну? Только для хозяйства? — хмыкнул я, подсаливая курятину и отправляя в рот первый, самый вкусный кусок. Ммм… — Плохо, если только для хозяйства. Женщины… — многозначительно причмокнул я, доедая вторую ножку, — они ласку любят. А два мужа на одну жену — совсем и неплохо. Можно по очереди любиться. Одну ночь — Пауль, а вторую — Пьер. Ты ведь Пьер? А можно и вдвоем. Один ласкает, второй — любит…

Пауль и Пьер угрожающе засверкали глазами. Дескать — ты нас только развяжи, так мы покажем…

— Нам это баловство ни к чему! — пискнул-таки Пьер. — Нам баба для работы нужна.

— Ну, дорогие мои, понятно, почему вы до сих пор не женаты. От работы даже кони дохнут. Вам не жена — рабыня нужна.

— Не твое собачье дело! — взвизгнул Пауль, густо краснея.

Хотя, может, это был Пьер?

— Конечно, не мое, — согласился я, доедая первую курочку и засматриваясь на вторую. Решив, что вторую можно оставить на ужин, стал собираться.

— Дед, а с нами что будет? — обеспокоенно спросил первый брат, а второй поддакнул: — А с лошадью как?

— Лошадь себе возьму, — ответил я, сбрасывая с телеги лишний груз и прикидывая, что взять, а что оставить.

Еды мне теперь хватит надолго, а на ярмарку я не собираюсь. Жаль только, что денег у братишек оказалось мало — не расторговались еще. Наверное, стоило посидеть да подождать, пока они в город съездят.

— Как себе? А мы?! — в один голос завопили братья.

— А что вы? — недоуменно переспросил я. — Посидите тут, в лесу. Рты я вам затыкать не буду, на помощь позовете. Авось кто-нибудь и подойдет. Так что — орите громче.

— Помогите! — визгливо заорал Пауль, за что заработал пинок под ребра и увещевание:

— Орать будешь, когда я уеду! Еще раз услышу — язык вырежу. Понятно?

— Дедушка, нельзя же так! — плачущим голосом сказал Пьер. — Мы к тебе со всей душой — на телегу посадили, накормили, чем боги послали, а ты как с нами обошелся? Товар спортил, ограбил, да еще и в лесу бросаешь, волкам на съедение. Не по-христиански это!

— Ничего себе! — задохнулся я от удивления. — Это где тут христиане выискались? А кто меня в лес завез, в жертву собирался принести? Серп — кур потрошить?

Пауль, уставившись в меня наивными глазенками, оттопырил губу и заныл:

— Но ведь не принесли же? А раз мы тебе ничего плохого не сделали, то зачем ты нас избил да к дереву привязал?

— Надо было подождать, пока сделаете? — присвистнул я.

Братики промолчали, но по их хмурым мордам было заметно, что они искренне считают себя несправедливо обиженными. Наконец тот, который Пьер, не выдержал:

— Все равно неправильно это!

— Конечно, неправильно, — согласился я. — Было бы правильно, если бы вы меня тут повязали, а на обратном пути в жертву принесли? Кому? Фрейе или — Фригг?

— А кто это? — заинтересовался Пьер.

— Даже этого не знаете? — поразился я. — Вы, олухи, каким богам жертву-то собирались принести?

Братья неуверенно переглянулись, и Пауль стал перечислять:

— Ну там — Тору, который с молотком ходит, Вотану, Одноглазому, Локи.

Мне стало смешно. «Христиане» собрались принести жертву языческим богам, а кому именно — не знали.

— Точно, бестолочи… — вздохнул я. — Тору да Вотану делать больше нечего, как вам бабу искать. Ну а Локи вам такое «сокровище» найдет, что жена вас самих по хозяйству запряжет.

— Ну а кому надо приносить? — не унимался Пьер.

Вспоминая полузабытый курс лекций, я изрек, старательно копируя профессора Томянини:

— Фригг — жена Вотана-Одина, мать всех богов. Она же отвечает за потомство всех проживающих на земле — асов, ванов, людей и прочих. А Фрейя — это богиня любви. Если жену хотите найти — значит, им. Тор — он громом гремит да молнии бросает. Бабу у него попросите, а он вас так шибанет, что мокрое место останется. А Вотан, он больше воинам помогает, ученым да поэтам…

Я бы еще чего-нибудь вспомнил, но заметил, что братья скисли. Пауль, пожав плечами, изрек:

— Не стоит жертвы бабам приносить, хоть они и богини. Лучше уж мужикам, они нас быстрее поймут. А на кой нам любовь? А детей нарожает — так одно разорение. Хотя, — уставился он на брата, — если бабу с ребенком взять, так это же готовый работник…

— Интересно… — улыбнулся я. — Если бы ваши батюшка с матушкой так же рассуждали, вас бы и на свете не было. Какой дурак вас надоумил?

— Ты, дед, на нашего батюшку не клевещи! — возмутился Пьер. — Как щас помню, когда мы малые были, у нас корова сдохла, лошадь захромала, пшеницу град побил, а сестрица старшая забрюхатела невесть от кого. Батюшка жертву принес, тогда у нас все и поправляться стало. И лошадь выздоровела, и сестрица дите скинула.

— М-да, парни, — грустно изрек я. — Не повезло вам с батюшкой…

— Ничего, боги разберутся! — веско заявил Пауль и пригрозил: — Ты бы нас развязал лучше. Иначе — боги на тебя разозлятся!

— Разозлятся? — спросил я, принимая обеспокоенный вид.

— Разозлятся, как есть разозлятся и накажут! — радостно поддакнул Пьер. — А с нами поедешь, так мы тебя не всего в жертву принесем, а только… так, кусочек.

— А вот если мне вас богам подарить, целиком, так, может, — простят? — раздумчиво проговорил я, помахивая серпом перед носами братьев.

Глянув на посеревшие лица, я усмехнулся и убрал серп подальше. Потом, погрозив незадачливым жрецам кулаком, сел на телегу и тронул вожжи.

Едва успел выехать на тракт, как услышал: «Помогите! Спасите!» Пришлось возвращаться…

— Я вам говорил, чтобы пока не орали? — спросил я, подходя ближе и вытаскивая нож. — Не обижайтесь…

Убивать деревенских дураков или резать им языки я не стал. Колышек, вставленный в рот и завязанный сзади веревочкой, позволяет издавать только глухое мычание. С дороги их никто не услышит. Но если Пауль догадается распутать веревочки у Пьера, а Пьер — у Пауля, живы будут. Ну а коли не догадаются — не судьба…

На шпилях развевались флаги, на каждом медведь, вставший на дыбы (то ли герб города, то ли герб владетеля?). Название можно не спрашивать. Раз на гербе медведь, стало быть, город звался как-нибудь вроде «Медвежьегорска», «Медвежьего логова» или «Берлоги». Словом, что-то вроде Берлина.

Останавливаться в городе на ночлег я не рискнул. Какой-нибудь фермер возьмет и опознает телегу и коня братьев. Кивал встречным, снимал шапку перед верховыми и теми, кто носил на боку меч.

На ночь свернул в лесок, выбрал полянку и стал распрягать лошадь. Распрячь-то я ее распряг, а потом сел и задумался. А как я буду ее обратно запрягать? Оседлать коня — это совсем не то, что его распрячь-запрячь… Сообразил — нужно записать последовательность действий по распряжке, а завтра все сделаю в обратном порядке! Нацарапал на куске коры схему и сел доедать холодную курочку, оставшись вельми доволен собой. Зря, что ли, мантию бакалавра носил? С тем и заснул.

— Проснись, старичок, лошадь проспишь! — услышал я веселый голос, ощутив сквозь сон что-то острое и холодное у горла.

Как же так? Подпустил! Раньше за мной такого не водилось. Старею.

— Быстрей шевелись, — поторопил меня другой голос.

Сильные руки помогли сползти с нагретого за ночь ложа. Спотыкаясь и натужно кряхтя, я встал.

Парень лет двадцати, белозубо улыбнувшись, помахал ножом у меня под носом. Решив, что старый хрыч угрозы не представляет, убрал клинок в ножны.

— Кто такой? Куда едешь? — отрывисто спросил он.

— Крестьянин я, домой еду… — ответил я, виновато пожав плечами, украдкой посмотрев по сторонам.

Лошадь, которую я уже считал своей, спокойно, безо всяких записей седлал, то есть запрягал второй разбойник, казавшийся мне ровесником (не тому возрасту, на который я выглядел, а тому, что был на самом деле). Попутно он осматривал поклажу.

«Вот сволочи!» — ругнулся я мысленно. Не иначе попался разбойникам. Или — крестьянам, что иногда шалят на дороге…

— А где же у тебя дом-то, крестьянин? — поинтересовался обладатель веселого голоса, а потом без предупреждения ударил меня кулаком в живот: — Врешь, скотина!

Я упал и правдоподобно застонал, показывая, как мне больно, а обидчик, беззлобно спросив: «Куда же ты едешь, если дальше ехать некуда?» — пнул носком сапога под ребра.

«Вот гад!» — думал я, катаясь по земле, пытаясь сдержать крик, — зацепил по ребру, ушибленному проклятым кузнецом. Зато, пока катался, успел увидеть еще одну фигуру, стоящую чуть в стороне.

— Хватит! — услышал я женский голос.

Судя по властному тону — атаманша. Редкость, конечно, но бывает, что баба в атаманах ходит. По голосу судить — не старая. Лет… двадцать, от силы — двадцать пять.

Я замер, поджал под себя руки и ноги и, тихонько поскуливая, поднял голову, пытаясь рассмотреть — что тут такое?

Женщина была на расстоянии двадцати шагов, да еще и с луком в руках.

— Лазутчик он, — уверенно заявил молодой. — Чего его жалеть?

— Если лазутчик, нужно допросить, — подтвердил второй, оставляя мои пожитки и направляясь к нам: — Нужно поспрашивать, кто его послал, зачем.

— Допрашивайте, а потом прирежьте, — жестко сказала женщина.

«Добрая девушка! — хмыкнул я про себя. — Как бы к ней приблизиться?»

— Лазутчик я, лазутчик… — забормотал я, принимаясь елозить по земле, как испуганная гадюка. Увильнув от очередного пинка, подполз к атаманше и схватил ее за ноги: — Не убивайте меня, милая госпожа, все расскажу…

Женщина, гадливо морщась, попыталась отпихнуть меня ногой:

— Пшёл вон, тварь!

— Ну чего ты нам скажешь? — поинтересовался молодой и пнул меня в бок. Гаденыш!

Когда мужчины склонились надо мной, я распрямился, как сжатая до предела тетива…

С атаманшей пришлось возиться — вырывалась и царапалась, а бить ее кулаком я пока не стал. С трудом, но удалось уронить на землю и связать руки тетивой, срезанной с ее собственного лука.

Пока возился с фрау, зашевелились мужчины. «Старею», — снова подумал я, разыскивая веревку. С полгода назад она бы не понадобилась. Полежали бы часок-другой, а я бы за это время успел многое сделать. Увязав пленников, усадил их рядышком и сел напротив. Посмотрев на лицо атаманши, отвел глаза…

— Что, нравлюсь? — спросила она с вызовом.

Я промолчал. Девушка когда-то была красивая. Когда-то, потому что кто-то довольно умело ее изувечил — рот разрезан едва ли не до ушей, а вместо носа торчат две черные дыры.

— И что же мне с вами делать? — вздохнул я, стараясь не смотреть на жуткие шрамы.

— Да пошел ты… — отозвалась атаманша.

— Подожди-ка, — вдруг выкрикнул пожилой. — Руки-то у тебя…

Чего он там разглядел? А, следы кандалов. А ведь и поносил-то всего ничего… Ухмыльнувшись краешком рта, поправил рукава и показал на ноги:

— Там тоже.

— Свежие, — кивнул с пониманием пожилой. — Беглый?

— Беглый. С серебряных приисков.

— Колодник! — улыбнулся пожилой и продекламировал: — Стенка, балка, потолок, позолоченный замок…

— Чтоб замочек нам открыть, нужно кое-что добыть… — ответил я и поинтересовался: — Какой «инструмент»?

— Раньше гвоздиком был. Ну теперь ножницы. А он, — кивнул на молодого, — вообще без профессии.

Ножницы, они же ночные парикмахеры, что стригут прохожих.

— Я — стрелка, — с гордостью сказала женщина. — Но можно — Марта.

Вона! Целая стрелка! Я знал (узнаешь, если всю жизнь якшаешься с головорезами и жуликами!), что стрелкой именуется наемный убийца, предпочитающий бить жертву из лука. Есть арбалетчики-стрелочники, но они ценятся ниже. Кстати — хоть мужчину, хоть женщину, но убивца будут звать стрелкой безо всякого уничижительного значения.

Понятно, почему верховодит баба. Наемный убийца ценится выше, нежели грабитель или разбойник (но ниже, чем вор-домушник или медвежатник).

— А ты? — цепко посмотрел на меня «парикмахер».

— «Перышко». А вообще, по жизни — драбант, ландскнехт… Кто там еще? В общем, наемник, — представился я, перечислив все «титулы». И чтобы сразу ответить на вопросы, которые еще не заданы, пояснил: — «Слово» знаю, потому что друг сказал.

— И друг у тебя в силе, коли наемнику «слово» доверил, — хмыкнула атаманша.

— Вроде того, — согласился я, еще не решив — стоит ли им говорить о друге-короле.

— Может, развяжешь? — поинтересовался пожилой.

— Хм… — покачал я головой. — Может — и развяжу. Но потом…

— Не доверяешь? — спросила Марта без обиды.

— Есть немного, — кивнул я. — А вы бы доверились? То, что «слово» знаете, еще ни о чем не говорит. Может, поймали какого бедолагу. Под пытками все расскажешь…

Молодой, услышав последнюю фразу, гордо простонал:

— Я и под пыткой не скажу.

— Глупый ты, жизни не видел, — усмехнулся пожилой. — На дыбе не висел. А если бы тебя на «кобылу» посадить, соловьем бы запел.

— Какую кобылу? — не понял парень.

— У наемника спроси…

— А ты откуда знаешь? — удивился я. — Сидел?

— Сам, слава Богу, на «кобыле» не ездил, — покачал головой пожилой, — но видел. Я в рудниках господина Флика шесть лет кайлом махал, пока серебра под свой вес не нарубил. Хорошо, тощий был, а не то еще лет на пять хватило бы.

— И «гнома» синего помнишь?

— Кто ж его, падлу, забудет? У нас тут много таких бродит, кто ему глотку жаждет перегрызть. А у меня мечта — найти господина обер-берг-мастера да серебром его досыта накормить. Чтобы и в пасть породы насовать, и в задницу.

— Ладно, — кивнул я и стал разрезать веревки.

Пожилой сразу же захлопотал вокруг парня. Атаманша, намочив платок в ближайшей луже, приложила к посиневшему лбу.

— Как же ты его так, — вздохнул отпущенник. — Мог бы полегче…

— Разозлился, — объяснил я. — Этот щенок меня в ломаное ребро пнул…

— А ты бы не пнул? — огрызнулась Марта, меняя тряпку: — Крестьянин, видите ли, а сам — тоффель тебе в дышло, прямо в болото прется. Где это видано, чтобы крестьяне в болоте жили? Мы и решили, что лазутчик. В Ульбург он едет… Где хоть он?

Действительно, где? Я задумался. Взяв ветку, принялся чертить на земле план местности, по привычке размышляя вслух:

— Так, к руднику нас везли отсюда… Потом рудник… Из рудника я пошел сюда… Город с медвежьим названием…

— Берлин, — подсказал пожилой. — Тут раньше замок графа Альбера Медведя был — Медвежья берлога.

Слушая вполуха рассказ о том, как старый граф «стриг» на большой дороге купцов, я продолжал рассуждать:

— Ехал я так… Тут меня подобрали. А тут… Мать твою! — взвыл я, осознав собственную глупость.

Все ясно. Когда выезжал с полянки, где оставил язычников с христианскими именами, свернул не на ту дорогу.

М-да… Мне стало стыдно. Как же так?! Полки в бой водил, а сам заблудился…

— Заплутал? — участливо спросил пожилой и утешил: — Бывает. Тебя как звать-то, дед?

— Можно — Эндрю, — назвал я одно из крестильных имен, не обидевшись на «деда».

— А я — Хельмут, — представился он. — А это Всемир, — показал на парня.

— Всемир? — заинтересовался я, услышав непривычное для здешних мест имя.

— Из пруссов он, — ответила Марта за парня.

То-то мне почудились знакомые звуки. Матушка, прожив двадцать лет в Швабсонии, говорила со славянским акцентом.

— Земляк? — с надеждой поинтересовался Всемир, позабыв про разбитую голову и припухшие глазки.

— Наполовину. Матушка, покойница, из восточных славян была.

— Из восточных? — удивился Хельмут. — А как в Швабсонию попала?

— Отец там с купеческим караваном был, вот и привез, — быстренько соврал я.

Ну не будешь же объяснять незнакомцам все тонкости династических браков? Славянские короли, именовавшие себя князьями, претендовали на побережье Янтарного моря, где проживали их родичи — пруссы. Престарелый герцог Пруссии (дядюшка Мечислав старится с моего детства и никак не может состариться!) хотел объединить свое герцогство и Фризландию с Моравией и Полонией. Его троюродный брат, король Фризландии, Моравии и прочее (мой родной дед), хотел того же. Чтобы не спорить и не вести войну, проблему решили с помощью женитьбы. Так мой отец и приобрел себе жену, ставшую мне матерью. Кто-то из их детей (раньше и я был одним из претендентов!) должен был стать герцогом Пруссии (то есть князем!).

Марту волновали другие дела, более насущные:

— Что дальше-то будем делать? Всемир неделю пролежит, не меньше…

Новые знакомые смотрели на меня укоризненно…

— Ну, братцы, — развел я руками. — Что получилось, то получилось. Если покажете, куда ехать, до лагеря довезу. А дальше у меня дело есть.

— Курёнка не продашь? — поинтересовался Хельмут, бросая голодный взгляд на телегу. — Мы тут уже несколько дней на подножном корму.

— На подножном?! — возмутилась Марта. — А кашу по утрам кто жрет? А похлебку? Не ты?

— Так с каши-то какой толк? — хмыкнул Хельмут. — С гороха только воздух портить.

— Ну, гороха не любишь — будешь траву жевать! — пообещала Марта и пожаловалась: — Я им, козлам, готовлю, как проклятая, а они еще и носы воротят.

— Да что ты, что ты… — засуетился разбойник. — Это я так, к слову. А курочку перекусить — неплохо бы.

А мне вдруг захотелось гороховой каши.

— Ладно, — засмеялся я. — Поехали курочку перекусывать.

Вожжи я вручил Хельмуту, правившему лошадью с нескрываемым удовольствием. Всемир, привалившись к мешку, постанывал, если колесо попадало в колдобину, а атаманша дремала.

Имя Марта, по моим представлениям, должна бы носить крестьянская девка — плотно сбитая, с титьками, что не удержит никакой корсаж! А тут… Тощая, маленькая, с мальчишеской стрижкой и плоской грудью. Да и красотой не отличалась — шрамы украшают только мужчин, да и то не всяких. Конечно, после трех стаканов шнапса за красавицу сойдет. Но я не пил двадцать лет!

Но это была женщина. Я, к своему удивлению, почувствовал, что каторга не избавила от грешных желаний. Даже пожалел, что пошел на переговоры с грабителями, — можно бы вначале изнасиловать Марту, а уже потом мириться. С другой стороны, тогда бы пришлось их убивать, а так, глядишь, они еще могут пригодиться.

— Хочешь меня? — спросила Марта, резко открывая глаза, будто и не дремала.

— Н-ну, — кивнул я. А чего скрывать?

— Старый пень, а туда же, — усмехнулась женщина.

— Чем старше пень — тем крепче корень! — ответил я, будучи слегка уязвлен.

— О! А ты дед — не промах, — Марта одобрительно улыбнулась, игриво пошевелив шрамами.

Лучше бы хмурилась…

Всегда представлял себе лагерь разбойников скопищем сырых землянок или шалашей из веток и гнилой соломы. Уже ощущал едкий угарный дым, что лезет в глаза, и ночной холод, от которого не спасает костер.

То, что увидел, больше напоминало хутор — домик из дикого камня, конюшня, пара сараев. Снаружи видны следы запустения — бревна сараев почернели от времени и подгнили, камень оброс мхом, а старая черепичная крыша украшена соломенными заплатами.

Зато внутри было тепло и уютно. Большой зал, половину которого занимал камин. Из мебели только шкуры, столешница и козлы, отставленные в угол. Ни дать ни взять охотничий домик барона средней руки. Сходство усугубляли трофеи — приколоченные к стенам оленьи рога, крылья птиц, кабанья голова и одинокое чучело волка. Судя по зияющим «ранам», «кровоточившим» опилками, его использовали как мишень для метания ножей.

Нашел глазами то, что искал, — два медных гвоздика, из-под которых торчали обрывки свиной кожи — все, что осталось от герба, некогда украшавшего внутренние покои.

Заметно, что здесь хозяйничает женщина, — полы вымыты, шкуры аккуратно свернуты, а на стенах, помимо охотничьих трофеев, развешаны букетики искусственных цветов, вышитые салфетки и прочая дребедень.

Пока мы с Хельмутом укладывали Всемира, разгружали воз, распрягали и устраивали лошадь, Марта успела сменить штаны и плащ на длинную юбку, блузку и фартук.

В таком обличье она мне нравилась больше. Всегда считал, что фрау и фрейлейн не должны бегать по лесам и болотам, охотясь на дичь (вспомнилась отчего-то Светлейшая герцогиня с многоэтажным именем), или караулить на большой дороге путников! Вроде даже фигура у атаманши стала другой — спереди появилась грудь, а сзади — попа.

Когда Марта захлопотала у камина, а в воздухе запахло чудесными ароматами, я решил, что на ее морду можно и не смотреть.

Атаманша сварила гороховую кашу с поджаренными шкварками и луком. Глядя, как Хельмут воротит нос (а Всемир есть отказался), я без зазрения совести съел не только свою порцию, но все остальное!

— Видишь как надо! Смотреть приятно, — похвалила меня стряпуха-лучница, укоризненно посмотрев на Хельмута.

— А! — отмахнулся грабитель. — Я после каторги целый год лопал что попало. Может, курочку? — посмотрел он с надеждой.

— Что попало?! — возмутилась Марта. — А ну пошел отсюда!

Мне стало смешно. Девица со шрамами была младше Хельмута едва ли не вдвое, но действо напоминало выволочку строгой мамаши непутевому чаду.

После завтрака Марта и Хельмут ушли за хворостом. Меня они с собой не приглашали, а я не набивался.

Чтобы не скучать, покопался в сарае, куда складывались ненужные в хозяйстве вещи. В том числе и оружие, не нашедшее спроса в разбойничьем ремесле.

Я успел заметить, что троица предпочитала ножи и кистени. Разумно. Если не умеешь драться длинным клинком, лучше не пробовать.

Оружия нашлось немного — пара охотничьих копий с широкими заржавевшими наконечниками и древками, источенными жучками, сломанный арбалет (кто-то использовал приклад как дубину) и топор без топорища. Был еще старый тесак, кованный в деревенской кузнице. Видимо, все осталось от прежних хозяев. Крестьяне, которых грабили мои новые друзья (вряд ли втроем они могли одолеть купеческий обоз), оружие не носили.

Первым делом я осмотрел тесак. Тесак — штука хорошая. Неказист, но при умении даст фору хоть мечу, хоть шпаге. Но этот, проржавевший насквозь, не годился даже на переплавку.

Поразмыслив, выбрал себе одно из копий. Странное какое-то копье. Явно охотничье. Но на какого зверя? Если на медведя, зачем широкое лезвие? Если на кабана, к чему тут упор?

Но при желании может получиться протазан!

Ствол молодой рябинки сгодился для древка. Я долго счищал ржавчину, затачивал режущую кромку. Зато, когда Марта и Хельмут вернулись с хворостом, у меня было оружие, которым можно не только колоть, но и рубить (голову оттяпать не возьмусь, но рассечь брюхо — запросто!).

— Ого! — присвистнул Хельмут, увидев как я «воюю» с зарослями крапивы.

— А что-нибудь потолще? — насмешливо спросила Марта, опуская вязанку.

— Запросто, — беспечно ответил я, перерубив деревце в два пальца толщиной.

— Хе, — презрительно выпятила Марта губы. — Такое-то и дурак срубит…

— Попробуй, — предложил я, протягивая копье.

— А чего оно такое тяжелое? — озабоченно спросила лучница, взяв оружие. — Что за хрень такая? Копье — не копье, топор — не топор… А ну-ка…

Ствол юной осинки подался назад и, спружинив, отбросил оружие в обратную сторону, едва не вывернув Марте руку.

— Доннер веттер! — выругалась женщина, бросая копье на землю.

— Дай мне! — загорелся Хельмут.

Зачем-то поплевав на руки, он ухватился за древко и от всей дури, словно топором, вдарил по деревцу. На стволе появилась зарубка. Еще пара ударов — и несчастная осина упала.

— Вот так! — гордо выпрямился Хельмут.

— Молодец, — похвалил я грабителя и выбрав осинку такой же толщины, срубил ее одним ударом.

— Как это у тебя ловко… — озадаченно сказал Хельмут. — Я шесть лет кайлом руду дробил, а до этого углежогом был — лес рубил.

— Ты лес да руду, а я людей, — ответил, не вдаваясь в подробности и тонкости рубки…

— Пока за железку схватишься, я тебя пристрелю… — пожала плечами Марта, поднимая вязанку и направляясь в дом.

— Проверим? — предложил я.

— Смотри, я шутить не буду.

Марта была хорошим стрелком. Я не видел, как она прицеливалась, но чувствовал, что стрела, наложенная на тетиву, полетит прямо в глаз… Однако вторую стрелу она выпустила, когда я отбил первую. Расстреляв с полколчана, женщина озадаченно опустила лук и снова выругалась:

— Доннер веттер!

М-да, могла бы и другое что-то сказать, интереснее. Ну молодая еще, ругаться не научилась. Со временем научится. А заодно поймет, чем отличается наемный убийца от наемного солдата. «Стрелка» будет сидеть в засаде, выбирать цель и выпускать по одной стреле, а лучник в бою должен удерживать в воздухе три стрелы. И хотя бы одна из трех, но поразит цель. Если бы передо мной был стрелок, участвовавший в настоящих сражениях, не стал бы предлагать такую потеху.

Вечером столешницу водрузили на козлы и все, включая Всемира, презревшего головную боль ради курицы, расселись вокруг стола, оставив самое почетное место для атаманши. Марта торжественно внесла глубокую латку с тушеной курочкой, а Хельмут вытащил глиняную бутыль.

— Ну, за знакомство! — предложила Марта вечный, как мир, тост.

Народ опрокинул чарки, а я, осторожно понюхав вонючую жидкость, отставил в сторону. Вроде недавно мечтал напиться, а тут…

— Не будешь? — поинтересовалась Марта и, не дожидаясь ответа, схватила мою долю и лихо выплеснула в рот. Выдохнув, сообщила: — Тогда я за тебя пить буду!

Хельмут грустно проследил за чаркой, но спорить не стал. Всемир, посмотрев на друга, предложил:

— Мою бери. Чего-то мне больше не хочется.

— Не хочется — не пей, — обрадовался Хельмут. — Поешь, да на боковую.

Дальше они пили вдвоем. Опростав не меньше пяти чарок, атаманша всмотрелась в меня и спросила:

— Что делать собираешься?

— Посмотрим, — неопределенно ответил я.

— Ты вроде бы в какой-то город шел. Ульбург, Ульбург… — поинтересовался каторжник, который пытался кормить кусочками филе Всемира, а тот лишь морщился.

— Вроде того…

— Ну рассказал бы, что за беда такая. Вдруг — помочь сумеем, — предложила Марта.

Я посмотрел на женщину. Выглядела она трезвой, ну разве что глазенки блестели… Что я теряю, если расскажу правду?

— Товарищей должен с каторги вытащить, — сообщил я.

— Чего? — в один голос спросили Всемир и Хельмут, уставившись на меня, словно на диво лесное.

— Поясняю, — четко и чуть ли не по слогам сказал я: — Сбежал, потому что помогли друзья. Теперь нужно вернуться и освободить ребят.

— Ни хрена себе! — выругался Хельмут. — Ты хоть представляешь, сколько там охраны?

— Представляю, — кивнул я. — И очень даже хорошо.

— Да чтобы этот рудник осилить, целая армия нужна. Ты где армию наберешь?

— Не знаю. Но я обещал…

— Не знает он, видите ли… — фыркнула Марта, разливая остатки шнапса. — Зачем тогда обещать?

Я обвел взглядом присутствующих и улыбнулся… А что мне нужно было сказать? И вообще, с какой стати я должен кому-то что-то объяснять?

— Может, еще бутылочку? — заискивающе спросил Хельмут.

— Хватит! — жестко отрезала атаманша, поднимаясь из-за стола. — Посуду не забудьте помыть, — бросила она, скрываясь в комнате.

Я с удивлением воззрился на то, как Хельмут стал торопливо собирать тарелки и миски.

— Иди за ней, — подтолкнул меня бывший каторжник. — Мы тут сами…

Ай да баба! Сумела же мужиков «застроить». И что, совсем не ревнуют? Впрочем, это их хлопоты, решил я и, постучав по косяку костяшками пальцев, откинул шкуру, не дожидаясь ответа. Когда глаза привыкли к темноте, увидел, что атаманша неторопливо снимает с себя одежду. А фигурка у нее, хоть и костлявая, но очень даже ничего.

— Я уж решила, что не придешь, — насмешливо сказала женщина и протянула ко мне руки.

Стараясь не вспоминать ее жуткое лицо, я пошел навстречу, думая — получится ли? А потом мысли куда-то исчезли, и все получилось…

— А ты вовсе не старый. Давно так хорошо не было… — счастливо вздохнула Марта, вытягиваясь на шкурах. Поймав мой вопрошающий взгляд, пренебрежительно кивнула на дверь в зал: — Эти с женщинами не любят.

Все ясно. У каждого своя любовь… Тем более Хельмут провел шесть лет на каторге.

— Не хочешь спросить, как я «стрелкой» стала? — поинтересовалась Марта.

— Нет, — покачал я головой.

Мне действительно было все равно, как она стала наемным убийцей, караулящим жертву с арбалетом или луком. Спрашивать об этом — то же самое, как если попользоваться проституткой, а потом укорить ее — как дошла до жизни такой?

Кажется, женщина обиделась. Резко отодвинулась и свернулась в клубок, выставив мне в бок жесткие пятки. Мне стало неловко. Погладив Марту по костлявой спине, я примирительно пробормотал:

— Ну чего ты. Вдруг тебе вспоминать неприятно…

Марта повернулась ко мне и расхохоталась:

— Ну вот, а я думала, что все мужики одинаковые. Вначале моей рожи боятся, а потом трахают и удивляются — зачем, мол, тебе кого-то убивать, если ты дыркой себя прокормить можешь?

— Дыркой столько не заработаешь. Платят пфенниги, а расходы большие. За жилье плати, сутенеру плати, — рассудительно отозвался я, борясь с дремотой.

— Это точно, — согласилась Марта. — С такой рожей, как у меня, все клиенты разбегутся. Вот сижу тут, в глухомани, с воды на хлеб перебиваюсь…

— А чего сидишь? — спросил я, старательно спрятав зевок. — Ты же «стрелка»?

— Бабам не особо доверяют, — вздохнула женщина. — Вот ты сделал бы заказ бабе?

— Ни за что, — согласился я.

— Вот и все так, — грустно сообщила Марта. — Пока отец был жив, он заказы принимал, а я исполняла. Ну а когда умер — на кол посадили, — пояснила она без тени скорби, — хоть волком вой. А жить-то хочется. Шлюхой работать — морда подкачала, а больше я ничего не умею.

— Стало быть, отец у тебя был убийцей, а потом и тебя к ремеслу приучил, — пришел я к выводу. — А шрамы не он сделал?

— Он, — кивнула Марта. — Я против его воли замуж собиралась. Отец меня избил, а потом лицо изрезал.

— А жених? — заинтересовался я.

— А на кой я ему нужна с такой мордой?

— Ну и ну, — покачал я головой, изображая сочувствие. Хотя на месте того парня я бы тоже не стал жениться на девушке с такими шрамами.

Марта подобрала колени к подбородку и обхватила их ладонями.

— У него бы сейчас дети были… — задумчиво протянула она.

— Ты его убила? — догадался я.

— Зачем? Я ему мужское хозяйство отстрелила.

— И правильно, — кивнул было я, но потом раздумчиво добавил: — Хотя зачем тебе было мстить? А уж мстить, так отцу.

— И ему тоже.

— Помогла на кол сесть?

— Ага, — зевнула Марта. — Шепнула кой-кому, что господин Куцап — вор и убийца. Стража пришла, а в доме вещички убитых нашли. Отец-то ни в коем разе ничего чужого в дом не вносил. Он, сука старая, все сразу понял. Но что делать. На кол сел — не охнул и меня не выдал. Даже не проклял.

— И легче стало?

— Стало! — натужно хохотнула Марта. — Как вспомню, как батюшка мне лицо резал, а потом — рожу его вспоминаю, когда на колу сидел. Крепкий! Трое суток умереть не мог, — похвасталась она.

Марта принялась раскачиваться на месте, уставившись в одну точку. Плохой признак. Осторожно обнял ее за плечи, уложил на шкуры и слегка прижал. Еще только припадка не хватало. Поискав глазами, нашел около шкур кружку с водой и осторожно напоил женщину. Вроде отошла.

— Поплачь, — предложил я. — Легче станет.

— Не могу, — покачала она головой. — Ну не волнуйся, все хорошо. У меня вообще — все хорошо, только по ночам страшно!

— Это нормально. Нашему брату по ночам и должно быть страшно. Потому-то одним ночью быть нельзя.

— А где же мужика взять? С этими двумя… — хмыкнула Марта, подбирая слово, — мужеложцами неделями нетраханая хожу.

— Совсем-совсем? — удивился я.

— Ну, бывает, удается уговорить, — скривилась Марта. — Всемир — куда ни шло, а Хельмут, тот только в задницу может. А мне туда не нравится.

— Беда, — посочувствовал я.

— Зато у Хельмута башка соображает, — вступилась она за подчиненного, будто это я его хулил. — Знаешь что он мне предлагал?

— Догадываюсь. Связать меня и на рудник отвезти. За беглого каторжника какая-то награда положена.

— Какая-то… — фыркнула женщина. — За беглого разрешают целый день руду добывать! Но тут уж как повезет. Можно талант нарубить, а можно и одну унцию. То-то. Подожди-ка, — вдруг опомнилась она. — Как докумекал, что Хельмут предлагал тебя сдать?

— Чего тут кумекать? — улыбнулся я. — Все просто. Как вы меня за хворостом не взяли, так и догадался.

— А при чем тут хворост? — не поняла женщина.

— Втроем бы больше принесли. Да и ходили вы чересчур долго. Любовью заниматься — холодно. Значит, хотели что-то обсудить. А что обсуждать, если не меня. Так?

— Умен…

— Вообще-то, это ты хотела меня сдать.

— Я?! — фальшиво возмутилась Марта.

— Ну не Хельмут же, — опять зевнул я. — Сама говоришь, он мужик башковитый. Дурак он, кандальника убивать? Узнают, что с ним станется?

— Угадал, наемник, — расхохоталась Марта. — Хельмут канючил — мол, не принято так, найдут, отомстят. Как баба! А кто искать станет? Будешь ты в руднике корячиться, а мы серебришко просаживать. Если с серебром, так и с такой мордой сойду. А потом — хрен с ним, пусть мстят, на ленточки режут — я плакать не стану.

— И что надумали?

— Решили подождать, пока Всемир оклемается. Вдвоем нам не справиться.

— А втроем?

— Н-ну ежели постараться… — уклончиво протянула женщина. — Я бы тебя слегка подранила, а потом бы сетью опутали. А теперь поняла, что зря мы все затеяли.

— Может, вышло бы, а может — нет. Но лучше не пробовать.

— Для того и представление устроил? Хотел показать, что я хреновая «стрелка»?

Я усмехнулся и по-отечески погладил Марту по голове:

— Ты привыкла из засады бить, стрелы беречь. А я солдат. В меня стреляют, а я уворачиваюсь…

— Ты нас убьешь? — поинтересовалась Марта без особого страха в голосе. — Если резать будешь — брюхо не вспарывай. Терпеть не могу, когда кишки вылазят. Фу… По горлу режь.

— Подумаю, — буркнул я. — Посмотрю на твое поведение.

— Правильно сделаешь, если убьешь, — кивнула женщина. — К тоффелю такая жизнь!

— А тебе какой жизни хочется? — задал я глупый вопрос.

— Будто сам не знаешь? Мне хочется, чтобы как все — дом чтобы был, муж да детишек двое. Были бы деньги, меня замуж и с резаной мордой взяли б.

— Ох уж эти деньги, — вздохнул я. — Я бы от них тоже не отказался.

— А то! — хмыкнула Марта. Помолчав немного, сказала: — Деньги-то взять можно, но уж больно дело-то хлопотное.

— Ну-ка, ну-ка, — заинтересовался я. — Расскажи, если не секрет.

— Да какой тут секрет? Можно серебряный обоз грабануть, будут тебе деньги такие, что королям не снилось!

— Серебряный обоз? — переспросил я, а потом до меня дошло. Обоз, в котором перевозят серебро с рудника!

— Ну да, — продолжила Марта. — Его уже раз пять грабить пытались — хрен, ничего не получилось. Юрчик с Посконья грабить ходил, так всю его банду перебили, Яносик с Подгалья был, еле ноги унес. Охрана здоровущая, из солдат.

— Скажи-ка, а много в ваших краях бродит… — поинтересовался я, раздумывая, не обижу ли девушку, если скажу — грабителей, но сумел подобрать нужное слово, — ночных парикмахеров?

— Да до хрена и больше. Кто ж нас считал-то? Места тут хорошие — рудник неподалеку, городов много. Опять же — купцы ездят, крестьяне на ярмарки шастают. И прятаться легко. За нами вон лес и болото, а кое-где горы.

— А ежели народ по лесам собрать да всем вместе на обоз напасть?

— Всем вместе, говоришь? — заинтересовалась Марта.

Перевернувшись на живот, она уперлась локтями в ложе и, утвердив подбородок на ладонях, задумалась. Я ее торопить не стал. Вдруг что да придумает?

— Знаешь, а ведь можно и собрать, — сообщила атаманша. — Есть у меня друзья-приятели, человека три, что другие концы дороги держат. У них — свои знакомцы. Глядишь, недельки через две можно и Большой круг созвать.

— А кто скликать Большой круг будет? Ты?

— Может, и я… Что, думаешь, не сумею? Вот только людей еще уговорить надо… а это непросто… Кто бабу резаную слушать станет?

— А меня?

— Тебя? — переспросила Марта. Посмотрев на меня, оживилась. — Пожалуй, колодника да бывшего вояку могут и послушать.

Глава пятая

ВОЗВРАЩЕНИЕ В УЛЬБУРГ

К Ульбургу я подъехал со стороны новой заставы, которой раньше не было. Помнится, заводил с первым бургомистром разговор, что порядочному городу нужно иметь хотя бы два въезда-выезда: для обороны удобнее, да и давки поменьше, когда народ волочит свой товар туда-сюда.

Когда-то вторые ворота были, но их зачем-то замуровали. Теперь все как положено. Ожила вторая Надвратная башня, появились цепи подвесного моста, натянутые на старый барабан. (Барабана-то я сейчас не видел, но помнил, что он там был.)

Красота! Даже ров, заполненный проточной водой, еще не успел превратиться в сточную яму.

Пахнет свежим деревом. Ворота обиты железом, но не покрашены. («Почему не окрашено? — возмутился во мне экс-комендант, но тут же и успокоился: — Зима. По весне выкрасят».)

На некотором отдалении от стен уже торчали хижины, сооруженные из битого камня и хвороста, слегка обмазанного глиной. Дай срок, вместо сожженного (по моему приказу!) пригорода вырастет новый безобразный поселок или, как говорят в древлянских землях, — «подол». Даже не знаю — отчего у меня такая нелюбовь к слободкам, возникающим вне городских стен? Наверное, из-за въевшихся убеждений, что вокруг крепости должно быть чистое пространство!

Ворота еще не открыты, придется подождать. Ничего страшного. Хоть и январь, но только прохладно, а не холодно. Даже вода не тронута льдом.

К воротам я прибыл первым, но скоро за моей телегой пристроилось еще несколько пейзан, везущих в город всякую снедь — яйца, битую птицу, масло, овощи, торопившиеся занять на торге лучшие места. На меня посматривали завистливо-злобно, но, заприметив пустую телегу — мешок с провизией и барахлишком не в счет, успокаивались.

Давно ли по округе «прошлись» драбанты Фалькенштайна, сжирая на пути все съедобное, как саранча? Казалось — крестьянам и самим есть нечего, а вот нашли какие-то тайники, распотрошили схронки и везут в город припасы, чтобы заработать пфенниг, а то и фартинг с талером. Во время войны и после нее продукты взлетают в цене, а кушать хочется. Пока размышлял, ворота открылись, а руки уже шевелили вожжами, направляя телегу в узкий коридор внутри Надвратной башни.

— Что везешь? — спросил стражник, скользнув взглядом по поясу с ножом. Нож не более фута — не возбраняется.

— На заработки еду, — кивнул я на пустой воз. — Говорят, возчики нужны, камни возить.

— А-а, — кивнул парень, теряя интерес.

Нет товара — нет и пошлины. Брать деньги за въезд в Ульбурге еще не додумались.

Лениво направляя конягу, я неспешно осматривал город. Прошло и всего-то три с половиной месяца, а столько сделано. Вместо разрушенной башни, что погребла под собой воинство герцога, выросла новая. Умелые каменщики сделали ее такой же, как остальные, поэтому она не портила облик старинного города. Вот с битыми из камнеметов витражами хуже — стекольщик старался, но подобрать кусочки, чтобы были неотличимы от прежних, не смог. Композиция, изображавшая не то античного героя, не то храброго рыцаря, выглядела пестрой. Но пройдет с десяток лет, новые стекла поблекнут, покроются пылью. А еще лет через тридцать горожане будут гордиться обновленными витражами, считая их достопримечательностью и символом борьбы за свободу! Может, и мне памятник поставят? Хотя нет, памятник должны поставить господину первому бургомистру, как главному герою, не пожалевшему собственного зятя-предателя!

Рынок за время моего отсутствия никуда не перенесли. И конечно же, на своем месте был и мой друг Жак — старшина нищих и король воров (а может, наоборот?).

— Стой тут! — приказал я коню.

Я не узнал у братцев имя коня, а своей клички так и не придумал. Потому он у меня и был просто «конь». Или — Конь. Без обид. Если бы хотел обидеть, назвал бы так, кем он и был, — мерином.

От «свиты» Жака отделился мальчишка лет двенадцати, подскочил ко мне. Кривляясь, как мартышка, нахально спросил:

— Тебе кто тут кобылу разрешил ставить?

— Не кобылу — а мерина, — снисходительно поправил я. — Пора бы разбираться.

— Да мне без разницы, — плюнул мальчонка сквозь зубы. — Хоть конь, хоть мерин. Взял свою клячу и — исчез отсюда!

— Это еще почему? — полюбопытствовал я, присматриваясь к юнцу. Я-то его узнал, поросенка, а он меня — нет.

— Ты еще спрашивать будешь, пень бородатый? — вызверился мальчишка, старательно копируя кого-то из взрослых бандитов. — Убирайся, а то…

— А то — что? — поинтересовался я.

— А не то руки-ноги выдергают да палки вставят, понял? Или… — сделал мальчишка паузу, — деньги давай!

— Много? — спросил я, делая вид, что лезу за кошельком.

— Давай, сам отсчитаю! — щербато ухмыльнулся сопляк и протянул руку.

— Наглый ты малый, спасу нет! — восхитился я, хватая парнишку за ухо и разворачивая его спиной к себе: — Мигом к хозяину беги и скажи, что ждут его.

Мальчишка пытался возражать, но, получив ускорение под задницу, отлетел от меня шагов на пять. Однако вместо того чтобы бежать к старшим бандитам и жаловаться, развернулся, наклонил голову и попер, как маленький кабанчик…

— У! — зарычал парнишка, пытаясь врезаться головой в мой живот.

— А! — завопил я в тон, отвешивая ему щелбан.

Юнец от неожиданности сел, потер ушибленный лоб. Но не струсил! Вскочил, воинственно выдохнул: «У-А» — и ринулся в новую атаку, пытаясь забодать и залягать меня.

«Смелый!» — восхитился я, сграбастав парня поперек туловища.

Он вырывался, как обезьяна, и дрался, как лев, — плевался, пинался и норовил укусить меня за палец. Не выдержав, я закинул парнишку на телегу и, придерживая его за шею, сказал нежно и проникновенно:

— Ты что, маленький засранец, нюх потерял? Забыл, как по шее получал, а? Разжалую, на хрен, и нашивку заставлю вернуть! Вон, на рукаве у тебя что прицеплено?

Сорванец притих, «переваривая» услышанное, а потом недоверчиво спросил:

— Господин комендант?

— Нет, гусь лапчатый… — усмехнулся я, отпуская одного из своих «летучих» мальчишек. — Что за безобразие? Командира не узнал?

— Вьи-иии, — заверещал мальчонка, кидаясь ко мне на шею. — Господин комендант! Живой!

— Да не ори ты, — усмехнулся я, прижимая нестриженую голову паренька к груди. — Ишь, разорался, будто тебя щекочут!

— Я за народом сбегаю!

— Подожди… — Вспоминая имя мальчишки, ухватил его за край туники, замешкался, но вспомнил: — Яник, постой-ка! Не говори пока, кто приехал. Скажи только — человек с паролем, и все. Не нужно, чтобы обо мне знали. Понял?

Яник, добежав до хозяина, ухватил его за плащ и затанцевал, стараясь говорить и увертываться от удара костылем.

Старина Жак свое дело знал. Яник был «подсечен», прижат к земле и расспрошен-допрошен, после чего Оглобля заковылял ко мне, убыстряя шаг.

Шустрый малец побежал следом, но догнать одноногого «короля» не сумел.

— Живуч ты, господин комендант! — с восхищением сказал старый друг, оборачиваясь по сторонам. И, не заметив ничего подозрительного, крепко меня обнял: — А мы уж думали, что тебя давным-давно волки съели!

— Вот, не доели, как видишь, — ухмыльнулся я, почесывая бороду. — Не то не по зубам я им оказался, не то — побрезговали.

— Да уж, кожа да кости… — критически осмотрел меня Жак. — Волки на кости не бросаются. Придется откармливать, а уж потом и волкам предлагать не стыдно. А уж зарос — не узнать!

Это уж точно. За время отсутствия я потерял фунтов сорок, а то и все пятьдесят[2] и выглядел как пособие для студентов-медикусов! (Их медицинские факультеты скупают у могильщиков.) Ну были бы кости, как говорят…

Минут через десять мы уже сидели в трактире, в той самой комнатке для особых гостей. Глухонемая служанка, улыбнувшись мне, принялась таскать на стол всякие вкусности — сыр, ветчину, холодные штрудели. И конечно же — квас!

Когда я слегка заморил червяка, Жак, задумчиво прихлебывавший вино, настороженно спросил:

— Что дальше будешь делать? Мстить?

— Мстить… — задумался я. — Мстить, разумеется, буду. Только — чуть позже. Месть — она никуда не уйдет.

— Попозже — это хорошо, — просветлел Жак лицом. — А то я уж испугался. Ухайдакаешь ты Лабстермана, стража разбежится. Какой дурак будет с Артаксом связываться?

— А тебе-то чем плохо? — удивился я. — Простор для твоих парней!

— Простор… — кисло улыбнулся Жак. — Напьются — кто с радости, кто с горя, а кому — лишь бы повод был. Начнут дома грабить, девкам подолы драть. А город спалят? Я, понимаешь, сам бы не возражал, если бы Лабстерман в мир иной отошел. Он мне уже поперек глотки стоит. Только тихонечко, без криков и шума.

Обнаружив, что бутылка пуста, Жак махнул рукой и наполнил стакан квасом. Выпив и крякнув, словно это был шнапс, буркнул:

— Пойло старого наемника!

— А говорили — «Любимый напиток Артакса», — с невинным видом заметил я, добавив: — А я как раз хотел долю запросить. Имя-то мое используют.

— Так она тебе идет, доля-то. Я проследил, чтобы пивовары ее в реестр внесли, — ухмыльнулся Жак. — А называют квас и так и эдак. А по мне — так все равно — пойло. Поросят им поить.

— Большая доля? — заинтересовался я.

— Ну не чрезмерная, — пожал плечами «ночной король». — Но один процент от выручки твой. С четырех пивоварен — талеров сорок за месяц набегает.

— Ого! — присвистнул я. — Хорошо квасок разбирают.

— Да уж, разбирают… — презрительно махнул Оглобля рукой. — Назывался бы квас квасом, так кому бы он был нужен? А как «пойло Артакса», так и спрос вырос. Ульбургцы пьют из уважения к тебе, а приезжие — из любопытства. Я твою долю велел ростовщику Лейбицу отдавать. Он все учеты ведет. Хочешь — сразу забирай, а хочешь — пусть дальше лежит. Деньги есть не просят, а процент капает.

— А чего ты вдруг о моей доле озаботился? Ты ж решил, что меня волки съели.

— Ну кто тебя знает? — заметил Жак, почесывая небритый подбородок. — Съели тебя волки, подавились… Тела я твоего не видел, а что болтают — так сам знаешь. Слова задницу не дерут.

— Ладно, — кивнул я. — Лучше скажи — про коня моего ничего не слышно?

— Передавали, что в городе его видели, осёдланного. Верно, тебя искал, а где тут сыщешь? И сказать — куда хозяин подевался, тоже не скажет. Потом он в конюшне у твоей фрау стоял. Эдди-то твой теперь у нее в работниках. Парень говорил — мол, коня расседлал, сумки с него снял, в стойло поставил. Но надолго не задержался — ушел. Эдди его даже остановить не пытался. С месяц назад видели какого-то гнедого за городом. Ну — Гневко, один в один. Посылал искать, а что толку? Да и боятся твоего коня. Говорят, злющий.

— Правильно, — согласился я, разглядывая стол — что бы еще съесть?

Жак, превратно истолковав мою мысль, стал оправдываться:

— Извини, капитан, — все на скорую руку. Сыр, ветчинку бери. Повар клянется — через полчаса печенка будет готова. Он ее пока в сливках вымачивает. Знаю, что ты куриную печень уважаешь.

— Печенка… — усмехнулся я, вспоминая, как не побрезговал ограбить нищего.

— То, что бургомистра пока убивать не будешь, — хорошо, — продолжил Оглобля свою мысль. — Мне же время нужно, чтобы узнать — кто вместо него будет. Сам понимаешь…

— Другие у меня пока заботы. Слово дал, что людям помогу.

— Выкладывай, — заинтересовался Оглобля.

Коротко, как только мог, рассказал ему о побеге с рудника, о слове, данном парням, и о серебряном обозе, который мы решили ограбить.

Выслушав мой рассказ, задумался. Пожал плечами.

— Ну что тут говорить? Надо ребятушек выручать. Да и серебро лишним не бывает. Когда тебя разбойники будут ждать?

— Через месяц, — сказал я, вспоминая, как мы «уламывали» атаманов. Я чуть язык не стер. Народ-то недоверчивый. Спасибо, жадность оказалась сильнее.

— Месяц… — хмыкнул Жак. — Месяц — это хорошо. Как раз успею.

Не договорив, что он должен успеть, Жак посмотрел на кувшин с остатками «пойла», скривился, будто лимон сожрал, и решительно встал из-за стола. Сделав шаг к закрытому внутреннему оконцу, грозно стукнул в него костылем.

— Печенка подходит! Айн момент! — отозвался испуганный голос трактирщика.

— Хрен с ней, с печенкой, пусть доходит. Скажи Анхен, чтобы вино несла. И — побыстрее, — хмуро приказал Жак.

— А у вас что нового? — поинтересовался я.

— Да все по-старому, — пожал мой друг плечами. — Да, вот еще что, — вспомнил он. — Искали тебя в городе.

— Кто?

— А хрен его знает. И не просто тебя, а молодого графа фон Артакса. Ну или как-то так.

— Может, графа д'Арто? — насторожился я. Неужто опять родственнички? Ну неймется же им! Когда же меня в покое оставят?

— Точно! — обрадовался Оглобля. — И портрет твой показывали. В ратуше, а потом у нас, на рынке. Ты там молодой совсем, кроме меня, никто не узнал, а я, как ты понимаешь, говорить не стал. Ну где же вино, мать вашу?!

От вопля содрогнулась перегородка. Если в столовой зале были посетители, то, наверное, удрали, а к нам влетела глухонемая (но все понимавшая!) служанка, тащившая в каждой руке по бутылке вина.

— Вот так-то, капитан, — довольным голосом сказал старый друг. — Много ли надо для счастья? Крыша над головой, вкусная еда, бутылка вина да девка, чтобы было кому юбку задрать.

— Особливо если ты хочешь задрать, — усмехнулся я.

— Вот-вот… Хуже, коли хочешь, да не можешь. Мне тебя жалко, капитан, — притворно вздохнул мой друг, потягивая вино. — Вот, коли мне не всхочется, так у меня хоть винцо останется. Пей, жизни радуйся. А ты что будешь делать?

— Мемуары писать, — брякнул я. — Или цветы разводить.

— Чего? — поперхнулся Жак. — Какие цветы?

— Жак, да к тому времени, когда мне хотеться не будет, меня уж и на свете не будет. Наемники столько не живут.

— Не гневи Господа, капитан. Ему виднее, кому и сколько на этом свете отпущено, — неожиданно серьезно заявил Жак, удивив меня несказанно. Вроде раньше за ним не водилось такого.

— Да я и не спорю, — зевнул я. Вести диспут на очевидную тему не хотелось. Вспомнилось, что последние две ночи не спал. Превозмогая себя, сквозь зевоту, спросил: — Парни мои где сейчас? Ну те, кто в особом отряде числились.

— Где же им быть? Все по своим гильдиям разошлись. В городскую стражу их Лабстерман не взял, побоялся. Если надо — сегодня же всех найдут.

— Пожалуй, не сегодня, — решил я, почувствовав, что от хорошей еды и чувства безопасности на меня накатывается дремота. — Сейчас бы поспать не мешало. Поспать, а потом доспехи искать. Где они теперь, интересно?

— Ты чем слушал? Я же сказал, что гнедой в конюшне стоял, а Эдди его расседлывал и мешки снял. Так что все на месте, у фрау фон Артакс, — захихикал Жак.

— У кого? — вяло переспросил я и зевнул.

— У фрау Уты фон Артакс! — откровенно заржал Оглобля. — Ты что, не знаешь, как твою жену зовут?

— Э… — оторопел я, а сон слетел. Хорошо, челюсть поставил на место, иначе — вывихнул бы.

Жак, сволочь, продолжал издеваться:

— Фрау Ута после твоего отъезда явилась в ратушу и потребовала, чтобы ее теперь именовали не вдова Лайнс, а фрау фон Артакс, горожанка вольного города Ульбурга, жена наемного воина, выполнявшего особые услуги и задания городского совета. То есть — временно имевшего статус горожанина. Патер подтвердил факт венчания.

— Как же так? Какой патер? — озадаченно промямлил я.

— Настоятель церкви Святой Магдалины отец Изорий, — любезно подсказал Жак.

— Так какого же хрена… — начал закипать я, но из уважения к сану пропустил все то, что хотел сообщить о патере: — Да как же такое возможно?!

Жак Оглобля посмотрел на меня как на несмышленыша:

— Внесла фрау Лайнс десяток талеров и стала фрау фон Артакс. А может — все двадцать. Сколько у тебя денег оставалось? Тыща? Две? Монет на хорошее дело можно не жалеть. Деньги господину патеру позарез нужны, а отпущение греха великий понтифик ему за два талера выдаст. Священному престолу деньги тоже не помешают. А вдова Лайнс или вдова фон Артакс — какая разница?

— А ей это зачем? — продолжал недоумевать я.

— Ну, капитан, — развел руками Жак. — Ты же у нас герой. В Ульбурге любая девица или вдова радехонька стать фрау Артакс. Тем паче — фон Артакс. Ты исчез, но мертвым-то тебя никто не видел. Значит — жена, а не вдова. Удобно. А вдовой останется — твоя наследница. Она уже насчет доли в прибыли от пивных справки наводила.

— Еще и швабсонское дворянство мне придумала, — фыркнул я.

— Ну — звучит солиднее. Сам-то подумай — что такое Артакс? Не то — имя, не то — фамилия, не то — кличка какая. А фон — у-у! — протянул Жак.

— Ладно, разберусь, — махнул я рукой. — Пусть тешится, мне не жалко. Оружие, доспехи и деньги я у нее отберу. Хочется ей быть фрау фон Артакс — пусть будет. Только — недолго.

— Я тебе пару парней дам. Помогут. Только не сейчас, позже.

Посмотрев на Жака чуть пристальней, я понял, что мой старый друг что-то не договаривает.

— Рассказывай, — предложил я. — Сижу как на иголках.

— Да… — скривился «король». — Есть тут заморочки.

— Могу помочь?

— Можешь, капитан, еще как можешь. Только дела тут такие… Даже не знаю, как и объяснить. Захочешь ли ты во все это влезать?

— Жак, старина, — усмехнулся я. — Перестань вилять хвостом. Знаешь, что я не откажусь, так чего тумана напускаешь?

— Ну кто ж тебя знает, героя? Помнишь, спалили мы деревушку около стен? Ну ты ее еще «подолом» обзывал? Там разный народ жил.

— Ну-ну… — начал я что-то понимать. — Хочешь сказать, что в Ульбург явились те, кто раньше за стенами жил, и мечтают отомстить? Или счет за пожар предъявляют?

— О! Быстро схватываешь, — похвалил меня Жак. — Ну а куда им деваться-то было? Зима на носу. На пепелище оставаться не захотели, да и негде. Герцог, когда войска отводил, приказал все оставшееся дожечь. Кое-кто, правда, около новых ворот поселился, но таких немного. Остальные к нам перебрались… Кто посноровистей — у углежогов да у красильщиков пристроился. Опять-таки, золотари там, метельщики. Но работать не все хотят, сам понимаешь…

— Стало быть, в Ульбурге появились нищие, которые не хотят тебе подчиняться. Дескать, милостыня — она Божья, и неча на нее лапы накладывать! Так?

— Хуже, — грустно сказал Жак. — Будь это просто приблуды, я бы их живенько на место поставил. У нас ведь, что ни год, появляются наглецы — мол, процент отдавать не хотим, сами с усами. Так мы им усики-то и стрижем!

— Зато у раков потом усы толще становятся! — хохотнул я.

— Ну что я — зверь какой? Чего же сразу ракам? — возмутился Жак. — Городской страже сдаем, чин чином.

— Чтобы городской суд их к виселице приговорил.

— Нужно же кого-то вешать? — пожал плечами ночной «король».

— Нужно, — не стал я спорить с другом. — Ну а сейчас-то что не так?

— Да все не так! — в сердцах сказал Жак. — Мне ихний вожак вызов прислал на поединок.

— Ишь ты, — присвистнул я. — Прямо как у разбойников или пиратов. Каждый может стать вожаком, если убьет прежнего…

— Или — как у волков. Как ты когда-то говорил: «Homo homini lupus est»,[3] — хитренько посмотрев мне в глаза, Жак уточнил: — Ты это сказал еще в перевалочном лагере.

Я вытаращил глаза. Откровенно говоря, уже и сам начал забывать премудрости, впихнутые в меня в минуты трезвости. А это случалось оч-чень редко.

Оглобля, довольный произведенным впечатлением, продолжил:

— Если я вызов не приму — война начнется. А войну мы проиграем.

— Почему? — удивился я. — На стенах твои парни дрались неплохо. Опять-таки, у тебя людей больше.

— Ну так и бюргеры на стенах дрались неплохо. А ежели в подворотне ткач или пивовар один на один с кем-нибудь из моих людишек встретится? Проще кошелек отдать — целее будешь. Опять-таки, на стене стоять, лестницы крюком отбрасывать, солдат по башке бить — другое дело. Тут — родич, там — сосед. Принародно-то все храбрые. Сопля боевым молотом покажется. Да прилюдно и умирать не так страшно. А тут, в городе? У моих мерзавцев, у многих, домики есть и доля в торговле. Есть, конечно, и голодранцы, у которых ни кола ни двора. Убийцы-грабители. А случись сцепиться с такими же, — слабоваты. Тем-то терять нечего, а нам есть что. А городскому отребью какая разница, кому они будут процент отсчитывать? Им что тот король, что этот.

— Что же, собираем людей?

— Да нет, людей собирать не нужно. По правилам на поединке дерутся четверо — два атамана и два бойца. Мне сорока на хвосте принесла, что у них уже мечник нанят. Имени никто не знает, но говорят — лучший меч Швабсонии! Как думаешь, кто такой?

Я задумался, прикидывая список претендентов. С ходу могу назвать десяток-другой, а повспоминать, так и еще десяток назову.

— Нет, не упомню, — покачал я головой и усмехнулся. — Куда ни плюнь — везде «лучшие».

— Вот-вот, — поддакнул Жак. — Сказали, мол, Винер (так ихнего атамана зовут) ему пятьсот талеров за будущий бой заплатил. Сам бы он такие деньги не осилил. Думается, на это дело ему Лабстерман монет подкинул.

— Неплохо! — восхитился я. — Пятьсот талеров за один бой! Мне бы так жить…

— А я тебе семьсот предлагаю, — усмехнувшись, сказал Жак и внимательно посмотрел на меня. — Берешься?

— Берусь, — кивнул я. — И без всяких денег! Брать деньги с товарища, которому я стольким обязан? Я же тебе еще за кров и стол должен.

— Не пойдет! — отрезал Жак. — Не возьмешь денег, буду искать другого. Если какой-то выскочка из драного пригорода хочет в «ночные» короли пройти, огромные деньги предлагает, то уж извини — мой боец должен быть дороже!

— А если проиграю?

— Так и денег не получишь! — развеселился Оглобля. — Платить их тебе кто будет? Проиграешь, так и меня убьют, вот и все. Да и тебе, мертвому, зачем деньги?

— Что там еще? — поинтересовался я, по старой привычке желая знать как можно больше о предстоящем сражении.

— Значит, дерутся — двое на двое. Оружие, доспехи — какие хочешь. Кто сколько унесет — тем и будет драться. Биться можно — хоть пара на пару, хоть по очереди. В общем, одна пара должна быть убита. Вот и все. Единственное условие — драться пешими и без арбалетов. Ну а раз они вызов прислали, значит, мы место и время укажем.

— Насчет места ты уже придумал?

— А какая разница? — хмыкнул Жак. — Кто у нас полками командовал? У тебя голова для этого лучше приспособлена.

— Подумаю, — важно ответствовал я, хотя уже прикинул, что нам понадобится: — Ты лучше скажи, каким боком господина бургомистра обидел? Неужто из-за меня?

— Ну, может быть, и разнюхал, что мы с тобой дружим. Но, скорее всего, герр Лабстерман к моим новым складам подобраться хочет. Ты же сам знаешь, в городе земли немного осталось. Все, что можно застроить, — уже застроено. Ну а когда по твоей милости подземный ход пришлось раскрывать, я подумал — а чего же добро-то пропадать будет?

— Так там же вода! — удивился я, вспоминая, как из тоннеля вымывало ратников герцога вместе с конями…

— Нет там никакой воды. Была — да сразу и сплыла. Она в промоину хлынула, словно сквозь плотину прорвалась. А город выше реки стоит. Провал засыпали, новую башню поставили взамен рухнувшей, а когда вода спала, там же под землей — готовый винный погреб!

— Ну ты хитер! — восхитился я.

— На том стоим, — горделиво отозвался Жак, поглаживая намечавшуюся лысину. — А бургомистр, сволочь такая, говорит, что раз тоннель под городской землей, стало быть, склад должен городу принадлежать! А почему городу, если там мои склады всегда были? И я, между прочим, про подземный ход первым узнал. Ну по документам-то подземный ход нигде не числится. Значит — в суд меня бургомистр не потащит и силой отобрать подземелье не сможет. Но — не мытьем, так катаньем.

— А что, погреб стоит того, чтобы пятьсот талеров за поединок платить?

— Ну, капитан, — развел руками «старшина» нищих. — Такой склад — золотое дно. В Ульбурге виноделов нет, а вино, сам понимаешь, народ пьет. Стало быть, нужно бочки с бутылками где-то хранить. Подвалы есть, но — мелкие, запаса не сделаешь — забродит. Когда много вина — плохо, а мало — тоже нехорошо. А там, под землей, — не жарко и не холодно. Соображаешь? Ко мне трактирщики в очереди стоят, чтобы я им местечко в аренду сдал. А я уже придумал, чтобы к следующему году там трюфели развести. Бочкам они не помешают, если полки сделать. Это же такие деньги!

— Трюфели? — слегка удивился я.

Насколько мне помнилось, трюфели растут в дубовых или буковых рощах. У дядюшки Рудольфа были хрюшки, натасканные на поиск грибов.

— Ну не трюфели, а какие-то другие. Агарики, что ли?[4] Я сам-то грибы не ем, а народ до всякой пакости охоч.

— Слов нет! — восхищенно сказал я. — Почему император тебя своим советником не сделал?

— Ну, может, когда-нибудь и сделает, — лукаво посмотрел на меня Жак. — А уж я ему подскажу, откуда денежку взять, чтобы в долги не влезать!

— Ну ладно… Сделает он тебя или нет, как пойдет, — отмахнулся я, опасаясь, что разговор зайдет на тему, которую мне бы не хотелось обсуждать. — Давай о деле.

— Давай, — не стал спорить со мной Жак.

— Ты еще помнишь, чему тебя учили в лагере «птенцов Рудольфа»?

— Брр. Такое только в гробу забудется! И то — не сразу.

— Вот и славно! — обрадовался я. — Тогда тянуть не стоит. Давай назначим встречу денька через два. Успеем ристалище обустроить — ну, сарай подходящий найти и полы настелить?

— Фи, — презрительно отозвался Жак. — Да за это время мне лагерь соорудят, а не ристалище!

* * *

Два дня до поединка я отрабатывал свои деньги. Вместе с Жаком обошел с десяток сараев, выбирая не самый лучший, но самый удобный. Давал указания плотникам, подгонял доспехи. Проверял, не позабыл ли друг наставника, вгоняющего в нас азы армейской премудрости вместе со ссадинами и синяками? Думаю, сержант остался бы доволен. Конечно, Жак Оглобля не тот, что был пятнадцать-двадцать лет назад, но и сейчас, с одной ногой, даст фору многим юнцам.

С «ристалищем» и плотниками обошлись бы и без меня, но так мне было легче. Когда при деле, в голову не лезут дурные мысли. А мысли лезли. Думал о Гневко, о каторжниках, которым пообещал спасение, и о разбойниках. Не обманут ли? А то и обманывать не станут, а просто возьмут и передумают. Взять обоз — слишком опасное дело. А еще и мысли об Уте. Опоила сонным зельем — ладно. Но кто ее, дуру, заставлял брать мое имя?

Ута-Ута. Что-то в последнее время слишком часто о ней думаю. А тут еще весть о том, что Эдди стал работником у фрау. Понятное дело, хозяйке гостиницы без мужской силы трудно. Но вот только ли работник?

До вечера, на который была назначена «встреча», было еще далеко, но Жак уже начал нервничать, из-за чего едва не испортил обед — наорал на Анхен, кинул в трактирщика куском хлеба и попытался нарычать на меня.

Девка, хоть и глухонемая, выскочила в слезах, трактирщик изумленно вытаращился, а я, подобрав с пола тот самый кусок хлеба, бросил им в лоб старого друга. Трактирщик, всплеснув руками, выскочил, чтобы не видеть очевидное смертоубийство — знал своего хозяина, да и меня успел хорошо изучить.

— Ты чего, капитан? — уставился на меня «ночной» король Ульбурга и потер лоб. — Больно же!

— Не ври. Кусочек мягкий, а лоб у тебя твердый! — сурово сказал я, подбирая с пола злополучный кусок. Осмотрел — ничего не пристало, обдул и принялся есть.

— А ты зачем грязный хлеб ешь? — окончательно обалдел Жак. Кивнув на стол, заставленный яствами, предложил: — Вон сколько вкусного! Ты чего?

— Не пропадать же добру, — догрызая корку, философски изрек я. Глянув на друга, поинтересовался: — Ну, легче стало?

— Легче, — признался Жак и опять потер лоб. Не выдержав, расхохотался: — Как ты меня…

— А что мне с тобой было делать? — хмыкнул я, высматривая что бы такое съесть? Остановившись на форели, тушенной в сметане, потянул миску к себе: — Мандражируешь, как салага перед первым боем. Еще бы чуть-чуть — пришлось бы тебе затрещину влепить. Чего бы тогда делать стал?

— Чего-чего. Перетерпел бы, — ухмыльнулся Жак. — Не сдачи ж тебе давать. Только, — кивнул он на дверь, куда выскочили трактирщик и девка, — этих пришлось бы тогось… Ну, сам понимаешь, нельзя, чтобы видели.

— Девку жалко, — вздохнул я. — Хороша чертовка! А главное — слова лишнего не скажет. Все бы бабы такими были.

— А Вахруша не жаль? Ну, трактирщика, — пояснил Жак. — Он пироги печет — ммм! А кто тебе печенку любимую будет готовить?

— Ладно, когда вернется, можешь и в меня коркой запустить, чтобы авторитет не рушить, — разрешил я, выбирая косточки из нежного мяса.

— Запущу! — кивнул Жак. — Обязательно запущу. А если не попаду?

Мы посмотрели друг на друга и расхохотались.

Смех словно бы снял с плеч заботы. Оглобля перестал нервничать, заулыбался. Он даже почти не сопротивлялся, когда я отобрал у него вторую бутылку…

Мы с Жаком пришли раньше всех, опередив даже наших подручных. Зато у нас было время, чтобы еще раз осмотреть «местность».

Явились помощники. Сгрузили оружие и доспехи, расставили факелы по периметру будущего «поля боя». В сарае сразу же стало светло. (Чуть не написал — «светло как днем». Часто об этом читал, но еще ни разу не видел, чтобы от масляных факелов становилось «как днем».) Но поверхность осмотреть можно.

— Капитан, ты чего ползаешь? — недоуменно спросил Жак, уже облачавшийся в доспехи. — Проверяли уже. Нет там гвоздей. Если с железными гвоздями стелить — золотой сарай выйдет. На клинья садили.

— Да вижу, что нет, — отозвался я, пытаясь забить рукояткой кинжала торчавший над уровнем пола шпенек.

— Нашел-таки? Уши стервецам оторву по самую голову! — пообещал «король». — Сказал же — без выступов! Коли жив буду — половину денег назад стребую!

— Ну не каркай, — сказал я, напомнив королю воров старую солдатскую примету — не говорить перед боем о смерти, а после боя — не слишком громко радоваться жизни.

— Тьфу-тьфу-тьфу, — озабоченно сплюнул Жак через левое плечо, да еще и пальцы скрестил, чтобы отогнать беду. Глупость, конечно, но вдруг поможет?

Подойдя к Жаку и вытаскивая из кучи оружия и доспехов поддоспешник, я улыбнулся.

— Ты чего? — удивился мой друг, уже цеплявший к перевязи меч.

— Вспомнил кое-что, — сообщил я, влезая в толстую стеганую фуфайку. — В прежние времена, ну когда я еще при отце жил, когда к нам приезжали акробаты и танцоры, старшие труппы перед каждым представлением по сцене ползали — шляпки гвоздей заколачивали. А после все равно лекарю ноги им бинтовать приходилось.

— Ну всего-то не предусмотришь, — резонно ответил Жак.

Я мысленно вздохнул. Не возражал бы, если бы Жак предусмотрел какой-нибудь хитрый лючок в полу, откуда в нужное время «вынырнул» бы арбалетчик. Честный бой — это, конечно, хорошо, но сохранить жизнь — гораздо лучше.

Жак снарядился раньше меня. Вон уже и щит приладил, а теперь вертел в руках свой костыль. Я лишь сочувственно повздыхал, отбирая у друга его точку опоры. Понимаю, тяжеловато придется. Но мы вчера полдня убили на тренировку в доспехах и без костыля. Вроде бы получилось. Держать костыль, щит и меч, если нет у тебя третьей руки, нереально. Придется помучиться. Наконец доспехи на месте. Нигде не трет, не жмет. Конечно, им далеко до тех, что лежат у фрау Уты (вспомнив, что Ута присвоила мое имя, я опять начал злиться), но тоже ничего. А за своими доспехами схожу в ближайшее время. Вот прямо сегодня, после поединка. («Если жив останусь!» — сделал я оговорку. Если не вслух, а про себя, говорить можно!)

К сараю начали сползаться люди. Внутрь не заходили, толклись у входа. Кое-кого из бандитов и воров я знал в лицо. Иные хари были незнакомы. Стало быть — свита потенциального «короля». А вот наши противники не торопились. Возможно, давали понять, что ни в пфенниг нас не ставят.

Ну вот дождались! В дверном проеме показались две фигуры. Одна так себе, а вот другая… М-да, приходилось мне видеть медведей и помельче.

Не сговариваясь (все уже было заранее решено), мы с Жаком отошли в глубь сарая, вскинули на плечи щиты и положили руки на рукоятки мечей. Неизвестно, сколько продлится схватка, а силы надо беречь.

— Мозги отключить, действовать по команде, — приказал я одними губами, а Жак только хлопнул ресницами.

Противники подходили не спеша, словно два волка, надвигающихся на беззащитных овец. Два волка, уверенные в своей силе и безнаказанности… Ну поглядим. Овцы, хоть и без клыков, но рога у них есть. Да около овец волкодавы бродят.

К моему удивлению, соперником Жака за «титул» оказался совсем молодой мужчина. Винер, кажется? Тонкий, гибкий, в щегольском бархатном камзоле и берете с изумрудной застежкой. И вооружен небольшим щитом и эстоком — обоюдоострой шпагой.

Эсток был устремлен прямо на линии атаки. Чувствовалось, Винер фехтовальщик не из последних. А насколько хорош? Что же, можно его легонечко «прощупать».

Мой метательный нож мальчишка принял на эфес шпаги и отшвырнул, позволив себе скривить губы в пренебрежительной улыбке.

Сколько ему? Лет двадцать пять — двадцать семь. От силы — тридцать. В этом возрасте все, кому за пятьдесят (а я выгляжу старше!), кажутся стариками. Что же, не буду его разочаровывать. Не поймет он, что такое жизненный опыт. Зато я теперь знаю, что мальчишка — очень хороший фехтовальщик. Стало понятно, почему в столь юном возрасте он осмеливается кинуть вызов старому и умудренному жизнью вожаку. Хороший боец. Интересно, где он сумел поднабраться премудростей в благородном искусстве фехтования? Одна беда — чересчур самоуверен. Пока не знаю, поможет это нам чем-то или нет, зато могу твердо сказать, что кольчуги под камзолом у него нет.

Второй был полной противоположностью Винера. Огромный, словно тролль, вышедший из подземелья, с рыжей бородой, свисающей до самой груди. Кожаная рубаха с нашитыми стальными бляшками и полушлем с маленькими рожками. С этим тоже ясно — из гётов. Говорят, раньше они обитали в Сконе, на юге Скандии. Народец тот еще — вместо того чтобы выращивать рожь, разводить овец в горах и ловить рыбу, они воевали.

Гёты — вечные странники и путешественники. Бороздят моря на «морских конях» — странных кораблях с носами с обеих сторон. Не могут ужиться нигде и ни с кем, кроме как друг с другом. Этот народ был до того непредсказуемый, что их соседи — миролюбивые рыбаки даны, пахари юты и горняки свены, объединившись между собой, выгнали гётов из Сконы, запретив им причаливать во фьёрдах и шхерах Скандии.

Гёты стали бродягами, вроде цыган. Правда, цыгане не так опасны. А гёты на своих кораблях под бело-красными полосатыми парусами до сих пор наводят тоску на всех прибрежных владельцев.

Во времена Старой империи, когда гёты ходили по морю огромными флотилиями, по всем побережьям выставлялись круглосуточные посты, чтобы при виде бело-красных парусов немедленно жечь сигнальные костры и трубить боевой сбор. Почти пятьсот лет империя воевала с гётами. В конце концов большие флотилии «морских коней» удалось разгромить или рассеять, а малые — в один-два корабля — уже не представляли опасности для моряков и торговцев, потому что встретить их было крайне сложно. Ну а коли кому-то доводилось, так уж про то не расскажут.

Каждый корабль — это семья, где ярл-капитан — хозяин и жизни и смерти каждого. И мужчины, и женщины жили и умирали на своих кораблях, которые водили по рекам и морям, таскали на себе по суше. Всем кораблем нанимались на службу, торговали. Иногда пиратствовали. Но каждый из гётов мог жить только при своей семье-команде, поклоняясь своему богу.

Гёты-изгои встречались крайне редко. Но встречались. Либо — преступники, для которых даже смертная казнь казалась чересчур легким наказанием, либо сумасшедшие. Похоже, нам с Жаком довелось встретиться именно с таким — то ли изгнанником, то ли сумасшедшим…

В левой руке у гёта был круглый щит с металлическими накладками, а в правой — огромный меч с округлым концом, зато с утолщением посередине. Таким оружием не то что воевать, его и поднимать-то трудно. Значит, «лучший меч» Швабсонии в бою рассчитывает не на искусство, а на силу. Все-таки почему я раньше о нем не слышал? Конечно, две империи и королевства Швабсонии — это не Оловянные острова, где все про всех знают, но и не древлянские княжества, которые не обойдешь и за год. Может, «лучший меч» появился в последние полгода, что я провел в руднике и в разбойничьем лагере? Впрочем, размышлять было некогда. Пора драться.

Мы ждали до самого последнего момента, то есть до начала атаки. Но когда я понял (почувствовал) «Пора!», скомандовал так, будто стоял во главе центурии:

— Щиты сомкнуть, мечи вон!

Они атаковали нас справа и слева одновременно. Юнец, держа свой крошечный щит умело-небрежно, как дохлую лягушку, действовал шпагой, словно швец иглой. Укол — снизу, ретирада — укол. Гёт, прикрываясь щитом, рубил меня сверху вниз, справа налево, а потом — слева направо. Однако в кажущемся хаосе его движений и ударов была своя система — не пробить защиту, а утомить противника, вывести из строя левую руку.

Противники менялись местами, атакуя нас по очереди: то гёт рубил Жака, а Винер колол меня, выискивая бреши в защите, то юнец нападал на соперника за титул, а рыжебородый пробовал на крепость мое плечо.

Уколы искусны, а удары сильны. Но пробить нашу оборону им не удалось — держать щиты сомкнутыми, не чувствуя боли от постоянных ударов, мы умели. Конечно, моему одноногому другу приходилось тяжелее, чем мне, но Жак Оглобля был когда-то хорошим солдатом. А иначе он не сумел бы дослужиться до должности лейтенанта.

Судя по немому удивлению юнца и гёта, нам давно было пора раскрыться и принять бой по всем правилам — меч на меч. Но Жак, молодец, не пытался вести самостоятельную дуэль, а я не торопился. Пусть помашут клинками, а мы постоим. У древних эллинов, придумавших все философские школы и добрую половину ученых слов, был термин — «машина». Это слово означало бездушное механическое приспособление, способное к действию. Наши противники были хороши. Но они рассчитывали драться с живыми людьми, а не с машиной для боя! Два старых солдата — это не легион, не центурия. Так и врагов только двое.

Но долго находиться в глухой обороне нельзя. Побеждает тот, кто наступает, — это придумали еще задолго до Александра Македонского. Теперь пришла пора и нам.

— Щиты строй! Атака! — скомандовал я.

Мы неспешно теснили противников, действуя уже не только щитами, но и мечами. Странно, но первую кровь врагу пустил не я, а Жак. Уловив момент, когда мальчишка сделает очередной выпад, и приняв кончик его клинка на край щита, сделал укол мечом в правое плечо, не защищенное ничем, кроме бархата.

Мальчишка поморщился, закусив губу, из боя не вышел, но щит ему пришлось уронить. Дальше повезло мне — Жак скрестил меч со шпагой, я принимал на щит очередной удар гёта, краешком глаза следя за соседями. Когда же увидел открытый бок, тотчас же этим воспользовался.

Раны у Винера были несерьезными. Обычно с такими ранами солдат держался до конца сражения. Для этого нужно зайти за строй и не попадаться под удар в третий раз… Ну а потом, после боя (коли не истек кровью), попросить товарищей сделать перевязку.

Гёт, при всей своей огромности, был не дурак. Понимал, что его соратник скоро падет и он останется один на один с нами. Посему прыгнул как боевой пёс (или как козёл?). Я даже испугался — не перемахнет ли прямо через головы? Нет, он скакнул рядом, пытаясь оказаться за нашими спинами. Только вместо спины наткнулся на мой клинок. (Поворот на месте, при кажущейся медлительности, происходит быстрее, нежели прыжок.)

Несмотря на рану, великан махал огромным мечом, словно мельница крыльями. От его ударов мой щит содрогался и жаловался, обещая лопнуть по швам. Но обещать — это одно, а лопнуть — совсем другое. Пехотные щиты, выполненные по образцу Старой империи, были самыми удобными из тех, что мне доводилось держать в руках: слегка выгнутый прямоугольник из нескольких слоев клееного дерева (оно и само по себе достаточно прочное). А если дерево обтянуть бычьей шкурой и обить бронзой, то щит выдержит удары разъяренного буйвола. Рыжебородый, при всей его мощи, не тянул даже на быка.

Но все-таки пора заканчивать. Может, лет десять назад я бы поигрался. Сказал бы что-нибудь оскорбительное «лучшему мечу Швабсонии», поводил бы его вокруг себя, время от времени подкалывая мечом. Теперь мне неинтересно. Принимаю рубящий удар на щит; мой выпад — он принимает на щит. Нет, это ему кажется, что принимает. На самом деле мой клинок входит в его грудь на добрые три дюйма, раздвинув рыжую бороду…

Я слышал, как захрустели накладки и заскрипела кожа нагрудника. Какие звуки издала плоть, не понять.

Любой другой на месте этого северянина уже начал бы умирать и падать. Но гёт (уважаю!) даже не пошатнулся. Сейчас он ринется на меня… Ну а я… А вот теперь нужно позаботиться о Жаке, чтобы не попался на пути.

— Влево приставными шагами, ать-два-три! — скомандовал я, не оборачиваясь, но по стуку деревянной ноги понял, что команда выполнена.

Гёт не обманул моих ожиданий. Бросил под ноги щит (надо было кинуть в меня, а вдруг бы попал…), ухватил меч в обе руки, притопнул и, заорав страшным голосом: «Во-о-тан!» — кинулся вперед. Я отклонился, пропуская бегущего, а когда он поравнялся со мной, рубанул по тому месту, где рогатый шлем соединяется с кожаным панцирем, и голова полетела вправо, повторяя движение удара, из шеи брызнул фонтан крови, а обезглавленное тело, ступив шаг, сломалось в коленях и рухнуло.

Позволив себе отдохнуть целый миг (пока голова гёта не коснулась пола), я обернулся. Там все было ясно: Винер, ослабевший от потери крови, двигался как сонная муха.

Жак уже не сражался, а игрался с парнем, словно сытая кошка с придушенной мышкой. «Но что-то и кошка подустала, — заметил я. — Надо помочь». Легонько подвинув Жака, поинтересовался:

— Он тебе живым нужен?

— Лучше бы живым, — прошептал Жак. — Ты его урони, а дальше я сам.

— Ага, — покладисто кивнул я, заводя свой клинок за шпагу Винера, и резким оборотом обезоружил противника.

Жаку было мало убить соперника, полагалось устроить маленький спектакль. Не люблю таких сцен, но, раз уж взялся (да и семьсот талеров надо отрабатывать), положил парню руку на плечо и рывком поставил на колени. Помог Оглобле снять с плеча щит, отыскал костыль. Вроде теперь все.

Видимо, с той стороны, сквозь щели, за нами наблюдали. Как только Винер оказался на коленях, дверь открылась, в сарай стал входить народ. Резаный и увечный, в обносках и лохмотьях. Ульбургцы расступались, выталкивая вперед бывших подданных Винера — точно таких же оборванцев.

Жак не стал произносить длинных речей, требовать от соперника покаяния и верности. Правильно, какие уж тут клятвы? Оставлять Винера в живых нельзя.

— Вы видели, бой был честным, — прохрипел Жак. — Он меня вызвал, а я его убил.

Оглядев притихшее отребье, «ночной король» придавил Винера костылем и ударил мечом в спину.

Что-то меня насторожило в Жаке. Хрипота… Да и стоял он как-то неловко, будто готовясь завалиться на бок… Я встал рядом, подперев друга плечом.

— Задело? — тихонько поинтересовался я и, поняв, что угадал, спросил: — Сам дойдешь? Носилки?

— Сам! — отрезал Жак. — Только без шума и потихонечку. И доспехи не трогай…

Подданные не должны видеть короля в трудную минуту. Потому мой друг и доспехи не захотел снимать, чтобы не показывать кровь… Ладно, кираса пусть останется, но кое-что можно скинуть. Я развязал ремешки, сдирая с друга налокотники и набедренную юбку. Да и мне не мешало бы освободиться от лишнего. Не молоденький, чтобы таскать на себе полтора таланта железа, а коли «король» по дороге упадет, так тащить и его тушу вместе с кирасой. Не дотащу! Мудрить не стал, а просто перерезал все ремешки.

До трактира было далеко. А запрячь лошадь мы почему-то не догадались. Я приготовился подхватить Жака под руку, но он лишь помотал головой, налегая на костыль.

Тяжела ты, королевская корона! Хоть из золота, усыпанного бриллиантами, или из дерюги пополам с репейником. Умри, но держи себя как подобает королю!

Жак начал падать лишь тогда, когда мы почти дошли до трактира. И тут уж я плюнул на все условности, подхватил его на руки и потащил. Втаскивая раненого внутрь, крикнул:

— Вахруш, огонь зажги!

Уложив друга прямо на стол (а куда же еще?), стал срезать ремешки кирасы, высвобождая тело, словно омара из панциря.

— Постони, постони мне… Ишь, расстонался тут… — хмыкал я, разрезая мокрые от крови камзол и рубашку. — Чуть-чуть потерпи.

Ну чего ж так темно-то? И где все?

— Вахруш! Где огонь? — рявкнул я на трактирщика. — Воду горячую — живо. И шнапс!

Пока тот моргал, глухонемая сообразила зажечь все факелы и светильники, оказавшиеся под рукой, сорвать со столов скатерти и завесить окна. Потом притащила мне простыню и собственную сорочку из первостатейного льна.

— Ну где там всё? Где вода, шнапс где? — снова рявкнул я.

В залу вбежал трактирщик, прижимавший к груди бутыль.

— Воды нет горячей, очаг потух…

— Прибью, идиот! Где у тебя мозги были? — замахнулся я на Вахруша. Усилием воли успокоился: — Ладно, — кивнул, подставляя ладони: — Шнапс лей!

— Шнапс? На руки? — вытаращился Вахруш, прижимая бутыль к себе, словно мать дитя.

— Анхен, сюда иди, — отбирая бутыль у трактирщика, позвал я девку. — Ах, чёрт, она же меня не слышит…

Но глухонемая тотчас же подскочила и, приняв у меня бутыль, стала поливать на руки.

— Может, за лекарем сбегать? — робко спросил Вахруш.

Я даже не стал отвечать. Если бы Жака следовало лечить от поноса или пользовать от запора — можно и за лекарем послать. Явится медикус, осмотрит, обнюхает. Ну, корешок истолчет, травку заварит. Вылечить не вылечит, но хуже не сделает. Не буду хвастать, но за долгие годы службы мне пришлось врачевать столько ран, сколько не видел ни один лекарь. А уж то, что руки должны быть чистыми, — основа основ.

Оторвав кусок полотна, скомкал его, намочил в шнапсе и принялся обтирать тело, смывая кровь. Лучше бы мыть горячей водой, но раз уж ее нет, так заодно и края раны обработаем. В саму рану, как помнил из своего опыта (да и из курса медицины, который пришлось посетить для получения степени бакалавра), лить «огненную» жидкость смысла не было. Рана, она рана и есть. Там все чисто. Ежели, конечно, не занесло какой-нибудь дряни. Подумав об этом, я лишь вздохнул, заметив кусок материи в неподобающем месте — клинок покойного Винера вбил в плоть клок одежды. У медикусов для извлечения «инородных» тел имелись щипчики. А тут, прости меня, друг, придется пальцами… Жаль, они у меня не слишком тонкие, но потерпишь. Тем более что ты все равно без сознания! А коли оставлю в ране этот клок — начнет гнить! Я «врачевал», приговаривая вслух:

— Терпи, дружище… Так, удалось вытащить тряпку! Что мы имеем? А имеем мы рану размером с два дюйма, с резаным краем. Не пузырится, что означает — легкие не задеты! А почему не кровоточит? Анхен — помогай, нужно нам хозяина перевернуть. Так… Понятно, почему не кровоточит, — рана сквозная. Сквозная рана — это и хорошо и плохо. Плохо, что кровь будет труднее остановить, зато кровь в самой ране не свернется и не загниет! И вообще, друг мой Жак, по прозвищу Оглобля, ночной «король» Ульбурга и император всея Швабсонии, ты еще и сам не знаешь, как тебе повезло! Будь у юнца не эсток, а рапира, ранка была бы тоньше, и кровь бы непременно свернулась, закупорив проход. И помер бы ты от заражения крови! Будь у него меч, лезвие непременно задело бы сердце. А так клинок прошел аккурат между сердцем и легким. Кровь стечет, гноя не будет. Что ж, теперь можно и бинтовать.

Перевязав Жака — не слишком слабо, но и не туго, понял, как же я устал! Кажется, рухнул бы сейчас и не встал. Но падать пока нельзя.

Мы с Анхен внесли раненого в его «апартаменты». Ничего королевского в комнате не было, если не считать кровати под балдахином да пары сундуков. Подозреваю, что при строительстве комната была задумана как чулан. Скромный «король», однако!

Уложив Жака, укрыл его одеялом. Подумав, сказал:

— Еще бы одно одеяло — совсем бы хорошо было.

Анхен, будто услышав меня, сорвалась с места, убежала и вскоре вернулась с пуховым одеялом. Нежно, словно ребенка, принялась укрывать своего хозяина. «А ведь она его любит!» — улыбнулся я. Потом пришла и другая мысль…

— Анхен, а ты точно глухонемая? — спросил я. — Ты же меня слышишь сейчас. — Это уже без тени вопроса.

Девушка, повернувшись ко мне, похлопала себя по ушам, а потом по губам. Интересно, что бы это значило? Может быть, она слышит, но не говорит?

— Ну-ка… Скажи мне — ты меня слышишь? Если да, то кивни.

Анхен послушно кивнула. Ну еще чудесатее! Немая, но не глухая? Совсем интересно!

— А язык у тебя есть? — поинтересовался я и, не доверяя кивку, приказал: — Высунь язык… Точно, есть…

Девка же, взяв меня за руку, погладила ее и, показав на неподвижно лежавшего Жака, похлопала себя по губам и помотала головой.

— Просишь, чтобы я хозяину не говорил? — догадался я.

Немая закивала еще старательней. Ну, раз меня просят, то почему бы не уважить? Кто мешал Жаку за столько лет понять, что она все слышит? А может, он об этом прекрасно знает? Ну не поверю, что старый лис об этом не догадывается.

— Анхен, а ты читать умеешь?

Робкий взгляд, вскинутые брови и слишком поспешное мотание головой.

«Ах вы паразиты!» — беззлобно восхитился я.

Интересно, сколько постояльцев делилось секретами при «глухонемой» девке? И актриса первостатейная. Я ведь и сам не обращал внимания, думал — ну до чего же девка толковая. Не слышит, а все понимает! А секрет-то прост…

— Пи-ить… — донесся до нас слабый голос Жака. — Ви-на…

Очнулся! Вино просит — точно, жить будет!

Я потрогал лоб Жака. Горячий, но лихорадки нет. Уже хорошо. Пока, разумеется, рано рассчитывать, что все будет хорошо. С ранами по-всякому может быть… Но пока, слава Богу, обошлось…

— Вино неси, — приказал я Анхен. — Только не белого, что хозяин любит, а красного.

— Фу… — отозвался Жак, но спорить не стал.

Глава шестая

ПОЧТИ СЕМЕЙНАЯ СЦЕНА

Я мог бы сходить и один, но в компании лучше. Пара громил никогда не помешает (особенно если вы не повернете к ним спину…). Жак, хотя и был плох, нашел в себе силы отдать распоряжение.

Конечно же, моими спутниками оказались старые «приятели», с которыми я когда-то ходил на разведку. Как их зовут, я так и не вспомнил: остались Левый и Правый. К чему помнить?

Двор. Двухэтажная гостиница, где обитал я, и конюшня, где квартировал Гневко. Незнакомый кобелек («Раньше не было!») застенчиво высунул нос из конуры и нерешительно тявкнул. Я напрягся и уже пожалел бедного Бобика, но «Левый» не стал обижать собаку, а, встав на четыре точки, зашипел, как рассерженный кот. Сходство было таким разительным, что я и сам опешил. А песик только испуганно вякнул и спрятался поглубже. Я вначале не понял — что тут такого страшного, а потом сообразил — Китц! «Котеночек» уже показал кобельку, кто тут главный! А парни молодцы, подготовились.

Подойдя к двери, «Правый» осторожно постучал по косяку костяшками пальцев, и дверь беззвучно открылась. В свете «воровского фонаря» — светильника, оклеенного черной бумагой так, что лучик света получался не толще спицы, можно было рассмотреть лишь силуэт некогда высокого, а теперь изрядно сгорбленного старика. Видимо, тот самый сторож Август, которого я ни разу не видел. На вид лет семьдесят, не меньше! Как он умудрился прожить столько лет? Хорош охранник! Но, с другой-то стороны, старики тоже хотят жить, а Ута платит ему лишь два талера в год. А будет ли у него впереди год? Если не впустит, так и часа не будет…

— Все спят, — доложил «сторож», не ожидая расспросов. — Фрау Ута наверху, в номере для гостей.

Почему хозяйка в комнате для гостей, старик не сказал.

— Август? — поинтересовался я на всякий случай.

— Он самый, — кивнул старик, подслеповато щурясь. — А вы, господин, кто будете? Голос-то знакомый, а признать не могу.

— Постоялец бывший, — хмыкнул я. — Артакс меня зовут.

— Господин Артакс?! — ужаснулся старик.

Неужели я такой страшный? Ну, поисхудал, оброс, эка невидаль. Рогов и хвоста не видно, пламя не изрыгаю. Чего это он? Чтобы взбодрить старика, вложил в его руку талер. Август поднес монету к глазам, попробовал на зуб (надо же, остались?) и раскрыл рот еще шире. Я забеспокоился — не хватил бы старика удар, он мне живой нужен. Но от счастья умирают реже, чем от отсутствия оного, и дед, зашевелившись, поклонился едва ли не до земли.

Расположение дома я помнил. Равно как и то, что ступеньки лестницы скрипят, словно колеса у нерадивого крестьянина. Потому пришлось подниматься быстро, придерживаясь стены и не наступая на середину. Воры-грабители, как видно, тут тоже бывали прежде, потому что ни одна ступенечка не издала ни звука. Впрочем, если бы и издала, то хозяйка бы не услышала — все прочие звуки заглушал яростный скрип деревянной кровати. Той самой, на которой когда-то спал я. Ну не только спал…

«Неужели она так скрипит? — удивился я, осторожно приоткрывая двери. — Жуть!»

«Левый» услужливо направил спицу-лучик, но таиться уже не было смысла. Я кивнул на подсвечник, стоявший на столе.

Я еще в коридоре понял, что мне предстояло увидеть, но одно дело представлять, а другое — узреть воочию. Не скажу что с удовольствием, но узрел картину: поверх постели лежала фрау «фон Артакс». Точнее, пока видел я лишь её раскинутые ноги и руки, ухватившиеся за тощие юношеские ягодицы. Рука привычно потянулась к поясу, но сжалась в кулак, не обнаружив эфеса… Не знаю, будь у меня при себе оружие, удержался бы, чтобы не проткнуть обоих?

Хозяин тощей задницы «работал» на совесть, искупая недостаток опыта старанием и сопением. Видимо, пыл молодости пришелся по душе «майн либер фрау», потому что она даже не заметила ни огня, ни непрошеных гостей. Один из сопровождающих ринулся было, но я его остановил. Пусть получат удовольствие, а уж потом…

Наконец задница напряглась, замерла, и оба любовника испустили вздох сладострастного облегчения. Тогда я кивнул.

Парень, сдернутый с фрау, попытался рыпнуться, но в твердых руках «Левого» и «Правого» обмяк и распростерся на полу, как лягушка.

Фрау Лайн (уж точно не фрау фон Артакс!) с перепугу забыла одернуть юбку и лежала, раздвинув ноги. Парни громко сглотнули слюну. А я… Одно дело пользовать шлюху после кого-то мне незнакомого, а совсем другое, если эта женщина была… твоей женщиной.

Слегка оправившись, Ута привела в порядок одежду. Видимо, не сразу разобрав, кто перед ней, возмущенно открыла ротик, но, разглядев, пискнула и попыталась забраться под простыню. Накрывшись до самых глаз, тихонько проскулила:

— Ты?!

— А ты ждала кого-то другого? — поинтересовался я. — Вот, пришел за своими вещами и деньгами.

— Но ведь вы умерли! — привстала на постели фрау «фон Артакс», переходя на «вы». Или с покойниками положено разговаривать именно так?

— Как же ты с мертвецом свадьбу сыграла?

— Вы самозванец! — выпалила она вдруг. — Сейчас я закричу и позову стражу. Скажу, что меня грабят, насилуют и убивают! — набрала она полную грудь воздуха и закрыла глаза, приготовившись заорать…

— Давай-давай! — поощрительно улыбнулся я. — Только — громче ори, чтобы все услышали. Пока-то еще стража добежит, а все соседи — точно сбегутся! Представляешь, как они будут счастливы? Я им и любовника твоего покажу. Вот, прямо в таком виде. Пересудов хватит… — закатил я глаза.

Кажется, фрау сообразила, что давать пищу для многолетних сплетен ей ни к чему, поэтому уже более спокойным тоном спросила:

— Чего вам от меня надо?

— Во-первых, — начал я загибать пальцы, — я хочу получить обратно все, что тут оставалось. То, что в седельных сумках. Во-вторых, хочу узнать, почему вы решили меня отравить? В-третьих, почему ты выдаешь себя за мою жену?

— Я не выдаю себя за вашу жену! — горделиво отозвалась она, начав с ответа на последний вопрос. — Я жена коменданта города Ульбурга, господина фон Артакса, находящегося в отлучке. Нас венчал отец Изорий, а запись о моем браке с господином фон Артаксом есть в городской книге регистрации браков…

— И брак наш вполне законен?

— Я — законная супруга фон Артакса, вдова Лайнс! А вас я не знаю!

— Милочка, может, тебя стукнуть? — поинтересовался я. — Чтобы не говорила глупостей. Ну так как — стукнуть?

— Не надо. Не надо меня бить, господин… господин Артакс.

— Вот так-то лучше, — кивнул я. Что поделать — не люблю бить женщин. — Ну коли мы выяснили насчет законности и незаконности, скажи, что прописано в законах вольного города Ульбурга на предмет прелюбодеяния? — поинтересовался я и, не дожидаясь ответа, позвал: — Август, зайдите.

В комнату вошел старый Август. Глядя куда-то в сторону, спросил:

— Звали, господин Артакс? — наверняка поднялся следом и подслушивал.

— Господин Август, — вежливо поклонился я «сторожу». — Вы подтверждаете факт прелюбодеяния фрау Уты, именующей себя госпожой фон Артакс?

— Да, господин Артакс. Осмелюсь сообщить, что госпожа Артакс в ваше отсутствие неоднократно принимала у себя разных мужчин.

— Ты лжешь, сволочь! — вскинулась Ута. — Да я тебя!

— Ой ли… — насмешливо протянул я. — А кого же мы с тебя стаскивали?

— Я хочу сказать, — зарделась моя «супруга», — что совершила измену всего один раз.

— А есть разница — один, два раза? — усмехнулся я. — По закону даже одно прелюбодеяние карается тюрьмой и денежным штрафом. И то если супруг согласен взять жену обратно. А коли нет — монастырь, на покаяние. Да, Август?

— Я… — притихла Ута. Укоризненно посмотрев на старика, сказала: — Эх, Август-Август. Уж от кого я не ожидала подлости, так это от вас. Я столько лет давала вам хлеб насущный!

— Господин Артакс, отправьте ее в монастырь, — закивал Август. — Непременно в монастырь. Ишь как заговорила, шлюха! Хлеб насущный… На пфенниг сейчас и краюхи хлеба не купишь.

— Август, вы умеете писать? — поинтересовался я.

Старик кивнул, а я пошел искать чистый лист бумаги. Оный, если мне не изменяла память, должен быть в шкафчике. В бытность свою комендантом прикупил целую стопку. Если, конечно, фрау не продала… Ан нет. На месте. Тут еще и перо и немножко чернил. Странно, что не высохли.

— Возьмите бумагу, перо и напишите… — приготовился я диктовать, но старик отмахнулся — мол, сам знаю.

Пока полуслепой сторож пыхтел и сопел, нанизывая строчку на строчку, я молчал. Молчали и остальные. Ута лишь прикрыла глаза.

Эх, фрау! Пожалела ты лишний пфенниг. Десять талеров, обещанные Августу от имени короля воров, — хороший кусок хлеба для одинокого старика. Даже не кусок, а целый каравай! А тут еще и мой талер. Думаю, за такие деньги Август подтвердил бы супружескую неверность и без демонстрации измены.

— Вот, господин Артакс, — подобострастно изогнулся старик, вручая мне обличительный документ.

Бегло прочитав текст — все как положено — факт прелюбодейства зафиксирован, дата, подпись.

— Спасибо, господин Август, — поблагодарил я старика, выпроваживая его из комнаты и вкладывая в его руку кошелек.

— А с этим что делать? Прирезать? — деловито поинтересовался «Левый», показав на юнца.

— Зачем? — пожал я плечами. — Он нам еще пригодится. Будет вторым свидетелем на суде. Расскажет, как все было. Ну-ка, малый, вставай!

«Левый» и «Правый» отпустили «добычу», а парень, поднимаясь с пола, затараторил:

— Это все она, господин Артакс! Сказала, что работу мне даст в гостинице. Мол, нужен ей слуга, который дрова будет рубить, печи топить, воду от водоноски таскать. А сама сюда привела, на постель плюхнулась, подол задрала и говорит — давай, мальчик, обработай мою «кошечку». Я ни в какую! Так она сказала, что, ежели я ее не трахну, стражу позовет.

— Штаны возьми, чучело. А то — трясешь тут своим… удом, — безучастно приказал я. Ну старался сделать вид, что мне все равно.

— Ну а что мне оставалось делать, если старуха сама навязалась? — буркнул парень, подбирая с полу штаны и рубаху.

— Старуха?! Ах ты тварь! — подпрыгнула на кровати фрау и в ярости бросилась на юнца. — Да я тебе глаза вырву!

Мои бандиты с трудом успокоили разъяренную бюргершу, а я от греха подальше вывел парня за дверь. Оказавшись в безопасности, горе-любовник обернулся ко мне и бухнулся на колени:

— Господин Артакс, господин капитан! Ну простите меня, коль сможете. Вправду не хотелось мне. Так получилось…

— Встань, не позорься, — грустно сказал я, глядя на своего адъютанта. — Ты ни в чем не виноват.

Кто бы знал, чего мне стоило сдержаться! Так хотелось взять кинжал и вспороть горло или брюхо этому ублюдку, наставившему мне рога! Пусть даже он совсем не виноват.

— Если бы я знал, что вы живы, если б я знал! — продолжал причитать Эдди. — Если бы я знал, то ни за что бы старуху не стал трахать. Да еще и жену командира. Но правда, она сама. Что я мог сделать?

Я пропустил мимо ушей «старуху» и не стал говорить парню, что жену командира как раз очень приятно трахать. Был собственный опыт.

Эдди врал. По моим сведениям (да уж какие там сведения? Август же все и рассказал парням!), соблазнял он ее не очень долго — два дня. На третий фрау Ута не устояла и уступила домогательствам молодого (очень молодого!), но настойчивого воздыхателя. Сегодня был уже пятый день их романа. Может, если бы Ута не уступила домогательствам моего адъютанта (вернее, уступила, но не так скоро), я бы еще подумал — а стоит ли затевать весь этот спектакль с неверной «женой», с бумажками? Может, ограничился бы беседой. Хотя нет, не ограничился бы. В конце концов, я просто человек и к «супруге» накопились кое-какие вопросы…

— Эдди, зачем ты лжешь? — поинтересовался я. — Не говори, что тебя соблазнили. Не ври.

— Простите, капитан, так получилось, — потупив голову, признался Эдди. — Подумал, а что за фрау такая, коли сам Артакс с ней жил? Решил попробовать — какова…

— Неужели не понравилось? — удивился я.

— Понравилось, — не стал кривить Эдди. — Я даже удивился. Думал — тетке о душе пора думать, а она — вон что вытворяла! Я даже и не знаю — кто кого отымел…

— Глупый, — покровительственно похлопал я парня по плечу, хотя в этот момент хотелось сломать его тощую шею. — Девки, которым ты юбки задираешь, опытной фрау и в подметки не годятся. Скажи, зачем ты мне врал, что это она тебя соблазнила?

— Испугался, — еще больше понурился Эдди. — Думал, что фрау-то вы не тронете, а меня и убить можете. Простите, капитан…

— Ладно, не бери в голову, — еще раз похлопал я Эдди по плечу.

Оставив парня вздыхать о своей горькой участи, я вернулся к «неверной супруге». Взглядом указал подручным на дверь. Пусть посидят внизу вместе с Августом. Предварительная беседа с парнями проведена, и шарить по дому без моего ведома они не осмелятся. Ну а мне нужно поговорить с фрау без свидетелей.

— Ну, вдова Лайнс, незаконная супруга. Зачем тебе это понадобилось?

Ута не нашла ничего лучшего, как упасть в обморок. М-да, будь это кто другой, может быть, поверил, но свою «либер фрау» я успел изучить. Из-за такой ерунды она сознание не потеряет.

— Щас, помогу… — пообещал я. — Где тут водичка? Нет? Ну это тоже сойдет, — пнул я ночной горшок.

Полный! Поленились любовнички сходить в клозет. В свое время Ута очень обижалась, что я заставлял ее проделывать марши по длинному коридору, а не делать как все порядочные люди. В смысле — в горшок делать!

Фрау решила очнуться. Застонав, открыла глаза и приподнялась на локте.

— Вот так лучше, — с удовлетворением хмыкнул я, а потом отвесил ей пощечину. За ней — вторую. Третью.

Первую она стерпела молча, от второй — застонала, а после третьей завыла в голос. Я сумел-таки взять себя в руки и бил щадяще, без увечий, но больно. Без холодных компрессов ей на улицу не выйти недели три. А с компрессами — две с половиной…

Отведя душу, нашел на столике еще одну свечу и зажег ее. Все-таки, когда тебе за сорок, лучше осматриваться при ярком свете.

В комнате, которую я когда-то занимал и к которой успел привязаться, кое-что изменилось. Помнится, каменные стены были завешены салфетками, вышитыми какими-то сентенциями вроде: «Кто рано встает — тому Бог подает!» или «Поел кашку — вытри ротик!»

Теперь главным украшением были вычурные доспехи, в сочетании с салфетками делавшие из комнатки пародию на рыцарскую залу. Я не сразу и сообразил, что вызолоченные фольгой страшилища — это моя старенькая кираса, поножи, набедренники и шлем, которые не раз и не два приходилось выправлять от вмятин. Ножны для меча, ранее деревянные, обтянутые потертой кожей, украшали стеклянные «брюлики». Наверное, делал ученик ювелира… Да и все остальное — кистень, кинжал и метательные ножи впору выставлять в витрине оружейника, что жаждет привлечь богатого клиента.

Не утерпев, ухватился за меч, потянул его из ножен. Слава Богу, хоть до клинка не добрались! А рукоятку, усыпанную фальшивками, можно оббить, а потом обтянуть кожей и обмотать медной проволокой. А лучше сдать оружейнику…

Кирасу, поножи и кольчужную «юбку» я заполучил пятнадцать лет назад, когда истек срок контракта с королем Рудольфом. Не скажу что выходного пособия, вкупе с тем, что накопил из боевой добычи, хватило бы на за́мок, но на одну-две деревушки — точно. Всех моих сбережений едва хватило, чтобы заказать доспехи и оружие. Один меч обошелся в кругленькую сумму. Но он того стоил.

Меч был выкован из особого металла. Конечно, не из того, что падает со звезд, но оч-чень неплохого качества. Мне объясняли, что вначале заготовка ржавела два года в болоте. Потом ее вытаскивали, нагревали, выбивая ржавчину с окалиной, и снова макали в болото на два года. И так пять раз в течение десяти лет. То, что осталось, шло в кузнечный горн.

Оружейник уверял, что такие доспехи может позволить себе не каждый король. Судя по цене — верю. Равно как и тому, что до сих пор жив, на две трети я обязан этим доспехам, а остальным — своему коню и удаче.

Из-за позолоты, покрывавшей вороненую сталь, доспехи выглядели чужими. Ярко. И — нелепо, словно слюдяные латы ярмарочного скомороха. И куда мне теперь? Ну кирасу еще можно прикрывать плащом или туникой. А шлем придется заменить. То, что блестит, любят не только сороки, но и вражеские арбалетчики. Зачем мне мишень на собственной голове? Хотя если отдать доспехи умельцу, то он что-нибудь да должен придумать. Спрошу у Жака. Наверняка есть способ отскрести позолоту.

— Я не услышал, где мои вещи и деньги, — как можно мягче и убедительней сказал я, присаживаясь на край постели. — Ну-с?

Вместо ответа Ута разрыдалась еще сильнее. Если думала, что меня можно пронять слезами, то зря. На самом деле они меня злят.

— Женщина, — сказал я, начиная раздражаться. — У тебя есть выбор. Если ты сама вернешь сумку, где лежат мои бумаги, награды и деньги, — останешься жива и невредима. Ладно, сумку можешь оставить себе. Верни содержимое. Если начнешь препираться, я позову своих парней — они перероют весь дом и найдут всё, что принадлежит мне. Когда я заберу свои вещи, мы уйдем. Но! — посмотрел я пристально в глаза фрау. — Уйдем не просто так… Вначале мы изобьем тебя и твоих сестер. А потом — подожжем гостиницу. Мы даже не будем тебя убивать, а вынесем во двор, чтобы ты посмотрела, как будет гореть твой дом! Может быть, они вас попутно и изнасилуют — мешать не стану.

— Ты не сделаешь этого… — сквозь слезы прохрипела фрау и громко высморкалась.

— В том смысле, что не буду приказывать насиловать? Или не буду поджигать гостиницу? А, точно… — как бы спохватился я. — Зачем портить свое имущество? Ведь мы с тобой — супруги. Стало быть, гостиницей владеем сообща.

— Эта гостиница моя! Она досталась мне от прежнего мужа. И никто не смеет распоряжаться моим домом! — вскинулась фрау Ута, забыв про рыдания.

— Ты, дорогая, сама выкопала себе яму, — усмехнулся я. — Надо знать законы. «В случае если один из супругов неверен, будучи уличенным в измене супругом и одним свидетелем, он теряет свои права как на то, что нажито совместным трудом, так и на любое другое имущество, за исключением приданого», — процитировал я строчку из Общего городского права. — Гостиница покойного мужа — это точно не приданое.

— За что ты со мной так? — глухо спросила Ута. — Ты специально все подстроил? Подослал своего гаденыша, чтобы соблазнил меня?

— За что? — задумался я. — За то, что не противилась, когда твоя сестра подливала мне яд. Было такое? Не говори, что ты этого не знала. И не твоя вина, что вместо яда там оказалось снотворное. А куда меня потом отвезли, знаешь? По глазам вижу, что догадывалась… Ну — это ерунда, если честно. Это я бы простил. Я уже давно не обижаюсь на тех, кто меня предает. Знаешь, что меня больше всего взбесило? Даже не то, что я застал тебя с мальчишкой. Меня взбесило то, что ты назвалась моей женой… Не узнай я, что честная вдова Ута Лайнс объявила, что она теперь жена Артакса — а, виноват — вдова фон Артакс, все было бы проще. Я пришел бы и взял только свои доспехи и награды. Даже не стал бы требовать с тебя возвращения денег. Знаешь, чего я точно терпеть не могу, так это того, что кто-то использует мое имя. А раз уж ты решила отобрать у меня все, включая имя, я тоже заберу у тебя все. Нет, имя вдовы Лайн останется. Хотя ты же потеряла право именоваться вдовой бюргера? Так кто ты теперь? Пейзанка, не имеющая право жить в городе?

— Мерзавец! — зашипела фрау. — Ты же прекрасно знаешь, что твой слуга, адъютант, или — кто он у тебя? — чуть ли не силой взял меня. Да и было-то это всего один раз!

Мне захотелось отвесить ей еще одну затрещину. Сдержавшись, я приторно-вежливо уточнил:

— Всего лишь один раз?

— Да, не один! — чуть ли не с вызовом выкрикнула Ута мне в лицо. — А что мне оставалось делать? Ждать своего мужа-героя? А как с гостиницей?

— Стало быть — хозяин в доме нужен, — констатировал я грустно.

— Это ты виноват, — без всякой логики сказала фрау, а я опять-таки не стал с ней спорить. — Я много лет была вдовой. Думала, все внутри меня уснуло. А когда появился ты, мне опять захотелось быть с мужчиной. Я считала, что ты мертв. А изменить покойному, тем более что вы не были моим мужем перед Богом — не есть грех! Я и сейчас не верю, что мой муж жив…

— Стоп! — вскинул я руку. — Давай-ка, родимая, определись. Либо ты считаешь меня своим мужем, либо не считаешь. Одно из двух…

— Да я и сейчас думаю, что передо мной самозванец. Господин бургомистр сообщил, что вы мертвы, но об этом никто не должен знать.

— Это еще почему?

— Господин Лабстерман считал, что горожане не должны знать об исчезновении господина коменданта, тем более о его смерти.

— Лучший муж, кто постоянно в отлучке? Кстати — «фон Артакс» — звучит смешно. Уж не бургомистр ли посоветовал назваться дворянкой? Он же и помог тебе стать вдовой Артакса. Зачем тебе это? Чтобы иметь статус замужней женщины?

Ута кивнула. Ясно-понятно, как говаривал один мой знакомый. Герр Лабстерман, с его нелепой страстью к титулам, решил помочь бедной горожанке. Зачем? В бескорыстие бургомистра я не верил.

— Ладно, — подвел я итог разговору. Посмотрев на Уту, вздохнул: — Тащи сюда мои сумки. Иначе, видит Бог, я позову своих бандитов…

Решив не искушать судьбу, женщина вышла. Вернувшись, она с натугой втащила в комнату мои дорожные сумки и уронила их мне под ноги.

— Подавитесь! — злобно прорычала фрау Ута.

— Спасибо, милочка, — поблагодарил я.

Я обнаружил, что на своем месте лежат и награды, включая «Бешеный крест», и футляр с пергаментами. К удивлению, в наличии был и драгоценный браслет, которым меня наградили за некие услуги… Отсутствовали только деньги. И, как ни странно, запасное белье и разные мелочи вроде бритвы и мыла. Ну это не страшно.

— Тысячу талеров взял господин бургомистр, — ответила фрау, не дожидаясь вопроса. — За это он договорился с патером и с секретарем ратуши. Ваше нижнее белье я продала. Бритва — в мыльной комнате.

Признаться, у меня были большие сомнения, что Ута взяла и отдала такие деньги Лабстерману. Чего ради? Ради сомнительного права считаться вдовой фон Артакс? Скорее — запрятала их где-то. Лабстерман мог бы все сделать и бесплатно, а деньги — плата за молчание. Как-никак, фрау Лайн приложила ручки к моему исчезновению. Но спорить с хозяйкой гостиницы мне не хотелось.

— Хорошо. Тысячу ты отдала бургомистру, — покладисто сказал я. — Но в мешке было больше. Где остальные деньги?

— Еще сто талеров — на восстановление нашей фермы. Еще сто талеров ушло на то, чтобы привести в порядок доспехи.

— А зачем их было приводить в порядок? — удивился я. — Они у меня всегда в полном порядке.

— Доспехи и оружие моего мужа должны выглядеть красиво! — поджав губы, сообщила Ута. — Он не простой наемник, а комендант города. Герр Лабстерман обещал, что фон Артаксу поставят памятник около ратуши.

— Ладно, — хмыкнул я. — Красиво так красиво…

— Двести талеров я дала Эльзе, чтобы она уехала на ферму. Этой суммы ей хватит, чтобы восстановить хозяйство.

— А почему не Гертруде? — поинтересовался я, хотя и предполагал, каким будет ответ.

— Это Эльза придумала, что вас нужно отравить. Она подсыпала яд, а потом испугалась. Я не хотела видеть в своем доме убийцу. Поверьте, Артакс, я не знала о том, что задумала сестра. Если бы узнала, не позволила бы это сделать. Но сделанного не воротишь, а Эльза — моя сестра. Я не хотела ее видеть, но не могла и оставить ее без помощи. А Гертруда живет в моем доме и не имеет прав на мои деньги.

— Ты думаешь, что я поверю, что в доме не осталось денег? — насмешливо протянул я. — Ты обокрала меня на две тысячи талеров.

— Но бургомистр, траты… У меня нет таких денег, — пискнула фрау.

Я подошел поближе, взял фрау Уту за плечи и хорошенько встряхнул:

— Жить хочешь? Или мне тебя все-таки убить? — поинтересовался я.

Возможно, убивать бы я ее не стал, хотя кто знает? Мне-то, в конце концов, тоже надо на что-то жить. Почему я должен думать о ее тратах? Я начал обдумывать — ограничиться ли хорошей трепкой, такой, чтобы Ута не неделю-другую, а месяц-другой не могла выйти из дома, или — прирезать ее. Нет, лучше придушить, чтобы не было крови.

Стал примеряться к нежной шейке, но намерения прервал скрип отворившейся двери. Величаво, с хвостом, поднятым, как плавник акулы, вошел Его Высочество Китц Первый, и Единственный. Рыжий бандит без разбега вскочил на кровать, потерся о свою непутевую хозяйку и недоуменно посмотрел мне в глаза. Дескать — ну и что? Ты чё, ревнуешь? Кошку коты по очереди «покрывают» — вполне нормально. Чего тут переживать?

Скорее всего, кот ни о чём таком и не думал, но все мои мысли вертелись вокруг того, что я тут видел, потому сам и домыслил.

Ута схватила кота и яростно прижалась к нему, будто искала защиту, а этот… рыжий паразит замурлыкал…

При виде кота во мне что-то дрогнуло. Наверное, Ута еще не совсем пропащее существо, если любит кошек, а главное — если и ее любят кошки… Из-за Китца я и передумал ее убивать. А может — в память о той девочке, которой она была двадцать лет назад и которую я спас (пусть и невольно) от насильников?

— Ладно, дружище… Ничего с твоей хозяйкой не случится. Только — деньги ей придется отдать, — успокоил я рыжего, ставшего невольным защитником хозяйки. — Мне еще Гневко искать нужно. Как я его без денег кормить буду?

Китц повел усами и соскочил с кровати, показывая хозяйке, что ей сейчас лучше не спорить.

Фрау Ута пошла открывать тайнички, а я принялся стаскивать со стены доспехи и оружие.

Покопавшись по углам, хозяйка гостиницы отыскала только триста талеров — и то в основном медью. Я мысленно прикинул вес, соотнес медь и серебро и слегка застонал. Это же — почти два с половиной таланта! Зато — «Левый» и «Правый» были в восторге. Еще бы — им была обещана половина. Даже после того как отдадут ночному «королю» его десять процентов, останется приличная сумма. Ежели ее не пропить за первые три дня, то можно безбедно прожить год, а то и больше. Мне даже подумалось — хорошо, что монет оказалось меньше. Пришлось бы отдать тысячу талеров двум бездельникам.

Доспехи и оружие я увязал в хозяйские простыни, а узел нагрузил на беднягу Эдди.

— О! — вздохнул парень, прогибаясь, словно осел, груженный мукой.

— А ты ко мне в оруженосцы просился, — усмехнулся я. — Прочувствовал теперь, что значит таскать целыми днями доспехи!

— А я и сейчас не против, — встрепенулся парень, делая вид, что ноша не тяжелее пуховой подушки.

«А ведь я бы теперь не взял парня в оруженосцы, — подумалось вдруг. — И пожалуй что и не возьму!»

Казалось бы, а в чем виноват Эдди? Ну соблазнила его женщина. Или — он ее соблазнил? Был у меня подобный случай, когда я спал с женой своего полкового начальника. Чем же я лучше Эдди? Повторюсь, что он ни в чем не виноват. Но… То самое «но», которое никому (в том числе и самому себе) не объяснишь.

— Иди к Жаку, — велел я своему бывшему адъютанту, а сам принялся упаковывать мешочки и распределять их по сумкам. Половина — мне, а половина — бандитам. Ну теперь будет полегче.

— Простыни… — плаксиво сказала Ута.

— Что простыни? — не понял я.

— Мои простыни! — пустила слезу фрау.

Вот и пойми этих женщин. Только что рассталась с суммой, на которую можно вымостить простынями весь город, а из-за ерунды… Ну с другой стороны — деньги эти были чужие, а простыни — кровные. Я не стал препираться, а бросил на стол талер. Замечу — свой собственный талер! Копаться в сумках, выскребать медяки мне было лень.

— А почему ты ничего не тронула в сумках? — поинтересовался я. — Ну я не про белье с бритвой.

— А что там трогать? — пожала она плечиками, сжимая в кулачке монету. — Железяки? Правда, ваш послужной список вместе с железками хотел забрать бургомистр, чтобы положить на почетном месте в ратуше, но ему все зайти некогда. Браслет неплохой, но мне он не по руке, да и стекла много. Я думала выковырять стеклышки, а его переплавить в слиток…

— Стеклышки?! — удивился я, вытаскивая браслет.

Нет, все камушки как были настоящими, так и остались. Судя по тому, как Ута захлопала глазами, мысль о драгоценных камнях ей в голову не пришла. Да и откуда у наемника такое богатство? Я не стал объяснять, сколько стоят эти камни. Зачем расстраивать женщину?

— Артакс, — услышал я, уже выходя из дверей. — Если бы я знала, что вы живы, я никогда не осмелилась бы изменить вам. Неважно — были вы моим супругом или нет. Поверьте мне…

Я не стал оборачиваться, чтобы Ута не увидела моих глаз, а поспешно вышел во двор, в ночную темноту, где меня ожидали бандиты.

— Тяжеловато, — пожаловался я, поднимая сумки и простыню с монетами. Все же раньше их возил Гневко и не жаловался.

— Ты, кэп, свяжи их да через плечо перекинь, легче будет, — угодливо посоветовал мне «Правый».

Сами они уже пересыпали свою долю в заплечные мешки и шли со свободными руками.

Уже отойдя на приличное расстояние, вспомнил, что не заглянул в конюшню, где оставалось седло. Но горевать об этом не стал. Все равно сейчас седло не утащить. Да и кого седлать? Не клячу же, доставшуюся от «язычников». К тому же, скорее всего, седло фрау Ута куда-нибудь «пристроила».

«Найдется Гневко — куплю ему новое», — пообещал я, утрясая ношу. (Вернее, себе куплю. Конь-то и без седла прекрасно обойдется.)

Загруженный сумками, как лошадь контрабандиста, я шел медленней, нежели «Левый» и «Правый». Скоро они оторвались и ушли вперед. Удерживать я их не стал, а доверять им сумки — тем более. До трактира оставалось пройти всего ничего — глухую улочку, втиснутую между слепых домов.

Улица, названная Ракушечной, изгибалась, будто ее специально застраивали для «ночных парикмахеров». Если встать за углом и прижаться к стене, то жертва тебя не сразу увидит. Не увидит, но может услышать, так же как я сейчас услышал легкий звон. И даже не совсем звон… Что-то вроде легкого шелеста металла — будто кто-то сдавил кошелек с монетами.

Урок, который я когда-то преподал парням, они хорошо усвоили и нападать открыто не осмелятся. А вот втихую в привычном и удобном месте почему бы не попробовать?

Рассчитывая на удачу и внезапность, «Левый» и «Правый» все сделали правильно. Все, кроме одного! По старой привычке они прижались спиной к стене, забыв, что в заплечных мешках лежат монеты. Много монет. Этот шелест и выдал засаду…

«Значит, сейчас меня будут убивать и грабить! Ай-ай-ай», — повеселел я.

«Левый» и «Правый» — ребята неплохие. Ну а то, что они собираются меня убить, — это нормально. Иначе — какие же они будут после этого воры-убийцы? А я им кто? Друг «короля воров»?

Не стоило демонстрировать камушки перед парнями, готовыми прирезать родного отца за десяток талеров, а не то что за драгоценный браслет. Хотя они могли принять опалы и изумруды за стекляшки. Но и те деньги, что оставались у меня, — очень лакомый кусочек. Имея по полторы сотни на рыло, можно куда-нибудь и свалить, подальше от гнева своего «короля».

Что же, чтобы они не убили меня, придется убить их самих. Это нормально.

…Я осторожно снял с плеч сумки и узел с медью, порадовавшись, что не стал их связывать. Потом, прижимаясь к стене, боком, приставными шагами, пошел вперед и в движении нанес удар тому, кто стоял ближе, оглоушив его той самой сумкой и теми монетами, до которых бандиты и добирались… Роняя барахло, толкнул обмякшее тело («Левый» это был или «Правый», не разбирался) на второго, а когда тот непроизвольно схватился за приятеля, воткнул ему нож в кадык…

Решив, что оставлять их в живых не стоит, добил, хотя и не люблю этого делать. Потом, вывернув нож из мертвой руки «Левого», воткнул его в рану «Правого», а его свинорез оставил на дороге. Пусть стража, или — кто их там первым обнаружит? — решит, что парни убили друг друга. Бывает и такое. А даже если и засомневаются, то искать убийцу не станут. Насколько я успел узнать парней, городской магистрат мне еще должен выдать награду… Ну шут с ней, с наградой.

Постояв пару секунд над телами убитых, задумался. А может, парни никуда и не собирались ехать? Конечно, убийство старого друга «ночного короля» не скроешь. Но будет ли гневаться? Жак изрядный прагматик. Не думаю, чтобы он стал мстить за мою смерть лучшим подручным. Друга не вернуть, зато можно получить проценты с еще одной суммы… Плюс — целехонькими остаются те семьсот талеров, что он заплатил мне за участие в поединке. Опять-таки, моя доля от дохода с «Пойла наемника» перейдет в его руки. Мелочь, конечно, но…

Помотал головой, отгоняя дурь. М-да. Еще немного — и стану думать, что это Жак приказал парням меня убить.

Я потянулся, чтобы срезать мешки с монетами, но услышал неподалеку нарочито-бодрые голоса и громкое топанье кованых башмаков. Не иначе ночная стража города Ульбурга подбадривает себя шумом. Места здесь глухие, разбойничьи. Страшно!

Прикинув, что все сразу мне не утащить, решил оставить мешки убитых при них. Драться с ночной стражей не входило в мои планы. Не сомневался, что разгоню этих пентюхов, только — зачем? Пусть стражи порадуются свалившемуся богатству.

Быстро, но без суеты связал-таки свои сумки и мешки, перекинул их через плечо и пошел. Только не в сторону трактира, где ждал меня Жак, а в другую.

Вышел с Ракушечной, прошел через Мельничную и оказался на мосту, что изгибался дугой над речкой. Отсюда и название — Горбатый. С его верхней точки можно увидеть весь Ульбург.

Не знаю, отчего мне захотелось оказаться именно здесь? Но захотелось. Я остановился, сгрузил с себя ношу и, положив подбородок на перила, просто стоял.

Мне было плохо. Больно. Так, наверное, еще никогда не было.

«Смешно, — подумал я, скривившись в вымученной улыбке. — А ведь я, старый дурак, влюбился. Влюбился в маленькую шлюху!»

Почему же так получилось? Я считал, что спокойно могу отнестись к предательству. Ан нет…

Конечно, я все это переживу. Куда я денусь? Не первый раз и далеко не в последний меня предают женщины. А сам-то я чем лучше? Я изменял Уте с ее же сестрами, ходил к шлюхам. Но всегда считал, что мне это можно, а ей — нет.

Я предполагал, что она может мне изменить. Сразу же по приезде в Ульбург узнал, что изменяет. Знал, но не хотел, чтобы это оказалось правдой…

Наверное, Ута не виновата. Ведь она изменяла не мужу, а любовнику. Тем более, была уверена, что я давным-давно мертв. В чем тут ее вина? Умом я понимал, что Ута ни в чем не виновата, а сердцем… А сердце просто болело.

Подо мной текла река, в которую стекала всякая дрянь с мостовых и из подворотен — фекалии, кровь и мусор; сюда красильщики сливали свои зловонные жидкости, а аптекари и алхимики — ядовитые отвары; сюда, наконец, «ночные парикмахеры» сбрасывали свои жертвы. И все же, все же река была прекрасна… В темноте не было видно ее цвета, а легкий туман прибивал запахи.

Колокол на башне подал сигнал к тушению огней уже давно, в городе царила темнота. Кое-где, словно светлячки, мелькали огоньки факелов — акушерка ли бежала принимать роды, возвращался ли домой припозднившийся бюргер или ночные стражники шли по улицам. В лунной дымке едва-едва просматривались черепичные крыши домов, узких и высоких, словно лезвия стилетов, шпиль ратуши пробивался сквозь заблудившуюся тучку, а крест на кирке блестел так ярко, словно сейчас был солнечный день.

А ведь я, несмотря ни на что, люблю этот город. Меня предавали и убивали. Но предавали и убивали люди, а не узкие улочки и не легкие, словно бы игрушечные, домики. А люди… Кроме воров и убийц, трусливых бюргеров и подлых стражников, тут живут магистр истории Конрад фон Штумпф, старый маркшейдер. Здесь жил и чахоточный Кястас, что пошел на смерть ради жены и детей. Тут оставались мальчишки из летучего отряда, сражавшиеся и погибшие ради своего города. А еще — сотни хороших людей, с которыми я не был знаком.

Кажется, я простоял на мосту несколько часов. Или просто так показалось? Вдоволь налюбовавшись на луну, замершую между шпилем ратуши и крестом кирхи, решил вернуться в свое пристанище. Я до сих пор не знаю, как его правильно называть — трактир или харчевня? Называли по-разному. Для самих горожан это была харчевня, а для приезжих — трактир, потому что почти сразу за домом начиналась дорога. Хотя какая разница?

Хотелось, конечно, отомстить бургомистру, но какой от этого смысл? Вот если бы я мог отправить паука в серебряный рудник, отдать его под начало обер-берг-мастера Тормана, тогда это была бы месть. А так… Сколько ему еще жить на белом свете? Пусть… Мне нужно возвращаться к тем, кто ждет моей помощи. Возможно, те люди, которых я собираюсь спасать (а я их спасу!), тоже предадут меня. Что ж… Таковы люди…

Сигнала к подъему пока не прозвучало, но на улочках уже суетились люди, привыкшие вставать до первого удара колокола: метельщики, разгонявшие пыль на двух городских площадях; золотари, важно восседавшие на пузатых бочках; ученики мыловаров, собиравшие падаль. Попался бюргер, плетущийся с таким неуверенным видом, как будто вскоре ему предстоит нелегкий разговор со своей фрау.

Чем ближе я подходил, тем меньше мне хотелось входить в харчевню. Нюх старого солдата, или самое непонятное из чувств (по ученому — интуиция!), говорил, что что-то неладно — слишком все тихо. Такая тишина бывает в месте, где ждет засада.

Ругнувшись про себя — не удосужился ни поддеть под камзол кольчугу, ни взять с собой приличного оружия (только кинжал!), отправил Эдди вместе с доспехами и мечом (решил придать им приличный вид, идиот!), остановился и скинул с себя сумки. Задумался — куда бы спрятать? Деньги — чёрт с ними, наживу. А вот награды и пергаменты с послужным списком, патенты… Без них наемник-одиночка может рассчитывать лишь на место в общем строю, а не на командирскую должность. А мне, в моем-то возрасте, становиться под начало сосунка-капрала не хотелось.

Не найдя ничего лучшего, определил свои сумки и узел из простыни под мостик, переброшенный через сточную канаву! Пока полежат, а там видно будет.

Скользя по самой стеночке, подошел к двери, присел. Вроде пока все выглядит так, как оно и должно быть. Я постучался, и из-за двери донесся голос трактирщика:

— Это вы, господин Артакс? Открываю.

Теперь я твердо знал — засада. Обычно Вахруш отзывался с пятого раза.

Дверь отворилась во всю ширь, и из нее вылетела рыболовная сеть. Если бы я стоял там, где положено — напротив входа, а не слева и боком, она бы меня накрыла.

«Ишь ты! Что-то новенькое!» — удивился я, хватаясь за сеть и вытаскивая вместе с ней двух верзил из городской стражи. Один из них тотчас же получил коленом в пах, а второй — рукояткой кинжала в кадык. Третий «рыбак» стоял на самом входе, так и напрашиваясь на добрый удар «под ложечку». Вооружившись мечом одного из стражников, отпихнул в сторону Вахруша и ворвался внутрь.

Сидеть в засаде тяжело даже опытному солдату. А коли сидеть всю ночь, то к утру начинает клонить в сон самых стойких и опытных. Стражники, решив спать по очереди, сменяя друг друга у дверей, надеялись, что услышат и прибегут к сотоварищам…

Семеро городских стражей и в бодром-то виде не опасны для меня, а уж в полусонном… Хотел бы убить — перебил бы всех, а так даже неинтересно. Не пришлось никого рубить или резать. Бил эфесом чужого меча, немножко ногами, никого особо не покалечил, но через пару минут столовая зала превратилась в место, где ползали и стонали…

— Что с Жаком? — спросил я, обернувшись к Вахрушу.

— С ним все в порядке, — послышался ненавистный голос.

Двое стражников вытащили Жака. Голова короля нищих болталась, а его повязка кровоточила. Третий — мордатый, с усиками, держал кинжал у его горла.

Последним вышагивал сам бургомистр города Ульбурга. Картинно сложив руки на груди, Лабстерман торжественно заявил:

— Господин Артакс, вы арестованы! — Сделав паузу, первый бургомистр добавил: — Вы обвиняетесь в убийстве фрау Уты фон Артакс.

«Титул» Уты резанул по ушам, и я сразу не сообразил — в чём меня обвиняют. Зная «любовь» ко мне бургомистра, можно было ждать любого обвинения — от кражи церковного серебра до скотоложства. Потом до меня дошло…

— В убийстве? — растерянно протянул я. — Ута мертва?

— Мертвей не бывает, — сообщил бургомистр с оттенком злорадства. — Есть свидетели, что именно вы убили свою жену. Возможно, ваш друг является соучастником. Если вы не бросите оружие, я прикажу убить его.

— И сколько вы проживете потом? — спросил я.

— Зарежьте его, — не моргнув глазом, приказал бургомистр.

Мордатый, захватив Жака за волосы, приготовился полоснуть его по горлу…

«Не допрыгну!» — грустно подумал я, складывая оружие.

Часть вторая

СЛОВО СОЛДАТА — ЗОЛОТОЕ СЛОВО!

Глава первая

ПРИНЦ НА СОЛОМЕ

Из трактира меня доставили в ратушу, в тот самый подвал, где я уже побывал прежде. Ну а куда вести арестанта, если в наличии всего одна тюрьма? Ульбург городок небольшой. Подвалы и сараи лучше использовать под склады и лавки, а не под содержание преступников. Опять-таки, прибыли от арестантов никакой — сплошные расходы. Посему, чтобы не обременять городскую казну, с задержанными старались разобраться поскорее — либо повесить, либо простить.

Врать не стану, но по дороге меня никто не бил, не оскорблял и в спину алебардами не тыкал. Я тоже не стал дергаться и вырываться. Знаю, что без труда расшвырял бы стражников, но какой в этом смысл? Своим бегством я бы не спас Жака.

Подвал тот же и клетка та же самая. Решетки крепкие, толстые. Но на сей раз герр Лабстерман решил подстраховаться, и меня «приодели» в кандалы.

Я надеялся, что кандалы будут с замками — можно попрактиковаться в науке открывания оков (чем бы только?), но увы. Кузнец старательно соединил цепи, вставил в отверстие какой-то гвоздь и обстоятельно его сплющил…

— Не жмет? — заботливо поинтересовался мастер. — Вы, господин Артакс, говорите, не стесняйтесь. А то, знаете ли, бывает, кожу защемит, натрет. Ссадины потом разъест, арестанту плохо, и мне выговор объявят.

— Благодарствую, — поблагодарил я. — Как на меня сшиты.

Оковы действительно не жали и не терли.

— Вы, господин комендант, на меня не сердитесь, — хмуро буркнул мастер, завершая работу. — Магистрат приказал, а я — что? Я человек маленький. Приказано заковать — закую. Прикажут расковать — раскую.

Я только пожал плечами. Палач, он тоже делает свое дело, что же теперь, сердиться на палачей? Понятное дело, вслух об этом говорить не стал — обидится и сожмет оковы посильнее. Зачем портить отношения с хорошим человеком?

— Что ты там возишься? — прикрикнул на мастера стражник — курносый верзила — тот самый, что недавно держал кинжал у горла Жака.

Кузнец собрал инструменты и пошел к выходу. Курносый выпроводил мастера, обернулся, обвел взглядом подвал, решетку. Вспомнив о чем-то, подошел и забрал треногу с факелом.

— Открытый огонь в тюрьме не положен, — сообщил стражник. Как мне показалось — с удовольствием.

«Вот ведь скотина! — подумал я. — А если крысы?»

С другой стороны, факел прогорит быстро, так и так оставаться в темноте.

Несколько минут я сидел и сетовал на жизнь. За последние месяцы я уже второй раз попадаю в узилище. А если считать клетку на колесах и темницу в серебряной долине, так в четвертый. Больше, чем за все предыдущие годы…

Чтобы отвлечься, стал вспоминать, где я видел рожу охранника? Курносый, со слегка вытаращенными глазами. Такое чувство, что я его когда-то обидел. Надо бы вспомнить. Правда, был он чуточку потолще.

Год назад

Мы с Гневко ошивались по портовым городам, намереваясь уплыть куда-нибудь подальше. Войны в Швабсонии не предвиделось, делать было нечего. По наемнической почте сообщили, что правительница островного королевства Амальрика очень желала стать императрицей. Ей для этого требовалась самая малость — захватить еще одно королевство, где проживали совершенно дикие пикты. Впрочем, с пиктами у нее вряд ли бы получилось. Не она первая! Ну на худой конец, можно было захватить Валлийское герцогство. Естественно, что без нашего брата не обойтись. Королевская гвардия, лучники-ополченцы да дружины лендлордов — этого слишком мало, чтобы влезть в настоящую войну. Пожалуй, у Амальрики нашлось бы дело и для меня, и для Гневко.

Мы объехали с десяток деревушек, жители которых гордо именовали себя горожанами. Но сесть на корабль мешали обстоятельства: иной шкипер не хотел брать на борт моего верного друга, а иной заламывал такую цену, что дешевле было отправиться вплавь… Получив очередной отказ, мы с гнедым ехали дальше, ничуть не сомневаясь, что рано или поздно подходящий корабль появится. Возможно, нашли бы и раньше, но особо спешить нам было некуда. Талеры у меня оставались, на ветчину-хлеб и сено-овес хватало, а что еще надо?

Однажды, когда я торговался с менялой, кто-то коснулся моего плаща… За последние годы подойти ко мне незамеченным было трудно. Однако у этого получилось. Почти…

— Ты чего, чего… — запричитал толстомордый курносый парень с тонкими усиками, которого я аккуратно уложил на пол.

— Это твой? — спросил я у менялы. Но тот лишь испуганно замотал головой. Явно — не охранник, не помощник и даже не любимый племянник. Но то, что парень ему отчего-то знаком, было заметно.

— И чего крадешься? — задал я вопрос пленнику.

— Я к меняле пришел, по делу.

— Хм, — буркнул я, тряхнув парня.

Из-под плаща выпала короткая дубинка. За поясом и за голенищем обнаружились ножи.

— А чего, пошутить нельзя? — брыкнулся незнакомец, но получил короткий удар по носу.

— Можно, — миролюбиво согласился я. — Только попозже… Повторить вопрос?

— Да пошутил я, пошутил, — стал извиваться парень, но тщетно — шею придавливал мой сапог.

Меняла, слегка оправившись, вспомнил, что он тут хозяин:

— Вы, молодые люди, шли бы во двор.

— Это я — молодой человек? — приятно удивился я, потому что давно перестал себя считать молодым… Ну, наверное, уже лет двадцать. С тех пор как подался в наемники.

— Да по мне, кто младше семидесяти — все молодые люди, — отмахнулся меняла, настороженно глядя на нас. — Как всегда — придет молодежь, драку затеет.

На вид старику было лет сто, не меньше.

— А еще говорят, что менялы и ростовщики редко доживают до старости! — бросил я.

— Идите отсюда, а не то я парня своего кликну! — окрысился старик и заорал во всю глотку: — Шимек, сюда!

Да, был на лестнице амбал, помню. Сейчас прибежит, придется еще и с ним отношения выяснять. Судя по звукам, он уже мчится на выручку хозяина. Только чересчур громко топает — будто не каблуки, а копыта.

— Шимек, долго тебя звать! Я уже сто раз…

Раздался грохот, дверь вылетела, и в комнату ворвался… Гневко. Оценив ситуацию, махнул хвостом — мол, все нормально. Но на всякий случай поставил копыто на спину незнакомца и внимательно глянул на старого менялу.

— Господи! — обмер тот. — Лошадь… А Шимек где?

Гневко равнодушно повел ушами: «Ну был там кто-то на лестнице. Ну и что?»

— Если ваш охранник не сильно грубил, то остался жив, — утешил я старика, а потом решил обидеться за гнедого: — Только, папаша, это не лошадь, а жеребец! И вообще, ты мне сегодня деньги-то будешь менять?

— На, забери! — Старик нервно ссыпал медные монеты в мешочек и кинул его на стол. Вроде раза в два больше, чем нужно…

— Спасибо, любезный, — церемонно поблагодарил я, убирая деньги. — А касательно моего коня — не сетуйте. Это он так, для порядка.

— Уходите отсюда, — чуть не плакал меняла. — На, я тебе еще денег дам!

Собственно, а почему я должен отказываться? Взяв второй мешочек и спрятав подальше, снял ногу с шеи незнакомца, а потом связал парню руки его же поясом. Гнедой внимательно осмотрел узлы и убрал копыто.

— Ладно, папаша, извини, — сказал я, направляясь к выходу.

— Хошь кони, хошь жеребцы, но по лестницам не должны ходить… — пробурчал меняла нам вслед. — Им своих хозяев во дворе положено ждать! Тварь непарнокопытная, а туда же…

Это он про кого? Про меня или про жеребца? Слова пришлись в мою спину, а гнедому — в круп. Гневко пропустил нас вперед, тряхнул хвостом и, закрывая за собой дверь, неосторожно стукнул по косяку копытом…

— Сплошные убытки от нас, — вздохнул я.

— И-го-го, — согласился гнедой. Потом добавил: — Го-го! (Дескать, двери уж очень хлипкие!)

На лестнице обнаружился охранник, на лбу у которого (точнее — во весь лоб!) краснела увесистая шишка, наливавшаяся синевой прямо на глазах. Стало быть — живой. У трупов синяков не бывает.

Первым из дома вышел конь. Осмотревшись по сторонам и обнаружив, что засады нет, коротким ржанием сообщил, что все в порядке. Я спрятал путы под плащом пленника, вывел его, размышляя — где бы найти местечко, чтобы поговорить? Гневко, шедший на полкорпуса впереди, тряхнул гривой, показывая, что раз поблизости ничего подходящего нет, так есть смысл просто идти прямо. Я так и сделал.

— Слышь, а ты куда меня ведешь? — с беспокойством спросил незнакомец. — Я кричать буду!

— Дойдем — узнаешь. Будешь орать, — кивнул я на коня, указывавшего дорогу, — он тебя сам поведет!

Гневко повернул голову и щелкнул зубами, отчего парень совсем скуксился.

Вскоре я понял, что нас ведут на рынок. Разумно. Где еще можно побеседовать по душам? В рыночной сутолоке и многоголосье затеряются любые вопли и крики о помощи.

Неподалеку от рыбного ряда, самого большого и грязного (порт!), как специально для нас была пара удобных камней. На один из них я усадил парня, а на втором устроился сам. Гневко, как заправский тюремщик, пристроился за спиной пленника и только что копыта на плечи не положил.

— Рассказывай, — предложил я.

— А чё рассказывать? — удивился парень, тараща и без того выпуклые глазенки. — Ты бы хоть спросил — чё надо?

— Кто тебя нанял, зачем.

— Кто нанял, что за люди — не знаю. Видно, что важные господа. Сказали — найти наемника Артакса и привести на встречу.

— Привести?!

— Ну пригласить, — нехотя поправился он.

— Так приглашал бы. Зачем же подкрадываться?

— По привычке, — потупил он глазенки.

— Вор? — поинтересовался я. Глянул на незнакомца еще раз — нет, на вора не похож. — Если не вор, то либо полицейский, либо стражник. Так? Привык, наверное, что любой бюргер перед тобой на цыпках стоит…

— Н-ну… — замялся мордастый и признался: — Не вор я.

— А что дальше?

— Дальше я должен привести тебя на улицу Вольных ветров, в гостиницу «Кошка с котятами». Господа целый этаж сняли и вход отдельный. Пойдем, — сделал парень попытку подняться. — Тебя там ждут.

— А зачем мне туда идти?

— Я же говорю — господа важные, хотят наемника Артакса увидеть.

— Так и пусть хотят. Мне-то что за дело? — пожал я плечами. — Им надо — пусть и идут.

— Слушай, они же оч-чень важные! — вытаращился парень. — Они к наемнику не пойдут!

— Ну не пойдут, так и хрен с ними. Им я нужен, а они мне в данный момент не нужны, — хмыкнул я, кивая гнедому — пора, мол, в путь-дорогу.

Парень зачем-то попытался остановить меня. Пришлось ткнуть его рукояткой кинжала. Тычок вообще-то безвредный для здоровья, но чувствительный… Имеет еще и другую особенность — помогает от запора!

Я не услышал ничего интересного для себя. То, что парень не знает нанимателя, — вранье. Прекрасно знает. Можно бы порасспросить с «пристрастием», тогда бы мордастый рассказал все, что знал и о чем догадывался… Но — зачем? Я уже сам понял, кто его нанял, и примерно догадывался зачем…

Вспомнив, откуда знакома курносая морда, стало легче. М-да, везет мне на встречи с обиженными… Как подумаю о покойном старшине кузнецов — начинали ныть ребра, а на губах появлялся соленый привкус крови.

Ночь прошла спокойно. Солома оказалась жестковата — кукурузная, но спать можно. Крысы хоть и пищали по углам, и носились по камере, как сумасшедшие, но спать не мешали. Утром меня разбудили, принесли еду — скромную, но вполне приличную — тушеную фасоль, сыр, кусок хлеба и воду. Мяса, понятное дело, не было. Не то постный день нынче, не то разносолов узникам не полагается.

Когда я перекусил и слегка повеселел, в подвал вошел посетитель в мантии и с цепью, на которой висел знак с гербом города. Если не ошибаюсь, это был второй бургомистр, ведавший купечеством. Помнится, во время осады он показал себя неплохо. Жаль лишь, что я имя вспомнить не смог. Наверняка его мне представляли, но не было случая пересечься. Иначе — запомнил бы.

Второй бургомистр подождал, пока стражник укрепит факел, выйдет, и лишь тогда вежливо поклонился:

— Доброе утро, господин Артакс. Вы меня не забыли?

— Конечно нет, — отозвался я, силясь припомнить, как же его зовут? Первый бургомистр был Лабстерман, третий Кауфман. А второй? Какой-нибудь — Фогельман, Фишман… Нет, не помню!

— Меня зовут Циммель, — улыбнулся второй бургомистр одними губами. — Герр Циммель, — уточнил он. — Я являюсь главным хранителем учетных бюргерских книг, регулирующих дополнения и изменения в городском законодательстве.

— А, точно, — кивнул я, припоминая рассказ Уты. — Второй бургомистр — хранитель законов!

— Отрадно, что вы разбираетесь в структуре управления городом, — порадовался за меня Циммель. — Правильно, я хранитель законов и заодно рассматриваю уголовные преступления, совершенные в пределах Ульбурга, выношу решения в судебных заседаниях. Вы знаете, в чем вас обвиняют?

— Господин Лабстерман сообщил, что убита фрау Ута Лайнс, вдова, — осторожно ответил я.

— Убита фрау фон Артакс, — наставительно приподнял палец Циммель. — И вас, Артакс, обвиняют в убийстве вашей супруги. Фрау Ута официально является вашей женой… вдовой, извините. Я смотрел документы — все оформлено надлежащим порядком. Между прочим, вам лучше строить свою защиту исходя из того, что фрау Ута была вашей законной женой. Убийство из ревности может стать смягчающим обстоятельством.

— А что, я должен защищать себя сам? — слегка удивился я.

— Разумеется, — пожал плечами Циммель. — Вы не являетесь членом городской общины, не платите налоги в городскую казну. Соответственно, вам не положен адвокат, получающий жалованье из городской казны. Вы должны доказывать свою невиновность сами.

— Любопытно. Доказывать невиновность должен сам обвиняемый… — в задумчивости обронил я. — А как же praesumptio innocentiae?[5]

— Что вы сказали? — поинтересовался Циммель. — Это на каком языке? На угорском?

— Да так, ничего особенного, — грустно улыбнулся я.

Интересный хранитель законов! Не знает формулы, лежащей в основе имперского права, доставшегося нам от Старой империи.

— Не волнуйтесь, Артакс, — приободрил меня бургомистр. — Я рассмотрел столько дел об убийствах, что обещаю вам самое справедливое расследование. Все свидетели со стороны обвинения будут допрошены со всем пристрастием.

— А кто у нас обвинитель? — поинтересовался я.

— Обвинителем выступает господин Лабстерман — первый бургомистр.

— Стало быть, первый бургомистр — обвинитель, второй — судья, а в чём роль третьего?

— Господин Кауфман обычно является защитником, — любезно сообщил Циммель. — Но в вашем случае он будет сидеть в составе Городского совета. Кстати, решение будут принимать именно члены совета.

— Не понял… — удивился я. — В чем же тогда роль судьи?

— Городской совет принимает решение о вашей виновности как таковой. Я же выношу приговор.

— Вон оно как! — хмыкнул я.

— Именно! — просиял Циммель. — Наш городской суд является самым лучшим в землях Анхальд-Саксонии. Справедливое наказание — вот наш девиз!

— Что же, благодарю вас за заботу, — поклонился я настолько низко, насколько позволяли кандалы.

С этими словами я развернулся и пошел вглубь своей клетки, намереваясь прилечь на солому. К слову — довольно свежую! Кажется, изрядно удивил этим Циммеля.

— Господин Артакс, а разве вас не интересует, какое наказание вас ждет? — бросил он мне в спину.

— Нет, — отозвался я, пытаясь зарыться в солому. — Думаю, что смертная казнь. Или смертная казнь не распространяется на «небюргеров»?

— Почему же? — слегка обиделся второй бургомистр. — Проживающие в городе Ульбурге и не внесенные в бюргерскую книгу пользуются теми же правами, что и горожане. Ну почти всеми… Но у них — и у вас в том числе, есть право на смертную казнь и право быть похороненным на кладбище.

Тут мне почему-то стало весело… Хорошенькие у меня права.

Циммель обиделся всерьез.

— Вы зря смеетесь, — набычился он. — Если вас казнят и похоронят на городском кладбище, наш патер отслужит заупокойную мессу. Вы даже можете попасть в чистилище. Жаль, что имущество вашей бывшей жены отойдет ее родственникам.

— Почему?

— Если бы имущество оказалось вымороченным — то есть если бы у фрау фон Артакс не нашлось бы наследников, оно перешло бы в собственность города, — любезно объяснил Циммель. — В этом случае городской магистрат направил бы часть средств на искупление ваших грехов. Мессы, отслуженные в храме, позволили бы вашей душе попасть в рай.

— Кстати, герр Циммель, — заинтересовался я. — А кому отойдет имущество Уты?

— Разумеется, ее сестрам — фрейлейн Эльзе и фрейлейн Гертруде. Разве вы с ними незнакомы?

— Конечно, знаком, — кивнул я. — Но если я не ошибаюсь, одна из сестер проживала при гостинице, а вторая на ферме?

— Обе сестры в ночь убийства находились в деревне. Утром, после того как старый Август принес известие об убийстве фрау Уты, магистрат отправил в деревню посыльного.

— И Август же назвал вам имя убийцы? — поинтересовался я.

— А вот об этом, господин Артакс, мы будем говорить во время судебного заседания, — важно кивнул Циммель, погладил свою цепь и пошел к выходу. Остановившись — словно бы что-то вспомнив, сказал: — Судебное заседание начнется сразу же после похорон фрау Уты. Вы не хотите присутствовать на похоронах?

— Хочу, — отозвался я.

— Странно, — удивился второй бургомистр. — Убийца желает попасть на похороны своей жертвы? Увы, вас не допустят туда.

— А зачем же вы спрашивали? И почему вы считаете меня убийцей?

— Я не считаю вас убийцей, господин Артакс, — неожиданно ответил Циммель. Подойдя к клетке почти вплотную, он тихо сказал: — Я знаю, что вы не стали бы убивать женщину. Тем более женщину, которая называла вас своим мужем. Да, Артакс, я знаю, что Ута Лайнс подделала документы о вашем браке. Я сопоставил даты. В момент подписания документов вас не было в городе. Но как это доказать? Есть печати, есть свидетели… Да и зачем?

— Зачем портить себе жизнь из-за какого-то наемника… — грустно улыбнулся я.

— Вы умный человек, господин Артакс, — кивнул Циммель. — Все, что я смогу для вас сделать, — постараюсь заменить смертную казнь вашей отправкой на галеры. Но это произойдет лишь в том случае, если Городской совет вынесет решение: «Виновен, но заслуживает снисхождения». И еще… — Циммель оглянулся и тихим шепотом произнес: — Не удивляйтесь, если увидите среди свидетелей обвинения людей, от которых вы меньше всего ожидали бы предательства.

Циммель отскочил от решетки и, прихватив с собой факел, пошел к двери. Я хотел было попросить, чтобы он оставил мне освещение, но передумал. Какая разница, при свете мне сидеть или в темноте?

«Итак, — размышлял я. — Доказывать свою невиновность бессмысленно. Лабстерман постарался. Немного угроз, денег, и явится толпа свидетелей, которые наперебой будут доказывать, что видели меня входящим в дом, выходящим из него… Не удивлюсь, если кто-нибудь видел, как я резал Уту. Или душил? Надо было спросить, что с ней сделали. Хотя что так, что этак, а меня все одно повесят. Жаль…»

Конечно, жаль, что повесят. Лучше бы от меча. Но веревка — тоже ничего.

Но я сейчас думал не о том, как расстанусь со своей бренной жизнью (и так задержался на этом свете дольше, чем положено!), а о том, что не смогу выполнить свое обещание. Вот ведь угораздило дать слово каторжникам! Получается, нельзя мне быть повешенным, пока не выполню клятву. Только как бы мне ее выполнить?

Пока размышлял, дверь опять заскрипела. Я не удивился, увидев перед собой господина первого бургомистра.

— Артакс, как же вы мне надоели, — сообщил герр Лабстерман, сморщившись.

— У вас зубы болят? — любезно поинтересовался я. — Или геморрой?

— Что? — опешил бургомистр. — Какие зубы? Какой геморрой?

— А, стало быть — печень не в порядке! — вынес я свой диагноз.

— Вы — моя печень, геморрой и все остальное! — вскипел первый бургомистр. — Неужели так трудно было сдохнуть в серебряных рудниках?! Я потратил кучу средств, чтобы обозники Флика завернули в наш город.

— Оч-чень интересно, — хмыкнул я. — А кто продал меня и Эрхарда, словно мы скот? Двести талеров — приличная сумма.

— То, что я получил, не компенсировало затраты, — махнул рукой Лабстерман. — А сколько я потерял из-за найма охраны?

— Сочувствую, — кивнул я.

— Да что деньги? — всплеснул руками Лабстерман. — У вас на уме лишь деньги, деньги… Я говорю не о серебре, а о своем душевном равновесии.

— Лабстерман, а что вам от меня нужно? — поинтересовался я. — Зачем вы убили Уту?

Но Лабстерману не было дела до моих вопросов. Ему опять хотелось выговориться.

— Артакс, при всей вашей живучести вы не оценили мой ум! — торжествующе заявил Лабстерман. — Я успел раньше!

— Что раньше? — невинно поинтересовался я.

— Оставьте, — стукнул Лабстерман кулаком по решетке. — Я знаю, что вы хотели меня убить. Иначе зачем вы сюда явились? Я узнал о бунте на руднике Флика еще месяц назад. Говорили, что все арестанты пойманы и возвращены, а зачинщики убиты. Но я почему-то был уверен, что именно вы подняли бунт и остались живы. Я навел справки и узнал, что главным мятежником был наемник, которого так и не смогли найти.

— У Тормана? — нехорошо улыбнулся я, вспоминая синюшного «гнома».

— У меня есть связи и помимо Тормана, — повел подбородком Лабстерман. — Так вот… Я знал, что скоро вы прибудете в Ульбург, чтобы отомстить. О, вы не представляете, как же мне было тяжело! Каково не спать ночами в ожидании убийцы! Я не боюсь смерти… Но самое страшное — ожидание! Я был вынужден нанимать охранников, но все равно я постоянно ждал и ждал… Когда мне сообщили, что вас видели вместе с вашим другом — одноногим негодяем, я обрадовался. Решил — ну наконец-то! Конечно, моя охрана не справилась бы с вами, но, если бы вы пришли меня убить, вздохнул бы с облегчением. Я ждал три дня и три ночи. Это были самые худшие дни. Я не мог есть, у меня был постоянный понос.

— Вот это да, — растерянно протянул я. — Я же еще и виноват, что не пришел вас убивать… Хм… Понос у первого бургомистра! Какой кошмар!

— Ох, как же я вас ненавижу! — прикрыл глаза Лабстерман. — Я совершил ошибку, продав вас Флику. Вы исчезли и стали в глазах горожан героем! Со всех сторон только и слышалось: «Ах, наемник, спасший наш город!» «Лучший напиток — пойло старого наемника!» «А не поставить ли нам статую господину Артаксу?» И эта дура, вдова Лайнс, захотевшая именоваться вашей женой? И мне приходилось выслушивать все это, кивать и на заседаниях совета соглашаться на увековечивание вашего подвига!

— Понятно, — хмыкнул я. — Вы решили убить Уту и обвинить меня в ее смерти?

— Да! — с горячностью воскликнул господин первый бургомистр. — Ни один из жителей Ульбурга теперь не назовет вас героем. Я не просто приведу вас на виселицу. Я раздавлю вас!

— Если бы не мешали кандалы — похлопал бы.

— Вы продолжаете паясничать? Ладно… Посмотрим, как вы сейчас запоете, — мстительно пообещал первый бургомистр и крикнул: — Господин Любек!

Дверь открылась, и в подвал спустился тот самый курносый парень. Ну я теперь по крайней мере знаю, как его зовут!

— Любек, позовите людей. Пусть они поучат хорошим манерам нашего преступника, — кивнул бургомистр на меня.

Любек пожал плечами и вышел. Спустя несколько минут в темницу вошло человек пять стражников. Мордатый держался сзади.

Глаза бургомистра загорелись, и он собственноручно открыл засов на клетке:

— А ну-ка, покажите мерзавцу его место! Преподайте ему хороший урок! — Видя, что стражники не спешат, добавил: — На каждого — по два талера! Первому, кто собьет с ног этого ублюдка, — пять талеров!

Стражники, мешая друг другу, полезли в мою клетку. Видимо, хотели заработать. Да и какая сложность сбить с ног арестанта, закованного в кандалы?

Драться в оковах сложно, но можно. Кое-что я умел и раньше, а кое-чему меня научила каторга. Самый храбрый (или безрассудный?) из стражников вылетел обратно, держась за сломанный нос, второй был «подсечен» ножными кандалами и в падении сбил с ног третьего. Четвертый угодил в мои «объятия», был придушен цепями и отправлен в образовавшуюся кучу-малу. Пятый, не успевший влезть в клетку, ухватился за свой тесак и попытался достать меня сквозь прутья. Тут бы нужна алебарда или копье, а этот клинок оказался коротковат. Зато я перехватил его давно не точенное оружие за режущую кромку и толкнул назад…

— Довольно! — пресек-таки безобразие Любек, нажимая плечом на дверцу и запирая засов, оставив внутри клетки не только меня, но и трех стражников.

Ишь ты, догадливый! Решил пожертвовать подчиненными, чтобы спасти начальника. Разумно. А я как раз собирался выскочить наружу и немножко «порезвиться»…

Троица, оставшаяся в клетке, с трудом, но поднималась на ноги. Пожалуй, придется опять драться. И мне деваться некуда, да и им тоже. Плохо, что придется убивать. Я уже наметил, кого буду «валить» первым, как подал голос Любек:

— Артакс, вы позволите забрать моих людей? Я понимаю, что вы справитесь со всеми тремя. Но тогда мне придется позвать на помощь еще человек десять. Как бы вы ни были сильны, но против толпы вы не справитесь.

— Забирайте, — разрешил я, оценивая ситуацию. Даже вырвись я сейчас на свободу, то далеко все равно не ушел бы.

— Любек, позовите сюда столько людей, сколько нужно! Десять, двадцать! — каркнул Лабстерман. — И пусть этого мерзавца размажут тут же, в камере!

— А что мы скажем бюргерам и Городскому совету? — мягко возразил Любек. — Половина города видела, как Артакса вели в ратушу. Целого и невредимого, без цепей. Для многих наемник еще герой. Что они скажут, если узнают, что их героя убили в камере?

— Да мне плевать, что они скажут! — топнул ногой Лабстерман.

— Господин бургомистр, вы уже могли оценить мою преданность вам. Давайте побережем наемника до суда. И потом, Артакс в этом случае будет убивать, а новых людей отыскать очень сложно…

Я отошел в глубину клетки и наблюдал, как Любек приоткрыл дверцу, чтобы выпустить стражей, ставших арестантами. Странно, но я почему-то зауважал этого парня. Разумеется, если представится возможность — зарежу и не поморщусь. Хотя бы за то, что мордастый держал кинжал у горла тяжелораненого… Но вместе с тем свое дело он знал и приказы выполнял беспрекословно.

Стражники, изрядно разозлившиеся на того, кто закрыл их в клетке с буйным арестантом, решили выместить свой гнев на Любеке. Но мордатый, как оказалось, умел за себя постоять. Удар в ухо, пинок в промежность, и все стали как шелковые!

— Кстати, господин первый бургомистр, — заметил я. — Не забудьте выдать стражникам по два талера. Они их честно заработали!

Парни, несмотря на плачевное состояние, оживились.

— Да, герр Лабстерман, вы обещали! — заявил один из них.

— Знали бы, что тут псих, так больше потребовали, — добавил другой, с переломанным носом.

Бургомистр посмотрел на Любека, а тот лишь пожал плечами — мол, сами решайте.

— Выдам по два талера, — скрипнув зубами (и скрепя сердце), пообещал первый бургомистр.

Когда Лабстерман и все остальные ушли (того, что получил в лоб эфесом собственного тесака, пришлось уносить), я старательно обыскал клетку — не выпало ли из карманов или из-за поясов стражников чего-нибудь полезного в хозяйстве узника. Задним числом пожалел, что не взял у приятеля-щипача пару уроков. Авось пригодилось бы.

— Что вы там ищете? — раздался голос Любека.

Оказывается, стражник (возможно, капитан городской стражи — а иначе чего бы он командовал?) никуда не ушел, а стоял наверху, наблюдая за тем, как я ползаю по клетке. Поднимаясь с коленей и подтягивая цепи, я с некоторым смущением ответил:

— Да вот, решил посмотреть — не упало ли что-нибудь.

— Какой-нибудь кинжал или еще что-то, — в тон мне продолжил Любек.

— Именно так, — не стал я изворачиваться. Потом поинтересовался: — А вы, господин Любек, почему не зашли вместе с остальными?

— Я капитан городской стражи, — сообщил Любек, подтверждая мои предположения. — Мне негоже избивать арестанта, да еще и закованного. И потом, я уже имел как-то дело с вами. Не помните?

— В прошлый раз я был без оков, — пожал я плечами. — Бить связанного не в пример удобнее.

— Ну, мне хватило, — хмыкнул Любек. — Кроме того, есть и иные обстоятельства.

— Вот как? — удивился я. — А что за обстоятельства?

— Да, собственно говоря, всё то же самое, что и раньше. Мое поручение осталось в силе. Правда, за одним исключением… Я теперь должен не пригласить вас на встречу, а доставить туда, куда мне приказано. Неважно — хотите вы этого или нет.

Речь капитана городской стражи мне показалась странной. Он говорил совсем не так, как два года назад. И не так, как полагалось бы говорить начальнику городской стражи. Такое впечатление, что передо мной был образованный человек. Возможно, дворянин.

— И как вы это сделаете? — поинтересовался я и для убедительности потряс цепями.

— Как — мое дело, — улыбнулся Любек. — Главное, что вы сидите здесь, в каземате, значит, в ближайшее время никуда не денетесь.

— Разве что — на виселицу, — мрачно пошутил я.

— Перед тем как вас будут вешать, должен состояться суд. Стало быть, время у нас еще есть.

— Не хотите сказать, куда вы меня собрались отвезти?

— А зачем? — пожал плечами Любек. — Кто вас знает, не заартачитесь ли? И еще, Артакс… Знали бы вы, как мне хочется вас прирезать!

— За что? — не очень искренне поинтересовался я. — Неужели за ту давнюю встречу?

— Вам не приходилось полдня ходить в обгаженных штанах?

— В обгаженных — не приходилось. А вот в обоссанных — да.

Этому… курносому я рассказывать не стал, но сам вспомнил.

Когда-то давно

Впереди, в долине, третий час шел бой. Рыцарская конница смешалась с легкой кавалерией, утюжа копейщиков, а лучники, отбросив луки, дрались на ножах с пикинерами. Словом — все как всегда, когда самый-самый разгар схватки и непонятно пока, кто кого одолеет: то ли мы переломим силы императора Фирсиуса Лотта, не то — он нас. Все зависело от хладнокровия главнокомандующих — его королевского высочества герцога де ля Кена (нашего!) и его высочества герцога Эзеля (не нашего). Тот, кто придержит свои резервы до решающего часа, тот и выиграет сражение. Посему мы были в резерве.

Наш полк оказался зажат между двумя бригадами кавалерии. Сказать, что было тесно, — не сказать ничего. Простоять в тяжелом облачении и с оружием несколько часов — невыносимо тяжело. Солнце палило, мы истекали потом, а отойти в сторонку, в тенек, было просто некуда — кавалеристы упирались в скалы, а мы — в лошадиные бока. Кое-кому из солдат, особенно в середине, уже было плохо, но они даже не могли упасть.

Я бы запретил своей сотне пить, но нельзя. Да и сам, помаявшись от жажды, не выдержал — давно опустошил флягу. Большая часть воды вышла с потом, но другая хотела выйти по-другому. Мне было легче. Сотнику полагалось стоять перед строем. Моим пехотинцам было хуже — отойти в сторону и «облегчить душу» солдаты не могли — некуда! По большому еще терпели, а вот по маленькому… Да и стоило ли терпеть? Уже через пару часов то тут, то там слышалось журчание, сопровождаемое вздохом облегчения, а через три-четыре часа весь полк стоял в мокрых штанах — мочиться-то приходилось на соседей, а тут еще лошади, которым тоже хотелось писать… И если пехотинцы стеснялись обоссать (простите!) своего сотника, то лошадям на чины и звания плевать!

Потом мы все-таки пошли в атаку, резались и рубились еще полдня. Потом — отступали, а потом — снова наступали. Кажется, мы в тот день все-таки победили (или в другой раз?), но это уже неважно. Подробности битвы позабылись, а вот мокрые штаны помню по сей день!

— Вон как? — удивился Любек, но потом снова помрачнел. — В мокрых штанах — это не то. Обычное дело, если ждать сражения. А вот когда вы избили меня и напугали до полусмерти, мне это запомнилось. И воняло от меня, как от клозета!

— Не скажите, господин Любек, — покачал я головой. — Когда все прилипает, а нужно бежать в атаку — очень неприятно!

Кажется, я его слегка утешил. Но — только слегка.

— Мне пришлось укрываться до вечера, а потом я украл чьи-то штаны… И чуть не попался! — попенял мне Любек.

— Вы знали, на что шли, когда взялись искать меня, — заметил я. — Разве не так?

— Так, — согласился-таки Любек через силу. — Ходить в обгаженных штанах, терпеть унижения. А еще… Вместо того чтобы перерезать глотку обидчику, его же оберегать…

— Интересно, когда вы меня оберегали? — удивился я. — Когда держали кинжал у горла моего друга? Или когда запустили в клетку своих мордоворотов?

— Убить вас я бы не позволил, а проучить — следовало. Хотя, — вздохнул капитан. — Я предполагал, что вы справитесь с этими пентюхами. Мордовороты… Это олухи, а не мордовороты. Не могли набить морду кандальнику! Позор… — фыркнул Любек. — А касательно вашего друга… Если бы я не держал кинжал, вы бы перебили всех и ушли. Верно, господин Артакс? После чего мне снова пришлось бы искать вас по всей Швабсонии.

— Однако, — протянул я. — Вы так долго меня искали?

— Я гоняюсь за вами из одного королевства в другое, из герцогства в герцогство, — вздохнул Любек. — Два года назад я был близок к успеху, но вы опять ушли. Наконец я прослышал о том, что Фалькенштайн осаждает какой-то задрипанный городок, но ему мешает наемник Артакс. Кстати, вы очень знаменитый наемник.

— Слышал об этом, — отмахнулся я, заинтересовавшись рассказом. — Что там дальше?

— А дальше я поспешил сюда. Но, как выяснилось, наемник уже спас город и куда-то пропал. Где его искать, никто не знает. Я узнал, что Артакс жил у некой вдовы и у нее же осталось его оружие. Зная вас, я предположил, что вы должны вернуться. А дожидаться вашего появления я решил на службе в городской страже.

— Хорошо себя проявили и стали ее капитаном…

— Это было нетрудно. Сложнее — отыскать ваши следы. Но первый бургомистр как-то посетовал, что слишком рано отправил вас в рудники, вместо того чтобы прирезать. Я уже хотел отправиться в долину Иоахима и выкупить вас, как вдруг вы объявились в городе. Лабстерман был очень зол, когда узнал, что его протеже на роль короля нищих убит. А уж когда ему доложили, что к этому причастен некий наемник, то только что не бегал по потолку от злости.

— Кстати, а кто из людей Жака доносил на меня?

— Вот этого я не знаю, — покачал головой Любек. — Бургомистр не делился такими тайнами. Сами понимаете — на городском «дне» предателей не жалуют. Мне известно, что Лабстерман не встречался с осведомителем, а получал записочки. Так безопасней.

— Понятно, — кивнул я. Похоже, немая девка шпионила не за купцами и писала записки не Жаку…

— Что еще вы хотели бы узнать? — улыбнулся Любек.

— Да в общем-то, я узнал все, что мне хотелось.

— Разве? — удивился Любек. — И вам не интересно узнать, кто я такой, кто меня нанял? И зачем кому-то понадобился старый наемник?

— Откровенно говоря, нет, неинтересно. Вас наняли для того, чтобы вы принудили меня сделать что-то такое, что идет вразрез с моей волей. Правильно?

— И кто же это, как вы считаете? — подбоченился Любек.

— Эх, господин Любек, господин Любек, — покачал я головой, а потом пристально посмотрел ему в глаза: — Или правильнее называть вас паном Любшеком?

— Как? — перекосился в лице Любек-Любшек. — Как, черт возьми, вы догадались?

— Славянину трудно выдать себя за швабсонца. Акцент, знаете ли… А когда я услышал имя, то понял, что вы внесли небольшое изменение в моравское имя. Был пан Любшек, стал герр Любек. Я ведь тоже был неоригинален — из графа Юджина-Эндрю д'Арто стал наемником Артаксом… А все остальное — мелочи. Могу даже предположить, что вас отправили мои родственники, владетели Фризляндии, Моравии и Полонии. Вы, наверное, капитан тайной стражи?

— Капитан-лейтенант, — уточнил Любек-Любшек. — Но мне обещан чин капитана, если я доставлю наследника престола домой.

— Кстати, кто был в гостинице? Как там ее — «Драная кошка»? А, нет, «Кошка с котятами». Мой брат?

— Ваш отец, великий герцог Моравии. Его высочество инкогнито посетил Швабсонию. Первый принц крови хотел встретиться со своим младшим сыном, — ответил Любек. — Когда он узнал, что вы отказались, был очень огорчен.

— А почему вы мне не сказали, что в гостинице мой отец? Вы, Любек, заладили тогда — важные господа, важные господа…

— У меня не было приказа называть имена. Принц был инкогнито.

— А своей головы у вас нет, — хмыкнул я, задумавшись, а пошел бы я на встречу, если бы знал, что меня ждет отец? Скорее нет, чем да.

— Его высочество мне сказал то же самое, — криво улыбнулся Любек. — Правда, в иных выражениях.

— Я догадываюсь. Его высочество несдержан в своих речах.

— Его величество, — поправил меня Любек.

— Мой дядя, король Рудольф умер? Жаль, — искренне огорчился я. — Стало быть, мой отец стал королем.

— Вы отстали от жизни, господин… Артакс. Извините, но пока я вынужден вас называть этим именем. Полгода назад его величество Рудольф Второй, король трех королевств, принял на себя титул императора, а два месяца назад он умер. Стало быть, ваш отец именуется его императорское высочество. Ваш брат отныне — первый принц крови, наследник престола.

— И зачем понадобился августейшему семейству блудный сын? Неужели я поверю, что мои родственники захотят признать вторым принцем крови особу, скомпрометировавшую престол?

— А с чего вы взяли, что вы кого-то там скомпрометировали? — удивился Любек (я тоже буду именовать его этим именем). — Подданные уверены, что молодой граф д'Арто пребывает в древлянских землях, владениях своей матери. О реальных событиях знают лишь избранные. Человек пять-шесть, не больше. Кстати, один из посвященных недавно наделал переполоху в Ульбурге.

— Я слышал об этом, — улыбнулся я, вспоминая рассказ Жака о каких-то людях, имевших при себе мой портрет. Вот, значит, как. Хм… «Молодой граф»… Забавно.

— Такие вот дела, господин Артакс. Через неделю, а то и раньше, в Ульбург прибудет отряд, который вытащит вас из темницы. Думаю, возглавит отряд ваш брат — его высочество Вольдемар. А рыцари будут убеждены, что вас захватили в плен враги империи, когда вы возвращались из древлянских княжеств в Пруссию.

— Почему в Пруссию? — удивился я.

— Потому что вы теперь — герцог Пруссии. Ваш родственник, герцог Прусский умер, завещав престол своему любимому внуку, то есть вам! Теперь вы понимаете, что его величество и его высочество хотят видеть вас на престоле Пруссии, а не где-нибудь в цепи наемного войска.

— М-да… — протянул я. — Чудеса Твои, Господи!

— Это еще не все, — улыбнулся Любек. — Вам предстоит объединить Пруссию с древлянскими княжествами, а вашему наследнику ввести их в состав империи.

— А где мне наследника взять? — удивился я. Потом поправился: — Нет, наследников-то, как я подозреваю, бегает много, а где взять законного наследника? И почему это будет мой наследник, а не брата?

— Увы, — вздохнул Любек. — Ваш брат, великий герцог Вольдемар, имеет трех законных дочерей, но у него нет сына. Ему пятьдесят лет, и, по мнению лекарей, детей у него уже не будет. Вы моложе брата на шесть лет и еще можете обзавестись наследником. Вам подобрали невесту — вполне здоровую девицу, способную к детопроизводству.

— Какие грандиозные планы! — задумчиво хмыкнул я. — Все продумано, расписано. Чувствую, что мои родичи хотят возродить Старую империю…

— Не просто возродить, а превзойти! — пылко сообщил Любек. — Теперь вы понимаете, какие великие дела на вас возложены?

— Угу, — кивнул я, усаживаясь на солому… М-да, жестковата… Стебли очень толстые.

— Так-то, принц! — хмыкнул капитан-лейтенант тайной стражи его императорского величества, поглядывая на меня сверху вниз. — Вас ожидают великие дела, а вы сидите в темнице, как преступник. Стыд и позор династии!

Любек придвинулся к прутьям и постучал по ним, демонстрируя, как же низко я пал!

— По обвинению в преступлении, которого не совершал! — заметил я, перебирая в руках стебли и собирая цепи, чтобы не запинаться. — Не станете отрицать, что Уту убили по вашей милости?

— Ну тут уж ничего не поделать, — невозмутимо сказал Любек. — Мне нужно было задержать вас любым способом. Ваша любовница была простой горожанкой не первой молодости и свежести. К тому же она наставила вам рога с первым попавшимся юнцом! Стоило ли ей жить? Зато — представьте себе, как в город врывается отряд рыцарей, топчет копытами этих… жадных бюргеров!

Я представил, как меня спасают. М-да, на самом эшафоте. Ну как в сказке! Подумал об Уте. Мертвая женщина — не такая высокая плата за герцогскую корону. Подумал и, насколько мог быстро, кинул вверх свое тело, выбрасывая вперед руку…

Любек даже не успел закричать — толстый кукурузный стебель вошел ему в глаз, проникая в мозг.

«А ведь я не спросил — сам Любек убил Уту или нет? — запоздало подумал я, забираясь в солому. — Ну что уж теперь… А солома все-таки жестковата!»

Глава вторая

СУДИЛИЩЕ

Когда меня вели по коридору, приходилось протискиваться сквозь кучки стражников. То тут, то там мелькали знакомые лица, но что толку?

Я прикидывал — смог бы сбежать, если бы освободился от оков? Пришлось констатировать, что нет. Слишком тесно и слишком много людей. Задавят численностью.

Сегодня ворам раздолье — вся городская стража занята охраной одного человека. Верно, бюргеры представляли, что даже в оковах наемник с «богатым» прошлым может натворить дел.

Все выглядело вполне благопристойно и чинно. Городской совет устроился на скамьях, покрытых коврами и подушечками, господин судья уселся в высокое кресло, положив на стол деревянный молоточек, а господин обвинитель, герр Лабстерман, предпочел оставаться на ногах.

Меня усадили на жесткий табурет, а сзади пристроилось человек пять стражей. Двое держали цепи, а трое уставили жала алебард под ребра. По привычке я покосился на острия. Ишь ты, заточены! Пожалуй, не зря я ел хлеб коменданта — научил стражу следить за оружием!

После молитвы и переклички начался процесс, который можно назвать судом с большой натяжкой. Кажется, роли были расписаны заранее и приговор уже вынесен.

— Ваше имя и звание? — поинтересовался герр Циммель.

— Юджин Артакс, наемник, — вежливо ответил я.

— Господин Артакс, спрашивая о звании, я имел в виду не род ваших занятий, а ваше сословие. Кто вы?

— Увы, господин судья, я не знаю, к какому сословию отношусь, — почти честно ответил я. — Я происхожу из дворянского рода. Но, став наемником, потерял право на имя и герб. Наверное, — решил добавить на всякий случай. Все-таки, со слов покойного Любека, мои родственники строили на мой счет какие-то планы и титулов не лишали.

— Запишите, — кивнул Циммель секретарю: — Юджин Артакс, наемник, сословие не установлено.

Далее шли самые обычные вопросы — сколько мне лет, откуда родом, какого вероисповедания, грамотен ли и прочее. Я постарался быть честным и говорил лишь правду. Посему заседатели были чрезвычайно удивлены, услышав, что я родился в Моравии, в городе Острава. Ну кто из бюргеров, живущих торговлей, не знает, что там расположен королевский дворец? Услышав, что перед ними бакалавр, члены совета зашушукались. Видимо, не часто им приходилось разбирать уголовные дела с «остепененными» преступниками. Ну а когда мне задали вопрос о наградах и я принялся перечислять свои регалии, то в зале установилась тишина.

— Итак, господин Артакс, вы обвиняетесь в четырех убийствах! — торжественно объявил судья. — Что вы на это скажете?

— Скажу, что я совершил гораздо больше убийств, чем вы мне приписываете, — усмехнулся я. — И, право слово, если бы меня судили за каждое из них, то повесили бы давным-давно. Я наемник и двадцать лет зарабатываю себе на хлеб этим ремеслом. Покойников за моей спиной столько, что они не поместятся на городском кладбище!

— Артакс, вы опять пускаетесь в ненужные философствования, — изрек первый бургомистр. — Я уже давно понял, что вы прекрасный софист. Но здесь вам не лекционная аудитория. Пожалуйста, ближе к делу!

Свои полпфеннига решил внести и судья. Господин Циммель, старательно просморкавшись в платок не первой свежести, заявил:

— Быть наемником и убивать людей на поле сражения — это не есть преступление. Ответственность за это берет на себя правитель, ведущий войска. Кроме того, нас не волнуют ваши другие дела. Вас обвиняют в преступлениях, совершенных в городе Ульбурге, а именно — в преднамеренном убийстве господина Ольгерда Вольфсингера и господина Ульрика Винера, которых вы убили с сообщником. Кроме того, вы убили капитана городской стражи Любека.

— Господин судья, — вмешался Лабстерман. — К сожалению, у нас нет доказательств убийства Вольфсингера и Винера. Есть слухи и сплетни, не более того. У нас нет даже их тел. Как говорили древние — Nemo judex sine actore.

— А? Что вы сказали? — вытаращился судья.

— Может, господин Артакс сумеет перевести? — снисходительно поинтересовался Лабстерман.

— Нет тела — нет и дела![6] — выпалил я, удивившись, откуда всё это помню?

— Не нужно выказывать свою ученость! — рассердился на меня Циммель, хотя сердиться-то он должен был на себя. Или — на первого бургомистра.

— Перевод — приблизительный, но вы угадали. Посему я снимаю обвинения в убийстве этих господ. Впрочем, — великодушно сообщил первый бургомистр. — Я не стану выдвигать против Артакса обвинение в убийстве капитана Любека.

По залу заседаний пронесся ветерок волнения, но Лабстерман утихомирил его одним мановением руки:

— Я понимаю, господа, трудно вообразить, что человек может умереть, случайно наткнувшись на соломину. И чтобы соломина случайно (выделил он с нажимом!) вошла в мозг… Конечно, теория это допускает, но мы с вами — здравомыслящие люди. Но, — развел руками обвинитель, — стражники уверяют, что камера была закрыта, а тело капитана лежало в нескольких ярдах от решетки. Сам преступник был в кандалах. Он же и является единственным свидетелем обвинения. Мы знаем, что убийство совершил Артакс, однако, увы, доказать это невозможно! Однако справедливость все равно восторжествует! У нас достаточно доказательств убийства фрау Уты, которые приведут наемника на эшафот!

— Скажите, любезный обвинитель, — задумчиво произнес я. — А почему вы сразу не пошлете меня на виселицу? Судя по всему, приговор уже вынесен. Зачем весь этот спектакль? Изображать разбирательство дела, судить. Скорее, я наблюдаю тут судилище. Фи, господа бюргеры! Фиглярство…

Члены совета снова зашумели, как школяры на перемене. Топали ногами, свистели. Их, видите ли, возмутило, что наемник сомневается в законности их собрания!

— М-да, Артакс, — тихонько шепнул мне Лабстерман. — Вы сами сделали половину моей работы. Вряд ли члены совета будут теперь снисходительны!

Я не стал отвечать. Зачем? Я не настолько наивен, чтобы надеяться на милость городских бюргеров.

— Артакс, я делаю вам замечание! — строго кашлянул судья.

Со своего места соскочил тщедушный седоусый старшина стекольщиков (виноват — старшина стеклодувов!). Кажется, Зеркаль или Заркаль? Похрипывая и подкашливая (дуть стекло целых сорок лет — тяжелая работа для легких), старшина закричал:

— Этот наемник издевается! Он забыл, что сейчас он уже не комендант, а никто! Он — преступник!

— Вот видите, господин судья, — с укоризной сказал я Циммелю. — Меня еще не осудили, а уже называют преступником. Как это понимать?

Вместо судьи отозвался Лабстерман:

— А как нужно именовать человека, совершившего преступление? У меня есть веские доказательства назвать вас убийцей.

— Разве вину не должен доказывать суд?

— Артакс, вы опять играете в слова, — поморщился первый бургомистр. — Господа судьи уже знают, какое преступление вы совершили.

— Артакс — предатель! — опять завопил стеклодув. — Он был на стороне Фалькенштайна!

— Вы, господин старшина, говорите, но не заговаривайтесь, — укорил стеклодува один из купцов. — Артакс хоть и убийца, но именно он спас город от герцога.

— Да? — усмехнулся стеклодув, брызгая слюной. — А спросите его, почему он запретил моим людям убивать солдат герцога? Разве это не предательство?

— Жаль, что я вас не повесил вместе с Гонкуром, — усмехнулся я. — Рядышком бы висели. Один — за неисполнительность, а второй — за жестокость. Я уже говорил, что добивать раненых — великий грех!

— Грех?! — взвился седоусый. — Убить врага — грех?! Вы сказали, что, если Фалькенштайн захватит город, он прикажет меня казнить за убийство его солдат! Значит, вы допускали, что Фалькенштайн может захватить город?! Я требую, чтобы Артакса судили не только за убийство, но и за предательство интересов города! Артакс — изменник.

— Мастер Заркаль, не говорите глупостей, — наморщил лоб купец Фандорн. — Никто не может знать наверняка — возьмут ли город, удастся ли его отстоять. А добивать раненых — это и в самом деле грех.

— Довольно! — прекратил словопрения герр Циммель. — Мы здесь не для того, чтобы обвинять господина Артакса в его промахах или, — сделал судья паузу, — восхвалять его прошлые доблести. Мы здесь собрались, чтобы решить — виновен или нет Юджин Артакс в убийстве своей супруги — Уты фон Лайнс… виноват, фон Артакс.

«Да у них какое-то помешательство на этих „фонах“. Вот и первый супруг Уты сделался фон…» — подумал я, а вслух сказал:

— Господин судья, вы бы определились. Если назвали меня преступником, так к чему теперь что-то доказывать?

— Артакс, я запрещаю вам говорить без моего разрешения! — завопил Циммель и яростно застучал молоточком. Отстучавшись, судья отдышался и изрек: — Итак, слушается дело об убийстве Уты фон Артакс, ранее именованной вдовой Лайнс, бюргерши вольного города Ульбурга.

— Прошу прощения, господин судья, разрешите вопрос? — подал голос толстячок Кауфман, третий бургомистр, смирно сидевший в общем зале. Дождавшись кивка, толстячок выпалил: — Если мы именуем покойную Утой фон Артакс, то почему называем господина бывшего коменданта просто Артаксом, а не фон Артаксом? Ведь если он дворянин, то его дело надлежит передать в ведение имперского суда.

— Какая разница, Кауфман? — вмешался первый бургомистр. — Артакс или фон Артакс? В Ульбурге нет привилегий для титулованной знати, тем более, сам наемник не настаивает на своем дворянстве.

— Напомню, что преступление совершено в пределах стен вольного города Ульбурга! — сурово пристукнул молоточком Циммель.

Бедный Кауфман испуганно сел. Вот уж кому не позавидуешь, так это ему. Как он вообще попал в бургомистры, пусть и в третьи?

— Господин обвинитель, приступайте! — стукнул еще раз судья и сурово обвел глазами зал: — Напоминаю, что слушается дело об уголовном преступлении. Если господа члены совета будут шуметь или обсуждать другие дела, я прикажу удалять их из зала!

— Итак, господа, — начал первый бургомистр. — Всем вам хорошо известен сидящий перед вами человек. Это — господин Артакс, бывший комендант нашего города. Да, безусловно, благодаря Артаксу мы отстояли наш город, сохранили все вольности. Жители Ульбурга считали его героем. Вспомните, не далее как два месяца назад мы обсуждали, не стоит ли установить на главной площади памятник господину Артаксу?

Бюргеры закивали, опасливо косясь в сторону Циммеля, а Лабстерман продолжил:

— Господин Артакс совершил много подвигов для блага Ульбурга. Не будем говорить, что его труд обошелся нам очень дорого. Впрочем, спасение города стоило затраченных денег… Замечу — труд наемника оплачен звонкой монетой. Стало быть, мы с ним в расчете. Это — первое, господа. Теперь второе: Артакс взял в жены нашу горожанку, вдову почтенного владельца гостиницы господина Лайнса — фрау Уту, и дал ей свое имя. Фрау Ута считала, что ее муж останется жить с ней. Можно бы радоваться. Ведь отныне мы могли спать спокойно — в случае военной опасности Артакс возьмет оборону города в свои руки! Но что мы узнаем? Бывший комендант исчезает из города, а по возвращении убивает свою жену, несчастную фрау Уту, законопослушную горожанку. Ута была хорошей и верной женой господина Лайнса, она могла бы составить счастье наемнику, который двадцать лет продает свою душу и свой меч. Ута Артакс была немолода, но она могла бы еще стать матерью. И что же? Вчера мы похоронили несчастную Уту. Уважаемые сограждане! Я не меньше вас уважаю господина Артакса, ценю его мужество и навыки, но хочу сказать — никакое геройство не может оправдать преднамеренное убийство. Пусть оно было совершено из ревности. Комендант Артакс совершил чудо, когда отстоял город, и он получил за это деньги и нашу признательность. Но, став убийцей, он должен получить суровое наказание и ощутить на себе наш гнев! Это третье, и главное!

Вступительная речь господина первого бургомистра выбивала слезу и заставляла уважать свой город. Степенные бюргеры начали всхлипывать, сморкаться, а кое-кто аплодировать. Я тоже попытался похлопать в ладоши, но стражники так вцепились в цепи (прошу прощения за тавтологию!), что не удалось свести руки…

— Благодарю вас, господа, — раскланялся обвинитель, прикладывая руку к сердцу. — Теперь разрешите приступить к судебному заседанию. Я приглашаю свидетелей обвинения. Пристав, приведите господина Августа.

То, что свидетелем обвинения станет Август, меня не удивило. Как раз вполне нормально. Свидетельствовал против хозяйки, теперь будет свидетельствовать против хозяина.

Старый Август, загребая ногами, уныло подошел к небольшой трибуне. «Вроде раньше ее не было? — отметил я. — Ишь, расстарались!»

— Итак, господин Август, что вы можете сообщить суду по поводу убийства вашей хозяйки? — поинтересовался обвинитель, прохаживаясь вокруг старика, словно кот вокруг мыши. — Вы можете назвать суду имя убийцы?

— Вот он ее и убил, — понуро сказал Август, не глядя на меня.

— Он, это кто? — строго уточнил обвинитель. — Говорите прямо, Август.

— Ну он, бывший постоялец фрау Лайнс, вдовец ее нынешний, Артакс, — выдавил старик. Потом, приподняв голову, пробормотал: — Убил, так и правильно сделал. Эта фрау Ута постоянно домой кобелей водила. Куда ж годится-то, если в дом всех водить?

— Август, не наше, а уж тем более не ваше дело обсуждать, водила ли фрау Артакс, как вы выразились, кобелей. Суд не решает вопросы нравственности. Это дело святейшей церкви и патера, — перебил судья. — Говорите по существу.

— Вот и я говорю. Водила она мужиков. А в последнюю неделю совсем обнаглела — привела мальчишку, что ей в сыновья годится. Господин Артакс ее застал и убил.

— А что за мальчишка? — заинтересовался судья. Не знал или делал вид, что не знает?

— Эдди, бывший слуга господина Артакса. Господин Артакс попросил меня быть свидетелем измены фрау Уты. Я даже написал бумагу, что видел преблю… прелюбо…

— Прелюбодеяние, — подсказал судья.

— Ну да, — кивнул старик. — Тьфу ты, не выговоришь… Прелюбодеяние… Блуд, что совершила фрау Ута.

— Спасибо, господин Аугуст, — поблагодарил судья. — Есть ли вопросы к свидетелю?

— Разрешите, господин Циммель? — подал я голос. — Август, а как я ее убил? — Повернувшись к публике, хмыкнул: — Хотя бы рассказали, как я убил свою жену — задушил, зарезал, отравил…

— Вы ударили ее кинжалом в глаз. Правда, сам я не видел, как вы убивали, — признался Август. — На рассвете за мной пришли стражники и сказали, что фрау убита. Когда я пришел в гостиницу и зашел в спальню, фрау Ута лежала мертвая, а из ее глаза торчал кинжал.

«Ну есть же на свете справедливость! — возликовал я. — Око за око!» Вслух же спросил другое:

— Август, а почему вы решили, что ее убил именно я?

— А кто же еще? — удивленно пожал плечами Август. — Мальчишка, которого вы с фрау своей сняли, ушел раньше, ваши… э-э друзья тоже. Потом ушел я, а вы еще оставались в доме.

— Зачем же тогда мне понадобилась ваша подпись? Застиг жену с любовником, а потом взял — и убил, — пожал я плечами. — Странно все это…

— Ничего странного, — ответил за «свидетеля» бургомистр-обвинитель. — Возможно, вначале вы просто хотели уличить вашу супругу в измене и развестись с ней, но потом передумали.

— А смысл? — поинтересовался я. — Ведь в случае доказательства измены имущество неверной супруги остается за мужем, так?

— Безусловно! — радостно заявил обвинитель. — Но это в том случае, если бы вы собирались остаться в Ульбурге. А вы хотели уехать. Поэтому вы ограбили вашу жену и убили ее. И грабили вы ее вместе с двумя бандитами. Вы же не отрицаете, что пришли в дом фрау Уты не один?

— Не отрицаю, — не стал я спорить. — Вместе со мной были два человека… Правда… — сделал я паузу, соображая, как же мне объяснить присутствие двух спутников? Говорить — вот, мол, мой приятель, король воров, одолжил двух разбойников, не стоило: — Да, со мной было два человека, имен которых я не знаю, — нашелся я. — Во время осады Ульбурга мы делали вылазку в стан Фалькенштайна, и поэтому я попросил их об услуге. Я же не знал, с кем я буду иметь дело в доме фрау Уты. Может быть, ее любовник опасный человек? А кто они — бандиты, убийцы, я не мог знать. Да и свидетели не помешают.

— Допустим, — вздохнул обвинитель. — Сообщаю вам, господа, что ночной патруль наткнулся на два трупа. При них были обнаружены вещи фрау Уты. Собственно говоря, стражники и обнаружили убийство благодаря этим вещам.

— То есть стража тотчас же опознала вещи фрау Уты и отправилась в ее дом? — уточнил я.

— Именно так, господин Артакс.

— А можно вызвать на допрос стражников, которые обнаружили тела? Мне было бы интересно услышать — как они узнали, что вещи принадлежат фрау Уте? Как они так быстро нашли ее дом, разыскали ее сторожа?

— Решение, кого вызывать на допрос, а кого нет, принимает суд, — вмешался Циммель. — Я не вижу надобности вызывать на допрос стражу. Они сделали свое дело, их показания записаны. Если хотите, вы можете с ними ознакомиться. Продолжайте, господин первый бургомистр… я хотел сказать — господин обвинитель.

— Трупы опознаны — это известные в нашем городе воры Миткель и Венчик. Они уже давно скрывались от правосудия. Судя по нанесенным ранам, бандиты убили друг друга. Наверное, не поделили добычу. У обвинения есть все основания считать, что Артакс ограбил фрау Уту вместе с ними. И у нас есть свидетель. Август, вы можете быть свободны. Пристав, приведите свидетеля. О, — хлопнул себя по лбу Лабстерман. — Простите, господин судья. Я случайно вмешался в ваши функции…

— Ничего-ничего, — мягко отозвался Циммель и повторил приказ: — Приведите второго свидетеля.

К трибуне подошел… Эдди, мой верный адъютант и неверный друг. Честно говоря, ожидал увидеть кого-то другого.

— Итак, молодой человек, как вас зовут? — поинтересовался судья.

— Эдди… Эдуард Финке, сын вдовы Матиски Финке, — проблеял Эдди, испуганно поглядывая на меня.

— Не бойтесь, мы не дадим вас в обиду вашему начальнику, — приободрил его судья и уточнил: — Бывшему начальнику. Расскажите, что вы делали в доме фрау Артакс?

— Я, господин судья, занимался с фрау Утой любовью, — сообщил гаденыш и даже не покраснел.

— Эдуард, вы понимаете, что, занимаясь прелюбодеянием с замужней женщиной, вы совершили страшный грех? — по-отечески поинтересовался Циммель.

— Да, господин судья, — нарочито глубоко вздохнул гаденыш. — Но госпожа Лайнс сама принудила меня к этому греху. На следующий день я отправился на исповедь к господину патеру, и он отпустил мне грех за скромную лепту на нужды церкви и назначил покаяние. Поверьте, мне очень стыдно.

— Что же, если ты согрешил, но покаялся, то нам уже нет смысла бранить тебя. Господин патер назначил тебе покаяние… Впрочем, юности свойственно заблуждаться, грешить, — причмокнул языком судья. — Вернемся к делу. Итак, вы занимались прелюбодеянием… А что было потом?

— Потом в спальню ворвался господин комендант вместе с Миткелем и Венчиком. Они меня избили, а господин Артакс приказал собрать вещи фрау Уты и отнести их в трактир, где он снимал комнату.

— А что это за вещи? — поинтересовался судья.

— Я не знаю, — склонил голову Эдди. — Господин Артакс сам увязал все в простыни фрау Уты и дал мне узел. Тяжелый…

— Подсудимый, что вы на это скажете? — спросил судья.

— Ничего, — ответил я. — Если скажу, что там были мои доспехи, вы все равно не поверите.

— Почему же не поверим? — вскинул брови Циммель. — Мы должны выслушать обе стороны.

— Тогда почему вы до сих пор не спросили, что же произошло на самом деле? — парировал я. — Я бы рассказал, что действительно был у Уты, забрал свои вещи и ушел. Повторяю — у Уты хранились мои вещи и деньги. Я забрал то, что принадлежало мне, а потом ушел. Ну, — кивнул я на мальчишку, — застиг их на горячем. Или, как тут сказал Август, сдернул гаденыша со своей бабы и заставил составить свидетельство об измене.

— Разумеется, все так и было, — кивнул обвинитель. — Только вы не добавили, что перед тем, как уйти, вы убили несчастную женщину. Эдди, ты был оруженосцем Артакса и его адъютантом, верно?

— Да, господин бургомистр, — закивал Эдди.

— Ты узнаешь этот кинжал?

— Это кинжал господина Артакса, — кивнул Эдди. — Я его хорошо знаю. Ну раньше он не был так изукрашен, но всё равно — узнать можно.

Еще бы он его не узнал! Этот кинжал я засунул в тюк с доспехами, которые и тащил маленький ублюдок. Как и прочее оружие, кинжал был облеплен стекляшками, и я собирался его почистить…

— Этот кинжал извлекли из глазницы фрау Артакс! — торжественно заявил обвинитель, демонстрируя всем оружие. — Что скажете, Артакс?

— Ничего, — хмыкнул я. — Я не отрицаю, что это именно мой кинжал. Вот только, кто его засунул в глаз Уты, не знаю.

— Артакс, не валяйте дурака, — скривился первый бургомистр. — Вы понимаете, что у нас есть свидетели, видевшие, что в глазнице фрау Уты был именно этот кинжал.

— Да я никого не валяю, — пожал я плечами. — Уверен, что кто-нибудь из стражников опознает мой кинжал. Зачем отрывать время у почтенных бюргеров? Только скажите, зачем мне было оставлять кинжал в глазнице жертвы, прекрасно зная, что он будет опознан? Мое оружие видело полгорода. Господа члены совета! — обвел я взглядом зал. — Вы помните хоть один случай, чтобы я небрежно отнесся к своему оружию? Раскидывал его где попало?

— Господин Артакс, это всего лишь аргумент, — поморщился обвинитель. — А ваш кинжал в ране покойной — это факт!

— Разумеется, господин обвинитель, разумеется…

Я уже пожалел, что вообще начал что-то объяснять. Решили повесить — повесят.

— Есть объяснение, почему кинжал остался в ране. Артакс, вы слишком опытный боец, чтобы пачкать одежду следами крови, — скривил рот бургомистр. — В отличие, скажем, от моего покойного зятя.

Бюргеры с почтением склонили голову. Разумеется, не в память о покойном зяте Лабстермана — убийце детей, а перед своим бургомистром — выдающимся человеком, собственноручно покаравшим мужа любимой дочери, оказавшегося предателем. Как обстояли дела на самом деле, кроме нас с бургомистром, никто не знал. Но открой я рот и начни говорить, что бургомистр убил зятя, чтобы спасти собственную шкуру, кто мне поверит?

Лабстерман торжествующе посмотрел на меня, прокашлялся и объявил:

— Господин судья, я прошу ввести следующего свидетеля обвинения.

— Пристав… — шевельнул пальцами Циммель.

В зал заседаний вошел, а точнее, в зал заседаний ввели… Жака. Он был еще слаб, идти на деревянной ноге было трудно, потому старшину нищих поддерживали Анхен и какой-то юнец.

— Я думаю, господин судья, можно сделать снисхождение к увечьям свидетеля и разрешить ему отвечать сидя, — благодушно сказал обвинитель.

— Да, разумеется, — не стал спорить Циммель. — Пристав, принесите табурет для свидетеля.

Жак с облегчением уселся, а Анхен тотчас же принялась отирать с его бледного чела пот. Было заметно, что Оглобля страдает от ран. Вытаскивать для дачи показаний человека, неделю назад получившего сквозное ранение, — варварство! Ему бы еще недельку-другую полежать, потягивая вино, а не по судам ходить. Бедолага!

— Ваше имя и род деятельности? — спросил судья.

— Жак Пердикка, городской обыватель, землевладелец.

«Ну ничего себе! — присвистнул я про себя. — Старина Жак числится землевладельцем?!»

С другой стороны, не будут же в бюргерских книгах писать — «король воров». Да и земли у него хватает, чтобы считаться настоящим землевладельцем. А почему Пердикка? Что за фамилия такая? Был Жак Оглобля, а стал Жак Пердикка. Тьфу ты, а я не догадался… Пердикка, а вернее — пертикка в переводе с латыни и означает жердь для измерения земли! Если перевести на швабсонский, что жердь, что оглобля — все едино, но Пердикка звучит благозвучнее.

Не иначе с фамилией Жаку помог кто-то из школяров-латинистов. Ну не один же я помню меры землеустройства Старой империи.

Опять некстати вылезли знания, осевшие в глубине памяти: actus — длина борозды, которую пара быков пропахивает без понукания, а perticca составляет 1/12 длины борозды. Солдату-ветерану, прошедшему пять кампаний, полагалось выходное пособие, именуемое югером, — кусок земли, равный дневной вспашке пары быков. Любопытно, много ли ветеранов оставались живы? Если бы король Рудольф раздавал своим «птенцам» землю, а не деньги, он бы изрядно сэкономил…

Я почти не слушал, что рассказывал мой старый боевой товарищ. Кажется, Жак говорил о том, что знает меня двадцать лет, что сейчас мы снимаем комнаты в одном и том же трактире. Что он удивлялся: почему законный муж ютится в съемной комнатенке, когда у него есть прекрасный дом? Поведал Жак и о моих намерениях «вывести на чистую воду» неверную супругу и о том, что я взял с собой двух костоломов, с которыми пообещал поделиться добром несчастной фрау Уты.

— Господин Пердикка, вы слышали, что Артакс собирался убить фрау Уту? Что он вам говорил по этому поводу? Какие слова были произнесены?

— Ну, господа, впрямую таких вещей не говорят, но догадаться несложно. Я Артакса знаю. Для него убить — все равно, что мне выпить стакан вина.

То, что Жак меня предал, это нормально. По его мнению, я человек конченый. Так или иначе, меня ждет виселица, а лишний раз ссориться с первым бургомистром не с руки. Хватает других дел, более важных. Зачем влезать в эти разборки? Все, что мог я для него сделать, — сделал, а он, в свою очередь, мне ничего не должен. Ну разве что семьсот талеров, которые я не успел забрать.

Погрузившись в мысли, едва не пропустил мимо ушей вопрос судьи:

— Артакс, у вас есть вопросы к свидетелю обвинения?

— Да, только один, — улыбнулся я. — Старина Жак, как ты себя чувствуешь? Кажется, ты недавно упал? — кивнул я на его камзол, топорщившийся в том месте, где была наложена повязка.

— Нормально, — ответил мне старый приятель, улыбаясь в ответ. — Слегка ноет, слабость, но скоро пройдет…

— Рад за вас! — торжественно сказал я, решив, что настало время перейти на «вы». — Думаю, вы скоро выздоровеете. Вам нужно беречь себя, господин Пердикка.

— Спасибо, господин Артакс, — вежливо поклонился Жак Пердикка.

— Прошу задавать вопросы по существу! — возмутился судья.

— А что может быть существенней, чем здоровье? — ответил я вопросом на вопрос. — Нет, господин судья, вопросов у меня нет. Не стоит задерживать болящего.

Судья кивнул, и «почтенного землевладельца» опять подхватили под руки и бережно повели к выходу. Бедняга постанывал. Нет, определенно ему нужно было остаться в постели еще с недельку, отпаиваться красным вином, восстанавливая потерю крови, а не бродить по судебным заседаниям.

— Господа, близится время обеда, — сказал судья. — Посему я объявляю перерыв в нашем заседании. Мы продолжим завтра, с утра.

— Господин судья, а стоит ли тянуть? — подал голос купец Фандорн. — У всех нас еще много дел. Мне завтра нужно отправляться в Мангазею, а это довольно далеко. Думаю, что у почтенных бюргеров забот не меньше. Я считаю, что после обеда мы можем вернуться к рассмотрению дела Артакса и вынести вердикт. Мне, например, уже все ясно.

— А не проще ли меня сразу повесить? — поинтересовался я. — К чему разыгрывать весь этот балаган?

— Подсудимый, я делаю вам второе замечание! — строго сказал судья. — Вы уже не в первый раз оскорбляете суд! Мы сами знаем, что и когда нужно делать.

Судья Циммель перевел взгляд на главного обвинителя, и тот слегка прикрыл веки.

— Хорошо, господа. Заседание городского суда будет продолжено через два часа. Стража, уведите преступника в камеру.

— Минуточку, господин судья, — вмешался вдруг старшина стеклодувов. — По правилам, во время заседания суда преступник должен стоять в колодках на городской площади! Жители города Ульбурга должны видеть злодея, убившего их соотечественницу!

Циммель задумался на краткий миг, сморщил лоб, но скоро его чело озарилось улыбкой:

— Думаю, мы не станем нарушать правила! Стража — отведите преступника на площадь и закуйте его в колодки.

— Господин Циммель, колодки заняты, — напомнил судье какой-то стражник.

— Заняты? Ах, там снова эта болтливая Хельга. Ну раскуйте ее и отправьте домой. Перенесем ее наказание на завтра. Ну на послезавтра. Касательно Артакса… Я отдавал распоряжение насчет сыра и хлеба — накормите его.

— Кормить преступника за счет городской казны? — возмутился Заркаль.

— Эти деньги входят в оплату сегодняшнего заседания, — успокоил рачительного стекольщика Лабстерман. — Мы все равно закупаем бумагу и чернила, оплачиваем услуги секретаря. Все должно быть по законам города Ульбурга!

Я уж решил, что меня будут кормить в колодках, словно хищного зверя, посаженного в клетку. А что? Выглядело бы неплохо: латник нанизывает на острие алебарды кусок сыра вперемежку с хлебом и подает мне, а я жадно обрываю с лезвия еду! На таком зрелище город мог бы и заработать! Дескать — а кто отважится накормить с рук преступника?

Но накормили меня прямо в зале. Цепи между «браслетами» были достаточно длинными, а не то я походил бы на крысу, держащую в лапах хлеб…

Под конвоем городских стражников меня вывели на площадь. Из колодок как раз освобождали болтливую Хельгу. Ха… А я ее помню! Та самая, жена Михеля. Она уже сиживала в колодках. Вроде бы за драку в церкви. Увидев меня, бюргерша потерла шею и затараторила:

— Ну наконец-то и мужчины узнают, каково честной женщине в колодках сидеть, когда руки-ноги болят! И-ишь, еще и в цепях… Посиди-посиди, не одной мне маяться.

— Иди отсюда, «честная женщина»! — подтолкнул ее один из стражников. — Не надо было мужа бить посреди улицы, не посадили бы!

— А чего ты меня гонишь-то? — подбоченилась Хельга. — Где хочу, там и стою. И мужа я не била, он сам упал, дурак пьяный.

— Домой, говорю, иди, — повторил стражник.

— А чего я дома-то не видела? Михеля своего, дурачка пьяного? Он раньше-то, пока Барри был жив, хоть на охоту вместе с ним ходил — все польза, а теперь только пьет да спит! Эх, поймать бы мне господина Артакса, что Барри-охотника убил, я бы ему показала!

— Вон он, смотри, — усмехнулся стражник, показывая на меня.

— Чё ты врешь-то? Господин комендант был — о-го-го, весь из себя такой важный и лысый, а тут какой-то нищий с седой бородой! — засмеялась женщина. Потом, вглядевшись в меня, опешила: — А ить вправду комендант! А ты чего такой волосатый-то? Михель-охотник, когда в лес надолго уходил, такой же приходил. А вшей у него было — страсть, как много! Вши-то, верно, в лесу живут.

— Иди, фрау Хельга, домой, — посоветовал и я. — Уступи место.

— Нет, подожди-ка, подожди! — налилась багровой краской фрау. — Ты что, паразит, сделал? Я тебе про ход подземный сказала, а ты Барри убил, который по нему всякие разные товары хотел таскать. Был бы он жив, так и Михелю бы дельце нашлось. Жили бы не хуже других!

— Болтаешь ты много. Держала бы язык за зубами, был бы твой Барри жив, — рассудительно ответил я, осматривая место «стоянки». Интересно, а почему тут площадь не выложена булыжником? Камней, что ли, мало в городе? А тут камушки какие-то валяются. Почему-то раньше я на это внимания не обращал…

— Не, ты скажи, зачем Барри убил?

— А какое твое собачье дело? И вообще, пошла прочь, кляча старая! — прикрикнул я. — Не то я сейчас тебе тут космы твои немытые выдеру!

— Ах ты… — зашлась в приступе гнева жена Михеля. — Это я-то кляча старая?! Космы немытые?! Да я тебе сейчас…

Фрау кинулась на меня, вцепилась в волосы. Не удержавшись, я упал, увлекая за собой фрау. Мы покатились по мостовой, считая ребрами булыжники. Стражники кинулись нас разнимать, но с трудом сумели отодрать разъяренную фурию от меня. Я же, пытаясь встать, споткнулся, растянулся во весь рост и вылетел за край мостовой, проехав носом по мелким камушкам.

Двое стражников с трудом удерживали разъяренную Хельгу, а трое спешно поднимали меня на ноги.

— Сейчас, ребята, дайте отдышаться, — попросил я, попытавшись, насколько позволяли кандалы, вытереть лицо и расстегнуть воротник. Кое-как получилось.

— Вы, господин Артакс, поосторожнее, Хельга — баба с норовом, а вы… — укорил меня один из стражей, поднимая верхнюю часть колодок. — Вот так вот, господин Артакс, руки сюда… Ага… И голову тоже…

— Вот подожди, я тебе все равно глаза выцарапаю! — пообещала фрау.

— Да ладно, не сердись, — примирительно сказал я. — Ты поругалась, я погорячился. С кем не бывает. Видишь, я уже в колодках сижу. А на мне ведь еще и цепи.

— Повесить тебя надо! — не унималась тетка. — Вон, новую юбку порвала. Ах ты сволочь… Я эту юбку и года не проносила, а вот штопай теперь!

— Да не переживай ты так, — хохотнул один из стражников. — Его завтра с утра и повесят.

— Что, завтра? Что, с утра? Повесят? — переспросила фрау. — Точно повесят?

— Повесят, — пообещал стражник, закручивая болты, скрепляющие колодки.

— Ой ты, да иди ты! У нас ведь уже давно никого не весили! Ох, надобно соседям сказать! Они-то еще и не знают! А ну-ка…

Раскидав стражников, фрау Хельга вскочила. Забыв о рваной юбке и сбившемся чепце, из-под которого торчал ночной чепчик,[7] тетка вприпрыжку куда-то побежала. Видимо, спешила первой донести новость до соседей.

Что можно сказать о стоянии в колодках? Не скажу что больно, но муторно. Шею давит, руки затекают, а их еще и цепи оттягивают.

Кажется, поглазеть на меня собрался весь Ульбург. Спасибо, камнями не стали забрасывать. Несколько тухлых яиц, запущенных мальчишками, — не в счет. Дети жестоки по своей природе, потому что не понимают, что творят.

— Тяжело в колодках, да? — сочувственно поинтересовалась молодая худощавая женщина с бледным лицом и с синевой под глазами. — Ничего, господин Артакс, недолго вам мучиться. Жену вы убили, но хоть сироток на этом свете не оставили. Некому плакать. Это хорошо. Вот, — кивнула она на девчушку лет пяти-шести, такую же худощавую, как и мать: — Бетти моя без отца растет.

Кажется, я понял, кто эта женщина.

— Хорошенькая дочка растет у Кястаса. Отец, верно, с небес любуется…

— Растет, — печально кивнула женщина. — Спасибо, что за кровь мужа заплатили, за муки его.

— Не было мук у твоего мужа, — ответил я. — Сразу умер, как только солдат герцога в подземелье завел. Сама знаешь, что чахотка у него была.

— Может, и не мучился Кястас, — покачала головой женщина, прижимая к себе девочку. — Только, если бы не вы, был бы мой муж жив. А уж помер бы он от чахотки или нет, на все Божья воля!

— Божья… — попытался я кивнуть, но чуть не закричал от боли — в подбородок упирался острый край.

— Вот, сами говорите — Божья. А чего же вы Кястаса моего на муки приговорили? Кто вам такое право дал?

— Кто-то всегда погибает. Ваш муж погиб, зато вы и ваша дочь живы. И денег он вам оставил.

— Да какая это жизнь? — криво усмехнулась женщина. — Деньги-то есть, а Кястаса нет…

Что я должен был ответить этой женщине? Что я выбрал Кястаса из-за того, что тот был все равно обречен? Что никто ее мужа не гнал, а он сам сделал свой выбор? Наверное, нужно было попросить прощения, сказать что-то, но я не стал. Все равно для нее я останусь виновником смерти ее мужа. Сказал лишь:

— Бетти, когда вырастет, будет гордиться своим отцом.

— Расступись! — послышались крики.

Орали возчики, пригнавшие телеги с бревнами и досками.

— Эшафот делают!

— А на него виселицу поставят, чтобы повыше было! — радостно загалдели в толпе.

К тому времени, когда за мной пришли, я успел основательно замерзнуть и приобрести несколько ссадин. Мальчишки, при молчаливом одобрении взрослых, все-таки потренировались на живой мишени!

Завершение суда прошло так, как я и предполагал. Господин обвинитель с блеском в глазах потребовал смертной казни, а члены Городского совета, включая и тех, кто еще недавно симпатизировал мне, вынесли вердикт: «Виновен!»

Последнего слова мне не давали, да я его и не просил. Смысл? Вот только слегка удивило и насмешило предложение третьего бургомистра, господина Кауфмана. Маленький толстячок, робко глядя на Лабстермана, сказал:

— Мне кажется, нам нужно отдать должное господину Артаксу. Его роль в защите города следовало оценить не только деньгами.

— Кауфман, что вы такое мелете? — удивленно спросил Заркаль.

— Я думаю, мы должны присвоить господину Артаксу звание «Почетный горожанин вольного города Ульбурга»! Все-таки спасителю города негоже лежать в одной могиле с ворами и бродягами, — развил свою мысль третий бургомистр.

— Да какая разница, где ему лежать? — вспылил Заркаль. — Пусть радуется, что в ров не бросят, как собаку.

Однако господину первому бургомистру почему-то понравилась нелепая идея его коллеги. Может быть, из-за ее нелепости?

— Знаете, господа, — задумчиво изрек Лабстерман. — А господин Кауфман прав. Несмотря на то что Артакс — убийца, и мы, разумеется, казним его, мы должны воздать герою должные почести. Господин Циммель, какие почести положены почетному горожанину?

— Освобождение от налогов, — начал перечислять хранитель законов. — Но Артакса это уже не касается, — уточнил он. — Право ношения серебряной цепи с серебряным же медальоном с изображением герба.

— Ну, медальон с гербом мы уже не успеем изготовить, — отмахнулся Лабстерман. — А что еще?

— Еще? — призадумался Циммель. — А… — расцвел он. — Для почетного бюргера установлено право казни на шелковой веревке!

— Вот! — воздел первый бургомистр палец вверх. — Думаю, мы можем предоставить наемнику и бывшему коменданту Артаксу такое право — быть повешенным на шелковой веревке! Вы согласны, господа?

Члены совета одобрительно закивали. Даже Заркаль не стал возражать.

— Итак, господа! Я выношу вердикт! — торжественно объявил судья Циммель. — Суд города Ульбурга рассмотрел в заседании дело по обвинению в убийстве бывшего наемника на службе города Юджина Артакса свой жены — горожанки фрау Уты фон Артакс и установил, что вина упомянутого Артакса доказана целиком и полностью. Согласно законам города, Артакс приговаривается к смертной казни через повешение. А так как помянутый Артакс был избран нами почетным бюргером города, казнить его следует на шелковой веревке. Расходы на казнь и похороны будут произведены за счет городской казны! Ах да… Шелковая веревка… Она не предусмотрена сметой. Как быть?

— Шелковую веревку я приобрету за свой счет! — к всеобщему удовольствию, сообщил Лабстерман, усиленно борясь с улыбкой.

Члены Городского совета остались решать какие-то вопросы, а меня отвели обратно в подвал под ратушей, в клетку.

Когда за мной закрылась дверь, а стражники ушли, я лег на жесткую кукурузную солому, немного отдохнул, а потом, встав на колени, принялся вытряхивать из-под одежды трофеи — две пригоршни камушков, набранные на площади. Зря я, что ли, скандалил со вздорной бабой? Нужно же было придумать повод для падения, а потом, делая вид, что не могу отдышаться, переправить камушки под платье…

Конечно, я не собирался «перепиливать» кандалы. Скорее, истер бы камни в пыль, не добившись ничего путного. А вот сточить шляпки заклепок можно! Я еще вчера обратил внимание, что кузнец оказался слишком рачительным — вставил такой гвоздь, что он еле-еле выступал над дыркой! Будь там металла побольше или если бы заклепку вначале раскалили, а потом плющили, было бы труднее. А так — мягкий металл…

Повозиться пришлось до самого утра. Но кандалы снял! Жаль, что клетку открыть не удалось. Изрядно вымотавшись, я заснул…

Во сне ко мне пришел нищий, которого я убил. Протягивая ко мне руки, он сказал:

— Мне холодно. Верни мне мою куртку.

— Прости, старик, — отозвался я. — Я не хотел тебя убивать. Ведь я же похоронил тебя, прочитал молитву.

— Верни мне куртку, — повторил старик и закашлялся, словно несмазанные дверные петли…

Я проснулся от скрипа двери. Поняв, что за мной пришли, стал быстро приводить в порядок солому и цеплять на себя кандалы. Вместо заклепок пришлось засунуть стебли кукурузы. С первого раза не догадаются, а потом… Потом посмотрим.

«Это был просто сон? — подумалось вдруг. — Или это был не простой сон?»

Не приснись мне этот старик, меня бы застали со снятыми кандалами. Или — так уж совпало?

За мной явились два стражника. Первый остался у дверец клетки, а второй прошел внутрь.

— Вставай, — лениво приказал он. — Велено тебя проводить наверх.

— Уже вешать? — поинтересовался я.

— А куда же еще? Чего тянуть?

— А как же исповедь, причастие?

— Патер Изорий болен, — пожал плечами стражник. — А кроме него, к убийцам никто не ходит.

— Опять же перед казнью кормить положено.

— А зачем? — зевнул стражник. — К чему тебя кормить, если повесят? Только деньги лишние переводить. Давай поднимайся. Там уже весь город собрался, только тебя ждут. Э, ты чего? Помоги…

Первого стражника я убил ударом в горло — сломал ему кадык, как меня когда-то учили. Второй успел дернуться, но скоро умолк, похрипев немного.

Я разжал руки, быстро стащил с него плащ, примерил каску. Прихватив алебарду, пошел к выходу.

Глава третья

УБИЙЦА И БЕГЛЕЦ…

— Мати, Юстас, чего вы там возитесь? Где вы, мать вашу! Шустрее надо! На площади народ собрался, представления ждут. И бургомистры уже там! Смотри, за опоздание пять фартингов вычтут! — сразу же заорал на меня кто-то, едва моя каска высунулась из-за двери. — Вы же, скоты, и нас подставляете!

Я выскочил, оценивая обстановку. Как я и думал — у выхода трое.

— Да это не Мати! — вытаращился один из стражей. — Это же…

Наверное, он хотел сказать: «Это же Артакс», — но не успел закончить — умер, получив жалом алебарды в глаз. Второй страж был умнее — бросив свою гуфу, пустился бежать. Я сорвал с головы трофейную каску и запустил ее вслед.

«Дз-зин-нь!» — раздался звук удара металла о металл, и парень притих.

Третий был смелее (или — дурнее?). Он даже сделал попытку скрестить свое древко с моим оружием, но так и умер, не успев сообразить, что алебардой можно не только колоть, но и рубить.

У меня не было ненависти к латникам. Они только орудие в руках первого бургомистра. Но они сами выбрали такую работу!

Ратушная площадь была заполнена народом. Еще бы, все пришли посмотреть на зрелище! Словом, у меня не было выбора — куда бежать. И вместо того, чтобы скрыться, пришлось идти сквозь толпу…

Перехватив алебарду в обе руки, я начал крутить «восьмерку». Или, как говорил один из моих профессоров, «знак бесконечности».

Женщины хватали детей, кто по умнее — падал, закрыв голову руками.

Я шел словно по живому коридору. Кто не успевал отскочить — попадал под удар. Я шел, а следом за мной раздавались крики и стоны. Кто-то лишился руки, а кому-то попало в глаз. Я шел, раздавая удары топором и жалом. Как мог, старался щадить детей — лупил древком, а взрослых… Ну а зачем мне их щадить?

Началась паника. Народ шарахнулся в разные стороны, стараясь отпрянуть от меня подальше. Слышались крики, стоны, проклятия.

Ратушная площадь невелика, но в тот момент она показалась мне бесконечной! Минула вечность, пока я прошел сквозь толпу и вышел к домам.

— Перекрыть ворота! — послушался каркающий голос первого бургомистра.

Вот теперь можно и бежать! Я бросил ставшую ненужной алебарду и помчался. Как ветер, как вихрь. Что там еще? Да, а еще — как мысль, как… Какие подбирают эпитеты, чтобы рассказать о том сумасшедшем беге, на который способен человек, если его ждет виселица?

Я бежал, путая следы, — старательно сворачивал с одной улицы на другую, перескакивал через низкие заборы, «форсировал» канавы. От меня шарахались редкие прохожие, облаивали собаки, а одна, особо смелая, даже попыталась укусить, но, получив кулаком между глаз, присела на задние лапы и жалобно заскулила (был бы это человек — убил бы, а собаку жаль).

Немного поплутав, я забрался в один из пустующих домов (редкость!), чтобы подумать и оглядеться.

Погоня безнадежно отстала. Пока Лабстерман организует из испуганных латников что-то похожее на поисковую партию, пока они пробьются сквозь толпу, я буду далеко. Только куда бежать? Понятно, что нужно скорее уходить из города. Но как? Метнуться к воротам? Думается, их уже приказали закрыть. Попытаться перебраться через стену? Без лестницы не осилить. Можно проскочить в башню, но толку?

Самое лучшее — где-нибудь отсидеться, а потом удирать. Но где отсидишься? Ульбург не такой и большой город. Конечно, воры, нищие и убийцы могут прятаться годами. У них свои «лежбища», укрытия и прочее, что полностью контролирует «король воров»… Меня же, скорее всего, отыщут скоро. И стражникам поможет сам «ночной» король. Куда он денется?

Есть пара-тройка укромных местечек, памятных со времен моего начальствования, но без еды и питья я там долго не выдержу, а рассчитывать на добродетельную особу, что будет помогать беглецу, — маловероятно. Скорее — выдаст меня городским властям. А еще… От мысли, что я буду сидеть в какой-то норе, словно крыса, мне стало противно!

«Да пропадите вы все пропадом!» — разозлился я по-настоящему.

Разум заполнился холодной яростью — такой, что не туманит голову, а позволяет просчитать все четко и ясно. Да, сейчас я найду что-нибудь подходящее, что можно превратить в оружие, и выйду!

Пожалев о брошенной алебарде, быстро обшарил дом, но ничего дельного, кроме старого цепа, не нашел. Откуда взялся крестьянский инструмент в доме горожанина? Впрочем, какая разница! Цеп — штука очень хорошая! Проверил его на прочность и вышел на улицу.

Я двинулся к главным городским воротам. Тем самым, которые когда-то оборонял. Просто шел, и все. Не знаю, куда девались прохожие, но в тот момент мне никто не попался навстречу. Возможно, народ кинулся ловить меня к тем, другим, воротам? Я даже пожалел, что никого не встретил. Я готов был перебить всех стражников города Ульбурга!

Сколько их, человек сорок? Ерунда! Главное, чтобы цеп выдержал! Сколько смогу убить — убью!

Так вот я и дошел до Надвратной башни. Около закрытых ворот стояло с десяток стражников.

— Н-ну! Что стоим? — сказал я неласково, выискивая глазами тех, кого надо «валить» в первую очередь. — Ворота открывайте!

— Сдавайся! — храбро выкрикнул один из городских ополченцев, уставя в меня алебарду.

— Ворота откроете, останетесь живы, — хмуро сказал я, поигрывая цепом. — Парни, вы меня знаете… Н-ну? Почему ответа не слышу?

— Знаем, — мрачно отозвались латники.

— Сдавайся! — снова выкрикнул храбрец.

Я глянул на ретивого служаку и хмыкнул:

— Дайте придурку по шее, пока я сам ему не дал…

— Да я… — начал было храбрец, но не закончил…

Стоящий рядом латник перехватил его оружие и направил в землю, а другой треснул по каске так, что железо зазвенело.

— Э, а вы чего? — в растерянности проговорил храбрец.

— Тебе что — жить надоело? Это — Артакс! — назидательно сообщил ему товарищ.

— И что? — не понял парень.

— А то, что он от тебя мокрое место оставит, да еще и от нас за компанию, — бросил ему один из стражников и пошел к барабану, на который наматывались цепи подъемного моста.

— Чего стоите? Помогайте… — кивнул я остальным.

Латники, переглянувшись, пошли выполнять команду. Храбрец (явно из новичков и, скорее всего, из крестьян), похлопал глазами, а потом побежал к товарищам.

Через пару минут поднялась решетка, а через три опустился подъемный мост.

— Спасибо! — поблагодарил я стражников и пошел к выходу. Уже в воротах обернулся и сказал: — Парни, когда я выйду, можете снова все поднять. А Лабстерману скажите, что никто тут не проходил.

Прикидывая — а не захватить ли мне что-нибудь из оружия стражи — решил, что не стоит. Вычтут из их жалованья… А парни сделали для меня доброе дело.

Вскинув на плечо орудие для обмолота, я бодро зашагал по дороге, делая вид, что я тут так, погулять вышел. А за спиной раздались лязг поднимаемых ворот и звон цепей…

Смешно! Идиотский план (вернее, отсутствие оного!) сработал…

Я шагал, отчаянно надеясь, что сумею отойти от стен Ульбурга как можно дальше. Нужно миновать пепелище, бывшее некогда пригородом (я же его и приказал сжечь!), а потом дорога пойдет по лесу. Даже если вышлют конных (кавалерии в городе нет, а бюргеры — скверные наездники), все равно — в лесу можно не опасаться погони.

Пепелище прошел, на дорогу вышел. И как дальше? До оговоренной встречи с разбойничками время у меня еще есть. Даже если идти пешком, за неделю дойду. Вот только как идти без еды и без денег, в лохмотьях? Можно, конечно, снова «побыть» нищим бродягой, пособирать милостыню. Как-нибудь осилю дорогу. Но тут в голову пришла интересная идея — где-то неподалеку должна быть ферма, унаследованная Утой и ее сестрами. А как туда добраться, «майн либер фрау» мне рассказывала. Почему бы не поговорить с дамами?

Отыскать ферму труда не составило. За живой изгородью — огородик и дом. Такие дома строили лет пятьсот назад. Не фахверковый,[8] а из настоящего камня. Вместо окон — дыры, через которые неохотно выходит дым и куда не заглядывает солнце…

В тысяча втором году от воцарения Спартака Первого пресекся род Спартиотов. И, как водится, началась борьба за власть. Вначале — между близкими и дальними родственниками, потом между потомками тех, кого первый император помиловал. Родственники перебили друг друга быстро, и уже никто и не помнил, чей потомок рвется сейчас к имперской короне и какое он имеет на нее право.

Солдаты возводили на престол своих командиров, а потом их убивали. Имперские наместники объявляли себя императорами, но и их убивали. Ну а потом (как водится!) империя рухнула! Одни центурионы становились герцогами, другие — королями и начинали воевать друг с другом. Разрушались старые города и возводились новые. Бывшие колоны обращали в рабов имперскую знать, а те отчаянно сопротивлялись. Армии дезертировали, а солдаты превращались в воров и убийц. Везде царил хаос! Множество мелких и крупных разбойничьих отрядов сновали туда-сюда, грабя и уничтожая все на своем пути.

Все на свете кончается. Закончились и смутные времена, длившиеся почти сто лет. Слабые и малодушные правители исчезали, а на их место пришли имевшие твердую волю и жесткую руку. Определились границы королевств и империй, новые города пытались организовать свою жизнь на манер эллинских полисов.

Крестьянам, которым повезло выжить и зацепиться за кусочек земли, приходилось творить чудеса — пахать землю, растить детей, строить дома, похожие на крепости! Вначале жили общинами, помогая друг другу в бедах и каждодневных трудах, но скоро пришлось дробить земли и обустраиваться так, как могли.

Почти сто лет селянин пахал землю, держа одну руку на рукоятке плуга, а другую — на топорище, живя в постоянной оглядке и страхе.

Когда появились новые государства, показавшие свою силу, крестьяне с радостью расставались со свободой взамен на право жить и растить детей!

Шло время. Кто-то становился сервом, навечно привязанным к своей земле, за которую он должен отдавать сеньору марьяж и талью, менморт и девственность невесты в первую брачную ночь. Кто-то учился ремеслу и шел в город.

Но еще оставались дома, напоминавшие крепости, где обитали лишь самые свободолюбивые и упрямые.

Дверь оказалась открыта, а Эльза и Гертруда квасили капусту. Одна орудовала сечкой, а вторая — толкушкой.

Я ожидал испуганных криков, воплей. Но, странное дело… Сестры, кивнув мне, отложили в сторону «орудия труда» и стали наводить порядок на столе.

Не зная, с чего начать разговор, я задал дурацкий вопрос:

— А разве капусту квасят зимой?

— Ей все равно, когда ее квасить, — слегка улыбнулась Эльза. — Лишь бы кочаны были свежие. Осенью было слишком много работы. Приходится наверстывать. Хотите есть?

Гертруда, толкнув сестру в плечо, сказала:

— Эльза, не задавай дурацких вопросов. Конечно, Юджин хочет есть.

От удивления я даже не обратил внимания, что меня назвали по имени. Впрочем, почему бы нет? Пусть будет Юджин.

Меня усадили на табурет, вырубленный из пенька, за стол — огромная столешница на трех чурбаках. Кажется, мебель делали в то же время, когда строился дом. Все громоздкое, неподъемное, но — надежное.

Жилье состояло из одной комнаты. В углу — огромный очаг, сложенный из дикого камня, накрыт решеткой. Трубы не было, а дым не спешил уходить в крошечные окна. Полка с кастрюлями и прочей посудой. Ларь для продуктов.

У очага висел шест с нанизанными на него хлебцами. Мне почему-то всегда нравились черствые ржаные хлебцы, считающиеся крестьянской пищей. Помнится, в замке я украдкой таскал их в свою комнату, доводя до белого каления прислугу, выметающую крошки из моей постели…

— Ешьте, — сказала Гертруда, поставив передо мной миску с аппетитно пахнущим варевом. Вытерев фартуком ложку, протянула мне.

Суп с клецками, заправленный жареным луком, был очень вкусен! Пока я ел, сестры сидели передо мной и молчали. Гертруда просто смотрела, а Эльза прятала глаза. Когда я доел, старшая сестра поднялась, поставила передо мной кружку с молоком и выложила один хрустящий хлебец.

— Спасибо, — поблагодарил я.

Молоко было козьим. Я его терпеть не могу, но в этот раз пил, наслаждаясь вкусом.

— Молоко нам приносит сосед, а за это мы отдаем ему ботву от репы, — похвасталась Гертруда.

— Молодцы, — похвалил я сестер и спросил: — Ферма, как я вижу, не очень пострадала?

— Капусту на грядках не тронули, а все остальное было в подвале. Слава Богу, у Дитмара хватило ума спрятать урожай подальше. А что у нас брать? — пожала плечами Гертруда. — Ну сами видите.

— Вижу, — согласился я. Не стал ходить вокруг да около и прямо спросил: — Гертруда, кто убил Уту? Ты же была в ту ночь в ее доме.

— Откуда вы знаете? — встрепенулась женщина.

— Ута сказала, что Эльза теперь живет на ферме, а ты по-прежнему вместе с ней. Так кто это был? Лабстерман? Или — тот, мордастый, с носом курносым? Ну новый капитан стражи? Кто?

— Это был Эдуард, — глухо ответила Гертруда.

— Что? — оторопел я. — Эдди?

— Он самый, — вздохнула Гертруда. Из ее глаз закапали слезы: — Мы с вами пригрели змею.

Тут Гертруда зарыдала взахлеб. Эльза кинулась к бочонку с водой, налила кружку.

— Пей!

Глиняная кружка стучала по зубам, вода потекла мимо. Я обнял женщину за плечи, придерживая ее, а Эльза, хоть и с трудом, но сумела напоить сестру.

Когда Гертруда немного пришла в себя, она рассказала:

— В ту ночь я спала в своей комнате, на чердаке. Она расположена над нашим лучшим номером. Ну над тем, в котором вы жили, — зачем-то уточнила Гертруда. — Он самый дорогой, поэтому часто пустует. Клиентов по-прежнему мало… Не знаю почему, но в ту ночь Ута решила принять Эдди не в своей спальне, а в этом номере. Думаю, так хотел Эдди. Я знала, что Ута стала любовницей мальчика. Я, конечно, попыталась сделать ей замечание, но что толку? Сестра — хозяйка в своем доме и имеет право вести себя так, как ей заблагорассудится. Я проснулась от того, что Август открыл дверь. Услышала голоса. Ваш и других людей. Очень обрадовалась, что вы живы. Я знала, что вы не способны убить женщину («А было такое желание, было», — не стал я врать самому себе), но испугалась за Эдди. Все-таки я привязалась к мальчику.

Я кивнул, вспоминая, как Гертруда ухаживала за гаденышем, подкармливала его и даже защищала от трепки…

Гертруда жалко улыбнулась краешком рта, вытерла слезы и высморкалась в фартук, а потом продолжила:

— Когда вы ушли, Ута заплакала, а я хотела пойти утешить ее. Ну заодно и запереть двери. Но опять пришли люди. Я узнала два голоса — первого бургомистра и Эдди. Был еще третий, но его я не узнала. Ни разу не слышала. Такой… грубоватый, словно у нашего старосты. Голос начальника. Сначала говорил герр Лабстерман, а потом — Эдди. Мальчик о чем-то спросил, потом засмеялся, а потом — Ута вскрикнула. Я поняла по крику, что ее убили, испугалась, что убьют и меня. Забралась под кровать и лежала там ни жива ни мертва. Слышала, как Эдди и еще кто-то переговариваются, ходят по дому, хлопают дверями и заглядывают в комнаты. Наверное, искали меня. Но постороннему человеку трудно найти лестницу на чердак — она идет из чуланчика в кухне. Я дождалась, когда все уйдут, и лишь тогда спустилась вниз. Увидела, что сестра мертвая, а из глаза торчит ваш кинжал. Я выскочила из дома и побежала в чем была. Не знаю, как догадалась захватить старый плащ покойного зятя. Добежала до городских ворот, спряталась в канаве и сидела до тех пор, пока стража не открыла ворота. Закрылась плащом и выскочила. Только добежала сюда, как прискакали стражники и сказали, что Уту убили и вас сейчас будут арестовывать…

— Гертруда, а почему ты решила, что убийца именно Эдди? — поинтересовался я.

— Из-за его смеха. Он так нехорошо смеялся… Словно радовался.

«М-да, — мрачно подумал я. — Если убийца Эдди, зачем я убил Любека? С другой стороны, грубый и властный голос. Это его голос. Мой земляк наверняка стоял рядом и видел, как убивают женщину… Уже за одно это его можно убить».

— Юджин, теперь вы убьете Эдди? — робко поинтересовалась Гертруда.

— Убью, — кивнул я. — Только вначале я посмотрю ему в глаза и спрошу, почему он это сделал? Почему он спал с женщиной своего командира, а потом убил ее?

— Эдди не виноват в том, что спал с Утой, — заступилась за мальчишку Гертруда. — В этом возрасте мальчиков тянет к зрелым женщинам, а Ута не возражала. Напротив, она заигрывала с ним. Я говорила, что неприлично, если хозяйка кокетничает со своим работником, но она лишь отмахивалась.

— Спал — это ладно, — усмехнулся я. — Но если он ее убил, это совсем другое. К тому же Эдди свидетельствовал против меня на суде.

— А что еще оставалось делать бедному мальчику? Он убил несчастную девочку, потому что его заставили. И против вас он выступал из-за этого же. В Ульбурге очень боятся первого бургомистра, — вздохнула Гертруда. — Все ему чем-нибудь обязаны, а большинство горожан должны господину Лабстерману деньги. Юджин, когда вы были комендантом, бюргеры надеялись, что вы останетесь, а потом займете место первого бургомистра.

— Вона… — протянул я. — А откуда такие сведения?

— Ну мы же ходим на рынок. У нас есть уши, — пожала плечами Гертруда. — Мы слышали разговоры женщин — жен простых бюргеров, старшин. А потом вы пропали, и все пошло так, как прежде…

— Да уж, пропал, — усмехнулся я, посмотрев на Эльзу. — И пропасть мне помогли… Да, фрейлейн?

— Простите меня, герр Артакс, — потупилась Эльза. — Я была не в себе. Я очень хотела, чтобы вы стали мужем сестры и остались с нами. Когда узнала, что «вы» собираетесь уезжать, то побежала за ядом… Простите меня…

— Бог простит, — отмахнулся я.

— А вы?

— А вы, фройлян, простили бы человека, который пытался вас убить? Из-за которого вы попали на каторгу? — ответил я вопросом на вопрос, переходя на вы.

— Не знаю, — покачала головой Эльза. Подумав, призналась: — Нет, не простила бы.

— То-то… Впрочем, — вздохнул я. — Женщин я убиваю редко.

Двадцать лет назад

Мой десяток получил задание — закупить у пейзан продукты на весь полк. Я невольно задирал нос — не каждому молодому десятнику доверят две сотни талеров!

Только на первый взгляд закупка припасов кажется несложной. На самом-то деле отыскать еду во время войны нелегко! Конные и пешие отряды, двигающиеся туда-сюда, уничтожают на своем пути все съедобное, как саранча. Пейзане, наловчившиеся прятать зерно, сало и сыр, заламывают такие цены, что даже у самого доброжелательного драбанта возникает желание отобрать!

Но брать силой опасно. Крестьяне, взявшие в руки вилы и колья, становятся страшнее, чем вражеская армия! Поэтому толковые начальники запрещают мародерство под угрозой виселицы!

Мы наслаждались жизнью. Вместо полного панцирного облачения — кирасы и шлемы, а из оружия лишь мечи и кинжалы. Да и ехать приятнее, чем топать пешком.

Я решил выйти в «непуганые» деревни. Пришлось изрядно поплутать, пока попавшийся пейзанин не подсказал нам путь.

Мы съехали с тракта на лесную дорогу. Тяжелые армейские фуры еле-еле протискивались между деревьями, а ветки так и норовили выхлестнуть глаза. Зато — можно не опасаться засады. Кто будет устраивать засаду там, где никто не ездит?

Мучения закончились через несколько часов, когда между деревьями показались просветы. Проехав еще с десяток миль, наконец-таки узрели деревню.

Невысокие приземистые домики, раздавшиеся вширь, а не вверх (не город, земля тут недорогая!), одна-единственная немощеная улица, по которой шло стадо коров, сараи. Красота!

Я спрыгнул на землю. С удовольствием размял затекшие ноги и скомандовал:

— В одну шеренгу становись!

Подчиненные поворчали, но команду выполнили. А куда они денутся? Мы уже миновали грань, отделявшую тот момент, когда я из товарища сделался командиром. (Был у меня скандал с Недом. И что? Походил сьер де Инеда с синяками.) Либо ты сам слушаешься командира, либо командир заставляет тебя слушаться…

Пройдясь вдоль строя, осматривая внешний вид подчиненных, я важно изрек:

— Согласно уставу его величества короля Рудольфа, коему мы имеем честь служить, в непосредственной близости от населенного пункта пехота идет строем, под знаменем.

— А разве у нас есть знамя? — удивился недалекий Гуль и вытянул шею, чтобы узреть — а где оно?

— Одному десятку знамя не положено, — кротко пояснил я, вздевая глаза к небу. Гуль, бывший батрак, постоянно изводил меня своей наивностью…

Остальной народ сдержанно хохотнул, но осекся, завидев мой кулак.

— Итак, ставлю задачу! Заходим в деревню, ищем старосту, просим определить на постой. Закупать начнем завтра, с утра. Значит, не меньше чем три подводы зерна, а лучше — муки, две подводы сыра. Скотину… — задумался я и вскинул взгляд на солдат. — Какие предложения?

— Лучше не брать, — авторитетно заявил Гуль.

— ??

— Месяц Юноны,[9] скотина тощая, жир не нагуляла, резать невыгодно, — пояснил бывший батрак. — Если продавать будут — тройную цену заломят. А вот сыр должны подешевше отдать — скоро новый делать.

— Правильно говорит, — поддержал его Жак Короткохвост, тоже из пейзан. — И на зерно нужно повнимательнее смотреть, чтобы труху не подсунули… А то знаю я этих мужиков. Всегда солдат норовят облапошить!

Мой десяток зашелся в хохоте. Еще бы! Короткохвост небось сам и облапошивал солдат… Подождав, пока парни отсмеются, я продолжил:

— Гуль и Жак Короткохвост назначаются главными купцами. А я — за казначея. Остальные — охрана и грузчики.

— Командир, можно вопрос? — солидно кашлянул Гуль. — Виноват, разрешите… — поправился он, вспомнив, что в армии нет слова «можно».

«Ого! Не прошло и года…» — мысленно улыбнулся я, а вслух сказал:

— Разрешаю!

— Думаю, муку не стоит покупать. Купим зерно, а потом на мельницу свезем. Я на тракте видел одну. Мельник радехонек будет, за полцены смелет.

— Не возражаю, — кивнул я.

А чего возражать? Дело говорит парень, а мы заодно и деньги сэкономим. И не его величеству, а нам… Командир полка сказал четко: «Все, что останется от закупок, — делить на всех!»

— Ну что еще сказать? — оглядел я воинство. — Насчет баб и девок сами знаете?

— Силой не брать, юбки задирать только по согласию, — уныло отозвались наемники, повторяя зазубренные до икоты наставления…

— Вот и ладно, — хмыкнул я. — А теперь — на телеги, и вперед! До деревни еще полмили, чего ноги бить?

На переднюю телегу кроме меня плюхнулись оба Жака. Парни почему-то не радовались скорому отдыху. А ведь должны бы. Деньги у нас есть, и проблем с едой и ночлегом не будет.

— Мн-е-е ту-т не-е нраа-вит-ся! — заявил Жак Оглобля, в минуты волнений растягивающий слова.

— Деревня как деревня, — пожал я плечами.

— Не, командир, что-то тут не то, — помотал головой Жак Короткохвост. — Я сам из деревни. Как-то тут… — не нашелся парень, — все слишком хорошо. Словно и войны нет.

— Ну нет и нет. Что такого? — продолжал недоумевать я.

— Так все равно, — гнул свое Короткохвост. — Война два года идет, а сюда никто не заходил? Ни фуражиры, ни дезертиры? Вон скирды с рожью стоят, не иначе с прошлого года не обмолочены.

— Ну и что? Может, у них зерна немерено, девать некуда.

— Ху-до т-уу-та… — пробурчал Оглобля.

— А тебе-то что не нравится? — удивился я. — Ты же не деревенский.

— Хре-н е-го з-нает… Не-е нр-аа-вится — и всё!

— Собак не слышу! — заявил вдруг Короткохвост. — В деревне, да чтобы собак не было? Они бы уже давно выскочить должны и облаять.

Я только хмыкнул. По правде говоря, у меня у самого сердце было не на месте. Но в те годы я еще не научился прислушиваться к «внутреннему» голосу. Меня только-только перестали называть Студентом и принялись именовать «десятник Артакс» (начальство!) или командир (подчиненные), и мне не хотелось ударить лицом в грязь из-за каких-то предчувствий.

— В общем, так, — решил я. — Заедем в деревню, посмотрим. Зря, что ли, такую дорогу нарезали? А без провизии приедем, что скажем?

Если вернемся без провианта, всем нам накинут еще по два года службы! Тогда лучше вообще подаваться в бега. Благо есть двести талеров (возчики не в счет!), по двадцать серебряшек на рыло. Если не шиковать, хватит на год жизни. Одна беда — наемник-дезертир объявляется вне закона по всей Швабсонии. Если поймают в том королевстве, откуда дезертировал, повесят сразу, а во враждебном — повесят чуть позже!

Мы уже привыкли, что пейзане не особо любят нас, солдат. А за что им нас любить? Даже если на постой встает милейшая и тишайшая команда, ее требуется кормить и поить (иной раз — задаром!). Размещать в доме десяток молодцов, которые всю ночь храпят и портят воздух — тоже невелика радость. И какими бы карами ни грозили отцы-командиры, но все равно пропадут какие-нибудь нужные в хозяйстве вещи (не говоря уже об исчезнувших репах-поросятах), а дочка или хозяйка забрюхатеет невесть от кого…

Это если солдаты идут по своей земле. А коли по чужой? Тут уж никто не пожалеет ни добра, ни девок. Радуйтесь, что не убили да дом не сожгли!

Такого приема мы еще не видели! В центре деревни, на утоптанной и заляпанной коровьими лепешками площади, стояли молодые женщины (бабы ли, девки ли, кто поймет?) в нарядных платьях, с медными тазиками и кувшинами. И только мы стали слезать с телег (эх, надо было все-таки строем зайти!), как нас окружили, предлагая омыть натруженные руки и лица. Видимо, в здешних краях так принято встречать гостей. Вроде как хлеб-соль у пруссов и древлян, стакан вина у галлов или кусок сыра на кончике кинжала у фризов. Правда, ТАК встречают лишь ДОРОГИХ гостей, а не десяток солдат, от которых одни неприятности.

Поначалу прием меня озадачил, но, сделав поправку на «непуганость» деревни, я успокоился и с удовольствием умылся.

— Вы, господин капитан, за старшего будете? — кокетливо улыбаясь, спросила симпатичная молодуха, подавая полотенце.

Как и определила? Вроде камзол и штаны были такими же, как у всех. Да и кираса — видавшая виды, из полковой оружейки. Если по возрасту, так тоже не самый старший. И на морде не написано.

— Так точно, за старшего, — кивнул я, решив сыграть недалекого служаку. На всякий случай добавил честности во взоре: — Только не капитан, а всего лишь капрал.

— Ну а по виду — целый капитан, а то и полковник.

Доброе слово, оно и наемнику приятно, а не только кошке. Я сразу растаял, отмяк душой. Возвращая полотенце, вздохнул:

— Носом я в капитаны не вышел… — Решив перевести разговор на другое, более важное, спросил: — Вы, дорогая фрейлейн, не скажете, где нам найти вашего старосту?

Моя собеседница сотворила шуточный книксен:

— Стефания. Можно — Стефи, к вашим услугам.

— Ого! — присвистнул я.

— Удивлены, что простая пейзанка может быть старостой деревни? — прищурилась Стефи.

— И этому — тоже, — позволил я себе легкую улыбку. Конечно, женщина-староста вещь незаурядная, но каких только чудес не бывает? Мало ли… Но больше всего я был удивлен ее речи и манерам. Где это видано, чтобы крестьянка умела делать книксены? Хорошо, что не реверанс. — Ну раз уж вы староста, то позвольте попросить у вас крова для усталых солдат. Надеюсь, выделите нам какой-нибудь сарай? Желательно с крышей.

— Зачем же в сарай? — удивилась староста деревни. — Лично вас, господин капрал, я с удовольствием возьму на постой в собственный дом. И ваши солдаты не останутся внакладе…

— Увы, моя прекрасная Стефи, — вздохнул я с ноткой сожаления. — Согласно уставу, находясь в рейдах, мы должны квартировать все вместе.

— О, господин капрал, — протянула Стефания. — Вы настолько следуете уставу, что променяете его параграфы на общество женщины? Вы не похожи на тупого служаку. Скорее, на разжалованного офицера…

— Да и вы, Стефания, не похожи на простую пейзанку, — поклонился я, делая ответный комплимент. — Скорее, на знатную даму, оказавшуюся в провинции.

— О! — развела руками Стефания. — От вас ничего не скроешь… А скажите-ка, милейший капрал… Вас разжаловали из-за дуэли? И причиной тому — женщина? — Увидев мое замешательство, она уже уверенно заявила: — Конечно же, женщина!

— Все же, госпожа Стефания, куда нам становиться на постой? — твердо сказал я, давая понять, что не намерен вести фривольные разговоры.

— Что же, как вам угодно… капрал, — поджала губы Стефи. Кивнув куда-то вдаль, мстительно добавила: — Вон, на том краю деревни старая конюшня. Можете занять ее вместе с вашими… однополчанами.

— А как насчет ужина? — поинтересовался я. — Разумеется, за деньги.

— Еду вам принесут, — холодно сообщила староста.

В знак благодарности я слегка склонил голову, развернулся и уже в спину получил еще один «кинжал»:

— Пехотинцы по сравнению с кавалеристами — жалкое подобие мужчин!

Спорить с женщиной я не стал, а лишь философски пожал плечами и пошел собирать воинство. Это было нелегко! Кое-кого уже разводили по домам ушлые селянки. Но с помощью окриков и угроз, а также двух Жаков, не «клюнувших» на прелести хозяек, удалось-таки собрать и солдат, и возчиков.

Пока шли, я чувствовал злобные взгляды своих подчиненных. Не будь на мне каски, мозги бы закипели… Ничего, переживут! А коли я их сейчас распущу, то соберу не раньше чем через неделю…

Мы обустроились в длинном сарае, из которого еще не выветрились запахи конского навоза. Для солдата — вполне нормальное место. А что такого? Крыша почти целая и три стены на месте. Нашлось даже старое сено, чтобы соорудить лежаки.

Парни злобно посматривали на меня, но свои обязанности выполняли. Даже помогли возчикам — пока те распрягали и стреноживали лошадей, собрали им хворост для костра.

Возчики обустроились отдельно. У нас — свой костер, а у них — свой. И дело не в высокомерии «строевых» над «нестроевыми». За год без малого, что мы провели вместе, в нас крепко-накрепко было вбито: «Один десяток — один костер!» Поможем, чем можем, и припасами поделимся, и на бивак встанем рядом. Но рядом — это не значит, что вместе…

Я уже собирался дать команду готовить ужин (немного провизии у нас с собой все-таки было), как появились пейзанки, притащившие нам пару окороков, свежий хлеб и бочонок. Надо думать — с сидром. В этих краях виноградников не было.

— О! — откупорил Жак Оглобля затычку и жадно принюхался. — Виноградное!

Народ отозвался счастливым рыком, потому что сидр уже стоял поперек глотки. Впрочем, мне было всё едино, что сидр, что вино, — во время «торжественной» встречи я успел наполнить водой свою баклажку.

Народ уже резал мясо и кромсал хлеб, готовясь к выпивке. Из котомок вытаскивались жестяные и оловянные кружки.

Половину окорока и пару хлебов мы отдали возчикам, а вот делиться ли вином, пока не решили. Наши «нестроевые» робко стояли в сторонке, вожделенно поглядывали на бочонок и глотали слюнку.

— Налейте мужикам, — приказал я.

— Командир, да тут самим мало! — вытаращился на меня Жак Оглобля, потрясая бочонком. — Чего тут пить-то?

— Давай-давай, не жадничай, — улыбнулся я. — Считай, что я им свою долю отдал.

— Ну коли твою долю… — сморщился Жак, но перечить не стал. — Эй, тягловые, тащите посуду, пока не передумали…

Возчики тотчас же подставили кожаное ведро, из которого поят коней. Когда Жак нацедил им с четверть ведра, они недовольно заворчали.

— Чё жвакаете? Все честно — по кружке на рыло. И скажите командиру спасибо. Если бы не он, хрен вам, а не вино…

Спасибо они мне так и не сказали, а ушли к своему костру. Верно, сейчас будут мыть мои кости и жаловаться на судьбу…

— Не пейте пока, — негромко приказал я, кивая на возчиков. — Посмотрим, что с ними будет…

Народ, уже готовившийся опростать свои чарки и кружки, притих.

— Ты чё, десятник, заболел? — удивленно спросил Нед. — Совсем сдвинулся? К бабам — нельзя, вино пить — нельзя.

— Ладно, — пожал я плечами. — Хочешь — пей…

Нед вытаращился на свой кубок (Всем говорил, что из его родового замка, но я случайно видел, как он торговался со старьевщиком!), открыл рот, но пить не стал.

Парни безо всякого аппетита ковырялись в еде и таращились на возчиков. А с «нестроевыми» вроде бы ничего не делалось. Вот выпили они свою долю (растянув удовольствие на три раза!), плотно закусили, а теперь вели разговоры, бросая на нас не самые дружелюбные взгляды.

— Не, десятник, ты нас совсем забодал! — злобно заявил бывший вор Живчик. — У нас в камере даже старшина так не наглел.

— Так в чём проблема-то? — улыбнулся я. — Пей, кто тебе мешает? Чем на мужиков таращиться, будем на тебя смотреть.

— Да пропади ты пропадом, начальник драный! — вскинул Живчик кружку, но так и замер: — Парни, смотрите-ка…

Возчики один за другим начали валиться на землю. Мы, побросав кружки, ринулись к ним…

Все пятеро были мертвы.

— Ну да ни хрена себе! — выдавил Живчик, обалдело переводя взгляд то на меня, то на мертвых мужиков.

— И ни себе хрена, — хмыкнул я. Повернувшись к парню, треснул его ладонями по ушам так, что тот присел: — А это за «драного начальника»…

Хотел ему добавить за «забодал», но передумал…

— Дык… я это… — зажимая уши руками, проскулил Живчик. — Не со зла, а по глупости.

— Что делать-то будем, десятник? — озабоченно спросил Нед.

— Окорок будем доедать, а потом спать ляжем. А как бабы придут — тогда и поговорим.

Оставив возчиков лежать там, где их застигла смерть, мы вернулись на свой бивак. Вблизи мертвецов есть мы уже не могли. (Забегая вперед, скажу, что пройдет еще год — и нас не сможет лишить аппетита и сотня трупов.)

— Командир, а как ты догадался, что вино отравлено? — поинтересовался Жак Оглобля.

— А хрен его знает. Просто почуял, что это вино нельзя пить… Ты вон, — кивнул я Короткохвосту, — сам же сказал, что здесь и хлеб не обмолочен, собак нет…

— И одни только бабы в деревне, — продолжил Оглобля. — Я спросил у одной, куда мужиков девали, а она — мол, на работе все. А старики, дети? Так не бывает, чтобы в деревне одни лишь бабы жили.

Что было дальше, рассказывать не стоит. Всё было очень некрасиво и грязно… Мы не стали спрашивать, почему здесь убивают мужчин. Кажется, мои парни даже никого и не изнасиловали. Просто — убили здесь всех.

Возчиков похоронили, фуры загрузили доверху, а когда уезжали, деревня горела…

К неудовольствию парней (а плевать мне на их неудовольствие!), все оставшиеся деньги — я передал наследникам погибших возчиков.

— Юджин, что ты собираешься делать дальше? — поинтересовалась Гертруда, переглядываясь с сестрой.

— Если соберете немного провизии, сразу уйду.

Кажется, сёстры вздохнули с облегчением. Еще бы — кому нужен беглый арестант в доме?

— Господин Артакс, — спросила Эльза. — Правда, что ваш брак с Утой был фальшивым?

— Правда, — отозвался я. — А какая разница?

— Это замечательно! — радостно воскликнула Эльза, а Гертруда всплеснула руками от счастья.

Я уж, грешным делом, решил, что сестрички ревнуют меня к покойной сестре, но Эльза все испортила:

— Значит, вы не будете наследовать гостиницу?

Мне стало смешно и грустно. Вот уж истинные швабсонки! И как же они похожи на покойную сестру! С другой стороны — сестру уже не вернуть, а жить на что-то надо. Я видел здешнее хозяйство. Трудно представить, как они выкручивались, пока Ута не перебралась в Ульбург. С огорода особо не развернешься.

— Не бойтесь, — успокоил я «девушек». — На наследство я не претендую. Тем более что я не имею на него никаких прав. Не помню, как это по-латыни, но на швабсонском это звучит как недостойный наследник! Убийца не может наследовать тому, кого он убил.

— Но ты же никого не убивал, — удивилась Гертруда.

— А какая разница? — пожал я плечами. — Ладно, собирайте еду, какую не жалко. И вот еще, вы моего коня не встречали?

Сестры лишь развели руками.

— Даже не слышали? — настаивал я. — Может, видел кто? А где Китц? — вспомнил вдруг я о рыжем красавце. Забавно, но мне почему-то казалось, что кот мог рассказать, где скрывается мой гнедой. Если он жив…

— Я не видела котенка с той ночи, когда погибла Ута, — заплакала Гертруда, а вслед за ней зарыдала и Эльза.

Плакали ли они по убитой сестре или переживали о хвостатом «мальчике»? А может, об обоих сразу. Впрочем, я их понимаю. Китц — парень что надо, хоть и кот!

Сам бы всплакнул о своем гнедом друге, но не умею. Последний раз плакал, когда мне было лет десять. Уж и не помню, из-за чего именно, но рыдал долго и горько, пока старый Этуш не пристыдил меня, заявив, что благородному графу негоже плакать как пьяному сапожнику. Сравнение с пьяным сапожником меня так покоробило, что плакать я с тех пор перестал…

Отрыдавшись, сестрицы принялись собирать меня в путь-дорогу. Выделили десяток хлебцев, кусок сыра и пару луковиц, сложили все в узелок.

Просить еще что-то у меня не повернулся язык. И так заметно, что от сердца отрывают. Переглянувшись с сестрой и повздыхав, Гертруда слазила куда-то на чердак и вытащила старый плащ и крепкие, хоть и не новые, башмаки.

— Остались от покойного отца, — сообщила она. — Он их шил на свадьбу с нашей матушкой! Перед смертью велел, чтобы башмаки остались зятю, а его похоронили в сабо. Но господину Лайнсу они оказались велики, да и не пристало бюргеру носить крестьянскую обувь.

Что же, очень кстати. Мои собственные башмаки, что подарил мой «друг» Жак Оглобля, не годились для долгой дороги, да еще и истерлись после «общения» с кандалами. Дерюжный крестьянский плащ тоже пригодится. Тот, что я «одолжил» у стражника, был ярко-синего цвета. (Полагаю, городская ратуша специально обмундировывала своих латников в такие плащи — и видно издалека, и на сторону не продашь!)

В довершение наряда мне вручили войлочный колпак. Осталось вырезать посох (нож — «подарок» стражника, у меня был), но это можно сделать в пути…

— Куда вы теперь, господин Артакс? — спросила Эльза.

— Нужно закончить одно дело, — неопределенно сказал я. — Ну а потом я вернусь в ваш славный городок…

— Это не наш городок, — помотала головой Гертруда. — Горожанкой была наша сестра, как жена и вдова бюргера. Мы же — просто крестьянки.

— Нам уже сказали, что если войдем в наследство, то нам придется заплатить налог — отдать одну десятую стоимости гостиницы в собственность города. А это — пятьсот талеров, — вздохнула Эльза. — Либо придется продавать гостиницу за бесценок.

— Юджин, ты вернешься в Ульбург? — обеспокоенно переспросила Гертруда. Переведя взгляд на сестру, задумчиво изрекла: — Наверное, будет правильно, если мы продадим гостиницу…

— Ты же сама сказала, что мы можем продать ферму, заплатить налог и стать горожанками? — удивилась Эльза.

— Ты не поняла, дурочка, — грустно улыбнулась Гертруда. — Если Юджин вернется… Лучше получить хоть какие-то деньги, чем головешки.

Глава четвертая

ОГРАБЛЕНИЕ «СЕРЕБРЯНОГО ПОЕЗДА»

Я приплелся из Ульбурга за две недели до встречи всех атаманов, «гулевавших» близ долины Святого Иоахима. Потом почти месяц мы договаривались, судили-рядили.

Время прошло не зря. Отоспался, вылечил свои ссадины. Ну про ночи с Мартой не говорю. Кажется, вернул себе былую форму и даже поднабрал в весе. Почти избавился от мозолей, натертых кандалами.

Волосы и бороду брить не стал. Марта поначалу возмущалась — мол, колется. Ничего, притерпелась. Ну а вернуть себе прежний вид я решил не раньше, нежели снова вернусь в Ульбург. А я вернусь!

У разбойников, к которым я прибился, выпал не очень удачный период. То ли купцы перестали ездить, то ли крестьяне попадались только из окрестных сел и деревень (своих нельзя!), но весь месяц прошел без добычи. На «дело» я с ребятами не ходил, но и нахлебником себя не считал. Все это время мы жили за счет муки, «позаимствованной» у братьев-язычников. Жаль только, что телега и Конь так и остались в Ульбурге, во дворе харчевни. Ну да, Жак Оглобля присмотрит… Я ведь с него еще спрошу — и за лошадь, и за все остальное.

Я опасался, что народ не придет. Мало ли что обещали… Куда легче ловить по дорогам пьяных купцов, резать одиноких крестьян, возвращающихся с ярмарки, да складывать в кубышку медяки, чем рисковать собственной шкурой, позарившись на талер. Но люди подходили всю ночь. Шли поодиночке и отрядами. Правда, самая большая группа насчитывала не больше двадцати человек. Правильно когда-то говорил мой профессор (запамятовал имя), что древние люди составляли племена не более двадцати пяти человек, включая женщин и детей. Меньше — забьют соседи, а больше не прокормить…

Среди разбойников не было ни детей, ни женщин. Чего им тут делать? И вообще, подольше пообщавшись с Мартой и другими бандитами, понял, что разбойники, обитавшие в лесу круглый год, — фантазия. Тот парень из Шервудского леса, которого мы повесили, был исключением из правил.

Локсли и его банда были изгоями. Крестьянская община живет по своим законам, знает только два вида наказания — порку и смерть. Выпорют пастуха, запустившего коз на чужой луг, пьяницу, воришку, укравшего в первый раз (если не конокрад)… За второй раз забьют насмерть. Но — тело похоронят на кладбище, утешат вдову и не дадут пропасть детям.

Изгой — это тот, о кого не хочется марать руки… Выгоняют сыновей, обидевших престарелых родителей, и родителей, не заботившихся о детях. Могут выставить парня, что «обрюхатил» невинную девку и отказался жениться. А еще — насильников. С этими разбираются особо. Бывало не раз, когда девка сама «дает», а потом вопит: «Девственность украли! Замуж хочу!» Тогда собираются умудренные опытом люди и решают — кто прав, кто виноват. Если поймут, что оговор, — девку поставят денька на два в позорные колодки, и после этого замуж ей уж точно не выйти! Но коли установлено будет, что взяли силой, то обидчику положено наказание — в рукава вдевают жердь, привязывают ее веревками и отпускают на все четыре стороны…

Марта и ее подручные — тоже исключение. Мужеложцев бы вздернули на ближайшей осине, как бы они ни скрывали свои пристрастия. А Марта… Была бы не резаная, взял бы ее в жены какой-нибудь вдовец. А что? Ну в возрасте фрейлейн, не юница, так это сплошь и рядом бывает. Не девушка — так где ее сыщешь, девственницу? Убийца-разбойница? Подумаешь. Зато — хозяйство будет прирастать, а для работы по дому можно и кухарку нанять…

Нормальный разбойник — это обычный крестьянин. Есть пейзане, что ходят на заработки в город (особенно если неурожай, а тягло сеньору вынь и положи!), выполняют там грязную и тяжелую работу (а что они еще умеют? А умели бы, так в городе бы и остались…), а есть и такие, что ходят на разбой целыми деревнями. Уходят на «дело» поздней осенью, в начале зимы, когда урожай собран и отгуляны свадьбы. Жена остается дома, а крестьянин, взяв на подмогу соседей и родичей, уходит разбойничать. Лучше всего, когда есть взрослые дети, — тогда и доля больше. Опять-таки, умный хозяин не поведет на промысел всех сыновей, не будет рисковать. Да и на хозяйстве нужно кому-то остаться.

Тех, кто «работал», выдавали запах немытого тела и бледная кожа. Пейзане и так не очень-то любят мыться (от дождя до дождя!), но хотя бы белье меняют. А когда неделями ночуешь в шалаше, под кустом… И «работа» все больше по ночам.

Ну нюхать я никого не собирался. Меня интересовало другое — какое имелось оружие и как они относятся к дисциплине.

Ножи, топоры и дубинки были у каждого, а луки — у четверти воинства. Стало быть, лучников человек тридцать, а это уже отряд… Пойдет. А с дисциплиной… В колонны-шеренги мне их не ставить, в бой на рыцарскую конницу не водить, а для того, что нужно, — сгодятся…

Нам предстояло нешуточное дело — ограбить «серебряный поезд», как именовался в народе длинный обоз в две дюжины телег, не меньше (а бывали годы, что и четыре-пять дюжин!), который раз в три месяца привозил на рудник продовольствие, свежих латников, инструменты и вывозил серебро. Нападать на него никто не пытался. Охрана — сотня опытных бойцов — проглотит, не разжевывая, всех, кто покусится на собственность графа…

Верно, атаманы судили и рядили бы еще не один месяц, если бы не Курфюрст.[10]

Курфюрст не относился к князьям, избиравшим императора. Это был атаман, имевший под рукой десять человек. Его отряд «гулял» в долине Святого Иоахима, не пуская туда чужих. Если бы Курфюрст не дал согласия, то вообще бы ничего не было. С другой стороны — он и сам давно примеривался к «серебряному поезду» и облизывался на серебряный рудник фон Флика, но силенок не хватало.

В «мирной» жизни Курфюрст был оружейником, откликался на имя Евген. Стало быть, мы с ним тезки. Правда, он-то про это не знал. У простонародья многословные имена не в ходу, поэтому меня звали так, как я представился, — Эндрю, переделав его в Андрияша…

Среди вожаков Евген имел репутацию рассудительного и справедливого человека, бывал третейским судьей по спорным вопросам — ну, кто неправильно мужика обидел, скотину не ту увел и прочее. На сходе его и избрали старшим атаманом. Меня, человека неизвестного, пусть и знавшего воровское «слово», предложившего план ограбления, никто не избрал бы начальником. Курфюрст, пообщавшись со мной, сумел так всех поставить и построить, что люди слушались меня беспрекословно. Ну если кто начинал ворчать, то имел дело вначале со мной, а потом с Курфюрстом…

По моим представлениям, Евген был еще безобразно молод — лет тридцати пяти, не больше. Ни умом его Бог не обидел, ни силушкой. Такому бы парню следовало родиться в дворянской, а то и королевской семье. Но, даже будучи сыном простого кузнеца, он не ограничился, как его отец и дед, ковкой подков да переделкой ломаных кос в охотничьи ножи, а стал первоклассным оружейником. За его клинками приезжали рыцари из самых отдаленных уголков Швабсонии. А кирасы, что выходили из мастерской Евгена, не пробивали ни копья, ни стрелы. Разве что арбалетный болт. Каждый панцирь стоил, может, и меньше, чем мои бывшие доспехи, но — прилично! И деревня, где жил оружейник, была не крепостная, а вольная, императорская. Живи да радуйся! Казалось — зачем человеку выходить на большую дорогу?

Лет десять назад купцы, покупавшие доспехи, уговорили оружейника выпить с ними чарку вина. Отказаться неловко, да и что будет здоровяку с одной чарки? Но то ли силы не рассчитал, то ли вино было с «секретом», но скоро Евген стал совсем пьяным. Ну а потом купцы усадили парня играть в кости. И конечно же, он проиграл. Проиграл все мечи и кирасы, огромную сумму денег да красавицу-жену в придачу…

Чтобы отдать долг, пришлось заложить ростовщику-иудею мастерскую. Спустя годы можно было кусать локти, ругать себя и сетовать на негодяев, но — поздно!

Чтобы отдать деньги, на которые исправно «капали» проценты, Евген не выходил из мастерской днями и ночами. И он уже почти вернул долг, как случилась новая беда… Любимая жена, всю ночь ублажавшая похотливых скотов, не попрекнула мужа ни единым словом, от чего ему было еще горше, но, не выдержав позора, наложила на себя руки. Приор[11] не хотел хоронить самоубийцу на освященной земле. И опять пришлось брать взаймы, чтобы пожертвованием обеспечить жене отпущение грехов. Конечно, настоятель не обещал полной индульгенции, но за двести талеров душа супруги попала в чистилище, из которого она должна была вскорости перейти в рай. Но — за особую плату!

Будь он один, Евген продал бы мастерскую и утек в какой-нибудь город, где его талантам нашлось бы применение. Но на руках оставались двое сыновей, престарелая мать и родители жены. Потому, здраво подумав, он переговорил с парой соседей и вышел на первую «охоту».

Соратники Евгена имели доспехи и хорошее оружие. Стало быть, шанс остаться в живых был выше, чем у других. «Охотились» они в долине Святого Ефима — Иоахима, милях в сорока от деревни — нельзя гадить там, где живешь!

В Иоахимстале не было конкурентов — слишком часто ездили солдаты, сновали стражники, имперские чиновники всех мастей и уровней. Да и «обоз смерти» (те самые клетки, с которыми я был неплохо знаком) наводил страх. Вместе с тем через долину любили ездить купцы, чувствовавшие себя в безопасности.

Банда Евгена никого не грабила. Боже упаси! Просто к хозяину или старшему каравана подъезжал неприметный человек, предлагавший заплатить пять процентов от стоимости товара — въездную пошлину. В сущности — вполне приемлемая цена.

На первых порах «неприметного» посылали куда подальше, норовили побить. А дальше, у тех, кто отказывался платить, ночью вдруг вспыхивала одна из телег с товаром. Утром опять приходили посланцы и предлагали заплатить… Ну если же нет, случался пожар, который уничтожал половину груза, или кони, поевшие свежей травы, вдруг начинали падать…

После третьего раза купцы поумнели. Даже те, кто имел хорошую охрану, предпочитали платить — воевать, как известно, накладнее. А убытки, понесенные из-за самозваных сборщиков, относили на счет покупателей…

Другие атаманы не раз пытались узнать — в чем тут хитрость? Подкрасться ночью к обозу, поджечь одну из телег хотя и сложно, но — можно. Но как заставить вспыхнуть то, что, в сущности, гореть не должно — воз с железными поковками или с горшками? Или — чем Евген умудрялся посыпать траву, чтобы кони валились с ног, но, полежав час-другой, вскакивали? (Это, кстати, тоже приносило хороший доход…) Но сам атаман своих секретов не выдавал, а его подручные даже в изрядном подпитии не могли рассказать о том, чего не знали.

…Вначале падает дерево спереди, потом сзади, а уже потом выскакивают люди с дубинками и топорами. А там как пойдет. Если охрана сохранит присутствие духа — отобьется. Если не сохранит, не отобьется… Все просто. Посему умные купцы на охране не экономят, понимая, что лучше переплатить, чем потерять все. Если нет денег, надо объединяться с такими же безденежными и ехать вместе. Дело-то ведь не только в силе. Разбойник не полезет туда, где знает, что получит отпор. Купец, которому есть что терять, дерется лучше. А разбойнику вместо добычи получить стрелу в бок или копье в зад? Оно ему надо? Лучше подождать, потому что купцов неумных, жадных и… чересчур торопливых тоже хватает. Иначе — чем бы кормились бандиты?

Когда впереди первой лошадиной морды упало подрубленное дерево, солдаты привычно напряглись, приготовившись к отражению атаки. Арбалетчики взяли на прицел подозрительные кусты, а копейщики подняли щиты, готовясь прикрывать и себя, и товарищей…

Минуты ожидания тянулись муторно, как старая кожа на новом барабане. И тут на макушках деревьев раздалось шевеление. «Щелк» — пропела тетива, и нетерпеливая стрела пронзила воздух… «Кар-рр» — злобно раздалось в ответ, и из ближайших кустов спикировало несколько разъяренных ворон, поспешивших обругать и обгадить незадачливого стрелка…

— Убрать дерево! — распорядился коренастый мужчина в кирасе.

Фигура знакомая. Да и голос тоже. Ба, так это вассал графа фон Флика, Герман фон Шлюффендорф собственной персоной! Тюремщик, мнящий себя рыцарем… Кто он там еще — управитель земель? Тогда все правильно — кому как не ему граф поручит перевозку ценного груза?

Что же, нервы у управителя крепкие. Посмотрим, что будет дальше. А дальше, ярдов через двести, у меня были приготовлены новые деревья. И опять потянулись минуты ожидания.

Опять — дерево упало спереди, другое — сзади. Копейщики нацелили копья, арбалетчики направили арбалеты… И опять — недовольное карканье.

На третьей «точке» упавший ствол задел-таки переднего коня (его жалобное ржание резануло по сердцу…), и опять тишина, нарушенная командами и руганью. Ругался Шлюффендорф, бранились стражники. В третий раз — пустышка!

Разбойники, получившие приказ не стрелять и не лезть без команды, сидели тихо, как мышь под веником. Я как раз и опасался, что мужицкая вольница не вовремя начнет орать и загубит все дело. Но, видимо, сказалась привычка часами сидеть в засадах и выбегать только по команде старшого. Молодцы!

Охранники, «державшие» обе стороны дороги, поняли, что атаки и на этот раз ни последует. Вот арбалеты опущены, а то и совсем разряжены (Нельзя их долго натянутыми держать!), щиты сложены на телеги, а фон Шлюффендорф, обойдя весь обоз, махнул рукой, приказывая трогаться дальше. Однако передний воз, как не старались погонщики, не хотел трогаться…

Я выбрал себе такое место, откуда было не только видно, но и слышно почти все, о чем разговаривали обозники.

— Долго возиться будете? — заорал управитель, подойдя к телеге.

— Не хочет кобыла идти, — обреченно сообщил ему возчик — неопределенного возраста мужик в широкой куртке с капюшоном.

— Что значит — не хочет? — возмутился Шлюффендорф. — А вы на что? Заставьте!

— Не пойдет она, — авторитетно заявил возчик. — Напугана. Да и сами подумайте, ваша милость, — лесина в третий раз падает. Тут бы и человек испугался, а не то что конь…

— Распрягайте и ставьте запасную, — приказал управитель. — Да побыстрее, мать вашу!

Пока распрягали кобылу, охрана обменивалась впечатлениями. Всех ближе ко мне стояли два латника — молодой и довольно пожилой (постарше меня!), с вислыми седыми усами.

— Разбойники шутки шутят, а, дяденька? — предположил молодой.

— Разбойники бы шутить не стали, — рассудительно ответил седоусый. — Они бы уже напали…

— Кто же тогда?

— А хрен его знает, — пожал плечами пожилой.

— Эльфы это, — уверенно сказал молодой. — Мне дед говорил, что духи леса любят шуточки шутить…

— Тогда уж гномы, — усмехнулся седоусый. — Не хотят, чтобы мы ихнее серебро увозили, вот и пакостят. Сволочи!

— Ты бы, дяденька, поосторожней о гномах-то… — испуганно заозирался юнец.

— Дурак ты, парень. Коли бы захотели, давно бы всех в руднике накрыли. Копи серебряные уже не первый век копают. Еще год-другой — даже каторжникам ничего не останется. А мы что? Наше дело маленькое — привезти-увезти. Ты клювом-то не щелкай, а арбалет наготове держи.

Седоусый, в отличие от прочих, свое оружие на телегу не складывал. Были бы все охранники такими, нам пришлось бы не в пример хуже…

— Так кто это? — не унимался молодой. — Эльфы?

— По сторонам смотри, щенок! — разозлился старый. — Эльфы, гномы… Разбойники это, мать их так, а такие как ты, обормоты, уже и арбалеты разрядили… А эти сволочи сейчас — раз, да нагрянут…

Я невольно усмехнулся. Старый солдат пришел к тому же выводу, к которому во время диспутов нас приводил наш «Doctor invincibilis»,[12] уверявший, что «простейшие объяснения — самые лучшие». Ого, а я еще чего помню…

К разговору прислушивался не только я, но и охранники: оставив свои посты, они стали сбиваться в кучки. А тут наконец-то распрягли переднюю лошадь и повели ее в конец обоза. Пожалуй, лучшего момента не выпадет… Взяв на прицел Шлюффендорфа, я заорал так, что присели и лошади:

— Лучники! Пли! — Сам спустил крючок арбалета, выбивая из строя командира.

С горы, поросшей лесом, понеслись стрелы…

Крестьяне-разбойники, привыкшие добывать еду с помощью лука, почти не промахивались. А стражники, сбившиеся в кучу, не успевали схватить с телег щиты…

Но это были солдаты. Еще чуть-чуть — они выстроят оборону, и атаковать их будет трудно. Пора!

Я выскочил из укрытия и, потрясая коротким копьем с широким жалом, что отыскал в сарае, закричал, срубая первого подвернувшегося стражника:

— Вперед!

Разбойники, распаляя себя гиканьем и криками, понеслись вниз, врезаясь в охранников.

Латники, оправившись от растерянности, сражались яростно и умело. Седоусый отбросил щитом одного из нападавших и, «поймав» на копье второго, закрылся им от третьего. Оставив копье в теле убитого, плечом сбил с ног какого-то мальчишку, наступил на него и, вытащив меч, наискось полоснул еще одного.

Старый рубака был хорош! Дать ему волю — всех перебьет!

Я ударил его в щит, отвлекая от мальчишки, которого он собирался проткнуть. Небрежным движением старый солдат оттолкнул мое оружие, а потом дослал свой клинок, норовя попасть мне в грудь. Парировав меч древком копья, я начал атаку. Седоусый удивленно приподнял бровь! Ну еще бы — среди разбойников редко встречаются те, кто может помериться силой или умением с опытным солдатом. Но удивление не помешало принять удар на эфес и провести ответный прием.

Седоусый был отличным воином, но он допустил ошибку, посчитав, что имеет дело с копьем, и не стал отвлекаться на мое обратное движение. А им-то я и разрезал ремешок солдатской каски вместе с горлом…

Между тем бой уже подходил к концу. Если бы хотя бы четверть охраны была так же умела, как мой противник, нам бы пришел швах! И не помогло бы численное преимущество «лесных бродяг». Но умелых бойцов оказалось немного. Экономил, что ли, граф Флик? А зря!

Кто-то пытался сопротивляться, но был смят бандитами, а кто-то бросал оружие и поднимал руки. Зря поднимал, потому что пленных было решено не брать…

Жаль обозных мужиков и возчиков, но что поделать. Никто их насильно возить серебро не гнал, сами вызвались. Одна поездка оплачивалась так, что можно было безбедно жить целый год. Пахали бы землю — были бы живы.

Разбойники еще добивали последних солдат, а я нашел того, кого искал. Господин фон Шлюффендорф лежал на подмороженной земле и силился вырвать из живота арбалетный болт.

— Добей… — тихо попросил фон Шлюффендорф.

Его глаза были наполнены слезами боли, но рыцарь-тюремщик не стонал и не просил пощады… Уважаю.

— Что с теми парнями? — спросил я, берясь за болт.

— К-какими? — сумел прохрипеть управитель.

— С беглыми каторжниками, которых ты ловил, — уточнил я, зажимая рану. — Они живы?

Управителю стало легче. Но это ненадолго. До тех пор пока я сжимаю края раны. Помочь ему сейчас могло только чудо да Господь Бог. С раной в животе выживает один из сотни. И то если рядом оказывается хороший лекарь, который сумеет сшить порванные кишки.

— Были живы, — сумел ответить Шлюффендорф.

— Ты обещал, что если беглецы сдадутся, останутся живы и не будут наказаны, — напомнил я.

— Стало быть, ты тоже из них… — попытался улыбнуться Шлюффендорф, хотя из уголка рта уже скатывалась кровь… — Уж не тот ли наемник, о котором толковал коротышка?

— Давай покороче! — разозлился я.

В чем душа теплится, а туда же, в воспоминания… Умрет еще раньше времени.

— Если я обещал им жизнь, то они живы. Я опоясанный рыцарь.

Это все, что я хотел бы узнать…

— Покойся с миром… — сказал я, втыкая ему нож пониже кадыка.

«Перышко» не «мизекордия», но для дворянина, ставшего тюремщиком, — сойдет. Сидеть у тела и читать молитвы некогда. Разбойники уже забыли, о чем мы договаривались, и принялись потрошить телеги.

— Куда, мать вашу! — грозно заорал я. — Где старшие? Куда лезешь?!

— Да пошел ты в жопу! — огрызнулся один из атаманов, увлеченно развязывавший мешок.

— Куда ты меня послал? — вытаращился я на него, сопровождая слова ударом по зубам…

К счастью, не все вожди потеряли голову. Евген, Микош из Кастуриц, однорукий старик, имени которого никто не знал, уже отдавали распоряжения своим людям и пресекали беспорядки. С помощью мата и кулаков удалось навести порядок. Сейчас не время заниматься дележом!

Милях в двух от засады был обустроен лагерь, где нас ждали те, кому было поручено кашеварить. Война войной, добыча добычей, а кушать надо.

Чтобы перенести добычу, пришлось распрягать коней, а возы перетаскивать на руках, плутая между деревьями и камнями. Намучились, перематерились, но справились…

Трупы охранников и возчиков, раздетые до нижнего белья, а какие и совсем голые (разбойники — народ хозяйственный и не брезгливый…), сброшены в старые угольные ямы. Своих оставили на поляне, сложив в ряд. Охрана хотя и была застигнута врасплох, но умирала не просто так. Мы насчитали две дюжины убитых, а сколько раненых, что отдадут Богу душу, даже и считать боязно… Но хоронить пока некогда. Потом!

Не нужно быть охотником или следопытом, чтобы понять, что на дороге что-то произошло. Свежий снег перемазан кровью, а в лес теперь вела не тропка, а целая просека, промятая людьми и лошадьми. Будь за нами погоня — особо и искать не нужно. Но погони, по моим прикидкам, быть не должно. Ни один из солдат графа Флика живым не ушел. А там, пока ждут обоз, потом ломают голову — что же с ним случилось, потом шлют подмогу — много воды утечет, и мы уйдем, разбредемся по норам и щелям… Но вначале нужно сделать главное!

Конечно, рано или поздно граф фон Флик отловит парочку разбойников и узнает подробности. Равно как и мое имя. А что он узнает? Мое имя? Пусть…

Люди графа постараются разыскать старого наемника. Благо сил и средств у владельца рудника (пусть и истощившегося) хватит. Ну а у меня врагов и так полно.

Я задумался, припоминая имена недругов. Первым в списке был сын Гамилькара, как бишь его? Дамилькар? Камилькар? Что-то на «кар»…

Ему бы радоваться, когда пехота короля Рудольфа атаковала кавалерию его отца, трон кочевых племен был освобожден для его задницы… Или не трон? Что там у кочевников подставляют коронованным особам? Ан нет, сынок прослышал, что некий Артакс, командир полка наемников, собственноручно убил его отца и поклялся сварить убийцу в масле. Я зарубил в этот день многих, но не запомнил, чтобы под руку попалась хотя бы одна венценосная особа. Тем более что кожаные шапки кочевников одинаковы. Кто там еще? Видимо, нужно добавить к списку наместника императора Восточной империи. Слышал, тип — очень мстительный. Он не простил бы мне и смерти собственного пса, не то что начальника разведки Прокопия Зария. Герцог Фалькенштайн, само собой. Бургомистр Лабстерман… Ну я теперь добавлю к списку врагов еще и имя графа фон Флика.

Чего разбойники умеют (и любят!) делать, так это делить добычу. Все в этом мире имеет свою цену, и в общий «котел» ссыпается все — от телеги с конями до последней тряпки. Сегодня иной случай. Лошадей уже поделили по количеству отрядов. Нужно еще возвращаться домой и везти добычу. То, что захватил каждый из нас на поле боя, тоже не учитывали. По сравнению с тем, что захватили в обозе, — мелочь, даже если считать, что чистого серебра из руды выйдет раза в два меньше.

Все содержимое возов было высыпано в общую груду. Предстояло самое трудное — поделить так, чтобы не осталось обиженных. Будь это талеры, дело стояло бы за малым — временем, требующимся на подсчет монет да отделение фальшивых и порченых от полновесных.

Грязно-черные камни, содержащие серебро. По мне — взвесить бы всю кучу, да разделить по количеству оставшихся в живых (прибавив половину доли на вдов и сирот), ан нет… Здешние люди в руде разбирались. Знали, какие камни нужно обрабатывать ртутью (а это штука редкая и дорогая), какие расплавить в тигле, а с какими вообще не связываться. В результате почти целый день был потрачен на то, чтобы разделить серебряную руду на кучки сообразно ее качеству, и только потом стали делить на количество…

Отказавшись от доли, я не стал наблюдать за дележом, а ушел к шалашу, который успели построить Хельмут и Всемир. Нужно было привести в порядок собственную добычу — доспехи и оружие, некогда принадлежавшие рыцарю фон Шлюффендорфу. Имущество седоусого забрать не успел — кто-то опередил. А ведь наверняка у старого солдата были полезные вещи.

Я снял с убитого фона всё, кроме штанов. Снял бы и штаны, но они оказались испорчены кровью. Зато камзол был почти новый и сидел как на меня сшитый, а дырку спереди можно заштопать. Суконный плащ, подбитый лисьим мехом, был особенно кстати. Накинул его на плечи и с удовольствием ощутил, что зимы теперь можно и не бояться.

Помнится, шлема или каски Шлюффендорф не носил, а на голове у него было что-то вроде шапки с меховыми наушниками. Видимо, отлетела в сторону, и теперь она у кого-то в мешке. Утешил себя тем, что головной убор управителя мне все равно был бы не по размеру.

Меч оказался неплох. Не такой, как я привык (мой на ладонь короче), а этот по длине напоминал палаш, но ничего, сойдет.

А доспехи дрянь… Управитель кичился гербом, но кирасу носил из простого железа, что держит только касательный удар, но не устоит перед копьем. Странно, что стрела не прошибла панцирь насквозь. Видимо, застряла в позвоночнике Шлюффендорфа. Посетовал — зря я стрелял управителю в живот. Но с другой стороны — если отдать доспех кузнецу, то пробоину можно и заварить, а вмятину выправить. Покамест принялся исправлять панцирь с помощью подручных средств — пары камней. Плохая кираса — всё лучше, чем голое брюхо.

— Чего мучаешься? — услышал я довольный голосок Марты. — Ты теперь сотню панцирей можешь купить…

Фрау сгибалась под тяжестью мешка. Но даже в сумерках была заметна улыбка, напоминавшая оскал. Я вздрогнул и пожалел, что не наступила полная ночь.

— Вот… — плюхнула женщина к моим ногам мешок. — Тут на тебя и на меня…

— Я же от своей доли отказался, — пожал я плечами, возвращаясь к прерванному занятию.

— Ну и что? Атаманы решили, что так нельзя… Ты все это дело затеял, тебе тоже доля положена. Всем, кто на обоз ходил, — один талант руды. Тем, кто кашу для нас варил, костры жег, — по четверти таланта. Ну а нам, атаманам, по два. Решили, что не будем мерить — десять человек привел или двух. Правда, — скривилась Марта, — тут и хорошее серебро, и так, выжимки.

— Это сколько? — посмотрел я на мешок.

— Твоих два таланта да моих два, — гордо пнула Марта добычу.

Я присвистнул. Тащить на горбу мешок, весивший четыре таланта,[13] сумел бы не каждый мужчина. Я бы, скажем, тащил. Но — недолго…

— Лютик против был. Ну которому ты зубы вышиб, — уточнила она со смехом. — Заверещал — раз Андрияш от добычи отказался, то нечего ему серебро и давать, но Курфюрст пообещал Лютику язык оторвать и в глотку засунуть, так он и заткнулся. Так что бери серебришко и владей, — заключила она.

— И куда мы с ним? — озадаченно спросил я.

— Куда ты — не знаю. А я, когда все утихнет, в империю Лотов подамся. Там, говорят, серебро дороже, чем у нас.

— Не далеко ли?

— Ерунда! — отмахнулась Марта и начала рассуждать: — Так… Если у нас серебро к золоту меняют пятнадцать к одному, то у Лотов будет один к десяти…

— К двенадцати, — поправил я ее. — Там в прошлом году новый рудник открыли.

— К двенадцати… — огорчилась Марта. — Ну тогда даже и не знаю…

— Ты к древлянам подавайся, — посоветовал я. — Там ни золота, ни серебра своего нет, все привозное.

— Это как? — удивилась атаманша. — У них же, я слышала, самые богатые купцы.

— Потому и богатые, что крутиться приходится. Попробуй без золота и серебра поторгуй!

Забавно, но я был горд за своих родичей, хотя и видел их давным-давно, когда мать уговорила отца отпустить ее и сыновей навестить родственников. Отец, понятное дело, обоих наследников не отпустил. Вольдемару пришел срок посвящаться в рыцари, и поехал я. К слову — золотой пояс и шпоры брат получил тогда, когда отличился в сражении. В нашей семье не признавали рыцарей «по крови», а были лишь рыцари «по подвигу»… Как я ему завидовал.

— Нет, к древлянам не поеду, — решила Марта. — Сам говорил, что холодно. А ты бы сходил к Курфюрсту, а не то он уже спрашивал о тебе. Заодно и панцирь починишь. А я пока костер разведу, кашу разогрею.

— А где эти? — поинтересовался я, подразумевая сотоварищей — Всемира и Хельмута.

— Где-где… — засмеялась Марта. — Они, как долю получили, на радостях в лес любиться пошли. Не тут же друг у друга в задницах ковыряться. Увидят мужики, отрежут им хозяйство. Или головы…

Это точно, подумал я, собирая добро и направляя стопы к Курфюрсту. Если увидят, как два мужика «любят» друг дружку, — не поймут. Тут вам не тюрьма с каторгой…

Евген — Курфюрст оказался не один. Вокруг костра сидели почти все атаманы. Не было Ежика, лежавшего сейчас под телегой с обмотанной головой, не хватало Камрада, которому уже не понадобится серебро. Отсутствовала и Марта. Атаманы относились к ней с уважением, но она сама не любила долго торчать среди мужчин.

Отцы-командиры потеснились, освобождая место и вкладывая мне в руки бурдюк, от которого пахло старой кожей и молодым вином. Не иначе из добычи. Они уже знали, что я не пью, но уважение оказали. Понюхав горлышко, я передал вино соседу.

— Ты чего это, с кирасой? — спросил Евген, увидев мой трофей. — Подай-ка ее сюда… — Осмотрев панцирь, пренебрежительно сказал: — Выбрось. Железо дерьмо. У меня в мастерской кольчуга лежит, словно на тебя сделана.

— Ты за нее три шкуры сдерешь… — пошутил я.

— С тебя — только две, — не остался в долгу оружейник.

Сегодня Евген мог праздновать победу. Его доля, подкрепленная долями его сыновей (одному было пятнадцать, а второму и того меньше — десять, но — лучники первостатейные…), делала его самым богатым человеком в округе. Не удивлюсь, коли Курфюрст решит «завязать» с разбойным промыслом и откроет какое-нибудь дело.

— Ну если две — ладно, — кивнул я.

— Пока заплатку поставить могу, — пожал плечами атаман и крикнул: — Маркош, сынок, подойди сюда.

Когда подошел мальчишка лет пятнадцати, высокий и красивый — ну точная копия отца, Евген молча протянул кирасу, показав на дырку. Маркош кивнул, забрал панцирь и ушел.

— Не хуже меня сделает, — сказал Евген, чуть-чуть гордясь сыном, пояснив: — У нас там походная кузница — горн есть, меха. Заплатку лучше на горячее накладывать.

Атаманы уважительно покрутили головой, но не удивлялись. В пятнадцать лет и они делали ту же работу, что и отцы.

Пока говорили о панцире, народ молчал. Теперь настал черед потолковать о делах. Кажется, не все хотели участвовать в том, что мы затевали. Один из мужиков — одноглазый горец с далеких Татр, присоединившийся со своим отрядом позже других, решительно заявил:

— Вы, парни, как хотите, а мы уходим. Помогли, чем могли…

— Мы тоже, — угрюмо сообщил еще один атаман — Никола.

Остальные молчали, выжидательно посматривая на нас с Евгеном.

— Я никому ничего не обещал, — продолжал одноглазый. — А каторжников освобождать не нанимался…

— Тогда чего тут сидишь? — поинтересовался я. — Если не нанимался — проваливай. Без тебя обойдемся…

— Ты, парень, не горячись, — укоризненно посмотрел на меня самый старший из присутствующих — седой как лунь и крепкий как дуб старик, у которого не было левой руки. — Пусть человек выговорится. А уйти он всегда успеет.

— А чего говорить? — хмыкнул горец. — Ночь переночуем, да и уйдем — вот и весь мой сказ.

— Ты как хочешь. Взял добычу — вали! Ну а ты, Никола… даже не знаю, что и сказать, — развел наш старшо́й руками. — Мы же уговаривались…

— Это точно, — поддержали и другие атаманы. — Уговор — дороже денег!

— Уговор был, не спорю, — криво усмехнулся Никола. — Только, когда мы сюда шли, семеро у меня было. Теперь трое осталось. Если в рудник полезем, то и этих не будет. Что я их матерям да женам скажу?

— А что бы ты хотел? — оборвал Николу однорукий старик. — Надо было ребят своих драться учить. Видел я, как они с дубинами неслись, ровно бабы с прялкой. Скажи спасибо, что не всех ухлопали. С таким умением не надо на большую дорогу выходить. Сидели бы дома, возле бабских юбок.

— Ты лучше подумай — сколько серебра притащите, а? — утешил Евген атамана. — Теперь не только тебе, а детям и внукам работать не надо. А бабам ты серебро принесешь. Скажут они потом своим деткам — вон, мол, батька-то наш каков! После смерти, а серебра добыл!

Никола задумался. Нервно почесал подбородок и, сняв шапку, бросил ее под ноги.

— А, была не была, остаюсь, — сказал он. — И впрямь, что обо мне люди-то скажут? Мол, уговор атаман не держит. Ну коли голову сложим — судьба такая.

— Ну и хрен с вами, — злобно бросил одноглазый, вставая с места. Буравя меня глазом, процедил: — Неизвестно, куда вас этот хмырь заведет. Может, он специально нас в ловушку заманивает?

— Ты, Лешек, либо дурак, либо придурок, — усмехнулся Евген. — Тебе что, серебра мало? Если бы не Андрияш, ловил бы ты в горах овец да сыр вместо серебра имел.

— Ну он бы еще и овец имел! — двусмысленно сказал я, нарываясь на ссору.

— Ты что сказал? — схватился одноглазый за нож.

— А ну-ка сядь! — прикрикнул старик, и Лешек послушно сел. Однорукий укоризненно сказал: — Андрияш, не доводи дело до греха, потерпи.

— Терпеть, что меня предателем выставляют? — хмыкнул я.

— Потерпишь, если нужно, — ответил старик и посмотрел мне в глаза так, что стало не по себе. Последний раз так смотрел на меня отец, когда я был маленький.

Про однорукого я знал мало. Говорят, знаменитый разбойник Стрый лет десять считался отошедшим от дел. А кое-кто и похоронил старикана! Рановато…

Стрый пришел с двумя внуками и тремя правнуками. Пятеро громадных парней без его разрешения и говорить не смели! Меня старик признавал как военного командира, но не более.

— Ты, наемник, слишком прямо живешь, — усмехнулся старик. — Потому врагов у тебя много. Сам-то подумай — убил бы ты Лешека, а что дальше?

— Он меня? — подскочил горец. — Да я его щас!

— Это я так, к примеру, говорю, — утихомирил дебошира дед и продолжил: — Ты силу свою хочешь показать или друзей из рудника выручать, а?

— Конечно, друзей выручать, — растерянно ответил я, не понимая, к чему он клонит.

— И я так думаю, — кивнул старик. — Я ведь чего к вам пришел? — обвел он взглядом атаманов. — Не ради серебришка. Пятьдесят лет на дорогах провел, много чего скопил. А пришел и внучат привел оттого, что услышал весть, что каторжник беглый хочет друзей своих из неволи вызволить. У меня сколько товарищей на каторге сгибло, со счету сбился. Думаю, ради такого случая пойду, тряхну стариной. Так вот, Андрияш, — улыбнулся он, — если ты Лешека убьешь, то тебе весь его отряд перебить придется. А с кем тогда друзей пойдешь освобождать? Слышал, полками командовал, а простую вещь понять не можешь — людей поберечь нужно!

От подобной отповеди мне стало не по себе. Я опустил глаза и, словно мальчишка, промямлил:

— Ну прости… Не люблю, когда предателем называют. А что до людей, — вскинул я взгляд и уже твердо посмотрел в очи старика, — то всегда их старался беречь…

— Это я понял, — доброжелательно улыбнулся старик, погладив бороду. — Если бы не ты, половина бы полегла, а «серебряный поезд» из-под носа ушел. Я к чему? К тому, что люди нам сейчас нужны.

Вокруг костра нависло молчание. И все были рады, когда его прервало появление сына Евгена.

— Вот! — гордо заявил Маркош, протягивая кирасу.

— Ого! — взял я панцирь и чуть было его не выронил. — Горячий! Как ты донес-то?

— Ниче, мы привычные, — ухмыльнулся мальчик.

— Сколько с меня? — поинтересовался я, любуясь работой. Чтобы увидеть заплатку, нужно знать, где искать.

Парень вопросительно посмотрел на отца, а тот лишь развел руками — мол, твоя работа, сам и цену назначай! Юноша выпалил:

— Для вас, дядька Андрияш, бесплатно!

— Нет, так нельзя, — засмеялся я и полез за кошельком господина управителя, ставшим моим: — Два фартинга устроят?

— Два фартинга жирновато будет, — вмешался Евген. — Один — в самый раз. Да и то потому, что в походных условиях и за быстроту. А дома такая работа обошлась бы в тридцать пфеннигов. Но цену ты сам назначил!

— Это я понял, — кивнул я, отдавая мальчишке деньги. — Бери два фартинга и купи своей девчонке что-нибудь.

— Бать, деньги сразу отдать? Или дома? — грустно поинтересовался Маркош.

— Ладно, — засмеялся отец. — Оставь себе да купи Марычке бусы.

Когда радостный мальчишка ушел, Микош из Кастурицы проворчал:

— Балуешь ты парня. Два фартинга за бусы… Он что, стеклянные хочет своей девке подарить? Да за двадцать пфеннигов на ярмарке можно деревянные или глиняные купить.

— Дороговато за два фартинга, — поддержал кто-то.

— Парни, — прервал Евген упреки. — Что нам теперь два фартинга? Сынок мой свою Марычку может целиком бусами обвязать.

— И не стеклянными, а жемчужными, — поддержал я.

Еще не все осознали, что они теперь не просто богатые, а очень богатые! А таким рисковать своей шкурой хочется меньше, нежели бедным. Вот Лешек понял это раньше других.

— Хорошо дед сказал насчет товарищей и прочего, но нужно мне домой возвращаться, — заявил одноглазый. — Я никаких обещаний не давал. А до конца или куда там идти — это мое дело. У меня на руднике друзей-приятелей нет, а вам я никому ничего не должен.

— По правилам, не нами установленным, если атаман с отрядом примкнул к другим, да еще и добычу получил, то он должен до самого конца идти. А нет — должен добычу отдать! — веско изрек старик.

— Дед, ты чего городишь? — возмутился одноглазый. — Мы за это серебро кровь проливали! Я, старый, тебя сильно уважаю за твое прошлое, но, если ты на мою добычу хайло раскроешь, я тебе оставшуюся руку оторву! Понял?

— Ты бы, мужик-козопас, шел отсюда, — не выдержал Евген. — Иначе я сам тебя пришибу. Мотай, чтобы козлятиной тут не пахло…

— Стой, стой! — Старик встал между Лешеком и Евгеном, готовыми сцепиться. — Нельзя вам его убивать. Хоть ты его прибьешь, хоть Андрияш, люди его обидятся, а они нам еще пригодятся. Лучше я сам… — Старик ухватил одноглазого за шею так быстро, что мы не успели и ойкнуть. — Значится, так, — приговаривал дед, пригибая гураля к земле: — Дураков, говорят, учить нужно. А тебя, парень, учить поздно…

Раздался звук — так хрустит сухая ветка, попавшая под башмак. Несговорчивый козопас обмяк, упав на землю, а мы зачарованно посмотрели на старика. Один из атаманов вытащил из-за спины новый бурдюк, с уважением протянул его патриарху.

— А то… — хмыкнул дед, запрокидывая горлышко бурдюка так, что вино полилось прямо в глотку… Напившись, отер усы и бороду: — Меня в Татрах по старым делам помнят. Я внучка пошлю, чтобы он людей этого хорька к порядку призвал. Ну — тому пинка даст, этому — по шее. А не то, знаю я вас, молодых, — что не по вам, так вы сразу за нож схватитесь. Особенно у тебя, парень, — посмотрел он на меня. — Ты же не в армии. У нас дисциплину нужно исподволь налаживать… А этот, — с сожалением посмотрел дед на труп горца, — так ведь ничего и не понял. Уж коли народ чего решил, так и будет.

— А все же жалко, — сказал Евген со вздохом, — что вроде бы богатыми стали, а тут снова на копье идти…

— Ну, может, и не придется, — заявил я, решив, что пришло время рассказать о плане…

Когда я закончил, народ какое-то время молчал, обдумывая услышанное.

— Хитро! Но надо попробовать, — хмыкнул старик.

— Завтра и приступим, — подвел итог обсуждению Евген. — Но вначале убитых похороним. Парни-то наши так на поляне и лежат…

— И молитовку над ними надо прочитать, — кивнул Микош из Кастурицы. — У меня монах бродячий есть.

— Солдат тоже надо похоронить, — заявил я.

— А их-то с какого счастья? — удивился Микош. — Им и там хорошо.

— Надо, — настаивал я. — Может, потом и о нас кто подумает. Вот, скажут, бандиты, но тоже в земле лежать хотят… Не дело, что мы их в ямы кинули, как собак… А я бы поверх земли и собаку не кинул бы, а закопал.

— Андрияш, ты, конечно, прав, — неуверенно сказал Евген. — Только как мы людям-то скажем? Захотят ли?

— Один пойду. Ну а остальные пусть сами решают.

— Я с тобой, — поднялся старик. — Одной-то рукой много не накопаю, но камни таскать смогу. Внуки помогут. Мы не звери, чтобы кости по кустам раскидывать.

Глава пятая

«СЕРЕБРЯНАЯ» ЛИХОРАДКА…

Иногда мне кажется, что моя жизнь состоит из сплошных ворот, возле которых мне задают одни и те же вопросы. Вот и сейчас…

— Чего везете? — уныло спросил стражник у ворот, уставясь на наш возок.

Служивый успел замерзнуть, хотя заступил на пост только с час назад. Казенная кираса, надетая на куцый камзол, грела плохо. Второй латник, постарше, зевал, кутаясь в епанчу.

По морде видно, что ответ знали заранее. Что могли везти крестьяне? Морковку, свеклу да капусту. Всей въездной пошлины — один пфенниг. Взять больше — хай подымут, до начальства дойдет. Ладно бы мясо, еще можно поживиться — изъять там куренка или свиную ножку. На овощи у стражников уже глаза не смотрели. Но из-за Великого поста мясо не возят.

— Руду серебряную везем, — ответил Хельмут, бывший нынче за возчика.

— Чего? — переспросил стражник.

— Ты что, уши соломой заткнул? — вмешалась в разговор Марта, закутанная в платок по самые глаза. — Сказано — серебро везем. Бери, сколько положено, да пропускай. Стражник переглянулся со старшим товарищем. Не выдержав, подошел к возу и отвернул рогожу. На дне телеги лежали черные камни.

— Это — серебро? — недоверчиво спросил стражник. — А почему чёрное?

— Потому что его еще плавить надо, тогда и будет белое! — огрызнулась Марта.

Тот, что в епанче, снял вязаную перчатку и нерешительно провел нестриженым ногтем по одному из камней.

— Ну что? Серебро это или дерьмо собачье? — рявкнула Марта.

— Серебро… — растерянно пробормотал стражник, узрев белую царапину, но тут же грозно насупился: — Откуда взяли?

— А твое какое дело? Где взяли, там и взяли… — злобно огрызнулась женщина. — Ты пошлину бери.

— Э, подожди-ка, — наклонил алебарду страж, преграждая путь в город. — Пока не скажете, не впущу…

— А я орать начну, — пообещала наша атаманша и, набрав в грудь побольше воздуха, заголосила: — Помогите, люди добрые! У честных крестьян добро отбирают!

— Чего орешь, дура? — испугался стражник. — Никто у тебя ничего не отбирает. Скажи, где серебро взяли?

Марта откашлялась, посмотрела на латника.

— Не отбираете? Это правильно! — Закатив глаза кверху, завопила: — Ничего не отбирают, а в город не пускают! Помогите, люди добрые! Входную пошлину не берут, в город не пускают! Холодно нам, ноженьки замерзли!

— Ты, служивый, лучше бы нас пропустил, — миролюбиво предложил я. Похлопав по спине женщину, чтобы малость помолчала, продолжил: — Мы что-то запрещенное ввозим? Покажи, где написано, что в ваш город серебряную руду ввозить нельзя? Будешь нас тут держать, мы в суд поедем. Что, мол, за дела такие — держать на морозе невинных людей? Пропускай! А где взяли, мы потом скажем.

— Нет, мужики, — покачал головой первый стражник. — Мы вас пустить не можем. Не знаем, сколько пошлины за руду брать. Если бы вы товары везли, то два процента с объявленного груза. Хоть деньгами, хоть товаром. А так…

— А нас это волнует? — нервно спросил самый нетерпеливый — Всемир. — О том у тебя голова должна болеть.

— Мы люди неграмотные, — вздохнул Хельмут. — Видишь, сколько камней, сосчитай, да и бери…

— Им бы только у честных людей деньги брать! — снова высунулась Марта. Пригрозила: — Я щас снова орать начну!

Между тем у ворот уже начали скапливаться люди, жаждущие проехать за городские стены.

— Давайте так, — предложил один из стражников. — Вы тут постойте, а я за начальником сбегаю — пусть сам решает.

Идея переложить ответственность на плечи начальника показалась латнику заманчивой, и он уже отставил алебарду…

— Э, парень, — мотнул я бородой, — ты бегать будешь, а мы тут мерзни? Не пойдет. Впускай давай…

Народ, что дожидался очереди, начал возмущаться, а стражники растерянно переглядывались и переминались с ноги на ногу — будь здесь одни крестьяне, можно бы и прикрикнуть. Но подтягивались купеческие возки, томились пешие бюргеры. Вдоль очереди двигался верховой рыцарь с тремя оруженосцами, не желавший ждать. Латники только пожимали плечами, не зная, что делать дальше…

— А может, мы в трактире подождем? — сделал я вид, что мне в голову только сейчас пришла эта мысль. — Нам бы поесть да попить че-нить. Не бойся, никуда не денемся. Где тут ближайший трактир?

— Давай провожу, — предложил стражник, с облегчением приставляя алебарду к стене.

Трактир был у самых ворот. В таких забегаловках цены высокие, а кормят так, что, если отделаешься несварением желудка, считай, повезло… Вот и из этого так пахнуло несвежей капустой, что есть расхотелось.

— Этот еще не самый плохой, — утешил стражник. — Самые хорошие — харчевни Кристофера, да топать далековато. Ну ждите, а я мигом.

Когда наш проводник ушел, не особо спеша, я посмотрел на Всемира и перевел взгляд на Хельмута:

— Кто при телеге останется?

Оба замялись. И один и второй рвались в тепло, к вожделенной кружке подогретого пива и миске с едой.

Марта, поправив платок, порадовала:

— Я покараулю. Не хочу морду светить…

Сняв с себя плащ, я накинул его на женщину, предупредив:

— Может, долго проторчим…

— Не впервой! — отмахнулась наемная убийца и стала зарываться в сено.

Несмотря на неаппетитные запахи, внутри было чисто и уютно. Свежевыбеленные стены, потолок, хоть и подкопченный, но без гроздьев сажи, а столы — без липких пятен или присохших крошек. И пол — не застлан соломой или опилками, а чисто вымыт.

Мы еще не успели сесть, а к нам подскочил хозяин, улыбающийся так, словно увидел на полу золотой дукат…

— Вы пост блюдете? — поинтересовался трактирщик, а потом посмотрел на нас с надеждой: — Вроде бы, кто в дороге, тем послабление…

— Послабление… — торопливо кивнули Хельмут и Всемир. — Мы у святого отца спрашивали — можно и мясо.

— Сейчас излажу! — оживился трактирщик и, потянув носом, виновато добавил: — Тушеную капусту не берите, худая она, кислая. Берут те, кто пост соблюдает…

Я с удивлением посмотрел на человека, который охаивает свою стряпню, а Хельмут выпалил:

— Нам пива побольше! Горячего! — поспешно уточнил разбойник, хлюпнув носом.

Мы не успели заскучать, а трактирщик уже притащил огромные кружки, из которых торчали кочережки. Всемир, в нетерпении схватившийся за железку, взвыл и затряс пальцами…

— Горячая, черт!

— Осторожней надо! — назидательно изрек Хельмут, ждавший, пока кочережка остынет.

Поднявшись, я взял свою кружку и пошел к выходу, успокоив встревожившегося хозяина:

— У нас там сторож остался — пусть погреется. Потом верну.

— Так я могу сам сбегать, — услужливо встрепенулся трактирщик. — А если нужно, пусть ваш товарищ сюда идет, а я мальчонку пошлю, чтобы за телегой присмотрел. Правда, — вздохнул он, оправдываясь. — Приболел сынишка, простудился.

— Пусть выздоравливает, — отмахнулся я. — Ты еду неси. На свое усмотрение, на четверых.

Выйдя во двор, убедился, что лошади спокойно похрустывают сеном (опять вспомнил Гневко!), и позвал:

— Марта, греться будешь?

Из сена высунулась голова. Узрев кружку, от которой шел пар, Марта радостно схватила пиво. Причмокивая, допила до конца и блаженно сощурилась:

— Ух, теперь можно дальше сидеть…

— Лучше поспи, — посоветовал я, забирая посуду.

— Да ты чего? — вытаращилась Марта. — Разве можно на холоде спать?

— А тебе холодно? — усмехнулся я.

— Да вроде — нет… — прислушалась женщина к своим ощущениям.

— Ну если не холодно, то спать можно, — успокоил боевую подругу.

— А твои родичи, древляне, они на зиму в спячку уходят? — зевнула Марта.

— Зимуют в берлогах и лапу сосут, как медведи, — поддакнул я и спросил: — Тебе поесть принести?

— Надо бы… Но если говоришь, что спать можно, так я посплю. Тоже в зимнюю спячку хочу… Ты мне чего-нибудь вкусненького прихвати. Сладенького… — зевнула она еще шире и закрыла глаза.

Мне захотелось погладить разбойницу по головке, как маленькую девочку. Ладно, поищу вкусненького… Не может быть, чтобы у трактирщика не было сладостей.

Когда я вернулся, наш стол уже был заставлен едой. Не разносолы, но свинина на ребрышках и карпы в соусе выглядели аппетитно. Я принялся за еду, слушая рассказ, который хозяин начал в мое отсутствие. Чувствовалось, что человеку хочется поболтать.

— Капусту привезли прокисшую, — сетовал трактирщик. — Ну сам дурак — понадеялся, что все должно быть по совести, не проверил… Харчевен да трактиров в городе — штук пять будет. Я-то сам — из потомственных трактирщиков, двадцать лет бигусы да жаркое готовлю. Отец три заведения на дорогах держит. Он мне сколько раз говорил: плюнь ты на этот город, чего в нем хорошего, возвращайся ко мне! Ну а я решил сам хозяином быть. Вот откупил трактир за бесценок, второй месяц тут сижу. А народ валит к Кристоферу, хоть у него и трактиры дальше…

— У Кристофера родственников в городской страже нет? — поинтересовался я.

— А то… — хмыкнул хозяин. — У него зять — начальник городской стражи.

— Тогда все ясно, — кивнул я.

— А что?

— Да вот стражники у ворот нам трактир Кристофера нахваливали, а про твой говорили — дрянь, мол, но другие — еще хуже.

— Вот-вот, — хмыкнул хозяин обиженно. — У кого приезжие о трактирах будут спрашивать? Понятное дело — у стражников, что у ворот стоят. Они же первыми всех встречают. А они, канальи, всех клиентов распугали. Я тут с одним охранником перетолковал, подкормил его, напоил как следует, а он и говорит: «Ты, мол, Матфей, мужик хороший, но и нас пойми — начальник сказал, чтобы мы всех к Кристоферу отправляли. Не будем же мы супротив начальства идти…» Еще хорошо, что крестьяне ко мне ходят. А много крестьяне закажут? На пфенниг — пиво да сосиски с капустой. Купцы да дворяне денежные, они у господина Кристофера столуются, потому как у него еще и спальные комнаты есть. Ну конечно же, — хитро сощурился хозяин, — на всякий случай для хороших клиентов хорошие блюда держу…

— А чего ты на крестьян напраслину возводишь? — обиделся Всемир, выпивший уже третью кружку. — Вишь, мы не только сосиски заказали.

— Ну, крестьянин — он разный бывает… — цокнул языком хозяин и сощурился еще хитрее.

— Всемир, ты слышал, чего хозяин сказал? — спросил я. — У него отец три трактира на дорогах держит, а он отцу помогал.

Парень непонимающе всплеснул ресницами, а умный Хельмут, похлопав себя по брюху, подсказал:

— Хозяин наш на людей насмотрелся. И на крестьян, и — на других тоже. Которые не только крестьяне…

— Ну так как же без этого-то… — неопределенно протянул хозяин. — Наше дело маленькое — еду подавать да язык за зубами держать. Вот только… — выжидательно посмотрел он на нас, — с деньгами у меня туговато сейчас. Но как только чего появится — прошу ко мне. Не обижу.

— Ясно, — кивнул Хельмут. — Ежели что — только к тебе.

— Не забудете? Я ведь обманывать не стану.

— О чем это ты? — опять не понял Всемир. — Чего мы забыть-то не должны?

— Потом объясню, — отмахнулся я. — А то вон клиенты пришли…

— Это не клиенты, — поскучнел трактирщик лицом, поднимаясь из-за стола. — Это бургомистр и начальник стражи. А с ними — еще кто-то прется. Чтоб им всем пусто было.

Окинув глазами людей, бесцеремонно ввалившихся в трактир, я решил, что крупный мужчина в панцире и теплой суконной шапке — это и есть начальник стражи, что приходится зятем господину Кристоферу. Рядом с ним, видимо, бургомистр — на вид лет сорока — сорока пяти, в сером плаще и с таким скорбным выражением лица, будто у него многодневный запор. Еще два латника с алебардами, что пытаются вытеснить из трактира каких-то людей в простой одежде.

— Эй, мужики, бумага при вас? — высокомерно спросил начальник стражи.

— Какая бумага, мил-человек? — испуганно отозвался я.

— Ты не юли, мужик, а не то, сам знаешь, что я с тобой сделаю! — пригрозил начальник стражи.

— Подождите, Манфред, я сам с ними поговорю, — остановил его скорбный и, брюзгливо оттопырив губу, сказал: — Я — бургомистр города. Настоятельно прошу, — подчеркнул он, — выдать нам бумагу, которая у вас имеется…

— Ты, дядя, толком скажи, чего надо? — вскочил со своего места Всемир, которому было положено играть роль нахального парня.

Начальник стражи сморщился и кивнул одному из стражников:

— Ну-ка, проучи молокососа…

От удара тупым концом алебарды в живот Всемир согнулся и закашлялся от боли. Бургомистр, посмотрев на скрючившегося парня, изволил улыбнуться:

— Я могу взять вас под стражу, отобрать бумагу силой и — конфисковать ваше серебро. Кстати, ваша женщина уже задержана…

Ух ты, задержана! Как они сурово! Надеюсь, у Марты хватит терпения не убить городских пентюхов сразу?

— Нет, господин бургомистр… — покачал я головой. — Бумага нам самим нужна.

— Господин, как вас там… — с мягким вздохом сказал бургомистр, не соизволивший сам представиться: — Я вам говорю второй — он же последний раз! Отдайте бумагу — и вы пойдете с миром. Мы даже не станем забирать ваше серебро. Или… — многозначительно посмотрел бургомистр на латников.

— Не пойдет, — ответил я, хватая пивные кружки, и ударом днищ об стол превратил их в кастеты: — Если попытаетесь нас схватить — будет драка. Добром не отдадим. А силой — попробуйте!

Повинуясь команде, Всемир распрямился, отобрал алебарду у обидчика и с наслаждением заехал тому в низ живота. Хельмут, вытащив из-под полы два ножа, примерился, словно бы для броска.

— Хорошо, — нахмурился бургомистр, останавливая начальника стражи, готового ринуться в бой. — Допустим, вы убьете меня. Справитесь с Манфредом, со стражей. А что потом? Около ратуши уже собралась толпа, которая требует, чтобы им показали бумагу императора.

— Толпа? — делано удивился я.

— Толпа, требующая предъявить им бумагу, в которой сказано, что любому желающему разрешено добывать серебро в рудниках долины святого Иоахима. Уверяют, что из приисков едут крестьяне с возами, полными руды! — с плохо скрытым раздражением сказал бургомистр. — Меня уже обвиняют в том, что я украл императорский указ, чтобы единолично добывать серебро! А я, бургомистр города, никакой бумаги в глаза не видел. А тут — вы заявляетесь…

— Вы, господин бургомистр, не с того разговор начали, — мягко упрекнул я городского главу, бросая на стол кастеты. — Вам бы прийти да спросить по-доброму, по-хорошему… Мы ведь, милсдарь, никаких законов не нарушали. Если что не так — можем и в императорский суд обратиться…

— Извините, — коротко обронил бургомистр. — Если бы вы, господин крестьянин, были избранным главой города, а к вам бы пришли бюргеры и потребовали объяснить то, не знаю что, как бы вы запели? Так вы дадите нам эту бумагу или нет? Или — это досужий вымысел? А на самом-то деле нет никакого указа…

— У меня ведь не сам указ — а копия, которую мне писарь сделал, — пошел я на попятную. — Но писарь сказал, что заверено по всей форме.

— Можно посмотреть? Хотя бы из рук…

Я вздохнул, почесал затылок и полез за пазуху. Вытащил платочек и, не спеша, обстоятельно, принялся развязывать его, вызвав у бургомистра зубовный скрежет. Наконец-таки справился с непокорными узелками, аккуратно развернул ткань и вытащил драгоценный документ. Бургомистр, исходивший паром, как кружка подогретого пива на морозе, попытался выхватить его, но не преуспел…

— Из рук! — строго прикрикнул я.

— Пергамент? — удивился бургомистр, пожирая глазами листочек.

— Дык писарь сказал, что императорские указы только на пергамент копировать можно. Содрал с меня три фартинга…

— Это он соврал, чтобы денег побольше вытянуть, — снисходительно сообщил бургомистр. — Никаких предписаний на этот счет нет. Хоть на пергаменте, хоть на бумаге. Лишь бы заверено было.

— Вот сволочь, — с чувством выругался я. — Все бы им, канцелярским крысам, деньги с бедного крестьянина сшибать.

— Ладно прибедняться, — хмыкнул бургомистр. — Вы эти фартинги тысячекратно окупили…

Как и положено бюрократу и крючкотвору, он начал с осмотра самого документа, проговаривая вслух свои наблюдения:

— Итак, мы имеем документ, величиной с ладонь, написанный на пергаменте. Экономный у вас писарь! Сверху надпись — копия с копии подлинного его императорского величества указа… Ага, внизу, справа — вислая печать с гербом города… города… — неуверенно проговорил бургомистр. — Это что за город такой, Венаторвилль? Венатор вроде бы «охотник»? А вилль? Типа — от виллы? Охотничья вилла?

— Вроде того, — охотно пояснил я. — Там у какого-то графа или барона домик охотничий был. Ну сам барон туда больше не ездит, потому что от дичи только разбойники остались. Но службы всякие есть, строения. Сейчас там ремесленники поселились да крестьяне вроде нас… Ну городок и основали. У него уже герб свой есть и печать.

Всегда считал, что ложь должна быть правдоподобна. Скажите, пожалуйста, разве нельзя назвать охотничий домик и пару сараев поселением? Там, как-никак, живут целых четыре человека. Можно сказать — две семьи…

— Странный какой-то герб… — продолжал недоумевать бургомистр. — Волчья голова с рогами…

— Ну уж какой ни есть, а герб, — обиделся я.

Еще бы! Бывший фальшивомонетчик всю ночь мучился над буллотерием![14]

— Ладно, что там в тексте… «Имперская канцелярия доводит до сведения его сиятельства, имперского графа фон Флика Генриха, что до Рождества сего года любому подданному империи не возбраняется добывать в его рудниках столько серебряной руды, сколько сможет увезти его повозка или сколько он сможет унести на спине. Управляющий делами канцелярии барон фон Вейзер». Копия заверена Эндрю Скатра.

— А что я говорил? — сказал я. — У меня копия, а не сам указ.

— Странный какой-то указ, — в который раз выразил недоумение бургомистр. — И где такое имя видано — Скатра? Хм…

— Так ведь не я его писал. Я, хотя и грамотный, но писать не очень люблю, — проникновенно сообщил я, внутренне напрягаясь от очевидной лжи. Хотя Эндрю Скатра — это не то, что Юджин-Эндрю Артакс.

— И что дальше? — поинтересовался бургомистр. — Взяли вы эту, с позволения сказать, копию, приехали на рудник. Кто-нибудь ее проверял?

— Там никаких бумаг не спрашивают, — пожал я плечами. — Все сразу в штольню идут, породу рубят. Ну потом, конечно, надсмотрщики проверяют — кто сколько добыл. Больше чем одна лошадь везет, не разрешают брать. У нас-то две, могли бы и больше… Ан нет. Ничего, домой приедем, воз выгрузим и обратно вернемся! До Рождества еще время есть.

— Ну, мужики, дураки же вы! — не выдержал один из стражников, слушавший рассказ развесив уши. — Вам бы серебро куда-нибудь спрятать да снова вернуться. Ну точно — дураки!

— Рене, ехать надо, к чему время-то терять… — дернул начальник стражи бургомистра за рукав. — Иначе — все лучшие места разберут. Бери своих приказчиков, я возьму латников…

— Манфред — и вы туда же? — чуть не закричал бургомистр. — Какое серебро?

— Вон во дворе телега стоит с серебряной рудой, — кивнул начальник стражи. — Подойди, пощупай. А указ императора?

— Это не указ, а нелепица! Эту бумагу пьяный писарь сочинил! — нервно бросил бургомистр.

Вот скотина! Я уже много лет не пью. Хотя насчет нелепицы — правильно. Указы пишутся совсем в другой форме, но кто об этом знает?

— Копию снимать будете? — поинтересовался я.

— Какую копию? А, копию…

Бургомистр вытащил из сумочки, висевшей сбоку, где обычно носят оружие, лист бумаги, перо и чернильницу. Старательно переписал «документ», не забыв указать форму, цвет и рисунок печати. На все это он затратил гораздо меньше времени, нежели понадобилось мне, чтобы составить «указ».

Сейчас по городам и деревням Швабсонии «гуляет» около сотни таких «указов». Я написал бы и больше, но закончился пергамент, что прежде служил для оборачивания наконечников для стрел.

Бургомистр и все прочие ушли не попрощавшись. Мои товарищи вернулись к прерванной трапезе. Я же, посмотрев на трактирщика, сидевшего в глубокой задумчивости, спросил:

— У тебя чего-нибудь сладкое есть?

— Чего? — не понял тот. — Какое сладкое?

— Ну сладкое, — повторил я и пояснил: — Рахат-лукум, халва, пряники…

Трактирщик потряс головой. Понятное дело, обдумывал мысль — а не плюнуть ли на все да не отправиться ли в рудники? А тут о каких-то пряниках… Усилием воли хозяин понял просьбу.

— Сладкое? А, сладкое! Орехи есть, в меду. Вкусные! Но — дорогие, — предупредил он. — Их из славянских земель везли. Фунт — полталера.

— Фунта два возьму, — решительно потребовал я. — А еще — свининки собери фунтов так десять. Хлебца там, сыра. Ничего, если мы с тобой серебряной рудой рассчитаемся?

— Пойдет, — кивнул трактирщик. — Только по четверти от чистого веса.

— Грабитель, — проворчал Хельмут, но я уже нащупывал в кармане кусочек серебра, что взял для таких расчетов.

— Сам-то пойдешь на прииск? — поинтересовался я.

Собирая еду и вытаскивая из сундука орехи, трактирщик ответил:

— Вначале-то засомневался, когда бургомистр указ читал. Решил — авось да чего-нибудь добуду. Но подумал малость — чего я туда попрусь? На рудник нынче столько народа повалит, что затопчут друг дружку. Знаешь, как в сказке — пошел мужик у медведя шкуру стричь, а вернулся без головы. Нет уж, лучше я тут свою денежку добуду. Вы уж не забудьте, что обещали…

Мы вышли во двор. Около телеги стояла нахохленная Марта.

— И где вас носит? — гневно поинтересовалась женщина. — У нас чуть серебро не забрали и меня едва не изнасиловали. Ну изнасиловали бы, невелика беда, а серебро?

— Ладно, не сердись, — примирительно сказал я, вручая атаманше узелок.

— Что тут? — подозрительно спросила Марта, распутывая края тряпицы.

— Попробуй, — посоветовал я, усаживаясь в телегу.

Распробовав орехи и умяв половину, Марта крепко обняла меня и прошептала на ухо:

— Хочешь, прямо тут дам? Вот, иди сюда…

Я едва не согласился, но, посмотрев на масляные взгляды, которыми обменялись Всемир и Хельмут, сказал со вздохом:

— Давай попозже, когда из города выедем. Люди кругом…

— Плевать! Что нам люди?

— Советами замучают, — отозвался я словами из старой шутки.

Разбойники расхохотались. То ли — шутку еще не слышали, то ли снимали напряжение.

Отсмеявшись, Всемир поинтересовался:

— Трактирщик-то чего толковал? О чем он просил, чтобы ему первому?

— Ну-ка, ну-ка… — заинтересовалась атаманша. — О чем вы за моей спиной шушукались?

— Да так, — пожал я плечами. — Трактирщик просил, что если у нас барахлишко будет награбленное, то ему первому и продавали бы. Мы и пообещали.

— А кто разрешал?! — взвилась Марта. — Вы что, нового атамана выбрали?

Кажется, Всемир и Хельмут испугались не на шутку. Вжав головы в плечи, они глядели на меня. Еще немного — и заорут как ябеды-школяры: «Это не мы! Это он все придумал!»

— Да ладно, — обнял я женщину за плечи. — Это мы из стратегических соображений. Тем более — тебя-то с нами не было. Ты же не против? Все равно решать-то тебе придется.

Марта притихла и, немножко поворчав, принялась доедать орехи. Я, сунувшись было к узелку, получил по руке. Эх, надо было больше брать!

Вся дорога от заброшенного поселка до входа в рудник была забита народом. Покамест новоприбывшие лишь потрясали копиями с императорского «указа» и голосили, не пытаясь пробиться внутрь ограды. Кажется, каторжников сегодня не выводили из бараков, потому что вся охрана и собаки были собраны у ворот.

Мы с атаманами обосновались неподалеку от рудника, в месте, что я облюбовал несколько месяцев назад. Под камнями еще сохранились тряпки, а могила нищего, убитого мною, оказалась в полном порядке. Хотя чего с ней могло случиться? Но, посмотрев на нетронутые камни, мне стало легче. Еще бы сходить и найти останки парней, но уже поздно: собирать косточки, растащенные зверями и птицами, припорошенные снегом, не имело смысла.

— Получилось, — с удовлетворением сказал Евген, вглядываясь в людскую толчею.

— Еще бы, — кивнул однорукий старик. — Люди всегда хотят заполучить все бесплатно…

— У меня, Андрияш, подарок для тебя есть, — объявил старшой атаман и полез в мешок: — Надевай!

Кольчуга блестела, словно чешуя молодого окуня, и оказалась легкая, как вязаная фуфайка. Я прямо-таки залюбовался, а разбойники завистливо вздохнули.

— Поддоспешник не забудь! — передал Евген плотную кожаную куртку.

Натянув кольчугу, я пошевелил руками — словно на меня сделана…

— Не знаю как и отдаривать, — сказал я. У меня перехватило дыхание и что-то сжалось в горле.

— Уже отдарил, — ответил довольный Евген. — Ты же моему младшему жизнь спас.

— Ну так это — нормально. Сегодня ему спасли, завтра — он спасет… — пожал я плечами, припоминая, когда успел спасти жизнь его сыну? Вспомнил — мальчишка, которого едва не добил седоусый солдат.

— Кольчуг-то я еще понаделаю. А сыновей у меня всего два. Вот если бы… — не договорил Евген, сглотнув комок.

Я подошел к Евгену, пожал ему руку. Все-таки кроме врагов иногда появляются и друзья…

Послышался шум шагов. К нам подошел один из парней, поставленных присматривать за дорогой.

— Гонца от графа Флика перехватили, — доложил разбойник, протягивая Евгену пакет с печатями.

Старшой сломал сургуч, развернул послание и попытался прочесть. Повертев письмо так и эдак, протянул мне:

— Попробуй ты. Тут не по-нашему написано.

Взяв письмо, я слегка удивился. Текст был составлен не на швабсонском языке, а на классической латыни, на которой говорили в Риме до его превращения в империю. Мертвый язык в последнее время был в большой моде. Интересно, а кто на руднике такой грамотный? Неужто старший «гном»? Слегка запинаясь, я сумел-таки прочитать письмо.

— Ну, что там сиятельство пишет? — спросил Евген нетерпеливо.

— Он не сиятельство, а светлость, — зачем-то уточнил я. — Но если коротко, то граф сообщает, что разговоры о разрешении императора копать руду — полная брехня. Всех мужланов, что приблизятся к руднику, — гнать в шею. Желательно без лишнего членовредительства. Сам граф в ближайшем времени прибудет на прииск с отрядом солдат. А еще его светлость выражает озабоченность по поводу задержки обоза.

Последняя фраза вызвала дружный хохот, а мои познания классических языков — сдержанное уважение…

— Ну, отцы-командиры? — насмешливо обернулся однорукий старик к нам с Евгеном. — Что делать будете?

— Пора, — кивнул Евген.

— Пошли, братья-атаманы, — поддержал и я. — Заодно и письмо отдадим.

Мы с большим трудом сумели пройти сквозь толпу. Крестьяне и бюргеры злобно огрызались, когда их распихивали, но, завидев людей с оружием, притихали и позволяли протиснуться.

Постепенно мои товарищи отставали. У входа на рудник народ набился так плотно, что пришлось раздвигать спины рукоятью меча. В проеме калитки, проделанной в воротах, под прикрытием двух арбалетчиков стоял господин Торман собственной персоной. А дальше, в глубине, были видны охранники-надсмотрщики и песики…

Начальник прииска уже устал что-то объяснять и только тупо повторял:

— Нет, господа, на рудник вам нельзя. Будете настаивать — спущу собак…

— Здравствуйте, господин обер-берг-мастер, — поприветствовал я.

— Никак бывший каторжник пожаловал, — равнодушно отозвался «гном». — Как там, на воле? Или обратно проситься пришел?

Кажется, господин Торман принимает меня за того, кто обрел свободу, нарубив серебра по своему весу…

— На воле — чудесно. Послание вам от господина фон Флика, — сказал я, протягивая письмо старшему мастеру.

Старый «гном», увидев сломанный сургуч, возмутился:

— А тебе кто разрешал чужие письма вскрывать, морда каторжная? Или забыл, как ваш брат на «кобыле» сидел? Я ведь не посмотрю, что ты на волю вышел, прикажу — вмиг обратно в барак посадят. Подожди-ка… — вскинул вдруг голову обер-берг-мастер. — Да ты же беглый! А ну схватить его! — приказал он арбалетчикам.

Парни оторопело посмотрели на начальника. Как выполнить приказ, если у тебя в руках взведенный арбалет, а впереди напирает толпа, про которую «синий гном» вроде бы и забыл?

— Ладно, я сам! — злобно ощерился «гном» и попытался ухватить меня своими загребущими лапами…

— Наших убивают! — заорал я, всаживая кинжал в бок господина Тормана. — Бей охрану!

— Бей вертухаев! Даешь серебро! — дружно заорали братья-разбойники, перемешавшиеся с толпой.

«Эх, не так было нужно отомстить», — подумал я, как можно быстрее пробиваясь в угол, образованный стеной и скалою. Уселся на корточки, прикрывая голову локтями и замирая… Вовремя! Народ, столпившийся у ворот, словно бы ждал сигнала, как сухая солома — искорки. Сотни людей (а может — тысячи!) пошли вперед, вывернув массивные ворота вместе со столбами…

Охранники, у кого хватило ума, — удрали. Те, кто попытался остановить толпу, были просто растоптаны. В камнях, которыми вымощен двор, есть немного серебра, но это слабое утешение для того, кого размазали по грязным булыжникам…

Пробившись на территорию, где было просторней, люди расплескались и побежали к забою. Хотелось бы верить, что в шахту вела не одна горловина, а иначе народ просто передавит друг дружку.

Отсидевшись в углу, я почти не пострадал, но кто-то из пробегавших мимо меня успел лягнуть по коленке. Прихрамывая, пошел искать своих. Я их предупреждал, чтобы держались поближе к стенам, а если захватит людской водоворот — не сопротивляться, а мчаться вместе с толпой. И ни в коем случае не падать!

На дороге лежали люди. Кто надсадно орал, кто стонал, ощупывая разбитую голову, кто-то пытался стереть кровь с лица…

Я зачем-то подсчитал тех, кто не подавал признаков жизни. Получилось человек десять. М-да, понаделал я дел… Но насильно никого не гнали… Еще хорошо, что рудники серебряные. А если бы золото? Подумать страшно… Сползлись бы со всей Швабсонии!

Стараясь не замечать скрюченные, скорченные и вытянувшиеся в предсмертной агонии тела, я вошел в ограду. Кажется, вон в том бараке должны были остаться мои друзья. А может, в другом?

Когда подошел к дверям, услышал злобное рычание. Одна из уцелевших собак-убийц, волоча задние лапы, упорно двигалась навстречу. Я уже вытащил меч, но меня опередили. Стрела пригвоздила череп собаки к земле. Всмотревшись в ярко-желтое оперение, определил — Марта! И зачем, интересно, наемным убийцам иметь приметное оперение? В смысле не им самим, а стрелам…

— Ну, а я уж испугалась, — хмыкнула лучница, вытаскивая стрелу и вытирая наконечник о шерсть пса. — Думала, не придавили ли тебя…

— А с чего такая забота? — улыбнулся я.

— С кем бы я трахаться стала?

— Мир не без добрых людей. Неужто такая девка осталась бы нетраханой? — отшутился я и спросил: — Как там наши? Все живы?

— Да вроде все целы, — пожала она плечами. — Они, как ты велел, около камней стояли, а когда все полезли, присели и руками закрылись. Я со своими обалдуями вообще в толпу не полезла. А Лютику ребра сломали. Ну тому самому…

— Которому я зуб вышиб, — кивнул я.

— Ну он сам виноват. В самую гущу полез. Заорал, как резаный, а потом на землю брякнулся.

— Легко отделался, если только ребра сломал, — заметил я и предложил: — Ну пошли, что ли, замки ломать…

— Подожди, — остановила меня Марта.

— А чего ждать? — удивился я.

— Народ сейчас подойдет. Всем интересно — кого это они спасали? Зачем людям праздник портить? Да у нас ни ломика нет, ни клещей. Чего мучиться? Вон, уже идут…

И точно, к нам подходили наши бандиты-разбойники, ставшие для меня едва ли не родственниками. Эх, до чего же жизнь странная штука! А ведь, кажется, совсем недавно я ловил таких людей и развешивал по ближайшим деревьям. Ну, предположим, не сам ловил и не сам развешивал, но все-таки… А теперь и меня, коли поймают, вздернут без зазрения совести…

— С которого начнем? — поинтересовался Евген, потрясая кузнечными клещами.

Я огляделся. Может — тот, а может — этот. Вспомнишь ли, если провел в сарае только одну ночь?

— Давай-ка, парнишка, вскрывай все подряд! — предложил однорукий бандит. — Пусть все на волю идут. Потом разберемся — где твои, где чужие. Давай, Евгеша, действуй!

Евген пошел к первому попавшемуся бараку. Ухватив дужку здоровенного замка клещами, оружейник перекусил ее, словно шутя, открыл дверь и гаркнул:

— Эй, кто тут есть, на волю выходи!

Из дверей высунулась физиономия. Недоверчиво посмотрела на нас и скрылась обратно. Потом — другая. Наконец из барака стали выползать каторжники, которые, оглядывая валявшихся охранников и трупы собак, присвистывали…

— А обер-берг-мастер где? — поинтересовался один из каторжников, испуганно озираясь.

— Там, — неопределенно сказал я, указав рукой в сторону ворот.

— А что с ним?

— Сходи, посмотри, — посоветовал я. — Все что соскребешь — все твое.

От бывшего начальника рудника, господина Тормана, мало что осталось — тело, по которому прошлось с сотню ног, напоминало кровяную колбасу, раскатанную в лепешку.

Возле третьего по счету барака я наконец-то вспомнил — тут! Вот знакомый косяк, о который я облокачивался, прежде чем выпрыгнуть наружу. Булыжники, на которые пришлось упасть. На какое-то мгновение показалось, что вижу на них кровь старшины кузнецов, которой я зачем-то омылся…

Евген выдернул замок, словно цирюльник гнилой зуб.

— Ну, сам откроешь? — поинтересовался оружейник. — Не терпится, наверное?

— Есть такое дело… — кивнул я и попросил: — Мне бы отсюда только своих вытащить, а остальные — пусть сидят, как сидели. Не захотели на волю уходить — пусть тут и будут.

— Дурак ты, парень, — выругал меня однорукий старик, шедший следом за мной, как и остальные атаманы.

Сказал бы кто другой, полез бы драться. Но от старика стерпел. От него исходила какая-то сила, которой я давно уже не встречал. Спросил только:

— Почему дурак?

— Ну что ты от них хочешь? Люди слабые… Оставишь их тут — сам же себя казнить будешь…

Вот уж от кого бы это услышать, а не от старого разбойника. Впрочем, сколько церквей да сколько святых обителей воздвигли разбойники…

Открывая дверь, я громко выкрикнул:

— Эй, народ честной! Есть кто живой? Жан-щипач, ты тут? За тобой Юджин пришел, как и обещал!

— Почему Юджин? — не понял Евген.

— Так у него не одно имя, а целый букет! — пояснил однорукий с усмешкой. — У них так принято, чтобы детям сразу несколько имен давать. Чтобы, значит, ангелов-хранителей было больше.

— У них — у кого?

— Ну там, откуда наш Андрияш родом, — хитренько посмотрел на меня дед. — Ладно, давайте узников из узилища вытаскивать…

Можно бы выругать деда за длинный язык, но я и сам хорош. В Ульбурге меня звали Артаксом или Юджином. Тут я назвался Эндрю. Надо было определиться — какое имя называть… А дед, собака этакая, что-то пронюхал! Ну если и он сейчас начнет мне говорить о титулах и гербах, утоплюсь от злости! Или — напьюсь… Но однорукий атаман промолчал. И на том спасибо!

Из узилища тем временем стали выходить каторжники. Первым, звякая ножными кандалами, выбрался Вальрас. Парень сжал меня в объятиях так, что я едва не завыл. А скоро на шее повис и Жан-щипач. Сбоку приткнулся еще кто-то, который откровенно плакал. Не удивлюсь, что у атаманов тоже навернулись слезы…

Кажется, в этот момент я понял — вот оно, счастье! Я сделал то, чего и сам не ожидал! А Евген с сыновьями уже срубали с моих товарищей кандалы.

— Слушай, а ты точно псих! Ну кто бы еще пошел выручать каких-то каторжников? — с восхищением сказал щипач и снова полез обниматься.

— Спасибо… — уткнулся в меня еще один из парней, имя которого я уже забыл. Помнил, что он тоже был с нами. А один опустился передо мной на колени и стал вдруг целовать руку.

— Ну что ты… — испугался я такого проявления чувств и, скрывая неловкость, спросил: — Вроде бы не все… Бальзамо не хватает! — вспомнил я жилистого мужичка, похожего на шкодливого подростка.

— Нету больше Бальзамо. «Гном», скотина, неделю назад нам снова норму повысил, — поведал Жан. — А Бальзамо, будто кто его за язык тянул, крикнул: «Тебе, сволочь синежопая, я это серебро в задницу засуну!» Ну Торман и приказал Бальзамо на «кобылу» посадить, да на целый день. К вечеру его в барак чуть живого втащили. Утром на работу выйти не смог, так Торман его приказал крючьями на волю выволочь, а потом прямо на наших глазах собакам скормил… Живого. Мы орать стали — отпусти, мол, отработаем мы за него… И орали не только наши, а весь барак. А «гном» только шуточки-прибауточки свои — вот, говорит, ребятушки, песикам тоже есть нужно. А коли они серебришко не рубят да на пайку себе заработать не могут, так вы их и кормите…

Еще пару минут назад я чувствовал себя самым счастливым человеком. А тут… Бальзамо, ежели разобраться, мне не друг и не родственник. Никто… Но на душе вдруг стало так пакостно, что захотелось завыть…

— Э, да ты чего, — пихнул меня в бок Вальрас. — Мы-то живы…

— Полегче… — буркнул я, морщась от такого изъяснения чувств.

— Ох, прости, — смутился взломщик. — Я же и забыл, что у тебя ребра сломаны. А что, еще не зажили?

— Эти зажили, а ты чуть другие не сломал, — потер я заболевший бок. — Медведь косолапый!

— Тормана, наверное — того? — поинтересовался Жан-щипач.

— И Шлюффендорфа тоже, — кивнул я.

— Эх, жалко, что «гнома» теперь на «кобылу» не посадить… — вздохнул Жан. — А мы тут два месяца мечтали — вот, мол, придет Юджин, нас освободит да обер-берг-мастера на «кобылу» посадит. Ну а мы люди скромные. Нам хотя бы на него плюнуть…

— Сходи и плюнь, — посоветовал Евген. — На дороге лепешка лежит…

— Ух, ты, — с восхищением посмотрел на меня щипач. — Круто ты его!

— Так уж получилось, — заскромничал я и предложил: — Давайте-ка, парни, я вас своим новым братьям представлю…

— А чего нас представлять? — ухмыльнулся вдруг Вальрас. — Вижу, фрейлейн Марта. Или фрау? — нахмурился парень. — Смотри, вдовой останешься…

Марта, смотревшая на Вальраса во все глаза, закрыла лицо руками и убежала.

— Чего это она? — удивился Вальрас.

— Ты Марту знаешь? — удивленно присвистнул я. Вот уж не было печали…

— Я ее с детства знаю. Папаша у нее — тот еще придурок был. Изрезал зачем-то девку. А девка-то самый смак была, — причмокнул Вальрас. — И себя берегла, не то что другие. Не повезло только с папашкой. Да и женишок у нее, которому она яйца отстрелила, — тоже не подарок… А я ей сколько раз предлагал — выходи, мол, за меня замуж…

Народ вдруг посерьезнел. Лесные разбойники смотрели то на меня, то на здоровяка, начиная прикидывать — не будет ли какой драчки. Евген, у которого кулачки были хоть и меньше, чем у Вальраса, но не слабее, встал так, чтобы прикрыть меня от здоровяка…

— Э, Артакс, а ты чего напрягся? — ухмыльнулся Вальрас. — Я же по морде твоей бесстыжей вижу, что ты с Мартой шуры-муры крутил. Было дело?

— Ну… — протянул я. — Может, не при всех отношения-то выяснять будем?

— Ну — гну, — буркнул Вальрас. — А чего их выяснять-то? Я же ей не муж. Марта — девка свободная. Кому хочет, тому и дает. А был бы я ее мужем, да узнал, что ты мне рога наставляешь… — многозначительно посмотрел парень на свой кулак величиной с мою голову. Посмотрел, будто первый раз увидел, и вздохнул: — Ну если бы это ты был, так ладно. Что я, скотина какая? Ради такого дела можно и с рогами походить. Считал бы, что баба меня спасала…

— Ну так сходи да посватайся, — насмешливо предложил Жан-щипач. — Если Артакс не возражает…

— А ты не возражаешь? — совершенно серьезно спросил Вальрас, поворачиваясь ко мне. — Если чего, ты так и скажи. Если серьезное что-то, мешать не буду.

Эх ты, мать-перемать да тоффеля на стенку! Чего же ему сказать-то? А тут еще и атаманы, у которых не хватило деликатности отойти в сторону. Смотрят, засранцы, разинув рты, будто на представление пришли, хиханьки строят…

— Вообще-то, надо бы у самой Марты спросить… Она же у нас не просто фрейлейн, а атаман. Да и приданое у нее солидное — два таланта серебряной руды.

— Два таланта… — задумчиво проговорил Вальрас. — Если в серебро перегонять — то половина, а то и треть чистого металла. Если к золоту — сколько будет?

— В монетах?!

Я никогда не был в ладах с арифметикой и считать мог только деньги в своем кармане. Но пока раздумывал, один из атаманов уже сказал:

— Три фунта, если в золоте. Но это если по весу.

— Значит, мне положено четыре фунта иметь. Не могу же я беднее невесты быть. Как, вожак, наскребем?

— Да не вопрос! — бодренько отозвался Жан-щипач. — Года четыре по карманам пошарю, а ты — домов двадцать обнесешь, будет четыре фунта золота. Ну, может, снова на каторгу сходим, лет так на десять…

— На десять — это много, — изрек верзила. — Я уже уходил как-то, а ее и след простыл…

— Ладно, Вальрас, — сказал я, когда все отсмеялись. — Я тебе свою добычу отдам. Два таланта. Не хочется мне с рудой возиться…

— С тебя и одного хватит, — сказал однорукий старик. — Я тоже талант даю. У меня с парнями теперь руды — хоть ешь ее.

— Да и мы скинемся… — сказал Евген. — Уж от фунта-другого никто не обеднеет…

Наверное, в другое время разбойничьи атаманы и не стали бы такими щедрыми. Но тут все дружно завопили: «Скинемся, скинемся!»

— Подождите, а чего мы орем? — сказал я. — Он же еще к Марте не сватался. А если откажет?

— Эта может… — вздохнул Вальрас и с надеждой посмотрел на меня: — Юджин, друг, сходил бы, поговорил с девкой…

Ну, дела! Любовнику предлагают стать сватом.

«Чего только в жизни не бывает», — философски подумал я и пошел сватать парня.

Марту я нашел за бараком. Уткнувшись лбом в каменную стенку, девушка плакала, не замечая, что неподалеку выходит сточная канава.

— Давай отойдем, — покрутив носом, предложил я.

— Отстань, — буркнула Марта и подсказала, куда мне идти…

— Взять бы юбку на тебе задрать, да крапивой отходить…

— На мне штаны, а не юбка. Снимать замучаешься! — огрызнулась Марта, а потом, когда до нее дошла нелепость ответа, рассмеялась…

Решив, что время пришло, я сказал главное:

— Вальрас тебе руку и сердце предлагает. Пойдешь за него?

— А ты? — нахмурила брови атаманша.

— Что — я? Я замуж за Вальраса не пойду…

Марта шутки не поддержала. Уткнувшись мне в грудь, спросила со всхлипом:

— В жены я тебе рожей не вышла, понимаю. Но хотя бы в любовницы. Чем я в постели плоха?

Поглаживая Марту по голове, я только вздохнул:

— Уезжаю я. Да и вообще, как-то все нелепо… Тебе сколько лет?

— Мне? — удивилась Марта вопросу. — Двадцать один, а что?

— Вот и я говорю, что нелепо. Тебе — двадцать один, а мне — сорок с лишним. В два раза старше.

— Ишь, как заговорил, — жестко усмехнулась Марта. — Значит, пока трахал, то хорошо. А как замуж брать, тут молодая, видите ли… Козел ты старый!

— Это да… — печально сказал я. — И старый, и козел… Ну уж прости, какой есть. Только мне все равно ехать надо.

— Поквитаться? — с пониманием спросила Марта и, обняв меня еще крепче, зарыдала: — Прости… Не обращай внимания, чего я тут наговорила. Бывает такое у женщин.

— А, это самое, — кивнул я с умным видом. Да, несколько дней в месяц оно и бывает.

— Дурак ты.

Я хотел сказать Марте, что слышал эту фразу, дай Бог памяти, раз сто, если не больше. Сам знаю. Тем более если у женщины эти самые дни, так еще не то скажут.

— А как ты с Вальрасом познакомилась? — спросил я, меняя тему.

— Чего с ним знакомиться? Мы с ним выросли вместе. Я ведь говорила, что папенька мой наемным убийцей был. Ну меня к ремеслу лет с двенадцати приучил. Но кто про это знал? Мы же богатыми горожанами считались. Отец даже лавку для приличия держал. А я на сына мельника позарилась… Когда мне батюшка личико попортил, Вальрас замуж позвал. Сказал, что знает, чем я занимаюсь, но ему все равно — какая у меня морда и что я убийца. Вальрас, он как теленок был. Это сейчас — разговорчивый стал. А раньше — слова не вытянешь. Молчал да по пятам ходил, вот и высмотрел, как я купчишку одного пристрелила. Отец у Вальраса по замкам да по ключам большой знаток, да и сам он в пятнадцать лет уже в мастерах числился. Любой ключ сделает, замок починит. Решил доказать, дурак, что и сам не хуже, чем я. К карманникам прибился, а те посмотрели на его кулаки, научили дома у честных людей открывать. Его изловили, повесить хотели, но он из тюрьмы убежал. Где он там бегал, не знаю, но я к тому времени уже и с отцом, и с женишком расквиталась. Два года шлюхой была, но клиентов было мало, из-за морды моей. Вот я в лес и подалась. Ну дальше ты знаешь…

— Так что Вальрасу-то передать?

— Пусть к свадьбе готовится.

Видимо, моя физиономия была такой удивленной, что Марта, забыв о тяжелых воспоминаниях, хихикнула.

— Думаешь, весело бабе в лесу жить? Я мужу хочу одежду стирать, готовить. Детей хочу…

— Понимаю, — кивнул я.

— Ой да ни тоффеля ты не понимаешь! Все вы, мужики, одинаковые — вам лишь бы штуку свою засунуть, а потом — хоть трава не расти…

— Ну-у… — протянул я, не решаясь сказать, что она и сама не особо-то и противилась, а вовсе и наоборот.

— Баранки гну! Ты что, не понял, что я беременная? Коли нашелся болван, что замуж зовет, то нужно свадьбу быстрее справлять. Может, удастся убедить, что ребенок от него…

— А почему… — промямлил я, но замолк.

— О ребенке узнал — в жены меня возьмешь? — насмешливо спросила Марта. — Ты бы посчитал на досуге, сколько у тебя детей на стороне. А может, я тоже твоя дочь?

— Не может! — испуганно затряс я головой.

— Как знать… — хмыкнула Марта. — Может, проходили ландскнехты через наш городишко, а ты мою мамку и обрюхатил, а?

Вот уж что я точно знаю, что двадцать один год назад меня в этих местах не было. И даже в этом государстве не было. А так, избави меня Господь от такой дочки…

— Ладно, — успокоилась разбойница. — Не дочка я твоя, не бойся! А то затрясся как! Передай Вальрасу — пусть сватов шлет.

Я хотел сказать что-нибудь назидательное, но не решился. Сам хорош… Но такую девку, как Марта, Вальрасу придется держать на привязи. Сможет ли? Не получилось бы так, что она будет им командовать по гроб жизни? Хотя, кто знает, может, они доживут до глубокой старости душа в душу?

Глава шестая

УЛЬБУРГ БУДЕТ РАЗРУШЕН?

Вальрас и Марта решили, что свадьбу они сыграют немедленно! Дай им волю — затеяли бы действо прямо на руднике, а брачную ночь провели бы на соломе, где прежде ночевали каторжники. Вальрас был счастлив, что первая и единственная любовь наконец-таки дала согласие стать его супругой. Ну а Марте, как я подозревал, было все равно, лишь бы поскорее…

Мне пришлось приложить немало усилий, чтобы уговорить жениха и невесту (особенно невесту!) немножко повременить и провести обряд так, как полагается, — с обручальными кольцами и патером! По уму — нужно бы еще и подвенечное платье для невесты, но это уже было бы чересчур!

Кольца, положим, им смастерил бы Евген, а обвенчать молодых сумел бы монашек, приблудившийся к шайке Микоша из Кустуриц.

Монашек, откликавшийся на имя брат Гуго, пребывал в двух состояниях: либо был с похмелья, либо пил. Какая нелегкая занесла его в разбойники, он связно сказать не мог. В трезвом виде (час-два с утра, пока мучился похмельем) на все вопросы отвечал молитвой и крестным знамением. После первой кружки сообщал, что совершает паломничество по святым местам, после второй начинал наставлять нас на путь истинный, а после третьей принимался каяться в собственных прегрешениях. Выпив четвертую, брат Гуго падал и спал до следующего утра.

Толку от него было мало, но разбойники жалели «святого» отца и кротко таскали его пьяную тушку от одной стоянки к другой.

Чтобы отслужить заупокойную мессу по погибшим при ограблении «серебряного поезда», пришлось отливать брата Гуго холодной водой и отпаивать хвойным отваром. Зато — отслужил он душевно!

Не знаю, станут ли «стрелка» и «медвежатник» супругами перед Господом, ежели их обвенчает пьянчужка. Но где взять другого? Кто из патеров отважится совершить обряд в разбойничьем лагере? А ехать в какой-нибудь город, в собор, жених и невеста не хотели.

Опять-таки, какая свадьба без гостей да без пиршественного стола? Стало быть, нужно резать и жарить гусей, колоть и коптить свинью (пару-тройку поросят!), шпиговать зайцев и шинковать капусту, закупать шнапс и вино, печь хлеб.

В окрестностях рудника ни трактиров, ни лавок не наблюдалось. Припасы, предназначенные охране и каторжникам, были съедены в первые два дня. Ну а самое главное — сюда скоро прибудут солдаты. Верно, кавалеристы уже седлают коней, а пехота пропивает выданный авансом талер и готовится встать в строй. Мне думалось, что наводить порядок явится не только дружина фон Флика, но еще и имперское войско. Граф, лишившийся не только добычи за целый месяц, но и самого рудника, будет землю рыть, чтобы найти обидчиков! А откуда он начнет поиск? Правильно, с рудника!

Значит, следовало оказаться где-нибудь подальше, а потом можно и свадьбы играть.

Была и еще одна проблема, из-за которой мне хотелось быстрее покинуть долину святого Иоахима, — многолюдье! Из ближних и дальних земель Швабсонии шли простаки, «клюнувшие» на «указ». Двигались толпами и поодиночке, пешком и на возах. Тащили с собой малолетних детей, жен и любовниц. Прибывшие в числе первых уже успели нарубить серебришка и на себя, и на престарелых тетушек-дядюшек, а кто поумнее — уйти домой с добычей. Но умных оказалось мало. Большинство, добыв фунт-другой, жаждали добыть все десять, а лучше — двадцать. Но серебряные копи, и так изрядно истощившиеся, в ближайшее время грозили иссякнуть вовсе.

Что будет дальше, предсказать несложно. Прибывшие позже потребуют своей доли, и начнется передел собственности, резня и грабежи, а когда нагрянет фон Флик с войском, станет «весело»…

Я попытался довести соображения до атаманов, но со мной согласились лишь Евген, Микош из Кустуриц и однорукий Стрый.

Увы, но простое правило, что «Всех денег не заработать, а всем девкам юбки не задрать!», большинство из наших соратников не восприняло. Что ж, вольному воля!

Я обнялся с Евгеном и одноруким стариком, пожал руку Микошу. Дальше наши пути расходились. Они уходили налево, а мы — направо. Кроме жениха нашу банду пополнил Жан-щипач и монашек. Брат Гуго поначалу не хотел уходить из копей, но пришлось… Иначе — кто будет венчать разбойничью пару?

Из рудника мы выезжали небольшим обозом из трех телег, груженных не только рудой, но и добром, «позаимствованным» у надсмотрщиков. Разумеется, трофеями из домов охраны разжились все, но Марта была вне конкуренции. Никто не оспаривал ее право забрать всю кухонную утварь, посуду, тюфяки и подушки. Как же невесте идти замуж без приданого? Единственное, из-за чего вышел спор, так это из-за бочонков с вином. Наша атаманша пыталась забрать все пять (дескать, для свадебного пира!), но народ возмутился (не жирно ли?), и пришлось довольствоваться двумя.

Я тоже немножко «прибарахлился» — обзавелся каской и неплохим панцирем, который можно надевать поверх кольчуги. Теперь вот потел (хотя и зима) и мучился, обнашивая доспехи. А ведь отвык! Чувствуется тяжесть… Полгода назад или чуть меньше кираса, набедренник и остальное железо были моей «второй кожей». Ну да ничего, привыкну.

Отыскал еще метательные ножи и кистень. Жаль, не удалось подобрать меч по руке, но хороший клинок не подбирается, а куется под хозяина. Пока обойдусь палашом Шлюффендорфа, а там видно будет.

А еще у меня появился боевой конь. Вернее мерин, лет пяти-шести, вороной масти. Неизвестно, кто из охраны гарцевал на нем, но Мерин (опять не сумел подобрать имени, так и оставил…) вполне годился, чтобы носить меня вместе с доспехами. Марта порывалась запрячь и его, но я не разрешил, и теперь Мерин, привязанный к телеге, деловито топал за нами.

На передней телеге ехали жених с невестой, вторая была занята разбойниками-мужеложцами и спящим монашком (пришлось выпоить брату Гуго треть бочонка, чтобы он не грустил), а на третьей мы с Жаном.

Я правил телегой, поглядывая на возок, где сидели счастливый жених и сумрачная невеста, размышляя — а что они будут делать дальше?

Хорошо Евгену, Микошу из Кустуриц, однорукому Стрыю и другим, которым было куда податься. Вернутся домой, прикопают до лучших времен серебряную руду и будут жить-поживать. Удобно считаться крестьянином и быть разбойником! Жан вернется к прежней «профессии» и будет «щипать» кошельки и карманы прохожих до тех пор, пока не станет «королем» воров в какой-нибудь дыре или пока его все-таки не повесят.

За свою дальнейшую судьбу я не волновался. Лошадь у меня есть, доспехи имелись. Куда девать оставшийся талант неочищенного серебра, я тоже знал. В здешних краях «светить» добычу, от которой прямо-таки бьет в глаза «Украдено у Флика!» — не стоило! Но имелись на примете и другие места. Можно отправиться в империю Лотов или на «историческую» родину — в соединенное королевство Фризландия, Полония и Моравия (Виноват, империя!), где у меня есть приятели-ювелиры и знакомые купцы. Купят, еще и довольны будут. Прознают небось, что копи в долине святого Иоахима истощились и, стало быть, серебро подскочит в цене.

А вот эти обормоты что будут делать? Ну сыграют свадьбу, а потом? Будут обитать в «городе Венаторвилле»? Можно, разумеется, и там. Деньги есть, на разбой выходить не нужно. Будут раз в месяц ездить за покупками, а остальное время жить-поживать, добра наживать и дохнуть от скуки…

Год-другой протянут, пока наследники безымянного барона (или графа?) не вспомнят об охотничьем домике. Или землю объявят вымороченной, и туда нагрянут имперские чиновники. Но в любом случае спокойной жизни у ребят не будет. Времена, когда бродячие ремесленники и пьяные музыканты, никого не спрашивая, основывали города близ мостов и дорог, прошли. Теперь у каждой земли есть хозяин. Придется молодым искать себе место в каком-нибудь городке. Купят себе домик, обустроятся… Но есть одно «но». Существовать просто так, нигде не работая, и тратить деньги — подозрительно. У соседей сразу же возникнут вопросы. И рано или поздно все узнают, кто такие молодые супруги… Вальрасу и Марте придется становиться горожанами, приписываться к какой-нибудь гильдии. Здоровяк, как я слышал, мастер не только по взломам, но и по изготовлению замков. Стало быть, без работы не останется. Но опять-таки, возникнут вопросы — у кого научился, где… Словом, нужен «послужной список». Надо подумать, как помочь ребятам…

«Чего это я? — удивился я сам себе. — Чай, взрослые, ребенок у них будет. Их проблемы — куда идти и что делать…»

Ан нет… Ребенок, который родится у Марты, будет считаться сыном (или дочерью) Вальраса, но я-то буду знать правду. Странно, раньше я никогда не беспокоился о своих детях. Вообще, всегда считал, что это проблемы самих женщин, с которыми я вступал в связь. Насиловать не насиловал, не принуждал (война не в счет, тут особое дело!). Будут рожать, скинут ли плод — у женщин своя голова на плечах.

Знал, что где-то подрастает герцог Уррийский (кажется, Максимилиан-Отто-Франц?), но родительских чувств к нему не испытывал. Может, потому что герцогиня Лилиана-Августа-Фредерика-Азалия (не исключено, что и сам Отто Уррийский) использовала меня как племенного жеребца? А какой спрос с производителя?

А тут меня зацепило. У Марты будет ребенок, и неважно, что его отцом будет считаться другой человек. Коль скоро я помог ему появиться на свет, так должен хоть что-то сделать.

«Стоп, а чего я голову-то ломаю? — осенило меня. — Выпишу грамоту, что мастер Вальрас и супруга его Марта служили империи Лотов как вольнонаемные мастера. Сим подтверждаю — колонель Артакс». Личной печати, правда, у меня нет, но кому нужно, проверят на подлинность подпись Артакса. Вот и все!

Решив, что смогу «легализировать» каторжника и наемного убийцу (кстати, как это будет в женском роде?), я повеселел. А тут еще и мой спутник Жан решил-таки начать разговор.

Щипач не хотел садиться в одну телегу со мной. Не потому, что не нравилась компания, а из-за чёрного порошка.

Хельмут и Всемир наткнулись на бочонки случайно. Поначалу решили, что вино, обрадовались, но, не найдя ни краника, ни затычки, удивились, а разломав крышку и подсветив факелом, удивились еще больше. Я до сих пор удивляюсь, как они не взлетели на воздух?

Когда парни поведали о находке, я решил прихватить с собой несколько бочонков, а остальные, не мудрствуя лукаво, залить водой. Если фон Флики владеют секретом черного порошка — понаделают нового, а если нет, так и тоффель с ним!

Жан, пробывший на каторге дольше, чем я, хорошо представлял, на что годится невзрачная пыль. Ну а я не стал ему говорить, что для вящего эффекта нужно поместить порошок в какой-нибудь пустотелый сосуд и поджечь. Вспомнил файеры, виденные в детстве, а остальное нетрудно сообразить.

— Ты что дальше делать собираешься? — поинтересовался щипач. — Поедешь в свой Ульбург бургомистра раком ставить?

— Поставлю, — кивнул я. — И бургомистра поставлю, и весь город за компанию.

— Ишь ты, — уважительно присвистнул вор. — А город-то зачем?

— Есть причина, — уклончиво ответил я.

— Для того и черную пыль взял? — спросил щипач, но сам и ответил: — Правильно. Рванет так рванет!

— На весь Ульбург не хватит, но на Надвратную башню — вполне. А все остальное горожане сами снесут, коли жить захотят.

— Да, крепко тебе городишко-то насолил, крепко…

Мне почему-то не хотелось рассказывать о моем последнем пребывании в Ульбурге. Равно как не хотелось делиться с Жаном-щипачом планами мести. Зачем? Бешеной ярости, застилавшей глаза, заставляя крушить и сметать все на своем пути, у меня не было. Возможно, я просто «перегорел». Можно бы вообще плюнуть на этот вшивый городишко и ехать дальше. Можно-то можно, но — нельзя! Нельзя оставлять на этом свете города, что предают своих героев. Ульбург будет разрушен.

— А что там у тебя с нашим королем стряслось? — не желал оставлять меня в покое щипач. — За что он на тебя взъелся?

— В каком смысле — взъелся? — удивился я. Не удержавшись, добавил: — Это мне бы на него нужно взъесться.

— Расскажи-ка все по порядку, — потребовал Жак. Именно — потребовал, а не попросил! Потом, поймав мой насмешливый взгляд, примирительно добавил: — Я же не просто так спрашиваю. Дня за два, как ты нас освободил, на рудник весточка пришла. Мол, «король» приказал — тот, кто повстречает наемника Артакса, должен его убить. Мы с ребятами голову ломали — с чего это вдруг? Сам же наемнику слово сказал, а теперь убить хочет? Что-то тут не так…

— Чего ж не убили? — усмехнулся я. — Была же такая возможность…

— Ты, наемник, нас совсем за людей не считаешь? Мы же только на тебя и надеялись… Кто мы после этого будем?

От обиды голос Жана-щипача задрожал, и он неожиданно всхлипнул.

— Не сердись, — попросил я, приобняв парня за плечи. — Это я так, сдуру сказал. Понимаешь, уже привык, что меня постоянно предают…

— Ладно, проехали, — грубовато сказал вор и высморкался, скрывая слезы. — Но ты бы рассказал, как все дело было. Я ведь среди нашего брата человек непоследний, сам знаешь…

Что ж… Я рассказал щипачу обо всем, что случилось со мной после нашего расставания. Как я убил старика-нищего, отнял телегу у братьев-язычников и встретился с шайкой Марты. И о поединке за «титул», и о том, как меня арестовали, как мой старый друг вел себя на суде. Даже не стал скрывать самого неприятного — картины, какую увидел в доме бывшей любовницы.

— Дела… — протянул щипач, когда я завершил свой рассказ. — Выходит, король не только тебя, но и всех нас предал.

— Почему? — не понял я.

— Ну ты же ему сказал, что хочешь из рудника каторжников освободить? Сказал. Значит, должен был король воров озаботиться, чтобы тебя любой ценой из тюрьмы высвободить. Ну, — развел Жан руками, — понятное дело, не смог бы он тебя из тюрьмы спасти. Но зачем было на суде против тебя свидетельствовать? С него ведь народ воровской может и спросить за такие штучки-дрючки…

— Выкрутится! — уверенно отозвался я. — Жак Оглобля еще и не из такой беды выкручивался. Скажет — убийц да воров я не предавал, а то, что про наемника на суде свидетельствовал, что тут такого? Наемник — он человек чужой. А то, что слово знает, так при чем тут я? Может, под пыткой у кого вызнал? Кто докажет, что я ему слово сказал?

— Может — да, а может — и нет, — пожал вор плечами. — Но тут еще одна тонкость есть. Можно королю вопрос задать — не захотел ли он деньги присвоить, которые должен был тебе за поединок заплатить? Деньги за поединок — дело святое. Это как долг за проигрыш. Проиграл — плати!

— Придумает что-нибудь. Скажет — деньги наемнику я заплатил при свидетелях. И свидетелей приведет.

— Вишь, так-то оно так… Но и спрашивать его не дураки будут, а люди бывалые. Тут выкрутился, там открестился. Это тоже подозрительно. А король воров должен свою честь блюсти!

Я едва не заржал, как мой гнедой, заслышав высокопарную чушь о чести, что должен блюсти король воров и душегубов! Ишь ты, «воровская честь»… Ну и ну…

— Как я понимаю, ты мне не все рассказал? — настаивал щипач. — Ты же нашего короля много лет знаешь. Наверняка известно что-то такое, что ему костью в горле станет. По глазам вижу, что знаешь. Знаешь, но не говоришь…

«Что да, то — да, — хмыкнул я про себя. — Если рассказать ворам о том, что их король служил наемником и получал жалованье от короля, одного этого хватит, чтобы снять с него „корону“. А коли дополнить рассказ историей о его гешефтах с первым бургомистром, наличием земельной собственности, немой девкой, что подслушивает и подсматривает, потом доносит Жаку Оглобле (наверняка не только о купцах, но и о своих), — так воры своего короля примут в ножи!»

С девкой, конечно, не все ясно. Может, она не на Жака, а на бургомистра работает? Или же на обоих сразу?

Жак Оглобля делился со мной многими секретами. Но он ничем не рисковал. Знал, что я не стану рассказывать. Одно дело, что я сам привык, коли меня предают, но совсем иное, если и я начну предавать… пусть даже предателя.

— Эх, видно, придется мне в Остраву ехать, — вздохнул щипач.

— Куда-куда? — переспросил я, едва не выпустив вожжи.

— В Остраву, — повторил Жан и насмешливо уточнил: — Город такой, в Моравии.

— Знаю, что город, — хмыкнул я. — Представь себе, мне даже известно, что это столица новой империи… А почему в Остраву?

— Так там же старейшины всех воров Швабсонии живут, — с удивлением посмотрел на меня щипач. — Ты что, не знал об этом?

— Вот про столицу — знал, а про старейшин — нет, — честно отозвался я и добавил: — Я вообще про воровских старейшин слыхом не слыхивал. Знаю, что в каждом городе есть свой «ночной король» и свой старшина нищих. А про старейшин всея Швабсонии…

— Да ты что?! — изумился Жан. — Про это же каждый знает! А… — спохватился он. — Я все забываю, что ты не вор.

Вот ведь какие интересные новости. Я же родился и вырос в Остраве, а о том, что это не только столица Моравии, но и воровская столица Швабсонии, не знал! Но с другой-то стороны, кто будет рассказывать графу и наследному принцу (хотя и третьему по наследственной очереди) такие вещи?

— А зачем нужны старейшины? — поинтересовался я.

— Как зачем? — опять изумился Жан и посмотрел на меня как на несмышленыша. — Старейшины воровской закон хранят, королей в разные земли назначают. У них и казна воровская. Ты думаешь, в серебряном руднике мы только на пайку, что Торман (чтобы ему в аду корчиться, синему ублюдку!) давал, жили? Нет, везде свои люди есть, свои норки и отнорочки. Мы охранникам деньги, а они нам жратву! Я ведь почему к старейшинам собираюсь? Хочу, чтобы они свои разборки насчет Жака-короля провели. Сказано тебе — не последний я человек среди воров. А то, что случилось, — дело важное. Отродясь такого не бывало, чтобы с рудника графов Фликов каторжники сбегали! А тут беглый каторжник братьев наших лесных собрал и нас же освободил. Да об этом на всех воровских сходках сто лет петь будут! А тут, вишь, сволочь есть, которая освободителя хотела под одноногую Гретхен подвести…

— Слушай… — задумчиво изрек я. — Остраву я хорошо знаю. Можно сказать — мой родной город. Я там семнадцать лет прожил. Но что-то не припомню, чтобы в Остраве кого-то ограбили, убили или дом у кого обворовали… Хотя за двадцать с лишним лет могло и по-другому стать.

— Закон такой! — важно изрек Жан. — Там, где живут старейшины, — ни грабить, ни воровать нельзя. Того же, кто закон нарушит, — сами воры и порешат.

— А, тогда понятно, — усмехнулся я. — Зачем старейшинам привлекать к себе внимание властей? А мы-то градоначальником гордились — вот, мол, какой молодец барон фон Грунгель. Помнится, отец его золотым оружием наградил.

— Интересный у тебя отец, — протянул вор. — Золотое оружие градоначальникам дарит… Кто хоть он?

— Нынешний император Фризландии, Моравии и Полонии, — вздохнул я. — Его величество Базиль Первый.

— Вона! — присвистнул Жан, но, кажется, особо и не удивился. — А ведь я сразу догадался, что ты бастард. Помнишь, когда имя твое спрашивал?

— Помню, — кивнул я. — Только не бастард я, а законный отпрыск великого герцога Базиля и княгини Предславы, в христианстве Александры.

— Как же так?

— Ну так уж получилось, — виновато пожал я плечами. — Сам понимаешь — родителей не выбирают.

— Так, выходит, правда все это? — загорелся вдруг Жан. — Слышал я, что племянника короля Рудольфа пираты украли!

— Пираты? — заинтересовался я. — Ну-ка, расскажи. О чём хоть болтают-то?

— Где слышал, уже и не помню, — призадумался щипач. — А болтали такое. Мол, жил да был принц, звали его Юджин. Его дядя, король Рудольф, очень его любил и хотел вместо себя королем сделать. А пошел он к синему морю гулять, а тут, откуда ни возьмись, морские разбойники. Схватили они мальчонку, в плен забрали. Хотели за него большой выкуп взять, но принц отказался. Сказал, что выкуп за себя он сам отдаст — с тех кораблей, которые в море встретятся. Юджин два года на корабле юнгой служил, а потом вырос, вызвал на поединок капитана, убил того в честном бою и сам стал пиратским атаманом. И служат у него только самые отчаянные и смелые. Отмерено Юджину плавать на корабле ровно двадцать лет и два года, а потом он вернется и сядет на трон, объединит всю Швабсонию и будет всем счастье великое.

— Ну и ну, — только и сказал я.

Странно, что сам я ни разу не слышал легенд о себе. А может, не интересовался и не задумался: а как толкуют исчезновение младшего принца крови? Пропажу графа д'Арто должны были заметить и в Моравии, и в сопредельных государствах. Чай, не сын какого-нибудь вшивого барона или захудалого герцога…

— А люди умные говорили, — продолжил вор. — Мол, жил да был юный принц по имени Юджин. Парень хороший, не зазнайка. Чтобы лучше жизнь подданных знать, учиться пошел. И не в своих королевствах, где преподы ему и так бы диплом выдали, а в империю Лотов. С простым народом в кабаках гулял, денег не жалел. В университете учился — лучшим студентом был. Когда в университете мятеж против императора подавили, хотели кого-то из сыновей бюргерских повесить, так он вину на себя взял. За правду и справедливость стоял! А король Рудольф — дядька Юджина, решил его наследником сделать. Но отец Юджина и его старший брат позавидовали принцу, напоили его сонным зельем и продали пиратам за сто тыщ золотых. Но принц и там не растерялся. Бился на кулачках с самым сильным из абордажной команды, да его и побил. Пираты таких парней уважают! Свергли старого капитана, а в морские атаманы Юджина выбрали. Сейчас он по морям гуляет, купцов богатеньких грабит. Но скоро Юджин с моря вернется, станет королем-императором, и все будут жить хорошо и счастливо.

— М-да, — протянул я, выслушав вторую версию, несколько отличавшуюся от предыдущей. — А почему жить-то будут счастливо?

— Так просто же… Юджин по морям ходил, богатых купцов грабил, у чернокожих туземцев алмазы на проволоку менял. За двадцать лет столько богатства накопил, что, если поделить, каждому швабсонцу по тысяче талеров отколется…

Я прямо-таки заслушался. Как интересно подаются факты… Ишь ты, не просто пьянствовал, а с народом простым общался! И денег на пропитие не жалел! И вину на себя взял за беспорядки! (А почему не сказано, что беспорядки в университете и на самом деле по моей вине были? По пьянке…)

Жаль только, что отец и братец Вольдемар преподаны в неприглядном виде. Но, как говорил мой профессор — в любой сказке должны быть антиподы главного героя. Тем паче если речь идет о возвращении «настоящего» государя! Вот вернется «истинный» король, покажет всем, с какой стороны у морковки хвост растет! И концовка оригинальная. Кто из нас не мечтает вдруг взять да получить за просто так целую тысячу талеров? Одно только непонятно…

— А почему алмазы на проволоку менял? — поинтересовался я. — Зачем туземцам проволока?

— Как зачем? — удивился щипач. — У них же своей проволоки нет, потому и меняют алмазы на медную проволоку.

— М-да, объяснил… — рассмеялся я. — Чего туземцы с проволокой-то делают? Загоны для жирафов, что ли?

— Шею они проволокой обматывают, — авторитетно заявил Жан. — У них, у чернокожих, чем больше на шее проволоки намотано, тем богаче считаешься. За локоть проволоки алмаз дают…

Эх, что-то я такое припоминаю… Кажется, есть где-то такое чернокожее племя, где у женщин ценится длинная шея. Чем длинношеее фрау — тем красивее. Посему, начиная с младенчества, шеи у девочек удлиняют ошейниками — чем больше, тем лучше. А коли мужу изменила — ошейники снимают, и голова уже не держится…

Мои профессора (коли живы) были бы счастливы, услышь они Жана. Какая интересная интерпретация чужих обычаев!

— Так, э… ваше высочество, господин принц, дозвольте обратиться…

— Жан, это ты кому сейчас? — удивился я, невольно оглянувшись — а где тут высочество?

— Так к вам, господин принц. Вы уж меня простите, что был на «ты».

— Это ты так шутишь? — поинтересовался я, а потом уточнил: — Или издеваешься? Я что, похож на принца?

— Не очень, — честно отозвался вор. — В доспехах, конечно, выглядите солидней, чем в рваных штанах, но все равно — больше на солдата похожи.

— Ну, коли на принца не похож, так, значит, и не принц, — сделал я вывод. — Голову не ломай, а называй как прежде.

— Ладно, — выдохнул Жан. Не то — с облегчением, не то — с досадой. — А расскажите… расскажи, как же все на самом-то деле было? Скажу кому, не поверят, что с самим принцем Юджином в бараке сидел, а он нас освободил.

— На самом-то деле все было так… — задумался я, прикидывая, рассказывать ли всю правду или нет. Решив, что немножко вранья не повредит, начал: — Пираты-то и вправду были, только никто меня им не продавал. Мы на прогулку вышли на одномачтовом кораблике. Ну его еще «тузиком» зовут. А тут, откуда не возьмись — пиратский корабль. Ну куда там «тузику» против морских кораблей!

Рассказывая, я сам увлекся, начиная мешать в кучу правду и вымысел, почерпнутый мной из жизнеописаний великих людей. Кажется, про Гая Юлия Цезаря, ставшего хранителем печати у Спартака Первого.

— Пока то да сё, да галера с охраной подошла, они нас уже и в плен захватили. Ну девками, понятное дело, попользовались вначале, а потом за борт кинули. Слуг и охранников моих перерезали и туда же. Я поначалу испугался, что и меня кинут селедку кормить, но капитан говорит — ты, наверное, парнишка богатенький, сотню золотых стоишь, если выкуп у родственников запросить! А я в ответ — не сотню, а целую тысячу! Если отпустите, я эту тысячу вам привезу. Только укажите время и место. А они — ладно, говорят, отпускаем мы тебя, встретимся через две недели у острова Рюген.

— И что, отпустили? — с недоверием спросил Жан.

— Ну, как видишь, отпустили, — хмыкнул я. — Ты дальше слушай… Так вот… Высадили они меня на берег, я к отцу пошел, деньги взял. Отец вначале хотел засаду устроить, но передумал — мол, если ты сам обещал, надо исполнять! Деньги я пиратам отдал, а потом говорю — не пройдет и месяца, как я вас изловлю и на мачтах повешу! Ну они посмеялись, деньги забрали, пинка мне дали… А я домой вернулся, прямо к дядюшке, к королю Рудольфу заявился и попросил дать мне четыре галеры. Ну галеры мне дядюшка дал, пиратов я поймал, все золото обратно вернул. Ну а команду приказал на мачтах развешать, на солнце просушиться.

— Вот это да! — покрутил головой Жан. — Лихо ты! А как ты их отыскал?

— Так они сами мне и подсказали, — хмыкнул я. — Зачем было на острове Рюгене встречу назначать? Остров Рюген, он у славян Буяном зовется. Там испокон веков пиратские стоянки были. Предки мои там когда-то свои корабли держали…

— Здорово! — опять восхитился щипач. — А с золотом-то ты что сделал?

— А золото мы с моряками пропили, — делано вздохнул я.

— Тысячу золотых?! — оторопело проговорил Жан. — Сколько же вас было?

— Ну, если гребцов считать, на каждой галере по сто человек.

Жан, быстренько прикинув в уме, изложил расчеты:

— Если на четыреста, так по два с половиной золотых… если в талерах пересчитать, так по самому малому по двадцать пять монет на рыло выходит. Это же нужно не меньше месяца пить! Не, даже два…

— Ну мы больше пропили. Окромя той тысячи, мы и пиратские деньги пропили, да еще одну галеру я продал за двести талеров. Продешевил, конечно, — галера не меньше тысячи стоит, но по пьянке чего не сделаешь? А когда все пропили, так оказалось, что сотня матросов от вина сгорела…

— Да уж, если два месяца пить, сгоришь тут! — восхищенно посмотрел на меня Жан. — Как сам-то жив остался?

— А хрен его знает! — искренне ответил я. — Я же после той пьянки пить бросил.

— Так, конечно, — усмехнулся вор. — Ты свою жизненную норму набрал и перебрал.

— Вот-вот, — согласился я. — С такого похмелья мне потом месяц в себя приходить пришлось. Стыдно было в глаза смотреть. Сам-то подумай — целую галеру пропил!

— Еще бы! — со знанием дела закивал вор. — С похмелья всегда башка трещит и перед всем миром стыдно. Проснешься с утра, вспомнишь, что вчера делал, удавиться впору. Была у меня пара друзей, что и удавились с похмелья…

— Вот и я так думал. Ну удавиться не удавился, а решил, что коли я свой род опозорил, так больше не будет такого принца Юджина-Эндрю из рода ля Кенов. Вот, получается, умер граф д'Арто и появился наемник Артакс.

— Да, интересная какая у тебя жизнь! — протянул вор. — Вот, оказывается, как оно на самом-то деле было…

— Стало быть, не сядет принц Юджин на трон и не будет швабсонцам по тысяче талеров!

— Ну и хрен с ними, с талерами! — отмахнулся щипач. — Если каждому по тысяче талеров дать, никто и работать не захочет. А если работать не станут, так откуда товары да еда возьмутся?

«Разумно рассуждает!» — поразился я здравомыслию вора. А сколько на свете болтается народа, считающие, что если всем дать денег — много и поровну, так все будут счастливы?

— Да, как интересно люди живут! Пиратов ловят, сражаются, галеры пропивают! — завздыхал Жан. — А у меня в жизни ничего интересного. Ну тут украл, там дом обчистил, от стражи спрятался, снова украл… Одно хорошо, что хоть на каторгу сходил.

— А чего тут хорошего? — удивился я.

— Ну все лучше, чем тюрьма или виселица. На виселице висеть — в рай не попадешь…

— Да ты что?! — не сумел я скрыть удивления. — Коли повесят, так и в рай не попасть? Интересно…

Еще бы да не интересно… Меня самого недавно чуть не повесили.

— Ну вот, вроде бы принц и граф и еще там кто-то, а простых вещей не знаешь! — покровительственно посмотрел на меня вор. — Если ты в петле болтаешься, то душа-то у тебя как из тела выйдет?

— А как она выйдет? — пожал я плечами. — Выйдет себе и выйдет.

— Во! — поднял Жан указательный палец. — Когда человек умирает, душа-то откуда выходит? Из горла! А если душа через горло не выйдет, будет выходить через задницу. А задницей-то что мы делаем? Ну сам понимаешь… Вот, стало быть, пока выходит душа, так в человеческом дерьме она и испачкается. Кто ее такую в рай возьмет?

— То есть душа в нашем теле сидит, как… — не сразу я нашелся, что бы такое привести в пример, — ну как вино в бутылке?

— Н-ну… — протянул щипач. — А разве не так?

— Наверное, — пожал я плечами.

— А ты по-другому считаешь? Ну скажи тогда, где душа сидит? — завелся вдруг Жан.

Никогда не задумывался — в каком месте у меня «сидит» душа. Знал лишь, что она есть, — и хватит! Чтобы не вступать в ненужную дискуссию с новоявленным «теологом», солидно изрек: «Где положено — там и сидит!» — давая понять, что вести разговор на эту тему не стану. Пусть лучше он о своем, о воровском…

— А чем тюрьма хуже каторги? — поинтересовался я, чтобы парень не скучал. Заодно и меня «просветит».

— Так на каторге кормят, а в тюрьме нет. Арестантов каждое утро водят милостыню собирать. А много ли нашему брату дадут? Если бы не казна у старейшин, совсем бы каюк! Они, старейшины наши, про сидельцев не забывают и денежки в тюрьмы шлют. Немного, конечно, но лучше, чем ничего. На каторге, правда, работать заставляют. Зато, коли я на каторге побывал, так это ценится выше, чем если в тюрьме отсидел…

— Вон как все сложно, — покачал я головой.

— А ты как думал? — горделиво вскинул вор подбородок. — Я же теперь не просто Жан-щипач, а беглый каторжник. Значит, статус у меня выше, чем у простого вора, что на каторге не был. Я же теперь могу у старейшин попросить, чтобы они меня в Ульбург назначили, на место Жака Оглобли. Жак-то, наш «король», он в люди из нищих выбился. А старшина нищих, он хоть и выше, чем король воров, но если на каторге не был, так ниже, чем беглый щипач…

Вот уж точно, в воровской иерархии — чёрт ногу сломит, второй вывернет! А я таких тонкостей не знал. Откуда? Как-то прожил я сорок с лишним лет без тюрем и каторги. Правда, за последние полгода умудрился два раза побывать в узилище и один раз на каторге. (Можно добавить к тюремному «стажу» еще и клетку на колесах!) Но опять-таки, был арестантом не очень долго и не успел усвоить всех нюансов, о чем, откровенно-то говоря, ничуть не жалел.

Впрочем, в любом обществе есть свои чины и звания. Без иерархии никак невозможно прожить. Будь то армия, будь то церковь или городские гильдии. Даже у пейзан свои деления. Кажется, холостяки там котируются ниже, чем женатые. А те, у кого сыновья, считаются выше по положению, чем родители дочерей! Ну да ладно, шут-то с ней, с иерархией.[15]

— Тпр-ррру! — неожиданно донесся с передней телеги мощный голос Вальраса, и мы, как по команде, натянули вожжи, останавливая лошадей. Чего это он?

Мы с Жаном переглянулись и, не сговариваясь, соскочили и побежали вперед, опередив Хельмута с Всемиром.

— Что тут у тебя? — спросил Жан у подручного, но тот лишь смущенно кивнул на невесту.

— Вон, смотрите! — ткнула девушка рукой куда-то вдаль, на верхушки деревьев, милях в трех от нас.

— И что? — не понял щипач.

Зато я и разбойники сразу поняли то, что ускользнуло от внимания городских воров. Над деревьями летали птицы…

— Засада там, — объяснил я Жану. — Вишь, птиц кто-то спугнул.

— Так мало ли кто… — неуверенно пожал тот плечами. — Может, зверь какой или охотник.

— Может, и так, — не стал я спорить и, переведя взгляд на «лесных» братьев (вкупе с сестрой!), кивнул: — Что ж… Готовимся к бою.

— А чего это ты нашей ватагой командовать вздумал? — подбоченилась Марта, вдруг вспомнившая, что она атаманша.

— Марта, девочка моя, — проникновенно сказал я. — Если бы мы на «дело» шли — ты бы командовала, а я бы и слова поперек не пискнул. А сейчас отбиваться будем.

— Я не твоя и не девочка! — взвилась «стрелка».

Ох, как же она не вовремя-то! Мне так и захотелось дать ей затрещину, но смущало присутствие жениха с огромными кулаками… Не то чтобы боялся Вальраса, но разводить драку перед возможным боем не стоило. Посему, улыбнувшись как можно нежнее, сказал:

— А девушка Вальраса — пойдет? — Отказываться от жениха Марта не стала, а только кивнула. — Тогда разреши мне нем-но-жечко покомандовать, ладно?

— Командуй! — рассмеялась Марта.

— Вот и славно, — вздохнул я с облегчением. — Значит, ты с луком — на последнюю телегу. За милю до места — слезаешь и идешь пешком. Поняла задачу?

— А почему она должна идти пешком? — ревниво спросил Вальрас. — Чего ей ноги-то бить?

— Марта, отойди на десять шагов и отвернись. Пожалуйста, — попросил я, посмотрев в глаза девушки так, что она не стала спорить, а просто пожала плечами, отошла на нужное расстояние и честно отвернулась.

— Ты чего, Юджин? — вытаращился Вальрас.

— Да видишь ли, не хочу, чтобы невеста видела, как я тебя бить буду, — улыбнулся я и от всей души ударил медвежатника под дых… А когда тот начал оседать, перехватил его могучую тушу, не позволяя упасть: — Вальрас, — шепнул я на ухо парню, — когда я командую — со мной нельзя спорить! Вот, если я Марту обижать стану — можешь мне морду набить, даже защищаться не буду. А так — извини.

Вальрас был парень здоровый и пришел в себя быстро. Похоже, он все правильно понял…

— Как это ты меня так? — спросил он в изумлении. — Я уж и не помню, чтобы меня так вырубили…

— Ну я тоже раньше не помнил, чтобы меня вырубили, пока ты мне по башке не огрел, — выдал я ответный «комплимент». — Ты меня в тот раз по делу огрел, правильно? Считай, что и я тебя по делу. А Марта пойдет сзади, потому что она лучница. Если там засада, мы в бой ввяжемся, а она будет нас прикрывать. Да и спокойней ей там, безопаснее. (Едва не ляпнул — «для ребенка», но прикусил язык!)

— Мог бы так сразу и объяснить, — проворчал Вальрас. — А то — под ложечку треснул…

— Это я так, на всякий случай…

— На будущее, — уточнил Жан и спросил: — Ну с Мартой понятно, а мы?

— Я — впереди, на Мерине, а вы по телегам. Только, — уточнил я, — не сидя, а рядом идите.

Сел в седло и направил коня вперед. Кажется, Мерину было непривычно, что его рот не дерет мундштук уздечки, и он попытался взбрыкнуть. «Живодеру отдам на мыло!» — пообещал я, дал шенкеля, и Мерин смирился.

«Не Гневко, конечно, но вроде ничего», — отметил я.

Был бы со мной гнедой, так половина забот с плеч долой. Что нам с жеребцом десяток-другой разбойников? Передним копытом одного, задним — другого, а с третьим я бы сам справился, пока Гневко кусает четвертого… Ну а остальные бы разбежались.

Опередив обоз на вержение камня, я перешел на рысь, а потом припустился во весь опор!

Опаньки! А ведь и точно засада! Я слышал за своей спиной падение деревьев… Одно, второе… Потом — крики и маты раздосадованных бандитов. Ну тактика нападения не изменилась! Только — поторопились ребята обрушить стволы — или нервы сдали? Ну теперь можно разворачиваться и вступать в бой.

Перемахнув через первый ствол (Молодец вороной, не подкачал!), я насчитал с дюжину разбойников, выскочивших на дорогу. Человек пять кинулись ко мне, а остальные рванули на перехват обоза.

«Эх, братцы, коли сорвалось — так лучше бы сразу удрали!» — подумал я, подтаскивая к себе перевязь с палашом. Вытащив ножны из петли, клинок обнажать не стал… Ну чего с дураков взять? Не убивать же их. Одна голова, вторая…

— Коня, коня ему заваливай! — услышал я и увидел, как один из разбойников целит копьем в горло моему скакуну.

— Гневко, вправо! — рыкнул я, но было поздно…

Да и мой мерин был вовсе не Гневко… Что же это я?

Соскальзывая с седла и делая кувырок, чтобы не попасть под тушу коня, я вскочил.

— Что же вы, уроды, делаете… Коня-то за что?! — беззвучно прокричал я и вытащил палаш из ножен…

Я пришел в себя от мерзкого запаха — пахло чем-то вроде домашнего шнапса…

— Вы чё, охренели? — фыркнул я и закашлялся. Откашлявшись, вытер с лица влагу: — Вы что, шнапсом меня поливали?

Надо мной склонилось лицо Марты. Платок, которым она обычно повязывала лицо, сбился на бок, и увечья девушки предстали во всей «красе» — шрамы, две дыры на месте отрезанного носа, вечная улыбка из-за разрезанного до ушей рта… Кажется, раньше я не видел всего этого — ночью мы любили друг друга в полной темноте, а днем она скрывала свои шрамы…

— Воды под рукой не было, — виновато отозвалась Марта и, спохватившись, стала поправлять платок.

Ух, слава Богу!

— Что со мной? — спросил я, пытаясь вспомнить, что было после того как я обнажил клинок.

— Лучше не спрашивай! — испуганно покрутила головой девушка. — Я, слава Богу, позже пришла. Но и того, что успела разглядеть, хватило… Я такого за всю жизнь не видела. На руднике сколько народа убили, но так страшно не было.

— Ладно, — кивнул я и поинтересовался: — Долго я так лежу?

— Не очень, — ответила Марта. — Ты, когда последнего убил, подошел к нам с тесаком окровавленным, так мы чуть со страха не обдристались! — нервно хохотнула «стрелка». — Решили, что сейчас ты и нас зарубишь. А ты тесак протер, в ножны вложил и — рухнул!

— М-да, дела, — пробормотал я, пытаясь встать. — Вроде бы припадков за мной раньше не водилось.

— Парни сказали, что ты, как под тобой коня убили, прям-таки озверел. Пошел и начал рубить направо и налево.

— А где народ-то весь? — спросил я, поднявшись-таки с земли.

Тело казалось неподъемным. Вроде бы я стал весить раза в два больше. А, ну еще бы… На мне ж до сих пор доспехи, как тут «подъемным-то» быть?

— Парни пошли деревья с дороги убирать и трупы в канаву скинуть, — сообщила Марта. — Подожди, сейчас крикну кого-нибудь, до телеги тебя дотащим.

— Ничего, пусть делом займутся, — отмахнулся я, сделал шаг и чуть не упал от крови, прилившей к голове…

— Давай, на меня обопрись, — подставила Марта мне хрупкое плечо.

Потихонечку-полегонечку, но я доковылял до телеги и лег на солому. Теперь бы еще доспехи снять, было бы совсем хорошо. Кажется, Марта догадалась, что нужно делать. Расстегнула ремешки панциря, помогла стащить кольчугу. Снимая с меня кожаную подкольчужницу, она, словно бы случайно, засунула руку мне в штаны…

— Хм… — пренебрежительно хмыкнула девушка, трогая мои «причиндалы». Не удержавшись, начала их теребить.

— От меня сейчас толку, как от кота кастрированного, — усмехнулся я.

Но эта стервочка не унималась и добилась-таки своего. Почувствовав «оживление», вытащила руку и одобрительно кивнула:

— Жить будешь!

— Ну, девка, ты даешь! — покрутил я головой не то от изумления, не то — от восхищения!

— Я, к твоему сведению, уже почти что фрау и, кроме законного мужа, никому давать не буду! — усмехнулась Марта. — А это… Самый надежный способ узнать — здоровый мужик или больной. Ты здоровый!

От ее слов мне почему-то стало легче. Я взял Марту за руку и сделал то, чего не делал уже много-много лет, — поцеловал женщине запястье.

Марта опешила, резко отдернула руку, поднесла ее к глазам и уставилась на запястье так, словно ожидала увидеть след от проказы.

— Ты зачем это сделал? — оторопело спросила она.

Теперь настал черед оторопеть мне.

— Что — это? — не понял я.

— Ты зачем мне руку поцеловал, словно благородной?

— Эх, Марта-Марта, — вздохнул я. — Помнишь, ты мне как-то сказала — дурак ты, наемник? Вот и я теперь говорю — дура ты, и уши у тебя холодные…

— Почему дура? — недоуменно пожала плечами девушка, а потом развернулась и ушла… Может быть, сама догадается.

Я не стал изводить себя мыслями — что и как, а попытался устроиться поудобнее и потеплее. Зарылся в солому, набросил на себя все, что оказалось рядом — поддоспешник, плащи, — и заснул как убитый.

Как мне потом сказали, я проспал почти сутки. Спал всю дорогу от долины святого Иоахима и до самого «Венаторвилля». А ведь в прошлый раз я шел почти неделю. Стало быть, был и короткий путь!

Приехали мы ближе к вечеру. Разгрузили телеги, свалив в одну кучу тюфяки и посуду, бочонки с вином и серебряную руду, накормили-напоили коней. Задумались — куда нам девать брата Гуго? Наш монашек во время пути умудрился напиться (верно, где-то в рясе оказалась фляжка) и теперь пребывал в блаженном оцепенении. Завтра он нужен трезвым, и оставлять его рядом с вином нельзя! Решили отнести «бренное тело» в сарайчик и заложить соломой. Хоть и зима на дворе, но замерзнуть не должен. Зато — протрезвеет к утру и сумеет-таки обвенчать молодых.

Марта порывалась разобрать «трофеи», но мужское большинство дружно завыло, требуя ужина. Наша атаманша смирилась, принявшись на скорую руку варить похлебку. Благо среди добычи оказались и крупа, и лук, и мясо…

Перекусили и принялись расстилать шкуры, готовясь ко сну. Марта ушла в свою комнатку, но жениха туда не пустила. Дескать, после свадьбы я вся твоя, а сейчас буду беречь девичью честь! Вальрас принял это как должное, а Хельмут со Всемиром украдкой бросили на меня взгляды, но что-нибудь сказать или хихикнуть побоялись.

Шкур на всех не хватило, а разбирать тюфяки было лень. Решив, что, проспав целые сутки, вряд ли сегодня засну, я уступил свое ложе.

Парни скоро захрапели, а я сидел около очага, подбрасывая хворост в огонь. Иногда я люблю не спать…

Сидел, думая о разном, и не сразу услышал, что кто-то скребется. Вначале решил, что мышь, но, прислушавшись, понял, что звуки доносятся от двери. Может, полевая (или лесная?) мышь в дом просится? Нет, не похоже. И скрежет всё сильнее и требовательнее! Потом я услышал гневное «Ур-рр», переходящее в грозно-перекатистое «Мррр!», подскочил к двери и открыл ее.

На пороге стоял… Китц. Замерзший и усталый котик перебирал лапками, но хвост был поднят, как королевский скипетр.

— Китц! — обрадовался я, хватая его на руки. — Какой же ты холодный!

Схватив, начал тискать, отогревая рыжего хулигана, но Китц, оттолкнувшись от меня задними лапами (треснул, как здоровый мужик!), вырвался.

— Мр-рр! — выругался кот, пытаясь что-то сказать.

Со шкуры поднялась всклокоченная голова Жана-щипача:

— Юджин, сам не спишь — другим не мешай.

— Мр-рыр! — рявкнул на него Китц.

— Чего рычишь-то? — обиделся Жан. — Уже и сказать ничего нельзя? Совсем озверел… А еще принц…

Кот еще раз мявкнул, боднул меня лбом, и только тут до меня стало что-то доходить… Позабыв обо всем на свете, я выскочил во двор.

Луна светила не слишком ярко, но мне хватило и этого.

— Гневко… — прошептал я, не веря своим глазам.

— И-го! — отозвался конь. Дескать, а чего тут такого-то? Ну вот он я, пришел.

Я подошел, уткнулся в его морду и… зарыдал от счастья. А гнедой, осторожно касаясь мягкими губами моей щеки, словно целуя, тихонечко фыркнул — ну пришел я, пришел, чего ревешь-то?

Я сел прямо на пороге, поглаживая склоненную ко мне морду Гневко… Оказывается, как мало нужно для счастья… И еще… Зачем мне какой-то Ульбург? И на кой… тоффель мне кому-то мстить? Что изменится, если я убью бургомистра и всех остальных, кто меня продал и предал? Да пропади они все пропадом!

Примечания

1

Либра — то же, что и фунт, 327,5 гр. Унция — ½ часть либры.

2

Около 16 кг.

3

Человек человеку — волк.

4

От латинского Agaricus. Проще говоря — шампиньоны.

5

Презумпция невиновности (лат.). То есть — «Человек не виновен, пока не доказано обратное».

6

На самом деле перевод не совсем точен. Он звучит так: «Нет истца, нет и суда», т. е. разбирательство по делу прекращается в тот момент, когда истец перестает об этом ходатайствовать. Но откуда же Артакс мог знать правильный перевод, если он постоянно пьянствовал?

7

Примерно то же самое, если бы у современной женщины из-под одежды торчали трусики. Хотя, сегодня этим никого не удивишь.

8

Фахверковый дом — деревянный каркас, заполненный камнями.

9

Июнь.

10

Курфюрсты (Kurfursten) — князья-изобретатели, от лат. cura — забота и нем. Furst — князь.

11

Приор — настоятель небольшого монастыря.

12

Doctor invincibilis (лат.) — непобедимый учитель. В нашем мире, где восстание Спартака было подавлено и Римская империя просуществовала гораздо меньше, «принцип простоты» ввел Уильям Оккама.

13

Если принять каждый талант в 26 килограммов (хотя, на самом деле немного больше), то понятно моё изумление. Марта тащила на спине 104 килограмма… Даже больше.

14

Буллотерий, щипцы для булла — то есть печатей.

15

Не уверен, что в том мире, о котором идет речь, существовал термин «социальная стратификация». (Прим. автора)

Content

Евгений Шалашов
СЛОВО НАЕМНИКА

Часть первая ПРОИСКИ И ПРИИСКИ…

Глава первая ЧУЖИЕ ПРОИСКИ

Глава вторая СЕРЕБРЯНЫЙ ПРИИСК

Глава третья БУНТ — БЕЗНАДЕЖНОЕ ДЕЛО

Глава четвертая БЕГЛЕЦ С ТЕЛЕГОЙ…

Глава пятая ВОЗВРАЩЕНИЕ В УЛЬБУРГ

Глава шестая ПОЧТИ СЕМЕЙНАЯ СЦЕНА

Часть вторая СЛОВО СОЛДАТА — ЗОЛОТОЕ СЛОВО!

Глава первая ПРИНЦ НА СОЛОМЕ

Глава вторая СУДИЛИЩЕ

Глава третья УБИЙЦА И БЕГЛЕЦ…

Глава четвертая ОГРАБЛЕНИЕ «СЕРЕБРЯНОГО ПОЕЗДА»

Глава пятая «СЕРЕБРЯНАЯ» ЛИХОРАДКА…

Глава шестая УЛЬБУРГ БУДЕТ РАЗРУШЕН?

Примечания