Владимир Виленович Шигин

ГЕРОИ ЗАБЫТЫХ ПОБЕД

ГЕРОЙ ЧЕСМЫ ЛЕЙТЕНАНТ ИЛЬИН

…Как бытто нёс главу Горгоны к ним в руках,

Окамененье им Ильин навёл и страх…

Михаил Херасков

Сороковые годы восемнадцатого столетия стали периодом полного забвения русского флота. Мало того, что флот практически не пополнялся новыми кораблями, но и старым судам годами не разрешали выходить в море. Жалованье офицерам и матросам не выплачивалось по нескольку лет кряду, жили кто как мог…

Вот как характеризовал службу корабельного офицера тех лет член Адмиралтейств-коллегии адмирал Белосельский: «Понеже служба морская есть многотрудная, охотников же к ней малое число, а ежели, смею донести, никого, то, в самом деле, не без трудности кем будет исправлять морскую службу, понеже в сухопутстве в 3 года офицера доброго получить можно, а морского менее 12 лет достать невозможно». Но моряки на Руси всё равно не переводились. Они приходили на флот и оставались служить на флоте, эти истинные патриоты своего дела, душой и сердцем преданные морю и кораблям.

Год 1762-й ознаменовался приходом к власти Екатерины II. Русский флот возрождался. Начиналась эпоха дальних плаваний.

КОМАНДИР МОРТИРНОЙ БАТАРЕИ

Далеко от моря, среди лесов и перелесков Тверской губернии в глухой деревеньке Демидиха в семье отставного петровского поручика Сергея Ильина родился сын, наречённый Дмитрием. Случилось то в 1737 году.

Семья Ильиных жила бедно, едва сводя концы с концами. Отсутствие средств и предопределило судьбу будущего героя. Путь в гвардию и престижные армейские полки ему был заказан. Лихое петровское время давно уже отгремело, и теперь худородных дворян брали только в Морской корпус.

В 1759 году Дмитрий Ильин поступил в морской шляхетный кадетский корпус. Первый чин Ильина кадет, в 1761–1762 годах — гардемарин, с 1763 года — кадетский капрал. В годы учёбы плавал на различных кораблях на Балтике, по окончании корпуса 5 марта 1764 года произведён в мичмана. В послужном списке так охарактеризованы полученные знания в Морском корпусе: «Навигатские науки обучал по регламенту довольную часть артиллерии и фортификации, и рисовать знает».

В 1762 году гардемарин Ильин успешно, в числе первых, оканчивает Морской корпус Балтийского флота. Первые пять лет службы Ильин проводит в непрерывных походах. В «Общем морском списке» — своеобразной энциклопедии отечественной морской истории — об этом периоде жизни Дмитрия Ильина говорится кратко: «Ежегодно находился в плавании в Балтийском и Немецком (Северном) морях».

Пройдя столь суровую, но необходимую школу флотской науки, получил Ильин, к тому времени ставший уже мичманом, под своё начало галиот «Кронверк». Дмитрий много плавал на нём. Выполнил несколько грузовых рейсов в Любек и Ревель.

В 1767 году совершил трудный переход вокруг Скандинавии в Архангельск: в одну сторону загрузились артиллерийскими припасами для новостроящихся кораблей, в обратную — сухой треской. Стояла глубокая осень, и Балтика непрерывно штормила. Чудом не сели на камни в Датских проливах, едва не разбились о скалы у Борнхольма. Последние мили до Кронштадта пробивались уже через ледяные поля.

Вернувшись, командир «Кронверка» узнал о начале русско-турецкой войны и о подготовке экспедиции русского флота в Средиземное море. Во главе эскадры был поставлен адмирал Спиридов. Ильин тогда временно исполнял должность на корабле «Екатерина», который в поход не шёл. Дело в том, что по возвращении «Кронверка» основные офицерские должности на уходящих в Средиземноморье кораблях были уже заполнены.

Что делать, когда хочется плавать, а тебя туда не взяли? Только идти просить того, кто может решить этот вопрос, авось и получится! Так поступил и мичман Ильин. Оделся поприличнее и пошёл к портовой конторе, где заседал адмирал Спиридов. Изложил свою просьбу адъютанту. Потом часа два сидел в приёмной. Наконец позвали. Спиридов сидел за столом и чиркал какие-то бумаги. Рядом с ним флаг-капитан Плещеев.

— Офицер корабля «Святая Екатерина» мичман Ильин! — представился мичман.

— Ну-с, с чем пожаловал? — поднял голову адмирал. — Не робей, мичман, выкладывай смело!

— Ваше превосходительство! — густо покраснев, отвечал Ильин. — Горячо желаю быть в полезности Отечеству нашему в сей трудный для него час. Прошу оказать великую честь, зачислив в экспедицию. — Он перевёл дыхание. — Всё!

Спиридов поглядел на Плещеева. Тот, полистав записную книжку, покачал головой:

— Вакансий нет!

Адмирал немного помолчал.

— Хорошо. Ступай! — Он махнул рукой, давая понять, что разговор окончен.

Лихо развернувшись на каблуках, так что шпага описала на отлёте приличный полукруг, Ильин вышел, печатая шаг, а потом долго бродил, сбивая ботфорты о брусчатку Кронштадта, силясь понять, что значили спиридовские слова.

Через сутки на линейном корабле «Святая Екатерина» огласили ордер, коим предписывалось назначить мичмана Дмитрия Ильина командиром мортирной батареи уходящего в плавание бомбардирского корабля «Гром».

Корабельному офицеру времени для сборов к новому месту службы надо немного. Вещей нажитых — раз-два и обчёлся.

В тот же вечер Ильин вкупе с другими определёнными в экспедицию офицерами давал в близлежащей от порта фортине отходную. Скинув парики и отстегнув шпаги, пили бравые мореходы водку перцовую с вином красным, вспоминая прошлое, гадали о будущем.

Моряков всегда связывает между собой нечто большее, чем просто служба. На корабле все на виду. Радости и горести каждого становятся здесь общим достоянием, вызывая то шутки, то осуждение, то сочувствие.

— Кто знает, друзья, соберёмся ли ещё вместе! — обвёл глазами собравшихся друзей Ильин. — Так разопьём же прощальную братину!

Корабельная молодёжь искренне завидовала счастливчикам, более старшие просто радовались удаче товарищей.

Корабли эскадры по одному подтягивались в Среднюю гавань и грузились порохом. Бомбардирский корабль «Гром» невелик собою, всего в девяносто пять футов длиной, а шириной в двадцать семь. Полсотни матросов и пять офицеров составляют всю его команду. Для эскадренного боя корабль этот не приспособлен. Его дело — бомбардировать приморские крепости.

Ещё в конце семнадцатого века французы первыми установили на шаткую корабельную палубу тяжёлые мортиры для навесной стрельбы по берегу. Так был создан новый тип судна — бомбардирский галиот.

Главное оружие «Грома» — две огромные мортиры, что стоят на свинцовых поддонах, чтобы палуба при выстрелах не проседала. Палят мортиры эти будь здоров, да и бомбы бросают немалые, пудов на пять-шесть! Помимо мортир на случай нападения неприятельского корабля в море вдоль бортов ещё десяток шестифунтовых пушек расположено. На первый взгляд вроде бы и немного, но если капитан с головой, да команда лихая, этого вполне хватит, чтобы отбиться.

«Что ж, — решил мичман Ильин, добираясь попутной шлюпкой к стоявшему на рейде „Грому“, — будем считать, что мне повезло».

Взобравшись по штормтрапу на борт корабля, представился он капитану «Грома» лейтенанту Перепечину.

Иван Михайлович Перепечин был личностью на флоте известной. Славился капитан «Грома» двумя особенностями: пристрастием к пальбе бомбами и любовью к сказкам. Служителей своих по этой причине именовал он, в зависимости от настроения, то добрыми молодцами, то соловьями-разбойниками, корабль — Горынычем.

Нового командира мортирной батареи Перепечин встретил приветливо.

— Знакомься с Горынычем, добрый молодец, — сказал, руку пожимая, — денька два тебе на то определяю, и за дело!

Однако уже через час Ильин встал на погрузку. А спустя день заменил убывшего в столицу ревизора. Ему капитан корабля и поручил перечесть все погруженные припасы.

Захватив с собой матроса с фонарём, спустился Ильин в трюм. В лицо сразу же пахнуло затхлостью. В углах возились крысы.

— А ну-ка, подсвети! — Мичман с трудом пробирался среди завалов провизии.

Шедший сзади служитель поднял над головой фонарь. Серые твари разом смолкли, шмыгнув в стороны. Но ушлый матрос, изловчившись, всё же пнул одну из них вдогонку. Здоровенная крыса с облезлым хвостом, взвизгнув, отлетела далеко в сторону и исчезла во тьме.

— Эка сволочь, — пробурчал матрос, почёсывая босую ногу, — всё же, подлая, грызанула!

— Свети ближе! — Ильин принялся пересчитывать провизию.

Слева от прохода громоздились тяжёлые кули с овсяными крупами.

— Всего сто двадцать один пуд, — записал он, капая чернилами.

Далее шли дубовые бочки, перехваченные обручами, — там солонина. Рядом соль и масло, но уже в бочках дерева соснового. За ними внавалку гора пятипудовых мешков, в них мука, ржаные и пеклеванные сухари. Подле борта бочонки с красным вином, уксусом и сбитнем.

Из интрюма перешли в каюту шкиперскую. Там Ильин подсчитал сало и парусину, брезент и кожи. Оттуда сразу в крюйт-камеру.

Крюйт-камера на «Громе», как и на других небольших судах, была одна и располагалась в кормовой части, недалеко от камбуза.

У тяжёлой дубовой двери сдал мичман часовому ключи, отстегнул шпагу и снял башмаки. Сопровождающий его констапель вставил в особый фонарь сальную свечу, дно фонаря залил водой и, не торопясь, отпер дверь. В середине крюйт-камеры помещался обитый свинцом бассейн, туда перед боем ссыпали порох для набивки картузов. Вдоль стен на решётчатых полках были расставлены бочки с порохом и пороховой мякотью, разложены картузы, кокоры, фальшфееры и прочие артиллерийские снаряжения. Меж ними ящики с углём от сырости.

Покончив с крюйт-камерой, доложил Ильин капитану:

— Порох сухой и готов к действу. В каморе порядок добрый.

— Ну и ладно, — отвечал Перепечин, таким докладом довольный, — пора нам и откушать, чем Бог послал.

В тот день по приглашению офицеров капитан обедал в кают-компании. Похлебав супца и отодвинув в сторону оловянную тарелку, Ильин обратился к Перепечину:

— Дозволено ли нам, Иван Михайлович, жалование будет жёнам частично оставлять?

— Намедни флаг-капитан обещал таковой ордер на подпись адмиралу изготовить. Кстати, жена твоя ноне где обитает?

— Да здесь, в Кронштадте.

— Тогда съезжай сегодня с обеда домой, боле времени не будет!

Но отбыть днём на берег Ильину так и не удалось. Навезли баржами гаубичных и мортирных бомб, погрузкой которых он и занимался. Каждую обмерял, сходны ли диаметры бомбовые с калибрами мортирными. За отсутствием свободных помещений велел раскладывать бомбы в сбитые из досок ящики, которые матросы ловко крепили прямо к палубе между грот- и фор-люками…

Шлюпкой Дмитрий добрался на Кронштадтскую набережную уже затемно. На звон колокольца выбежала девка-прислужница.

— Ой, барин приехали! С прибытьецем вас! — затараторила она, пропуская в переднюю.

Скинул Ильин шляпу, шпагу отставил. А навстречу уже бежала радостная Екатерина Никитична, его единственная и несравненная Катя, Катюшенька.

— Митенька мой! — только и смогла произнести, утонув в его объятиях…

Утром следующего дня Дмитрий Ильин был уже на корабле, не ведая, что впереди разлука с любимой на шесть долгих лет.

В новом адмиральском приказе было указано лишь на то, что капитанам кораблей и судов следует назначать гребцами в шлюпки из наиболее здоровых матросов, одевая их при этом как можно престижней.

До отхода оставались считанные часы.

ПОД ПАРУСАМИ «ГРОМА»

«Вступив под паруса» 26 июля 1768 года, бомбардирский корабль «Гром» в составе Первой Средиземноморской эскадры взял курс к берегам далёких южных морей. Плавание проходило в тяжёлых штормовых условиях, из-за скученности экипажей и десантных войск на кораблях и судах эскадры начались болезни. За время этого первого и самого трудного похода русского флота умерло более двухсот человек. На «Громе» положение было несколько получше, чем на других кораблях, но больных всё равно хватало. Не теряя времени, играли различные учения: парусные сменяли артиллерийские, артиллерийские парусные.

31 августа эскадра бросила якоря на рейде Копенгагена. Там адмирала Спиридова ждал указ о производстве ряда офицеров в следующие чины.

На бомбардирском корабле «Гром» указ о производстве зачитывал флаг-капитан Плещеев: «Известно и ведомо будет каждому, что мы Дмитрия Ильина, который нам мичманом служил, для его оказанной в службе нашей ревности и принадлежности в наши лейтенанты всемилостивейше пожаловали… Всем нашим помянутого Дмитрия Ильина за нашего лейтенанта надлежащим образом призывать и почитать…»

Капитану «Грома» Ивану Перепечину было присвоено звание капитан-лейтенанта. Вновь произведённых офицеров торжественно привели к присяге. Снимая треугольные, расшитые золотым галуном шляпы, целовали они поочерёдно крест и Евангелие. После чего флаг-капитан съехал, а команда продолжила погрузку.

На берегу Дмитрию Ильину удалось побывать за всё время стоянки лишь раз. На «Громе» повредилась грот-мачта и потребовалась кой-какая кузнечная работа. Сняв вместе с корабельным мастером лекала, Ильин свёз их в кузню. Только-то и видел, что собаку у порога да мокрые от пота спины кузнецов. Всё остальное время участвовал в погрузке.

Затем был новый переход уже к берегам Англии. При переходе бомбардирский «Гром» поотстал от остальных и шёл в одиночку. Дул свежак. Гуляла приличная волна. Опасаясь за перегруженный корабль, Перепечин спустил паруса.

Но беда, как говорится, одна не приходит. Ночью из-за недосмотра рулевого корабль развернуло бортом к волне. Зажатый водяными валами, «Гром» скрипел и трещал. Команда, однако, держалась стойко. После полуночи, не выдержав напора ветра, рухнула грот-мачта.

— Фалундер! — крикнул кто-то.

Но было поздно, работавших на палубе завалило такелажем.

Выволокли из-под грот-стеньги и зашибленного Ильина. Лейтенанту придавило ногу, разбило лицо. Остальные отделались синяками.

В торчащем из палубы обрубке мачты, в самой её сердцевине, чернела гниль…

Взятый в Копенгагене лоцман советовал, пользуясь попутным ветром, идти чиниться в ближайший норвежский порт. Но капитан «Грома» отказался наотрез:

— Не по пути нам туда, чай, не в Архангельск плывём.

Из донесения командира «Грома» капитан-лейтенанта Перепечина на имя адмирала Спиридова: «Сделался шторм: от большого волнения и от качки ослабли ванты, которые беспрестанно тянули; служители, будучи от вливания валов на корабль всегда в воде, мокрые и от беспрестанной работы и без пищи, ослабли; напоследок стали рваться фал-репы, бак-штаги и фордуны и от излишней тягости грот-мачты стала трогаться палуба; в 11 часов пополуночи от большой качки переломилась грот-мачта…»

А вскоре задул попутный норд-ост, и спустя несколько суток бомбардирский корабль входил в речку Гумбер, на которой стоит английский порт Гулль. Наскоро отремонтировавшись, снова в море. Теперь предстояло пройти славящийся штормами Бискайский залив.

Из-за большого числа больных вахту на «Громе» несли в две смены: первая — лейтенант Дмитрий Ильин, вторая — мичман Григорий Селевин. За Дувром поменяли лоцманов, а за мысом Зюйд-Фордленд попали в шквал. Пришлось пережидать. Пройдя к мысу Лизард, который прикрывал от волн, «Гром» отдал якорь. Под килем восемь саженей воды, в самый раз для безопасной стоянки.

Через двое суток вокруг бомбардирского корабля отстаивалось, пережидая непогоду, уже более полутора десятка судов.

— Гляньте, ваше благородие, никак наш тащится? — окликнул вышедшего на верхнюю палубу Ильина матрос.

Опираясь на руку вестового, Ильин обернулся. Точно, на рейд заворачивало маленькое облезлое судёнышко с российским бело-голубым флагом.

— Вроде этакой лягухи у нас не имелось! — подивился Ильин.

А с «лягухи» уже орали что есть мочи:

— Мы датский наёмный пинк с командами разбившихся у Копенхафена ботов. За капитана Корсаков-второй!

Лейтенанта Корсакова-второго на Балтийском флоте знавали хорошо. Был он из плеяды отчаянных ботовых капитанов. Тех, что гибнут каждую кампанию в количестве огромном, чудом оставшись в живых, клянутся, что «больше в море ни ногой», а по весне снова просятся на свои гибельные боты.

Едва пинк стал на якорь, как Иван Корсаков уже съехал на «Гром». Вскоре слабо упиравшийся капитан бомбардирского корабля был усажен им в шлюпку и свезён на пинк.

Вахтенный офицер «Грома» князь Костров отметил в вахтенном журнале: «В третьем часу капитан-лейтенант Перепечин вместе с лейтенантом Корсаковым поехали на датский пинк».

Принявший у него вахту унтер-лейтенант Афанасьев дописал: «В 8 часов капитан-лейтенант Перепечин вернулся на корабль».

Томительно тянулись дни ожидания. В конце каждых суток в журнале бомбардирского корабля появлялась одна и та же запись: «Стоя фертоинг на якорях, за противным ветром, против местечка Диль, на рейде Доун всякие случаи. Было скучно».

Зато не скучал развесёлый Корсаков-второй. На «Девице Казарин» (так игриво именовался датский пинк) без передыху палили из пушек, лейтенант праздновал свои именины.

Но вскоре и «громовцам» выпал случай встряхнуться.

Зашедшее в одну из ненастных ночей на рейд тяжелогружённое трёхмачтовое английское судно, не сумев встать на якорь, навалилось на «Гром». В шканечном журнале «Грома» сохранилась следующая запись: «В 1/2 1-го часа… судно при SWZN и среднем волнении продрейфовало мимо „Грома“, на котором стали отдавать канат плехт; в 1/2 1-го часа судно навалило на „Гром“ и сделало повреждение с левой стороны в крамболе и в гаубичном порте; на „Громе“ в 1 час ночи отдали все канаты, а судно продолжало дрейфовать на „Гром“»; «с общего согласия командира и прочих офицеров» отрубили на «Громе» канат плехт, «чтобы не сделать кораблю большего повреждения», и остались на даглисте; «судно ещё несколько дрейфовало и остановилось поблизости не более 20 саж.; в половине 2-го часа с „Грома“ стали палить из 3 пушек поминутно и подняли с кормового флагштока фонарь с огнём для призыва лоцманов…»

К немалому удивлению русских моряков, на все их крики на английском судне отвечали молчанием. На палубе же «купца» было вызывающе пустынно.

— И что это за кикиморато на нашу голову? — злился капитан «Грома» Перепечин. — Чуть было не утопила нас, окаянная!

— Сдаётся мне, что перепилась эта кикимора изрядно! — мрачно констатировал Ильин. — На трезвую голову так не плавают!

Тем временем к борту бомбардирского корабля подошла шлюпка с берега.

— Какое это судно и кто его капитан? — перегнувшись всем телом через борт, прокричал Перепечин.

— Откуда мы знаем! — отвечали со шлюпки. — Здесь многие плавают! Если хотите всё узнать, езжайте на берег к королевскому комиссару!

— Кто поедет? — обернулся к офицерам Перепечин.

Князь Костров, замявшись, отступил за спину Ильина.

— Видать, мне придётся! — развёл руками лейтенант.

— Перво-наперво разузнай всё о сей кикиморе, а кроме того, и о вспоможении нам в отыскании каната да плехта-якоря!

— Шлюпку будем спускать? — поинтересовался Ильин.

— Куда там! — махнул рукой Перепечин. — Ишь, как разгулялось!

Дмитрий глянул за борт. Волнение и вправду значительно усилилось. Корабль то и дело ложился попеременно то на левый, то на правый борт, крутясь волчком вокруг положенного на грунт якоря.

— Да, шлюпку на такой волне спускать затруднительно. Не ровён час опрокинет! — согласился он.

В журнале «Грома» вахтенный штурман тотчас написал: «Свою шлюпку за большим волнением и с боку на бок качанием спустить было никак не можно».

— Езжай с английцами! — распорядился Перепечин. — Да будь поосторожней, очертя голову никуда не лезь. Мне мортирный капитан живёхонький нужен. Понял, добрый молодец?

Прикинув, когда пришедшая с берега шлюпка в очередной раз ударится волной о борт корабля, Ильин ловко спрыгнул в неё. Следом за ним кубарем полетел лекарь Брюллмер, рассчитывавший посмотреть в деревенской аптеке каких-нибудь лекарств.

Очутившись на берегу, лейтенант сразу же отправился в деревеньку Диль к местному королевскому комиссару Бельжаменту. Но тот принять русского офицера отказался, сославшись на позднее время. На самом деле представитель британского адмиралтейства жестоко страдал от глубокого похмелья…

— Господин комиссар примет вас не ранее восьми утра! — объявил Ильину величавый лакей.

Дмитрий вытащил из кармана часы. Открыл крышку, глянул. Шёл четвёртый час утра.

— Дотоле ждать здесь не могу! — объявил он лакею. — Будем всё делать сами!

Вскоре с помощью местных жителей ему удалось разыскать домик голландского агента, который любезно предоставил русскому лейтенанту своего лоцмана. И снова впереди штормовое море. Волны захлёстывали насквозь продрогших гребцов. Сидя на кормовой банке, Ильин твёрдо правил прямо на принёсшую столько забот и волнений «кикимору».

Через неполных два часа, стоя на палубе «Грома», лейтенант уже докладывал Перепечину, что судно, навалившееся на бомбардирский корабль, именуется «Коммерком» и идёт из Вест-Индии в Лондон, шкипера зовут Вильмсоном, и он обещал с рассветом отыскать канат и якорь, прося лишь помочь ему людьми с «Грома», а за все повреждения непременно заплатит.

Своё обещание английский шкипер исполнил. Канат в тот же день был найден. Его доставили на «Гром», где тут же соединили с оставшимся на корабле концом. Вынужденная стоянка бомбардирского корабля продолжалась.

«Утро 25-го октября было уделено на подвёртывание даглиста… В 4 часа дня задул шторм… и с „Грома“ отдали другой якорь…

26-го октября… шторм продолжался с дождём; стоящих на рейде 62 судна разных наций.

27 октября… пришёл с N английский военный фрегат…; стоящих на рейде 58 судов; на „Громе“ тянули гротстень-ванты.

28-го — ветер средний…; пришло… разных наций купеческих судов 12.

29-го — к полудню ветер средней силы, идёт дождь, стоит на рейде 60 судов; пришло… разных наций 4 судна.

30-го октября… „Гром“ пошёл к югу, вместе с ним пошло к 5 разных наций 55 судов. В 2 часа сделался противный ветер, и… „Гром“ опять повернул к Дилю, а в половине 6-го часа стал на якорь опять на рейде Доунс».

А дувшие в лоб русскому кораблю ветра всё не меняли направления.

Неделю проторчав за мысом Зюйд-Форленд, «Гром» вернулся в Портсмут.

Спустя несколько дней туда пришла и «Европа», которую при входе на Спитхедский рейд английские лоцманы ловко посадили на мель. Повреждения были серьёзные. Чуть позже прибыл и нанятый датский пинк «Святой Иоанн» с командой пинка «Лапоминк».

Так стихийно образовался «Портсмутский отряд», командование которым возложил на себя контр-адмирал Елманов. «Гром» оттащили портовым ботом в дальний угол Портсмутской гавани, где он приткнулся у списанного на дрова старого английского фрегата. «Смоляные куртки», свесившись с говейла, кричали:

— Рашен — вэл, водка — вэл, Архангельск — карашо!

Непонятно каким образом, но через час все громовские матросы уже знали, что пашня начинается здесь с января, а цены на хлеб высокие и с нашими ни в какое сравнение не идут. Насколько могли, быстро заменили сломанную мачту — и снова в море. Надо было догонять ушедшие вперёд главные силы эскадры. Нагнали уже на Минорке. Снова наскоро привелись в порядок и вперёд, на этот раз уже курсом на Грецию.

С приходом к берегам Мореи (так в восемнадцатом веке называли Пелопоннес) Ильин участвует на «Громе» в бомбардировке турецких крепостей Корон и Модон, поддерживает огнём высадку морских десантов.

А затем было генеральное сражение за обладание Пелопоннесом. Всё решалось под стенами Наварина. Крепость надо было взять любой ценой, так как флоту необходима была хоть какая-то база.

Назначенному командовать штурмом Наварина цейхмейстеру Ганнибалу нужен был опытный офицер для командования осадными батареями. Выбор адмирала пал на Ильина. Причина выбора была проста: «Гром» находился ещё без боезапаса (он был на отставшем от эскадры линейном корабле «Святославе»), и поэтому командир мортирной батареи оказался как бы не у дел.

Ганнибал определил Ильина для начальствования над будущей западной батареей. Выделил по две 24-фунтовые пушки и по три десятка матросов. Оставив корабли поодаль от берега, цейхмейстер на шлюпке провёл рекогносцировку крепости.

По сигналу с «Трёх Святителей» корабли вошли в бухту и с ходу приступили к высадке десанта. Тяжело выгребая в пене прибоя, устремились к берегу шлюпки. Считанные секунды — и солдаты вперемежку с повстанцами уже выпрыгивали на скользкие прибрежные валуны.

— Ружья берегите! — кричали капралы.

В последнюю очередь свозили баркасами орудия, ядра и порох.

Робкая попытка турок остановить десант провалилась. Не выдержав штыкового удара, они ретировались в крепость. Барабаны били бой крепкий и скорый. Впереди атакующих бежал сам Ганнибал:

— Пали по палисадам! Пуля виноватого найдёт! Виват, Екатерина!

Русский десант дерзок, но мал. Поняли это турки, да поздно! Возводились уже вовсю вокруг крепости осадные батареи, устанавливались на лафеты, свезённые с кораблей пушки. К вечеру спустились с гор многочисленные и шумные ватаги маниотские. Вся ночь прошла в лихорадочном строительстве укреплений. А когда первые лучи солнца скользнули кровавыми бликами по глади бухты, Ганнибал поднял на «Трёх Святителях» сигнал: «Начать бомбардировку!».

Разом ударили корабельные орудия, выплюнув с клубами дыма первую порцию ядер. Вторя им, заговорила береговая батарея Ильина. Турки ответили без промедления. Осада Наварина началась.

Маниотские отряды, прикрывавшие русские батареи, несли от турецкой стрельбы большие потери, но позиций своих не покидали. Вечерами из окрестных селений приходили матери и жёны погибших греков, молча заворачивали тела в покрывала и, погрузив на ишаков, так же молча увозили…

Бомбардировка длилась без перерыва уже пятый день, наконец неприятельский огонь стал ослабевать. Осаждающие воспрянули духом: турки начали выдыхаться! А вскоре доставили на позиции и ордер Ганнибала — готовиться к штурму!

Лёжа за большим, поросшим травой камнем, Ильин разглядывал в медную зрительную трубу крепость. Турки предприняли очередную вылазку. На этот раз они атаковали восточную батарею Извекова. Однако едва маниоты бросились на помощь извековцам — вторая партия турок так же стремительно атаковала пушки Ильина.

— Пали! — крикнул лейтенант, когда до неприятеля оставалось несколько десятков шагов.

Пущенная в упор картечь уложила на камни первые ряды атаковавших. Остальные сразу же смешались и бросились вспять.

— Ещё разок отбилися, — утирали пот матросы. — Теперича жди гостей ночью.

По ночам со стен по верёвочным лестницам спускались в поисках добычи алчные янычары. Через поросшие кустарником лощины ползли к русскому лагерю. При свете костров вспыхивали еженощно короткие, но яростные рукопашные схватки.

С рассветом 11 апреля маниотские отряды начали скапливаться в ближайших к крепости оврагах. Артиллеристы усилили огонь. Над Наварином медленно поднимался дым пожаров. Артиллерийскую дуэль лейтенант Ильин выиграл вчистую. Заставив замолчать турецкие пушки, теперь он посылал ядра внутрь крепости.

Штурм Наварина цейхмейстер Ганнибал назначил на два часа пополудни, однако ровно в полдень над цитаделью взвился белый флаг. Комендант крепости решил не испытывать более судьбу и сдался на милость победителя.

— Слава богу, — вытер лицо грязным платком Ильин, — разгрызли-таки орех наваринский!

— Виктория полная! — радовался, сверкая глазами, Ганнибал. — Слава российская затмила славу эллинскую!

Победители вступали в город, печатая шаг. Цейхмейстер в рыжих от пыли ботфортах принимал капитуляцию гарнизона. Под ноги ему летели украшенные полумесяцами и конскими хвостами знамёна и бунчуки. Поодаль, понурив головы, теснились бородатые сераскиры.

Победителям достался огромный наваринский арсенал и более пяти десятков чугунных пушек. К пороховым погребам встали караулы, на городскую площадь — сильный гауптвахт, а у крепостных ворот и магазинов — пикеты. С пленными поступили милосердно: их отпустили под честное слово. Сразу же, не теряя времени, принялся Ганнибал чинить разбитые огнём стены. Дмитрий Ильин был определён им в командование крепостной артиллерией.

Спустя неделю прибыл в Наварин на корабле из Ливорно граф Алексей Орлов, принявший главное командование над всеми российскими силами в Средиземном море. Съехавши на берег, поздравил он Ганнибала с одержанной победой.

— Отныне ты — комендант сей цитадели! — заявил важно.

— Служу Отечеству! — был скромный ответ сына арапа Петра Великого.

А через несколько дней прибыли и корабли адмирала Спиридова. Шумно стало на узких наваринских улочках. Здесь кексгольмцы стояли, там морские артиллеристы квартировали, дальше пёстрый и шумный лагерь воинственных горцев. Определённые в десант матросы расходились по своим кораблям. Дмитрий Ильин, сдав по счёту крепостные пушки армейскому офицеру, вернулся на «Гром».

В июне 1770 года объединённая русская эскадра под кейзер-флагом Алексея Орлова начала поиск турецкого флота. Неприятель был обнаружен в Хиосском проливе 23 июня.

БОЙ НА ХИОССКОМ ПЛЁСЕ

Бомбардирский корабль «Гром» входил на Хиосский плёс во главе второй вспомогательной колонны, состоящей из малых судов. Старшим на нём цейхмейстер эскадры Иван Абрамович Ганнибал. Второй колонне предстояло поддерживать линейные корабли и при необходимости оказывать им всяческую помощь.

К полудню «Гром» оказался на крамболе линейного корабля «Евстафий». Сражение к тому времени уже вступило в решающую фазу. Корабли авангарда и кордебаталии вели яростную перестрелку с турецким флотом. Команда «Грома» находилась меж тем в бездействии, горя желанием хоть чем-то помочь своим товарищам.

Дмитрий Ильин, облокотившись на фальшборт, вместе с остальными офицерами внимательно следил за перипетиями баталии, бурно обсуждая увиденное:

— Смотрите, господа, «Европа» ворочает оверштаг! Что же там у них могло стрястись, ежели Клокачёв решился рвать линию баталии?

— Глядите на «Евстафий», его сносит течением!

Между тем «Евстафий» навалило на адмиральский турецкий корабль и там началась отчаянная абордажная схватка. Постепенно наши начали одерживать верх, и вскоре турецкий корабль, то был 74-пушечный «Реал-Мустафа», был захвачен. Однако к этому времени турецкий линкор уже горел. Пламя вздымалось над ним выше и выше, грозя в любую минуту перекинуться на «Евстафий».

В начале первого пополудни над «Евстафием» взвились флаги сигнала: «Выслать к кораблю гребные суда».

— Ну-с, — обернулся к капитану «Грома» Перепечину Ганнибал, — действуй не мешкая! Кого пошлёшь за старшего?

— Кроме Ильина боле некого, — на мгновение задумавшись, ответил Перепечин. — Его мортиры пока без надобности, пусть проветрится!

Спустя несколько минут громовская шлюпка спешила к сцепившемуся с турецким кораблём «Евстафию», подле того крутилось до полутора десятков гребных судов. Все они, заведя концы на корабль, пытались оттянуть его от «Реал-Мустафы». Однако разрозненные действия успеха не приносили. Не теряя времени, Ильин взял всё руководство в свои руки. Вооружившись жестяным рупором и выкрикивая команды по-русски и по-гречески, он быстро выстроил все суда в линию и велел производить греблю по команде. Но «Евстафий» к этому времени настолько крепко сцепился с турецким флагманом, что разлучить их не могло уже ничто.

Однако встать на бакштов к «Грому» лейтенант Ильин не успел. Горящая мачта «Реал-Мустафы» упала на палубу «Евстафия» как раз в районе люка в крюйт-камеру, где хранились запасы пороха. Невероятной силы взрыв буквально в клочья разорвал огромный корабль…

Вновь повёл Ильин свою шлюпку туда, где кричали гибнущие… Матросы гребли до кровавых мозолей. Подойдя к месту гибели корабля, шлюпка столкнулась сразу с двумя турецкими полушебеками, пытавшимися перехватить её. И Дмитрий Ильин принял неравный бой! Ошеломив точным ружейным огнём первое судно, он бросился на абордаж второго. В короткой, но яростной схватке турки были частью истреблены, частью спаслись вплавь. Невдалеке сражались с неприятелем шлюпки других кораблей. Дрались ожесточённо, и те и другие горели желанием спасти своих товарищей. Но спасённых было немного. Ильин разыскал лишь командира «Евстафия» капитана 1-го ранга Круза с несколькими офицерами и матросами. Подавляющее большинство команды «Евстафия» погибло при взрыве или утонуло, не дождавшись помощи.

Окровавленного Круза втаскивали на борт талями. Только исполнив всё до конца, громовская шлюпка вернулась на корабль.

— Ну что, лейтенант, поразмялся? — встретил измотанного боем офицера Ганнибал. — Теперь передохни малость да готовь к делу свои мортирицы. Предстоит, сдаётся мне, побомбить тебе вскорости берега чесменские!

Ильин глянул на окутанный клубами дыма неприятельский флот: турецкие корабли уже поворачивали свои бушприты к Чесме. Не выдержав огня русских пушек, турки бежали в Чесменскую бухту под прикрытие своих береговых батарей.

КОМАНДИР БРАНДЕРА

В тот же день по приказу командующего «Гром» подошёл к входу в бухту и встал там на якорь. Корабль сразу же начал методический обстрел сгрудившегося в бухте турецкого флота. Орлов и Спиридов возложили на бомбардирский корабль задачу постоянно тревожить турок, не давая им ни минуты передышки. Всё время с 24 до вечера 25 июня «Гром» не переставал бросать на неприятельские суда бомбы, писал один из отечественных историков. В донесении же графа Орлова императрице Екатерине II отмечалось, что «Гром» бросал в скопление неприятельских кораблей бомбы «с великою удачею».

— Бомбить так бомбить! — утёрся рукавом усталый лейтенант, — мы, флотские, на всё способные!

А чтобы басурманы никакой диверсии против бомбардирского корабля не учинили, мористее встал линейный корабль «Святослав», как дядька к расшалившемуся малышу для присмотра.

Турки пытались поначалу отпугнуть «Гром» пушечным огнём, но ядра их падали не долетая. Тогда в надежде, что надоедливый московит с наступлением темноты отвяжется, они прекратили стрельбу. «Гром» же продолжал бомбардировать неприятельский флот с великой удачей. От напряжённого огня проседали свинцовые поддоны мортир…

Вместе с бомбардирским кораблём отправился в поиск и флаг-капитан Орлова Самуил Грейг. Бригадиру было поручено осмотреть бухту и доложить свои соображения на капитанском совете. Раздвинув тубусы зрительной трубы, Грейг внимательно разглядывал бухту. В предметном стекле явственно виднелись страшные повреждения на неприятельских кораблях. Ближе к вечеру из бухты выскочила одинокая шлюпка и, уклонившись от ядер, причалила к «Грому». На ней оказались бежавшие из неволи мальтийцы. Рыцарей Мальтийского ордена допрашивал Грейг. Всё увиденное и услышанное бригадир тут же записывал в книжечку…

На флагманском «Три Иерарха» результатов рекогносцировки с нетерпением ожидал адмирал Спиридов.

На совещании флагманов он заявил:

— Гассан-бей поступил вполне разумно, выстроив против входа в бухту плотную стенку из сильнейших кораблей. Он прав. Мы не можем ввести в бухту более трёх своих судов, остальным там места нет. Поэтому будем жечь турок брандерами.

После недолгого обсуждения в действующий отряд были определены корабли «Европа», «Не тронь меня», «Саратов», «Ростислав», фрегаты «Надежда», «Африка». Бомбардирский «Гром» уже бился вовсю…

Командиром отряда был назначен Грейг, а брейд-вымпел свой ему было велено держать на «Ростиславе». Там же решил находиться в сражении и Спиридов. Подготовка брандеров была поручена цейхмейстеру Ганнибалу.

Завершил адмирал Спиридов совет словами пророческими:

— Предвижу я по знанию моему морского искусства, что сие их убежище будет и гробом их!

В команды брандерные кликнули охотников. Офицерам была обещана перемена в чинах, матросам — денежное вознаграждение. От желающих отбоя не было.

В отношении брандерных капитанов Алексей Орлов распорядился так: каждому из флагманов выбрать по одному достойному кандидату. Сам главнокомандующий отобрал для капитанства мичмана князя Гагарина. Контр-адмирал Эльфинстон определил своего соотечественника со «Святослава» капитан-лейтенанта Дугдаля. Самуил Грейг остановил свой выбор на капитан-лейтенанте Томасе Макензи. Спиридов же пребывал в затруднении: достойных было более чем достаточно. Выручил его Ганнибал:

— Рекомендую на сию должность командира мортирной батареи «Грома» Дмитрия Ильина. Кроме храбрости и присутствия духа, сему лейтенанту присуща находчивость.

— Ильин? — поморщил лоб адмирал. — Что ж, офицер неплох, зови!

Вскоре доставленный с «Грома» лейтенант Ильин предстал перед Спиридовым.

— Пойдёшь? — напрямую спросил тот.

— Пойду! — так же прямо ответил лейтенант.

— Помни устав, душа моя. Когда капитан на брандере отправится для зажигания неприятеля, то он не должен его зажечь, пока не сцепится с кораблём неприятельским!

Ильин вышел, а Спиридову почему-то вспомнился их давнишний разговор в кронштадтской портовой конторе и слова Ильина:

— Я горячо желаю быть в полезности Отечеству в сей трудный для него час…

Расторопный Ганнибал тем временем отобрал из бывших при эскадре судов четыре наиболее крупные и ходкие шебеки. Греки — хозяева судов — от денег отказались наотрез:

— Как же мы будем с вас золото брать, когда вы проливаете за нас кровь свою!

Брандер, определённый под команду Дмитрию Ильину, снаряжался у борта «Трёх Святителей». Наскоро обойдя судно, Ильин собрал подле себя команду. С первого же взгляда было ясно, что матросы подобрались опытные, сплошь лихие брамсельные, имеющие за плечами с добрый десяток морских кампаний. Недоверие у лейтенанта вызвал только артиллерист: уж больно молод. Засомневался Ильин, ведь сказано было цейхмейстером: набирать на брандеры самых надёжных канониров.

Время, отпущенное Ганнибалом на знакомство с брандером, подошло к концу, и Дмитрий Ильин, простившись с Извековым, отбыл на «Гром».

Старший же офицер «Трёх Святителей» приступил к снаряжению судна. Матросы загружали трюмы тяжёлыми пороховыми бочками, расставляя меж ними небольшие бочки с селитрой и смолой. Пока они раскатывали вдоль палубы длинные парусиновые шланги — сосисы, набитые горючими веществами, и обливали палубу вонючим скипидаром, другие крепили к бушприту и нокам реи железные крючья.

На кораблях зачитывался приказ главнокомандующего: «Наше дело должно быть решительное, чтобы оный флот победить и разорить, не продолжая времени, без чего здесь, в Архипелаге, не можем мы и к дальним победам иметь свободные руки…»

Вечером 24 июня на бомбардирском корабле побывал капитан-командор Грейг. Он произвёл рекогносцировку бухты и расположения турецкого флота. Грейгу крайне необходимы были данные по передвижениям неприятельских судов в бухте, чтобы определить отмели и подводные камни, а ответ на этот вопрос могли дать ему только громовские офицеры.

В пять часов пополудни 25 июня на корабле «Три Иерарха» собрался военный совет, в котором приняли участие граф Алексей Орлов, адмирал Спиридов, цейхмейстер Ганнибал и «со всех кораблей и прочих судов командиры». На основании доставленных Грейгом данных было решено в ночь на 26 июня атаковать неприятеля. Тогда же было решено ввести в бухту три-четыре корабля, при большем их количестве нельзя было бы свободно маневрировать. Отряду предстояло вступить в артиллерийский бой, а затем, выбрав удачный момент, произвести атаку брандерами.

«А дело оных (брандеров) состоит в том, дабы они, пришед в неприятельский флот, оный зажгли», — поставил задачу Алексей Орлов в приказе.

Мысль о сожжении турецкого флота брандерами пришла к русским морякам значительно раньше военного совета. Сразу после дневного сражения 24 июня в своём журнале-дневнике Грейг писал: «В русском флоте не было брандеров, которых можно было бы пустить на турецкие суда, пока они находились в беспорядке и паническом страхе…» Тогда же была начата и подготовка самих брандеров, руководил которой цейхмейстер Ганнибал. Им были отобраны четыре относительно крупные и быстроходные полушебеки, которые были взяты у владельцев-греков. Известны двое из владельцев — Варваций и Гранопуло (дети последнего впоследствии купили остров в Петербурге, названный их именем). Суда загрузили бочками с порохом и смолой, вдоль палуб уложили набитые пороховой мякотью шланги-сосисы, а сами палубы пропитали скипидаром. К вечеру 25-го числа брандеры были готовы.

Одновременно Ганнибал занимался и подбором команд на суда. Нижним чинам была обещана денежная премия, офицерам — повышение звания и ордена. В охотниках недостатка не было, отбирали лучших. Особое внимание обращали на подбор артиллеристов и командиров. Ганнибалу вменялось в обязанность на каждый из брандеров назначить по одному надёжному артиллеристу, который по приказу брандерного командира, сцепясь с неприятельским кораблём, должен был «зажечь брандер и в точном действии, чтобы оный загорелся, и неприятельский корабль, не отцепясь от него, точно сжечь».

Трёх брандерных командиров определили быстро; мичман Гагарин, лейтенант Макензи и капитан-лейтенант Дугдаль. С четвёртым дело обстояло сложнее. Ганнибал предложил на эту должность лейтенанта Ильина, которого он видел в бою 24 июня (Ганнибал находился в то время на «Громе»). Не возражали, видимо, и хорошо знавшие Ильина Спиридов и Грейг. Было лишь одно препятствие: лейтенант находился на «Громе» и вёл бой с турецким флотом. И всё же решили именно ему доверить вести в огонь последний брандер: настолько непререкаемы были авторитет и боевое мастерство командира мортирной батареи на эскадре. Не последнюю роль сыграло здесь и то, что Ильин за время пребывания на «Громе» хорошо изучил расположение турецкого флота и мог безошибочно выбрать цель для атаки.

Неизвестно, удалось ли Ильину на короткий срок прибыть на флагманский корабль для инструктажа по предстоящей атаке или распоряжение было передано ему прямо на бомбардирский корабль. Известно лишь, что лейтенант Ильин до последней минуты перед атакой брандеров находился на «Громе» и вёл стрельбу по неприятелю.

Тем временем Самуил Грейг, собрав остальных брандерных командиров, определил каждому из них цель для нападения. И особо предупредил, чтобы они вместо большого корабля не зажгли какой-нибудь ненужной шебеки, «что не может быть нам так полезно, как сожжены будут большие корабли, в чём наша и победа быть может».

АТАКА, СТАВШАЯ ЛЕГЕНДОЙ

Пополудни 25 июня 1770 года Спиридов с Грейгом съехали на «Ростислав». Корабли, определённые в боевой отряд, подошли и стали ближе к бухте. Остальная эскадра легла фигурой полумесяца, загнув края круто. Над Чесменской бухтой сгущались сумерки…

В ту достопамятную для всех россиян ночь погода весьма благоприятствовала атакующим.

В одиннадцать часов пополуночи Спиридов захлопнул крышку карманных часов:

— Пора!

Чтобы не привлекать внимания турок, пушечных сигналов не давали. На «Ростиславе» лишь зажгли и подняли фонарь. Адмирал запрашивал: «Все ли готовы к съёмке с якорей?» Тотчас на флагштоках кораблей действующего отряда замерцали ответные сигналы-огни: «Готовы!» Тогда на «Ростиславе» вывесили сразу три фонаря: «Начать движение!»

Согласно диспозиции первой в бухту должна была входить «Надежда»: её задача — подавить береговые батареи. Но на фрегате замешкались. То ли мель была рядом, то ли ещё что, но «Надежда» медлила со съёмкой с якоря. Видя это, Спиридов отстранил Грейга в сторону и зычно крикнул на «Европу»:

— Клокачёв! Тебе начинать первым!

Повторять капитану «Европы» было не надо. Выбрав якоря и наполнив ветром марсели, передовой линейный корабль решительно двинулся вперёд в тёмный зев Чесменской бухты. С оставшегося по левому борту «Грома» матросы и офицеры приветственно махали руками.

Едва «Европа» вышла на траверз первой береговой батареи, как загремели залпы. Сражение началось.

Несмотря на сильный огонь, Клокачёв пробился в бухту и дерзко встал посреди неё на шпринг{1}. До турок было менее двух сотен саженей. По одинокой «Европе» сразу открыл пальбу весь неприятельский флот. Темноту ночи прорезали снопы пламени. Ядра и брандскугели, завывая, чертили в небесах свой гибельный след… Русские канониры били отменно, и скоро на турецких кораблях запылали первые пожары. В течение получаса выдерживала «Европа» этот неравный бой и вышла из него победительницей.

К часу ночи подошёл и встал рядом «Ростислав». Вслед за «Ростиславом» под всеми парусами проскочили в бухту брандеры, а затем остальные корабли и фрегаты отряда: «Не тронь меня», «Надежда», «Африка», «Гром». Теперь русские пушки держали под прицелом всю бухту. Над Чесмой стоял сплошной гул. Сражение сразу сделалось всеобщим. В ответ на точные залпы русских кораблей повёл стрельбу весь огромный турецкий флот. Пользуясь возникшей у турок неразберихой, под прикрытием линейных кораблей незаметно проскочили в бухту и все четыре брандера, укрывшиеся затем за «Ростиславом».

Подъём духа российских моряков был небывалый: «С большим воодушевлением шли суда в гавань навстречу морю огня… Став на якорь, они взяли на прицел самые крупные из неприятельских кораблей, и их ядра, как дождь, стали барабанить по турецким судам. Бомбы летали по воздуху, как сказочные метеориты», — писал один из участников сражения.

Вновь лейтенант Дмитрий Ильин продемонстрировал высочайшее мастерство. Скоро удачно пущенный им каркас с «Грома» упал в рубашку грот-марселя одного из турецких кораблей. Будучи изготовленным из бумажной парусины и к тому же совершенно сухим, тот вспыхнул мгновенно. Огонь быстро побежал кверху по мачтам и реям. Рухнула прогоревшая грот-стеньга. Спустя мгновение жаркие языки пламени уже лизали весь корабль. Турки бросились в воду…

— Начали хорошо! — молвил Спиридов сквозь зубы. — Дайте по отряду сигнал «Усилить огонь как только возможно», — обернулся он к Грейгу.

Самуил Грейг вспоминал впоследствии об этом так: «В это время карказ, брошенный с бомбардирского корабля, упал в рубашку грот-марселя одного из турецких кораблей; так как грот-марсель был совершенно сух и сделан из бумажной парусины, то он мгновенно загорелся и распространил пожар по мачте и такелажу; грот-стеньга скоро перегорела и упала на палубу, отчего весь корабль тотчас же был объят пламенем».

В начале второго часа — снова удача. На этот раз отличился «Ростислав». Его меткий выстрел поджёг 100-пушечный «Капудан-пашу». Теперь, освещая бухту, как гигантские свечи, полыхали уже два турецких корабля. От пожаров стало светло, как днём. От возникших пожаров огонь быстро распространился на близлежащие турецкие корабли. Вскоре он охватил всю наветренную часть неприятельского флота, в то время как корабли, бывшие под ветром, ещё находились в относительной безопасности. Огонь, раздуваемый ветром, вызвал смятение на турецких кораблях. Настал наиболее благоприятный момент для атаки.

— Посадили красного петуха на басурмана, теперь только раздувай, и дело пойдёт! — радовались матросы.

— Время пускать брандеры! — обратился к Грейгу Спиридов. — Упустим случай — потеряем всё!

Грейг согласно кивнул и закричал артиллеристам у фальконетов:

— Пали ракетами!

Грянули выстрелы. Шипя и взвиваясь, понеслись к небу три белые ракеты. Дублируя сигнал, сдвоенным залпом ударили мортиры «Грома». Разом смолки пушки русских кораблей. Наступал решающий момент не только сражения, но и всей Архипелагской экспедиции.

Один за другим брандеры устремились вперёд.

Внезапно турки прекратили огонь…

— Не задумал ли чего хитрый Гассан? — заволновался не на шутку Спиридов.

Грейг был сдержаннее. Чего не случается на войне по глупости противника!

Всё, однако, объяснялось очень просто. «Лев султана» принял брандеры за перебежчиков и велел не только прекратить стрельбу, но и молиться за благополучное прибытие беглецов…

Лишь когда брандеры прошли добрую половину расстояния, понял Гассан-бей свою ошибку и выслал на перехват дерзостных смельчаков свои галеры. Снова заговорила турецкая артиллерия.

Из воспоминаний очевидца: «С большим воодушевлением шли наши суда в гавань навстречу целому морю огня с неприятельских судов и батарей. Став на якорь, они взяли под прицел самые крупные из неприятельских кораблей, и их ядра, как дождь, стали барабанить по турецким судам, а бомбы летали по воздуху, как сказочные метеоры, сея смерть и разрушение везде, где они падали. И вот в первом часу утра, когда всё внимание неприятеля было сосредоточено на судах коммодора Грейга, последний сделал сигнал брандерам идти в атаку… Приближался момент, когда русский крест должен был окончательно восторжествовать над турецким полумесяцем…»

Первым из всех мчался к намеченной цели брандер под командованием любимца Эльфинстона Дугдаля. В охотники капитан-лейтенант вызвался исключительно из-за перемены чинов и денежного вознаграждения. Но для того чтобы надеть мундир капитана 2-го ранга, надо было ещё и остаться живым.

«Какого чёрта влез я в это гиблое дело, — тоскливо подумал Дугдаль, вглядываясь в надвигающуюся стену неприятельских кораблей, — и какое мне, англичанину, дело, в конце концов, до всей этой свары русских с османами?»

Чем ближе к неприятелю, тем больше нервничал Дугдаль, а завидев спешащие на пересечку галеры, и вовсе потерял рассудок. Срывающимся от страха голосом он приказал команде покинуть судно…

В это самое время турецкое ядро перебило фалинь, связывающий шлюпку с брандером. Обезумевший Дугдаль с криком носился по палубе, пока матросы не выкинули его за борт. Галеры с янычарами были уже рядом, когда оставшиеся на судне матросы подпалили фитилём пороховые дорожки и попрыгали в воду. Грянул взрыв… Галеры бросились в стороны. Всё было кончено. Первый брандер свою задачу не выполнил. Теперь дело было за оставшимися тремя.

Второй брандер атаковал с наветренной стороны. Вёл его Томас Макензи по прозвищу Фома Калинович. Наверное, на всём российском флоте не было ни одного застолья, где бы отсутствовал этот неугомонный лейтенант. Хороший анекдот и меткая шутка имелись у него на все случаи жизни. Умел Фома показывать затейливые фокусы, заразительно плясал искромётную джигу, но более всего удавался ему показ старой англичанки, танцующей менуэт. Макензи уважал русских за весёлый нрав и честность куда больше, чем своих хитроумных соотечественников.

Сейчас, надвинув по самые брови треуголку, он уверенно вёл свой брандер вперёд. Чтобы не столкнуться с судном Дугдаля, лейтенант отвернул к берегу. Резкий толчок и скрежет известил команду о том, что брандер влез на риф. Макензи огляделся:

— Боже милостивый!

Судно прочно сидело на камнях, как раз напротив турецкой береговой батареи, на северном мысу. К урезу воды уже сбегались, потрясая ятаганами, турки. Просвистели и ударили в борт первые ядра. Макензи велел покинуть обречённое судно.

Но, как говорится, худа без добра не бывает. Горящий брандер осветил вражескую батарею. Вот она, милая! Бей, не жалей! И фрегат «Надежда», незамедлительно воспользовавшись случаем, не оставил от неё камня на камне. Команда второго брандера меж тем пробивалась к своим.

— Никак, галеры басурманские! — обернулся к Макензи один из матросов.

И точно, за мысом у самого берега, прижавшись друг к другу, стояло до двух десятков гребных судов.

— Молодец! — похвалил матроса Макензи. — Будем брать на абордаж.

— Брать-то какую станем? — деловито интересовались матросы, налегая на вёсла. — Вона их какая прорва!

— С ближней и начнём! — смеясь, ответил неунывающий Фома Калинович. — Сколько сил хватит, столько и возьмём!

С ближайшей галеры изумлённые турки взирали на приближающуюся шлюпку. Вот она уже у самого борта. Опомнились турки, да поздно! Ружейный залп смёл их с палубы.

— В штыки! Виват, Екатерина! — первым взобрался на галеру лейтенант.

— Ура! — кинулись остальные.

Турки с воплями летели за борт. У вёсел, готовые ко всему, жались гребцы-невольники, худые и страшные, будто выходцы с того света.

— Давай наверх, сердешные! — кричали им матросы. — Кончилась ваша неволя!

Быстро расклепали железа. Пошатываясь, выбрались наверх: греки и венецианцы, англичане и мальтийцы, итальянцы и поляки.

— Вперёд! Вперёд! — торопил матросов Макензи.

Ободрённые первым успехом, те уже прыгали на следующую галеру, вслед за ними торопились, горя отмщением, невольники. Не успели турки уразуметь, что к чему, как и вторая галера была захвачена. Остальные гребные суда тем временем спешно отходили в сторону, изготовляясь к нападению. Ахмет-ага был готов покарать дерзких. Теперь надо было уходить, и чем скорее, тем лучше.

— Это был самый великолепный из моих менуэтов, но и он, кажется, окончен! — подвёл итог боя Макензи. — Вёсла на воду! Прорываемся к своим!

Удачно уйдя от погони, лейтенант привёл к эскадре отбитые им галеры. Слов нет, второй брандер сражался геройски, однако и он своего предназначения не выполнил. Вся надежда теперь была на лейтенанта Ильина.

Дмитрий Ильин до самого начала брандерной атаки распоряжался своей мортирной батареей. Наконец подскочил к борту бомбардирского корабля назначенный ему брандер. Лихо перепрыгнул на него лейтенант. Утёр рукой пот и сажу с усталого лица. В нос ударил острый запах скипидара. Брандерский боцман протянул апельсин.

— Откуда? — спросил, сдирая кожуру, Ильин.

— Та грэк, шо хозяин судна энтого, передал, говорит, трескайте, робяты, сколь душа просит, мне для вас ничего не жаль! — пояснил словоохотливый боцман.

«Ростислав» проходили почти впритирку. Свесившись с ахтердека, Грейг прокричал Ильину:

— Ни под каким видом не поджигайся, пока не сцепишься с турком намертво! Заходи с наветренной стороны. С Богом!

— Ясно! — махал шляпой лейтенант. Отстранив рулевого, он сам встал на руль. — Ну, Святой Миколай, не выдай!

Пошли! Шипя, отхлынула от форштевня пена, вздулись наполненные ветром залатанные паруса. Брандер легко мчал вперёд, целя бушпритом в самую гущу неприятельского флота.

Турецкая армада горела. Но зажжена была лишь малая её часть, находившаяся под ветром. Наветренные же корабли по-прежнему оставались невредимыми.

Всё ближе и ближе громада 80-пушечного корабля.

— Держись, ребята, — ободрял команду Ильин. — Для нас давно в раю девки собраны!

Брандер на полном ходу врезался в борт линейного корабля, разом полетели мачты, с треском рвался такелаж. Не жалко! Теперь уж всё равно! Матросы крючьями намертво сцепляли своё судно с жертвой. От пуль отмахивались, как от мух надоедливых:

— Кыш, подлая, ищи себе дружка в иной сторонке!

— Давай, подпаливай! — Ильин навскидку стрелял по туркам из пистолетов.

Матросы сноровисто подожгли фитилём рассыпанный дорожкой порох. Огненная змейка, шипя, побежала в раскрытую настежь крюйт-камору. Отбросив разряженные пистолеты, Ильин торопливо крепил к борту корабля подпалённый брандскугель.

Матросы, что есть силы орудуя деревянными мушкелями, прибивали сей снаряд к обшивным доскам. Наконец брандер намертво сцеплен, бранскугель прибит, порох вот-вот рванёт — дело сделано!

— Уходим! — скомандовал Ильин.

Немногочисленная команда с разбега спрыгнула в шлюпку.

— На вёсла навались!

Гребли яростно, как никогда.

— Давай, давай!

Вот уже пули перестали долетать. Оглянулся лейтенант — над брандером гуляло пламя. Через несколько мгновений грянет взрыв.

— Суши вёсла! — скомандовал устало. — Посмотрим, ладно ли будет.

Шлюпка беспомощно закачалась на волнах. На корме в рост, широко расставив ноги, встал Ильин. Флёр на шляпе рвало порывистым ветром. И тут грянуло!

Эхо взрыва, казалось, всколыхнуло море и берег — так рванул брандер.

По мачтам турецкого корабля бежало пламя. И снова взрыв! Теперь на воздух взлетел линейный корабль. Грохот был такой, что перепуганные турки прекратили стрельбу. Лавина обломков падала на вражеские суда.

«Огонь, подобно жерлу огнедышащей горы, стоял пламенем над судами, как бы висевшими в воздухе, мириады искр огненного дождя падали во все стороны и поджигали другие корабли…»

— Ура! — что было мочи закричал Ильин.

— Ура! — обнимаясь, кричали матросы.

— Вёсла на воду! — обернулся к команде лейтенант. — Погребли домой!

А в это время выходил в атаку четвёртый, последний брандер, мичмана Гагарина. Брандер этот цели не достиг — испугался князь Василий. Не пройдя и половины дистанции, поджёг он своё судно и пересел в шлюпку. Брандер же пустил по ветру на удачу. Авось попадёт! Команда плакала слезами горькими.

— Каково нам людям в глаза смотреть будет? Лучше уж в пекло башкой, чем с позором возвертаться!

— Хамьё! — подумав, обиделся Гагарин. — Как мне делать надлежит, я и сам уразумею!

Знал князь Гагарин наверняка, что Орловы его в обиду не дадут и наградой он обделён не будет…

Но туркам было уже не до гагаринского брандера. Пожар охватил к этому времени всю Чесменскую бухту. Языки пламени озаряли звёздное небо и, отражаясь, играли в воде кровавыми бликами. Огонь всегда страшен, не случайно турки остолбенели от ужасного зрелища. Ну а затем началась всеобщая паника, остановить которую не могло ничто!

Лейтенант Ильин блистательно выполнил эту задачу: он сошёлся с головным турецким кораблём борт о борт, схватился с ним, зажёг брандер и, отойдя на шлюпке, ещё остановился посмотреть взрыв.

От подожжённого брандером корабля загорелась остававшаяся невредимой наветренная часть неприятельского флота. К трём часам утра пожар стал всеобщим. Турки прекратили всякое сопротивление. Грейг писал: «Легче вообразить, чем описать, ужас, остолбенение и замешательство. Целые команды в страхе и отчаянии кидались в воду, поверхность бухты была покрыта множеством спасавшихся людей, но не много из них спаслось».

Неприятель пал духом окончательно. Ответный огонь его прекратился. На стоявшем ближе всех «Ростиславе» от пышущего жара нельзя было даже повернуть лицо в сторону Чесмы. Люди задыхались. Оставаться на месте было небезопасно, вот-вот могли вспыхнуть паруса.

— Отводи-ка ты, бригадир, корабль назад, — посоветовал Грейгу Спиридов, — а то как бы нам заодно с агарянами не изжариться!

Грейг отдал соответствующую команду. Исполняя её, «Европа» и «Не тронь меня» отбуксировались гребными судами подальше от огня. Впереди теперь оставался лишь «Ростислав». Над кораблём то и дело пролетали полыхающие головешки. Грейг, глядя на это буйство, шептал сухими губами:

— О, теперь я знаю, как выглядит настоящий ад!

В глазах бригадира плясали отблески огня…

В это время капитан Лупандин делал всё возможное, чтобы спасти «Ростислав» от возгорания.

— Ну, заморы, — ободрял он свою команду, — не подкачай!

Матросы перекрепляли паруса, непрерывно поливали из брандспойтов такелаж, окатывали из вёдер борт и палубу. «Ростислав» своей стоянки так и не покинул.

Море кипело от непрерывных взрывов, по бухте гуляли огромные волны, топя шлюпки и людей. Заряженные пушки, накалясь, палили сами, усиливая панику. Пламя и дым давно затмили луну. Огонь, вода и воздух, казалось, слились воедино в стремлении покончить со всем живым.

В находящейся в нескольких десятках милей Смирне земля ходила ходуном, как при землетрясении. И люди в ужасе выбегали на улицу из домов, думая, что настал конец света…

Ещё одно воспоминание очевидца событий: «Горел уже весь флот, насчитывавший около 200 парусов, являя этим страшную и в то же время величественную картину всеобщего ужаса и бедствия. Перо может дать лишь слабое представление об этой поразительной катастрофе. Пламя с ужасающей быстротой разливалось во все стороны, и один за другим взлетали на воздух турецкие корабли вместе с людьми, бегавшими по их палубам и не решавшимся броситься в воду и плыть к берегу. Русские продолжали осыпать пожарище таким дождём бомб, ядер и пуль, что никто не решался прийти на помощь своим гибнущим собратьям. Крики отчаяния, вопли и рыдания побеждённых, и музыка, барабанный бой, и „ура“ на судах Грейга, сливаясь воедино, составляли как бы торжественную погребальную песню умирающей доблести османов… Наша победа была решительная, их поражение — полное».

Едва воспылала бухта Чесменская, пал духом наблюдавший за боем из замка капудан-паша:

— Сюбхан Аллах! Всё погибло! О я, несчастный, что скажу я великому султану, как посмею глянуть в лучезарные глаза его?

Великому адмиралу уже виделся недалёкий подарок султана — конверт с чёрным шёлковым шнурком…

Толпы турок разбегались во все стороны. В придорожной канаве, брошенный всеми, лежал младший флагман Джезаирли Гассан-бей.

— Ради Аллаха и Фатимы! — кричал он бегущим. — Остановитесь!

Тщетно, песчинка в огромном потоке — он был бессилен что-либо изменить.

Пробегавшие мимо плевали ему в лицо:

— Будь ты проклят, приведший нас сюда!

Постанывая от боли в раненой руке, Гассан-бей отполз в сторону. О, как жалел он сейчас о том, что не пал тогда на палубе «Реал-Мустафы» от штыка гяура!

— Я отомщу неверным, — шептал несломленный «Лев султана». — Я отомщу так, что сам шайтан ляжет мне под ноги вместо порога, когда настанет пора отправляться в рай к предкам! Клянусь Небом!

Страшной клятве Гассан-бея так и не суждено было сбыться. Никогда. Больше добавить к этому нечего…

К восходу солнца всё было кончено. Вместо ещё недавно могучего флота осталось лишь скопище чадящих брёвен. Потери турок были огромны. Свой конец в Чесменской бухте нашли более десяти тысяч неприятельских моряков. Победа русского флота была полная.

БЫЛ…

До российской столицы известие о победе при Чесме дошло не скоро. Вначале было получено краткое сообщение от посланника на Мальте. Подробности там отсутствовали, но главное было ясно: произошло генеральное сражение, в котором русский флот наголову разгромил неприятеля.

Из письма Екатерины II канцлеру Панину в сентябре 1770 года: «Лишь встала с постели, мне отдали Ваше второе письмо с приятными из Архипелага предвестиями, а не известиями ещё, ибо сказывают одни, что взяты Дарданеллы, а другие, что флот турецкий паки сожжён. Но есть ли бы выбирать, то Дарданеллы лучше возьму, ибо сие нас приближает к месту ближайшего мирнаго конгресса».

От самой эскадры с донесением послали князя Юрия Долгорукого. Попутным судном он добрался до Ливорно, оттуда посуху — в Россию. Лишь поздней осенью прибыл князь в Санкт-Петербург.

Императрица пожелала увидеть вестника славной победы немедля. Принимала его прямо у карточного столика, где только что, коротая время, проиграла подряд несколько партий дураковатому прусскому принцу Генриху. Разговор состоялся недолгий. Екатерина спешила отыграться. На прощание вручила она Долгорукому Георгиевский крест 3-го класса.

— Сей крест тебе уже послан, но, видно, не дошёл до тебя! Поэтому я его тебе сама и возлагаю!

Из первичной росписи императрицы Екатерины II о награждениях за Чесменскую победу: «Объявить им награждения: гр. А. Орлову кавалерию Св. Георгия первого класса и кайзер-флаг пока жив, чтоб мог поднять на наших кораблях и употребить в своём гербе, графу Фёдору Орлову — второго класса, адмиралу (т.е. Спиридову. — В.Ш.) деревня, контр-адмиралу Грейгу — третьего класса Георгия, тоже и князю Юрию Долгорукому. Всем командам брандеров — четвёртый класс Георгиевский, всем морским и сухопутным на судах, в действительной драке находившимся, медали на синей ленточке, корабельным командирам же тех кораблей Георгия четвёртого класса».

Затем, передумав, императрица осыпала Алексея Орлова целым дождём наград. Дадены ему были: Георгиевский крест наивысшего, 1-го класса, усыпанная алмазами шпага, шестьдесят тысяч рублей, титул графа Чесменского, единоличное право поднимать на всех кораблях российского флота кайзер-флаг и фамильный герб с изображением того же кайзер-флага.

Екатерина писала Орлову восторженно: «Блистая в свете не мнимым блеском, флот наш… нанёс сей раз наичувствительный удар оттоманской гордости… Сия победа приобрела отменную славу и честь… лаврами покрылась и вся находящаяся при Вас эскадра».

Помимо официальных наград Екатерина одарила Орлова ещё и личными подарками, которые ещё раз подчеркнули её особое расположение к чесменскому победителю. В своём письме к графу она писала:

«Граф Алексей Григорьевич! Как скоро услышала я, что у вас пропал перстень с моим портретом в чесменскую баталию (который Орлов в порыве бешенства выбросил за борт. — В.Ш.), тотчас заказала сделать другой, который при сём прилагаю, желаю вам носить оный на здоровье. Потеряв перстень, вы выиграли баталию, истребили неприятельский флот; получа другой, вы берёте укреплённые места…

Как вы весьма хорошо управляете моим флотом, то посылаю к вам компас, вделанный в трость. Прощайте, любезный граф; я желаю вам счастья и здоровья, и всякого благополучия и прошу Всевышнего, да сохранит вас целым и невредимым. Впрочем, остаюсь, как всегда к вам весьма доброжелательна. Екатерина».

Награждены были и другие участники победоносной баталии. Адмиралу Спиридову пожаловали орден Андрея Первозванного. Самуилу Грейгу, произведённому в контр-адмиралы, вручён был Георгиевский крест 2-го класса. Георгиевских крестов были удостоены и другие наиболее отличившиеся офицеры.

Но особо отмечался всеми подвиг Дмитрия Ильина. Так, выражая похвалу всем участникам сражения, Адмиралтейств-коллегия отмечала: «А паче господину Ильину, которого храбрость и твёрдость духа справедливо не токмо похвалы, но и удивления достойны».

В Российском государственном архиве Военно-Морского Флота хранится текст указа Императорского Величества Самодержицы Всероссийской Екатерины II от 22 февраля 1773 года о пожаловании ордена Д.С. Ильину. Одновременно с Ильиным, одним указом, кавалерами ордена Святого Георгия 4-го класса были пожалованы капитаны флота Лупандин, Клокачёв, Хметевский, бригадиры «флота капитаны» Барш, Бешенцов, Круз, Степанов, капитан-лейтенанты Перепечин, Дугдаль, Макензи, «флота лейтенанты» князь Гагарин, Псаро, Кочугов, Войнович, Алексиано, «флота мичман» Ушаков и флигель-адъютант Ризо. Екатерина II повелевала адмиралтейской коллегии кавалеров внести в кавалерский список, и пенсию им производить по установлению. Императрица собственной рукой написала в указе: «Старшинство их почитать с того дни как получили кресты от графа Алексея Орлова». По какой причине только через два с лишним года состоялось официальное награждение героев Чесменского сражения, установить не удалось. По дате вручения ордена Д.С. Ильину в «Общем морском списке» указан 1770 год, в «Послужном списке капитана 2-го ранга Дмитрия Ильина», хранящемся в Государственном архиве Тверской области, 9 июля 1771 года.

В Российском государственном историческом архиве в документах Фонда Капитула российских императорских и царских орденов в «Вечном списке кавалерам военного ордена Святого Великомученика и Победоносца Георгия» в списке лиц за 1771 год, внесённых к награде орденом Св. Георгия 4-го класса под № 138, записан 9 июля флота лейтенант Дмитрий Сергеевич Ильин.

От государственной казны велено было выдать победителям ровно сто шестьдесят семь тысяч четыреста семьдесят пять рублей и пятнадцать с одной четвертью копейки.

Для команд Средиземноморской эскадры учредили серебряную медаль «За победу на водах Эгейских». Носить её надлежало в петлице на голубой Андреевской ленте. На медали изображался горящий турецкий флот и надпись внизу мелкими буквами: «Чесма 1770 года июня 24 дня», а сверху в клубах дыма лишь одно краткое слово «Был». Жёнам и детям офицеров и матросов эскадры велено было Екатериной II раздать пять тысяч рублей.

Русский народ праздновал величие своего флота. Три дня в столице шли народные гулянья, беспрестанно гремели салюты, флотских закачивали на руках до упаду. Специальным высочайшим указом велено было праздновать Чесменскую победу ежегодно.

Из воспоминаний о детстве поэта и сенатора Ивана Дмитриева: «Отец мой, получая при газетах реляции, всегда читал их вслух посреди семейства. Никогда не забуду того дня, когда слушали мы реляции о сожжении при Чесме турецкого флота. У отца моего от восторга прерывался голос, а у меня навёртывались на глазах слёзы».

Изменение претерпела даже женская мода. Едва известие о победе достигло столицы, как буквально на следующий день в два с лишним раза возросла ширина юбок у петербургских модниц. Пышные кринолины заколыхались над петербургской брусчаткой, как паруса кораблей над штормовыми волнами. Тогда же наимоднейшие дамские причёски «Шишак Минервы» и «Рог изобилия» как по мановению волшебной палочки уступили пальму первенства экзотическому «Левантскому тюрбану».

Славной виктории на водах Эгейских посвящали стихи и возвышенные оды. Огромной популярностью пользовалась драма «Россы в Архипелаге», смотреть которую собирались толпы народа — от самых титулованных до простолюдинов.

На торжественном молебне у надгробия Петра Великого рыдал, не скрывая слёз своих, митрополит Платон:

— Восстань, великий монарх, Отечества нашего отец! Восстань и воззри на любезное изобретение твоё! Оно не истлело во времени, и слава его не помрачилась! Восстань и насладись трудами рук своих!

На надгробие был торжественно возложен добытый неизвестным матросом кормовой турецкий флаг. Рядом лёг на холодный мрамор лист бумаги со стихами:

Тебя виновником считая русских благ,

У неприятеля отнятый ею флаг,

Перед стопы твои усердно полагает,

И жертвой сей твоё столетие венчает.

Гром Чесмы всколыхнул весь мир. Хитроумные дипломаты горестно сотрясали пудру париков, вчитываясь в донесения о результатах баталии. Русский флот заявил о себе во весь голос. Так, британский посол при русском дворе лорд Каскарт в своём донесении в Лондон особое внимание обращал на «храбрость, распорядительность и решительность, показанные русским адмиралом, офицерами и матросами при столь новых для них обстоятельствах».

Первыми забили тревогу по итогам Чесмы союзные России англичане. Былое пренебрежение к российским морякам сменилось у них на опасливую насторожённость. Уже через месяц после сражения британское адмиралтейство получило обстоятельнейший отчёт своих шпионов обо всех подробностях сражения. Доносители, делая вывод из увиденного, писали: «Одним ударом уничтожена вся морская сила оттоманской державы».

ОТ СЛАВЫ ДО ОПАЛЫ

Наряду с наиболее отличившимися в сражении офицерами лейтенант Ильин был представлен к награждению орденом Святого Георгия 4-го класса и производству в следующий чин. В его представлении на орден было сказано следующее: «При сожжении турецкого флота был охотно на брандере и исполнял должность с неустрашимостью». Оценила подвиг Ильина и императрица Екатерина Вторая. В рескрипте на имя Алексея Орлова она писала: «Восхотели мы в знак нашего к подчинённым вашим благоволения послать к вам несколько крестов святого Георгия четвёртого класса, дабы оные раздали по делам, в статутах того ордена предписанным, а особливо рекомендованному от вас Ильину».

Белоэмалевый крест Дмитрию Сергеевичу вручили, а вот со званием обошли, несмотря на неоднократные ходатайства командующего эскадрой. Сам же лейтенант, впрочем, особо не обиделся, мало ли что бывает в жизни: идёт война, и не это сейчас главное для боевого офицера.

Почему Ильину не дали ранее обещанное звание? Ведь он, как и прежде, верой и правдой служил Отечеству. Ответ может быть только один — громкая слава героя уже начала вызывать раздражение тех, кто, отсидевшись в тиши петербургских кабинетов, принялся делить между собой лавры Чесменской победы. Это был первый тревожный сигнал, который мог бы насторожить Дмитрия Сергеевича, но далёкий от дворцовых интриг офицер тогда так ничего и не понял. Кто может его за это осудить?

Сильнее ударить Ильина завистникам в то время не удалось. Дмитрий Сергеевич ещё был нужен флоту, да и в обиду на эскадре его бы никто не дал. Особенно же поддерживал Ильина адмирал Спиридов, сам попавший после Чесмы в опалу. Следующее воинское звание Дмитрию Ильину присвоят только через четыре года по выслуге лет, а не за отличие («по линии», как тогда говорили).

Вскоре после чесменских событий по распоряжению Спиридова Ильин принял под команду только что пришедший с Балтики для усиления эскадры новый бомбардирский корабль «Молния». Самостоятельная должность, причём должность капитанская — это серьёзное продвижение по службе. Сразу же начались боевые походы, и на протяжении всей дальнейшей средиземноморской кампании там, где было всего труднее и опаснее, сослуживцы всегда видели Ильина. Он удивлял соратников своим мужеством и отвагой при атаке с моря крепости Метелино, в ожесточённых боях при Будрусе и Станчо, при вторичной атаке Чесмы в 1772 году и при блокаде Дарданелл. Не случайно «Молнию» за точность стрельбы на эскадре звали палочкой-выручалочкой.

Тем временем вокруг Ильина уже начались подковёрные игры в далёком Санкт-Петербурге. В Адмиралтейств-коллегию, минуя Спиридова, поступил анонимный донос о том, что находящийся при Средиземноморской эскадре лейтенант Ильин давно страдает падучей болезнью, которую старательно скрывает. Аноним требовал отправки лейтенанта с эскадры в Россию на лечение, с последующей отставкой на заслуженный им покой. Удар был нанесён достаточно точно: ведь проверить здоровье офицера, находившегося за тысячи миль от Петербурга, члены коллегии не могли, а оставлять на боевом посту командира корабля, страдающего падучей болезнью (пусть даже и весьма заслуженного), не имели права. Любопытно, что никакого указания из Адмиралтейств-коллегии об официальном медицинском освидетельствовании Ильина прямо на эскадре послано не было. Причины этого нам неизвестны. В силу этого Ильину не оставалось иного выхода, как возвращаться в Петербург для медицинского освидетельствования. Как обернутся дела в столице, разумеется, не мог сказать никто. Помогла случайность. В столицу в это время прибыл уволенный в полную отставку адмирал Спиридов, оттёртый Орловым и Грейгом от чесменской славы. К нему-то и обратились за решением столь щекотливого вопроса члены Адмиралтейств-коллегий. Седой адмирал с гневом отверг надуманные обвинения, взяв на себя всю ответственность. Дело было предано забвению. На этот раз Дмитрий Ильин, сам того не зная, одержал победу над неизвестными врагами. Но адмирал Спиридов убыл доживать свой век в далёкую деревню, и Дмитрий Сергеевич лишился своего последнего заступника.

…Победоносно закончилась Русско-турецкая война, и Средиземноморская эскадра отряд за отрядом двинулась в родные пределы. С одним из отрядов пришла в Кронштадт и ведомая Ильиным «Молния».

Балтийцы устроили герою поистине торжественную встречу по улицам Кронштадта его несли на руках! Ильин был счастлив: его подвиг не забыт!

«Лейтенант Ильин, по приходе эскадры с графом Орловым в мирные воды, по повелению императрицы Екатерины II был должен представиться её величеству и ожидал быть осыпанным наградами от её монарших щедрот», — напишет один из первых биографов Ильина Михаил Ладыгин в своём сочинении «Лейтенант Дмитрий Ильин», опубликованном в журнале «Русская старина» за февраль 1892 года.

7 июля 1776 года Екатерина со своей свитой и чужестранными министрами посетила корабль «Ростислав». Церемония визита происходила следующим образом: «…Позваны сигналом все флагманы и командиры и прочитан был на шканцах вице-президентом адмиралтейской коллегии указ о награждении чинов флота. И на Грейга возложила сама Императрица орден Александра Невского, нижним чинам розданы в память турецкой войны медали и высшие офицеры допущены были к руке. В 1 часу Ея Импер. Велич. отправилась к обеденному столу, приготовленному в кают-компании, на который приглашены были все присутствующие, играла музыка и выпиты тосты…» Посещению «Ростислава» предшествовал смотр эскадры, после которого императрица пригласила к своему столу на корабле «Ростислав» всех офицеров — участников Чесменского сражения. На обеде присутствовал и Дмитрий Ильин, императрица один из тостов провозгласила за здоровье отличившегося в сражении лейтенанта Ильина. Бокал, из которого пила Екатерина, с её вензелем, был подарен Д.С. Ильину.

В ходе проведения исследования впервые удалось обнаружить интересный документ — «Ответ Исторического Отделения Морского Генерального штаба» от 2 ноября 1916 года в адрес командира эскадренного миноносца «Лейтенант Ильин». В нём говорится, что Георгиевский крест лейтенанта Ильина и хрустальный бокал, из которого пила императрица Екатерина II на корабле «Ростислав» за его здоровье, хранится в Морском музее имени императора Петра Великого.

Слава Ильина была поистине всероссийской. Лучшие поэты страны посвящали лейтенанту Ильину строки своих восторженных од:

…Как бытто нёс главу Горгоны к ним в руках,

Окамененье им Ильин навёл и страх,

Он бросил молнию в их плавающие домы,

Ударили со всех сторон от россов громы;

Там бомба, на корабль упав, разорвалась,

И смерть, которая внутри у ней, неслась,

Покрыта искрами, из оной вылетает.

Рукою корабли, другой людей хватает.

К чему ни коснётся, всё гибнет и горит;

Огонь небесну твердь, пучину кровь багрит;

Подъемлют якори, от смерти убегают;

Но, кроясь от огня, друг друга зажигают…

Однако стихи остались стихами, а обещанных «монарших щедрот» герой так и не дождался. Столь большое внимание к некогда безвестному флотскому офицеру вызвало новый приступ ярости у недоброжелателей Ильина. Они перешли к активным действиям. На этот раз враги обвинили Дмитрия Сергеевича в пьянстве.

Вообще, когда выдвигаются обвинения в пьянстве русского морского офицера в восемнадцатом веке, к этому надо относиться осторожно. Дело в том, что пили в ту пору на кораблях все, и пили немало. Матросы имели свою ежедневную казённую чарку водки, а, кроме того, ежедневно по два-три литра пива! Офицеры пили не меньше. Большое количество выдаваемого спиртного обуславливалось прежде всего вечной сыростью тогдашних кораблей, отсутствием отопления, наружными вахтами на пронизывающем ветру и плохим медицинским обеспечением. Помимо казённых спиртных напитков моряки, и в особенности офицеры, употребляли, разумеется, и купленное за собственные деньги. По существу, употребление спиртного было в ту пору единственным средством поддержания на какое-то время здоровья во время плавания. В ту пору моряк вообще считался символом пьяницы.

При этом достаточно часто господа офицеры выдавали такие «пенки», что Ильин там и рядом не стоял!

Вот, к примеру, случай, произошедший в 1753 году на фрегате «Ягудиил» под командой лейтенанта Льва Пальчикова в составе эскадры.

У Готланда во время «крепкого ветра» фрегат получил повреждения рангоута. Корабельный секретарь Николай Титов, бывший в тот момент на вахте, и мичман Михаил Платцов спустились к капитану в каюту, чтобы доложить командиру о случившемся и принять решение на дальнейшие действия. Там они застали лейтенанта Пальчикова, который пьяный валялся в кровати. Не выслушав офицеров, пьяный командир обматерил Титова, а потом матюгами выгнал обоих. После этого Титов отказался нести вахту и передал Пальчикову с рассыльным его приказ о своём назначении на вахту.

Некоторое время спустя мичман Платцов отправился на флагманский корабль, где подал жалобу на поведение командира. Вернувшись оттуда, он прибыл к капитану и доложил о своих действиях. Пальчиков грязно обругал его «за поведение» и велел идти на шканцы. Поднявшись на шканцы вслед за своим офицером, пьяный Пальчиков продолжил там выяснение отношений. При матросах он снова обматерил Платцова, а потом и вовсе ударил его кулаком в лицо. Впрочем, и Платцов в долгу тоже не остался. Драка лейтенанта с мичманом происходила на глазах всей команды. Когда матросы кое-как разняли дерущихся начальников, Пальчиков велел принести им кошки, снять портки с мичмана и выпороть его «как сидорову козу». Матросы, однако, этого не сделали, побоявшись бить дворянина. Тогда Платцов был арестован командиром и посажен под арест. По прибытии в порт Титов и Платцов подали «доношение» на капитана, а тот, в свою очередь, на них «о взаимно учинённых обидах».

Следственная комиссия приговорила всех трёх к смертной казни. «Умертвен» — так значится в документе. В «Общем морском списке» факт казни лейтенанта Пальчикова, однако, отсутствует. Короче, судьи в конце концов отнеслись к участникам пьяной драки достаточно снисходительно. Имеются данные, что в 1756 году пьяница Пальчиков стал капитан-лейтенантом, а в 1761 году выбыл с флота. По-видимому, его всё же помиловали, а потом ещё восстановили в чине за понесённые лишения.

Что касается Титова и Платцова, то их держали около года в застенке «в железах». После долгих разбирательств судьи в конце концов вынесли обоим оправдательный вердикт, «вменяя им в штраф не подлежащее по сентенции приговорённое к смерти претерпение и содержание в аресте скованна, освободить и определить в команду с прежними их рангами».

Делая вывод из данного случая, можно сказать, что по отношению к пьющим офицерам высшее начальство вело себя достаточно гуманно. Даже такой дикий случай, как потеря управления кораблём командиром из-за пьянства и полное неповиновение офицеров с драками на шканцах, был в конце концов предан забвению. Трудно представить, чем всё могло бы кончиться, если бы «Ягудиил» во время происходивших на нём событий находился в отдельном плавании (где власть командира была абсолютной!), а не в составе эскадры.

История с пьяными офицерами на «Ягудииле» не была чем-то из ряда вон выходящим. Из материалов Адмиралтейств-коллегии за 1761 год: «В Адмиралтейств-коллегии имели рассуждение, что по данному от контр-адмирала князя Мещерского на адмирала Мишукова челобитью, коим просит оный князь Мещерский о спросе его в присутствии коллегии им Мишуковым с великим криком, для чего он, князь Мещерский, главного командира в порте не слушает, и на ответ до него, Мещерского, оный же Мишуков с великим криком сказал: „Пошёл вон! Будешь виноват!“ Против чего оный князь Мещерский представляет: в освящённом месте и не в силу о челобитчиках с настольными Ея И.В. указами в претерпении неучтивых слов, просит милостивого решения; а оный адмирал Мишуков поданным же в коллегию доношением просит против того челобития учредить комиссию и произвесть суд».

Во время скандала и адмирал, и князь Мещерский были, само собой разумеется, не слишком трезвы. Дело, однако, осложнялось вовсе не пьяным состоянием обоих флотоводцев, а тем, что из двух поругавшихся адмиралов — один (Мишуков) пользовался большим авторитетом, как один из любимцев царя Петра, а второй (князь Мещерский) имел большие связи при дворе. Решать дело как в пользу одного, так и в пользу другого, было небезопасно.

Поэтому бывший тогда во главе Адмиралтейств-коллегии генерал-адмирал князь Голицын, человек опытный в подобных делах, решил в данном случае мудро и просто-напросто уклонился от участия в столь щекотливом деле. В коллегию он прислал пространное письмо, в котором поведал, что «находится в болезни не малое время и не токмо в коллегию, но и в учреждённую при дворе Ея И.В. конференцию в присутствие не ездит, а затем по упомянутому делу присутствовать не может». При попытке определить, кто же в отсутствие генерал-адмирала имеет полномочия для расследования инцидента, неожиданно выяснилось, что самым старшим членом Адмиралтейств-коллегии после Голицына является сам Мишуков, которому и надлежит по регламенту во всём разобраться. Это ещё больше усложнило ситуацию. Князь Мещерский с таким поворотом дела, разумеется, не согласился, а написал новую жалобу, на этот раз уже в сенат. В сенате почесали парики и отписали Адмиралтейств-коллегии обратно, чтобы там во всём разобрались, а уж потом беспокоили. Но Голицын опять «заболел», и решение вопроса повисло в воздухе. Затем и Мишуков, и Мещерский долго писали друг на друга письма в сенат и обратно, выясняя, кто и как будет разбираться с их пьяной ссорой. Сенат дежурно отписывался. Всё это продолжалось более года, пока сами адмиралы наконец не помирились, выпив мировую, и не забрали свои челобитные друг на друга. На этом дело о склоке между двумя пьяными адмиралами и было исчерпано само собой.

А вот ещё, к примеру, выписка о решении Адмиралтейств-коллегии за 1762 год о неком капитан-лейтенанте Иване Быкове. В коллегию поступил на данного Быкова аттестат (в нашем нынешнем понимании — аттестация) его капитана Рукина. В аттестате (аттестации) капитан Рукин показал на Быкова, что «в 1760 году должность свою исправлял исправно, а в 1761 году в кампании находился временно пьян, за что от командира и рекомендован был, и ныне с того пьянства воздержался, как подлежит честному офицеру».

Итак, перед членами Адмиралтейств-коллегии стоял выбор: давать запойному Ивану Быкову следующий (капитанский!) чин или, помня о его пьяном прошлом, этого чина не давать. Члены коллегии решают данную проблему таким образом: «…Того ради Быкову подтвердить, чтоб и впредь содержал себя в трезвости, в противном же тому случае поступлено с ним будет по указам, ибо затем он и от производства ныне обойдён…»

Капитанский чин предполагал самостоятельную должность, а потому был ответственен особо. Сомнения членов коллегии здесь понятны: одного года хорошего поведения всё же маловато, чтобы исправить о себе мнение в высших флотских кругах. Именно поэтому Быкову в капитанском чине члены коллегии и отказывают, но в то же время сообщают, что данная задержка временная и если в следующем аттестате (аттестации) будет сообщено о трезвом поведении капитан-лейтенанта, то он будет окончательно прощён и произведён в долгожданное капитанство.

Мне стало любопытно, и я заглянул в «Общий морской список», чтобы узнать — возымел ли действие педагогический приём членов Адмиралтейств-коллегии на Ивана Быкова. Как оказалось, старики адмиралы прекрасно разбирались в психологии пьяниц-офицеров. Иван Быков должных выводов из решения Адмиралтейств-коллегии, разумеется, не сделал, снова запил «по-чёрному» и уже в 1763 году был уволен с флота. Но за него всё же боролись, и запойному пьянице Быкову был даден шанс на исправление!

В сравнении с вышеперечисленными господами офицерами, насчёт пьянства Дмитрия Ильина и о каких-либо скандалах, связанных с ним, никаких документов не существует, а это значит, что никаких скандалов не было и в помине! Нет и вообще каких-либо официальных бумаг, связанных с пьянством Ильина. Да, вполне возможно, Ильин порой бывал и нетрезв, да, возможно, он шумно отмечал с друзьями возвращение домой после многолетнего тяжелейшего похода, но не более того! Думается, что поведение Ильина не выходило за рамки общепринятого в ту пору поведения морского офицера на берегу. Беда была в другом: Ильина окружали завистники…

Далёкий от высоких сфер и интриг, герой искренне принимал многочисленные приглашения в лучшие петербургские дома. К Ильину, как мухи на мёд, липли сомнительные дружки, усиленно таскавшие его по кабакам. К чести Ильина, вовремя опомнившись, он разогнал их и вновь с головой ушёл в службу.

Но было поздно, недоброжелатели повсюду разнесли весть о «беспробудном пьянстве Ильина», всё было ими заранее предусмотрено и устроено. Окончательный же удар было решено нанести во время приёма героев Чесмы в Зимнем дворце, который назначила императрица. Незнакомому с дворцовым этикетом Ильину сказали, что при появлении Екатерины II он должен пасть к её стопам. Одновременно саму императрицу поставили в известность о непотребном поведении героя.

Наступил день высочайшего приёма. Дрожа от волнения, Дмитрий Сергеевич переступил порог залы, где восседала Екатерина. Уже знакомый читателю биограф героя свидетельствует: «Приём добродушного Ильина не был продолжителен; при виде государыни вместо слов он пал к ногам её величества и от душевного волнения не мог скоро подняться, а недоброжелатели Д.С. не преминули это отнести к пьяному его состоянию и поспешили его убрать из дворца, да и убрали навсегда. Д.С., не погибший в Чесменском бою, погиб от тех, кто захватил его славу, а те, в свою очередь, выбросив Ильина, торжествовали».

Едва императрица Екатерина II выразила своё недовольство поведением героя, это было немедленно расценено врагами как сигнал к действию. В тот же день так и не понявшего, что же произошло, Ильина отправили в спешном порядке в Нарву в заштатный гарнизон, где и кораблей-то никаких не было никогда.

— Я капитан бомбардирского корабля «Молния»! — горячился герой. — И требую отвезть меня обратно!

— Не велено! — отвечали ему с издёвкой. — Да и никакой ты теперь не капитан корабельный, а отныне будешь пребывать в должности наипочётнейшей — складской!

В Нарве Ильин задержался недолго. Спустя несколько месяцев герой Чесмы снова был внезапно взят под караул, посажен в кибитку и отправлен на этот раз в дальнюю деревню Тверской губернии без права приезда в столичные города. Задним числом высочайшим указом от 31 декабря 1776 года Георгиевский кавалер и участник восемнадцати морских кампаний капитан 2-го ранга Дмитрий Сергеевич Ильин был уволен в отставку с полным пансионом. Успокаивая общественное мнение, ему «по вывозу» на пенсию присвоили звание капитана 1-го ранга.

В послужном списке Дмитрия Ильина осталась запись: «Уволен от службы в 1777 году», в «Общем морском списке» — «1777 г. января 3. Уволен от службы чином капитана 1-го ранга с пенсионом». В «Материалах для истории русского флота» опубликован «Высочайший утверждённый список штаб- и обер-офицеров, просящим по силе указа о вольности дворянства, увольнения от службы, 1776 года декабря 31», в котором есть и капитан 2-го ранга Дмитрий Ильин. В приложении об Ильине от коллегии представлены следующие сведения о прохождении службы: «…в чине с 26 июня 1770 года, кампаний на море имел гардемарином 3, офицером — 17, итого 18. Представляется к отставке по выслужению 18 кампаний с пенсионом, а в рассуждении его именной заслуги и с чином, ибо он Ильин в прошедшую войну находился в Архипелаге и во время сражения с турецким флотом июня с 25 на 26 число был на брандере командиром, а 25 числа находился на бомбардирском корабле „Гром“, бомбардируя в турецкий флот из мортир и из гаубиц; а когда приближалось время с брандером идти, тогда на него переехал, и по учинённому от капитана и бригадира, что ныне вице-адмирала Грейга, сигналу пошёл в турецкий флот с над ветру, а вошед увидел же большой турецкий корабль, и к оному направя путь пристал и сцепяся с ним зажёг свой брандер, отъехал на шлюпке, смотрел действие и увидел, что у онаго большого корабля от брандернаго огня вдруг вся сторона, с которой зажжён в огне и пламя к парусам пришло и оные и всё, мачты, стеньги и реи загорелись, и тогда он, Ильин, исполняя совершенно вручённое ему дело, со шлюпкою возвратился благополучно; из сего явствует его, Ильина, храбрость и неустрашимость. Из Архипелага в Россию прибыл в 1774 году…»

Отметим и тот факт, что послужной список Д.С. Ильина содержит исключительно положительные характеристики и аттестации, которые были даны ему адмиралом и разных орденов кавалера Г.А. Спиридовым, капитанами и кавалерами Ф.А. Клокачёвым и П.Ф. Бешенцовым, капитаном и бригадиром, кавалером В.В. Лупандиным и другими командирами.

Историк Ладыгин свидетельствует: «Боязнь, что Д.С. Ильин по своей доброй, чистой натуре умалит в глазах государыни тех, кто захватил всю славу Чесменского боя, заставила их обратить внимание на Ильина по приезде его в Петербург. Д.С. не погибший в Чесменском бою, погиб от тех, кто захватил его славу, а те, в свою очередь, выбросив Ильина, торжествовали. Д.С., имевший право ожидать триумфальное шествие, очутился в кибитке, удалён со службы… и был отправлен на жительство в своё маленькое имение, находившееся тогда в Новгородском уезде, при церкви погоста Застижья. Сжёгши турецкие корабли, сжёг и лично свои! Слава о нём померкла, и до смерти он влачил свою жизнь в полнейшей бедности…»

Под ядрами и пулями уцелел герой, а вот от наветов и доносов не уберёгся…

ВОЗВРАЩЕНИЕ ИЗ НЕБЫТИЯ

О дальнейшей жизни Дмитрия Сергеевича известно очень немного. На основании записей в церковных книгах за 1780 год о бракосочетавшихся можно узнать, что «в феврале 9-го морского флота капитан 1-го ранга и кавалер Дмитрий Сергеев сын Ильин, вдовец, первобрачной, Устюжского уезда, Дубровского погоста, села Дубровки, отставного капитана Андрея Петрова сына Колюбакина, з дщерью ево девицей Ириной, полувторным браком».

Детей у Дмитрия Ильина было четверо, что доказывает родословная книга Тверской губернии. Два сына — Михаил и Алексей, дочери Александра и Екатерина. Известно, что старший сын Михаил по окончании морского кадетского корпуса служил подшкипером на Балтийском флоте. В 1814 году награждён почётной бронзовой медалью на Владимирской ленте с надписью «1812 год». О младшем Алексее есть только сведения о том, что служил в морской артиллерии и к 1802 году имел звание унтер-лейтенанта.

Даты рождения детей неизвестны, но можно предположить, что старший сын Михаил был рождён в первом браке, возможно, и младший Алексей.

После увольнения со службы Дмитрий Сергеевич возвращается в родные края, по какой причине он не остался в Санкт-Петербурге, неизвестно. Сведений о роде занятий в последующие годы жизни нет, наверное, он жил как большинство мелкопоместных дворян, и воспитывал достойно своих детей.

В тех же церковных записях за 1802 год в сведениях об умерших значится: «В июле 19-го. Господин капитан и кавалер Дмитрий Сергеевич Ильин. Тело сие предано земле по церковному чиноположению». Причина же смерти значится кратко: «Неизвестной болезнью помер».

Жизненный путь Дмитрия Сергеевича закончился 19 июля 1802 года, похоронен он на кладбище деревни Застижье. Позднее на могиле была положена плита из серого камня с надписью: «ПОДЪ КАМНЕМЪ СИМЪ ПОЛОЖЕНО ТЕЛО КАПИТАНА ПЕРВАГО РАНГА ДМИТРИЯ СЕРГЕЕВИЧА ИЛЬИНА КОТОРЫЙ СЖЕГЪ ТУРЕЦКИЙ ФЛОТЬ ПРИ ЧЕСМЪ ЖИЛЪ 65 ЛЪТЪ СКОНЧАЛСЯ 1803 ГОДА». Может быть, от неверно высеченного года кончины и появилось указание года смерти «1803» во многих энциклопедиях, изданиях по истории военно-морского искусства и художественной литературе. Год кончины подтверждается выпиской из церковной записи об умерших 1802 года: «В июле 19-го. Господин капитан и кавалер Дмитрей Сергеевич Ильин тело сие предано земли, по церковному чиноположению, священником сороговскаго погоста Павлом Васильевым села Застижья, с дьячком Андреем Павловым и пономарём Родионом Ивановым при застижской церкви. Пред кончиною исповедован и святых тайн сподоблен сороговскаго погоста священником Павлом Васильевым. Неизвестною болезнью помер».

Доказательством года смерти является также акт раздела имения после кончины Д.С. Ильина между его детьми, заверенный Устюжским уездным судом 11 декабря 1802 года. Указанная дата свершения раздельного акта подтверждается и в письме Тверского Дворянского собрания от 4 апреля 1884 года. Копии этих документов и ныне хранятся в Государственном архиве Тверской области.

После смерти остались в память безутешным дочерям Ильина лишь несколько боевых наград на затёртых лентах… Прошли годы, дети покинули родные места, людьми они были небогатыми, дочери Екатерине император Александр I в память заслуг отца пожаловал ежегодную пожизненную пенсию в 400 рублей, и на её имя в банк было положено 5 тысяч рублей, дабы эту сумму с процентами выдать при вступлении в брак.

Жалкое существование влачила после смерти героя его дочь. Не имея своего угла, она вынуждена была скитаться по знакомым до тех пор, пока возмущённые друзья последних лет жизни Дмитрия Сергеевича во главе с помещиком Гаврилой Гераковым не отослали письмо в Санкт-Петербург, требуя справедливости по отношению к дочери Ильина. «Клевета, зависть, — писал Гераков, — вы довольно насытились, заживо преследуя почтенного Ильина; прекратите гонения свои, скройте самих от себя, не беспокойте прах друга души моей! Ты же, дух героя Ильина, ты исполнил долг россиянина, долг бодрствующего за Отечество, ты покойся на лоне безначального. Мир праху твоему!»

Сочинение Геракова быстро получило весьма широкую огласку. Через некоторое время письмо дошло до самого императора. Александр I, повздыхав, милостиво учредил дочери героя небольшую пенсию.

Со временем плита на могиле почти ушла в землю, церковь погоста Застижье постепенно разрушалась. Снова об Ильине вспомнили лишь спустя шестьдесят с лишним лет.

На место погребения героя, находящееся в запустении, обратил внимание отставной генерал-майор Михаил Фёдорович Лодыгин. В начале 1892 года он опубликовал в историческом издании «Русская старина» статью «Лейтенант Дмитрий Ильин». В этой статье кратко описал подвиг Ильина и, к сожалению, подробно расписал легенду об инциденте в Зимнем дворце. Откуда взяты сведения, Лодыгин не указал, и, с учётом популярности «Русской старины», наверное, это был не лучший вариант публикации. Вместе с тем в статье было дано описание могилы и церкви, и высказано предложение почтить память героя Чесмы сооружением на его могиле памятника.

Тогда появились первые книги о Чесме и об одном из её героев лейтенанте Ильине. В состав Балтийского флота вошёл быстроходный минный крейсер «Лейтенант Ильин», а когда он был списан по ветхости, его место в боевом строю занял современнейший эсминец с тем же названием. В 1893 году на могиле героя, которая к тому времени пришла в запустение, был установлен памятник, увенчанный гордым орлом. На памятнике выбили: «В воздаяние славных боевых подвигов при Чесме в 1770 году. Лейтенант Ильин — потомству в пример».

Мир праху твоему, чесменский герой!

Ныне со времени Чесменской баталии прошло два с половиной века, но она не забыта. Стояли и стоят на необъятной русской земле памятники героям той великой битвы. Тысячи людей простаивают у батальных полотен, вглядываясь в зарево пламени, где вечно молодой лейтенант Ильин ведёт в предерзновенную атаку свой утлый брандер…

ВСЕМИ ЗАБЫТЫЙ ВЕРЁВКИН

Ты обойдён наградой. Позабудь.

Дни вереницей мчатся. Позабудь.

Неверен ветер вечной книги жизни:

Мог и не той страницей шевельнуть.

Омар Хайям

В столице Российской империи пуржило. Хлёсткий ветер с воем метался меж огромных сугробов. В окнах мерцали рождественские свечи. Шла первая неделя нового, 1797 года.

Короткий январский день был уже на исходе, когда в дверь канцелярии Зимнего дворца робко постучали.

— Кто ещё там? — раздосадованно бросил собиравшийся было уже домой чиновник.

В дверь несмело ступила бедно одетая женщина.

— Слушаю! — чиновник, кривя губу, опытным взглядом быстро окинул просительницу. — И говорите побыстрее! Мне некогда!

— У меня прошение на имя государя! — женщина протянула свёрнутый в несколько раз лист бумаги.

— На высочайшее имя? — ухмыльнулся приёмщик жалоб. — Какого же сами будете чина и сословия? Их величество не может читать все письма кряду! Вон их сколько в углу понавалено!

— Я вдова капитана и кавалера Верёвкина! — тихо, но с достоинством ответила женщина.

— Чего-то сего не видно!

Просительница молча опустила глаза. По её лицу текли слёзы. Да и что, могла она ответить, когда в узелке оставался у неё всего рубль с полушкой, а впереди был ещё неблизкий путь в Херсон…

— Ладно, ладно! — немного смягчился чиновник. — Передам бумагу в инстанции высокие. Не слезись!

Через одну-две недели прошение вдовы легло на стол императора Павла Первого. В прошении значилось: «Умерший муж мой капитан 1-го ранга Верёвкин в продолжение службы вечной славы достойнейшим предкам В.И.В. был ещё в первую с турками войну в сражениях и ранен, а в последнюю… будучи командиром на батарее, сражался с неприятельским флотом через 2 дня неутомимо; но где уже силы неприятельские превозмогли храбрость его и он не предвидел для себя никакого спасения, то, не щадя жизни своей, прорубил батарею и утопающий взят в плен; а по заключении мира, хотя и получил освобождение, но вскоре скончался, оставив меня в крайней бедности, ибо был он дворянин недостаточный и всё содержание наше состояло в одном получаемом жаловании. Лишённая всех средств к пропитанию, дерзаю прибегнуть к неисчерпаемой щедрости В.И.В.».

В день, когда император ознакомился с письмом, настроение у Павла Петровича было неважным. Что-то не ладилось в политике английской и совсем уж плохо обстояло во французской, а тут ещё на утреннем разводе офицеры были как один сонные, а солдаты расхристаны.

— Кто таков был сей Верёвкин? — недовольно пожал плечами император, бумагу бегло пробежав глазами. — Просят у нас нынче всё! Зато служить не желает по чести никто!

Павел вернул письмо дежурному генералу:

— Разберись и глянь, стоит ли выправлять здесь пенсион!

Через день в черноморское адмиралтейство ушло повеление учинить выправку, отчего вдове капитана и кавалера Верёвкина не дадена пенсия и какие к тому основания имеются.

Мы, наверное, уже никогда и не узнаем, чем закончилась эта печальная, но, увы, нередкая на Руси история. Но всё же мне очень хочется, чтобы Мария Давыдовна Верёвкина не была забыта и смогла как-то скоротать свой скорбный вдовий век. А ещё я хочу вспомнить её мужа капитана и кавалера Андрея Евграфовича Верёвкина — человека, у которого при жизни было отнято его доброе имя. Пусть же оно вернётся к нему спустя два столетия…

КОМАНДИР ПЛАВБАТАРЕИ

В конце восьмидесятых годов восемнадцатого столетия Россия вступала в новую полосу больших европейских войн. И если на северных рубежах жаждал реванша за Полтаву и Гангут самолюбивый и азартный шведский король Густав Третий, то в придунайских степях собиралось неисчислимое турецкое воинство, чтобы вновь навалиться всею силой на дерзких московитов.

В Петербурге нервничали изрядно. Императрица Екатерина II войны не желала.

— Хоть бы годик ещё мирный нам Господь даровал! — делилась она своими мыслями с секретарём Храповицким. — Чтобы хоть малость на рубежах южных города да крепости обустроить и флот тамошний в должный порядок привесть!

Храповицкий кивал головой:

— Всё верно, да султан турецкий не хуже нас сие понимает, а потому и поспешает с выступлением. Не сегодня-завтра грянет!

А стрелки отмеряли уже последние мирные часы. У неприступных бастионов Очакова — главной турецкой твердыни на Чёрном море — покачивался на якорях огромный флот воинственного Эски-Гассана. Турецкая армия подтягивалась к границам России.

Гром грянул 21 августа 1787 года, когда старый турецкий капудан-паша всей мощью своего флота внезапно обрушился на дозорные русские суда. Бой был неравный и жестокий. Фрегат «Скорый» и бриг «Битюг» (так звались наши суда) все атаки отбили с честью. Так началось решающее сражение за Чёрное море, которое продлится долгих четыре года.

Если взглянуть на карту Северного Причерноморья 1788 года, то даже самый непосвящённый схватится за голову. Владения России и Турции были тогда столь перемешаны, что карта напоминает слоёный пирог. Херсон — в руках русских. Очаков — в турецких. Над Кинбурнской крепостью, что стояла на песчаной косе, прикрывающей вход в Очаковский лиман, развевался флаг русских. Сам же вход в лиман и главная Очаковская цитадель опять же были турецкие. Там же стоял линейный турецкий флот под началом старого и опытного капудан-паши Эски-Гассана.

Война между двумя государствами только разгоралась, и ещё было неясно, чья возьмёт. Турки пытались захватить Кинбурнскую косу, но получили отпор от храброго Суворова. Высаженный турецкий десант был полностью истреблён. Турецкий флот, однако, в этом нападении участия не принимал. Дело в том, что прикрывавшую косу галеру мичмана Ломбарда Эски-Гассан почему-то принял за брандер и, помня Чесму, решил лишний раз не рисковать.

Лиманская флотилия под командой контр-адмирала Мордвинова держала позицию в дельте Днепра. Была она невелика: три корабля, фрегат с ботом, баркасы да галеры гребные. Состояли при флотилии и две плавбатареи № 1 и № 2. Батареи те были неуклюжи и тихоходны, а потому думали, что будут они в случае чего, стоя на якорях, отгонять турок от днепровских проток. На большее не годились. Насмешники дали им прозвище — «мордвиновские сундуки».

Плавбатареей № 1 командовал капитан 2-го ранга Андрей Верёвкин. Своей батареей он гордился.

— И ничего вы не понимаете в проекциях корабельных! — говорил он, бывало, когда одолевали друзья-насмешники. — Вы только поглядите, какая она у меня пузатенькая, да и пушками что ёжик утыкана! Это ль не красота и прелесть?

Насмешники лишь плечами пожимали. Не поймёшь этого Верёвкина: то ли шутит, то ли нет? С тем и отходили в сторонку.

Биография же у капитана Верёвкина была самая что ни на есть боевая. Немногие на Черноморском флоте с ним сравняться могли. Ещё в чинах мичманских прошёл Верёвкин Чесму, где дрался отважно и рану тяжёлую получил. Затем, уже в чинах лейтенантских, штурмовал он сирийскую крепость Бейрут, бился с турками по всему Эгейскому морю, блокировал Дарданеллы. Не один год командовал кораблями и фрегатами на Балтике. Но ходу Верёвкину там в чинах не было. Может, оттого, что уж больно худороден и некому за него полслова замолвить, а может, оттого, что нрав имел строптивый да правду-матку резал, когда о том его и не просили. В общем, едва стал флот Черноморский создаваться, напросился сам он в степи херсонские. И хотя выходило ему здесь по всем статьям кораблём линейным командовать, он его так и не получил. Контр-адмирал Мордвинов не пожелал отдавать столь опытного капитана в Севастопольскую эскадру, а оставил у себя в Лиманской. Так Андрей Евграфович командиром плавбатареи и стал.

После неудачи 1787 года, когда не удалось отбить у Суворова Кинбурнскую косу, турецкий флот отстаивался на якорях у Очакова. Более шестидесяти вымпелов собрал под своим началом опытный Эски-Гассан. Лиманская флотилия в силах туркам уступала, а потому посылать её в линейное сражение Мордвинов опасался из-за явного неравенства сил. Но Потёмкин неустанно требовал наступательных действий. И Мордвинов наконец-то решился. Собрав у себя капитанов и флагманов, он объявил:

— Старый Гассан расположил свой флот тесным полукругом, и я повторю ему чесменскую ночь!

По замыслу Мордвинова, ночью к туркам должна была подойти плавбатарея, охраняемая несколькими галерами. Внезапным кинжальным огнём она должна была зажечь стоявшие с наветренной стороны турецкие корабли. По расчётам русского командующего, разносящий искры ветер должен был довершить всё остальное. Лавры и слава Чесмы не давали покоя кабинетному флотоводцу…

Капитаны отнеслись к мордвиновскому прожекту более чем прохладно. На бумаге у Мордвинова всё ладно и красиво, а как выйдет на деле — неведомо ещё. Морщились капитаны, но молчали. Не сдержался, как всегда, лишь Верёвкин, хотя и дёргал его за рукав кавторанг Сакен: мол, уймись, Андрюша, не лезь на рожон, когда начальство стратегирует!

Не послушал совета Верёвкин, вскочил со своего места и начал:

— План ваш, господин адмирал, хорош лишь для чтений кадетам корпусным, для дела же настоящего он не годен! Нельзя посылать одно судно против целого флота — сие есть верная гибель! Я прошёл и Чесму, и много иных баталий, а потому могу сказать, что ничего из плана вашего не выйдет!

Мордвинов стоял красный как рак.

— Уж не боится ли господин капитан, что именно его я намерен посылать в сражение? — скривился он. — Не заробел ли?

Верёвкин, разумеется, не отмолчался:

— Я на службу не напрашиваюсь, но от оной и не отказываюсь! Труса ж никогда не праздновал. Не подведу и на сей раз! А правду свою вам уже сказал!

— Решение о баталии ночной я уже принял! — сложив руки на груди, объявил Мордвинов. — Совет окончен. Прошу господ офицеров расходиться!

ОДИН ПРОТИВ ВСЕХ

В полдень 3 октября 1787 года с флагманского фрегата ударила сдвоенным залпом пушка. То был сигнал: «Изготовиться к нападению на неприятеля». Помимо плавбатареи № 1 к турецкому флоту должны были идти галеры лейтенанта Константинова и мичмана Ломбарда.

Верёвкин собрал на палубе батареи команду, большей частью состоявшую из едва обученных рекрутов. Рассказал им о предстоящем деле. Затем унтера развели служителей по заведованиям.

Когда же стало темнеть, Верёвкин передал голосом на галеры, что снимается с якоря, и попросил не отставать от него. Большего он сделать не мог. Многомудрый Мордвинов не удосужился подчинить ему командиров галер.

Уже спустя каких-то полчаса Верёвкин заметил, что ни одна из галер так и не начала движения вслед ему. Капитан 2-го ранга нервничал. Формально идти в одиночку к турецкому флоту Верёвкину не следовало, но ждать галеры (когда они подойдут — неизвестно) он тоже не мог: ведь тогда под угрозой оказывалось всё предприятие. В столь сложном и щекотливом деле командир плавбатареи № 1 поступил наиболее разумно — он начал движение, не без основания полагая, что быстроходные галеры вполне догонят его тихоходный «мордвиновский сундук».

— Выставить по бортам матросов, чтоб смотрели галерные фонари! — приказал он своему старшему офицеру лейтенанту Кузнецову.

Ветер был верхний, и, чтобы батарея лучше держала курс, шли на вёслах. Незадолго до полуночи к плавбатарее наконец подошла шлюпка. Из неё перепрыгнул мичман Ломбард, тщедушный и вертлявый мальтиец, и года ещё не служивший в Российском флоте.

— Что это значит, Юлиан Иванович? — обратился к нему поражённый Верёвкин. — Почему вы не на своём судне и где, наконец, ваша «Десна»?

Ломбард ответом его не удостоил, а молча протянул засургученный пакет. Ознакомившись с посланием, Верёвкин был весьма удивлён и озадачен. Контр-адмирал Мордвинов извещал командира плавбатареи о том, что Ломбард потерял в темноте свою «Десну» и по этой причине назначен командиром галеры лейтенанта Литке.

— Ну а где же ваша новая галера, господин мичман? — поднял глаза на мальтийского рыцаря капитан 2-го ранга.

— Её я тоже не нашёл! — браво ответил мичман.

— Так ищите! И при чём здесь моя батарея? — ещё более поразился Верёвкин.

— Я слаб зрением и плохо вижу в темноте! — без тени смущения парировал Ломбард. — Когда же галера найдётся, то я на неё и перейду!

Верёвкин лишь прикусил губу. Что поделаешь! Ломбард был ему не подчинён!

— Хорошо! — бросил сквозь зубы. — Только не мешайте!

— Не диспозиция, а бедлам! — почесал затылок стоявший неподалёку лейтенант Кузнецов. — Что делать будем, Андрей Евграфович?

— Выполнять приказ! — коротко ответил Верёвкин.

Длинные ясеневые вёсла дружно ушли в воду. Из-под форштевня батареи, шипя, отхлынула волна. Пошли!

— Огонь! Огонь! — раздалось вскоре.

Когда дистанция до мерцающего в ночи фонаря сократилась, обнаружилось, что это ломбардовская галера «Десна».

— Вот и нашлось ваше судно! — сказал, подошедши к строптивому мичману, Верёвкин. — Езжайте с богом к себе да принимайтесь за дело!

Но Ломбард отрицательно замотал головой:

— Это уже не моя галера. Я назначен на другую, а потому остаюсь у вас до её нахождения.

— Одумайтесь! — напрасно пытался вразумить его кавторанг. — Ведь это не по-офицерски!

— Я не какой-нибудь ваш костромской дворянин, я мальтийский рыцарь-госпитальер! — гордо вскинул голову тщедушный воспитанник Ордена Святого Иоанна.

— Видывали мы на Руси всяких рыцарей — и мальтийских, и тевтонских! — мрачно заметил Верёвкин. — Не хотите над своей галерой капитанствовать, будете у меня… пассажиром!

С «Десны» тем временем запросили пособить с бомбами.

— Куда ж вы свои-то подевали? — прокричали им верёвкинцы.

— Так их у нас и не было! — отвечали оттуда.

Бомбы перегрузили быстро. Времени-то в обрез. Вдали вроде бы замаячила галера лейтенанта Константинова. Верёвкин послал к ней шлюпку с просьбой держаться от него по левую сторону, чтоб он всегда мог рассчитывать на помощь.

Вновь налегли матросы на вёсла, и плавбатарея прибавила ход. Вскоре из темноты стали прорисовываться верхушки мачт турецких кораблей. На них беспечно жгли огни. Внезапно поменялся ветер, став зюйд-остовым, и сразу же вся хитромудрая затея Мордвинова полетела к чертям. Отступать, однако же, было поздно. Слишком глубоко в расположение флота противника забралась плавбатарея № 1.

— Руль право! — распорядился командир.

Осторожно обогнув турецкий флот, Верёвкин направил своё судно к кинбурнскому берегу и встал на мелководье.

— У гассановых кораблей осадка велика, и сюда они не сунутся. От мелочи же мы как-нибудь да отобьёмся! — объяснил он офицерам свой манёвр. — Пока подойдут галеры, продержимся, а там вместе прорвёмся!

А галеры всё не показывались, словно и не отправляли их вслед плавбатарее вовсе! Но думать о них времени уже не было. Начало светать. Вот уже вдали на салингах мачт турецких кораблей начали кричать голосистые муэдзины, созывая правоверных на утренний намаз. Затем на всём турецком флоте поднялся страшный переполох, началась беготня.

— Никак, турка нас увидал, а увидавши, испужался малость! — переговаривались промеж себя матросы, заканчивая последние приготовления к бою.

Верёвкин меж тем собрал офицеров.

— Милостью командующего и глупостью галерных капитанов мы брошены одни против целого флота! — заявил он. — Выбравшись на мелководье, я думал было дождаться здесь галер, но их нет и, видимо, уже не будет, а поэтому биться нам придётся самим! Мы можем, правда, сразу же выброситься на берег и тем спасти свои жизни. Но можем и атаковать, хотя при этом я не дал бы за счастливый исход и затёртого пятака! Каким будет ваше мнение?

Мнение было единодушным — атаковать!

— Браво! — улыбнулся Верёвкин. — Исполнить свой долг до конца и погибнуть с честью — это не так уж мало!

Выбрав якорь, плавбатарея на виду у неприятеля спустилась на фарватер и, подойдя к турецкому флоту, развернулась к нему бортом. Турки безмолвствовали, наблюдая за нахальными действиям одиночного русского судна. А затем по палубам неприятельских кораблей пронёсся ликующий крик. Это матросы дали волю своим чувствам, предвкушая лёгкую добычу.

Доволен был и сам капудан-паша Эски-Гассан, внимательно рассматривавший в трубу русское судно. Старый моряк никак не мог взять в толк, для чего понадобилось тому в одиночку лезть в середину целого флота.

— Кто-то у них не в своём уме: или адмирал, или капитан! — заявил он с ухмылкой своим приближённым. — Но это мы скоро выясним, когда врежем палкой по пяткам русского капитана! Изготовьте шлюпки для захвата приза! Эта батарея — настоящий дар Аллаха!

Но обрадованный «даром Аллаха» капудан-паша при всей своей опытности проглядел главное! Командир плавбатареи на самом деле действовал весьма рискованно, но далеко не столь безрассудно, как могло показаться со стороны. Верёвкин надеялся, что на середине фарватера течение Днепра при умелом маневрировании само отнесёт его в сторону от неприятеля. Надо было только до поры до времени не дать противнику разгадать свой замысел.

— Залф! — вскинул вверх шпагу русский офицер, прошедший Чесменскую баталию ещё в чинах мичманских.

— Огонь! — махнул платком турецкий адмирал, бывший при Чесме уже в немалой должности младшего флагмана.

Гулко рявкнули чугунные пушки, и первая партия каменных ядер, зловеще подвывая, понеслась к цели. Сражение началось.

Канониры с плавбатареи палили метко, и скоро Верёвкин отметил первые серьёзные попадания. Турки поначалу, наоборот, долго не могли пристреляться. Постепенно, однако, чахлые фонтанчики падающих в воду ядер стали ближе и ближе подступать к русскому судну. Теперь плавбатарея № 1 всё чаще оказывалась в кольце брызг. Массивный деревянный корпус дёрнулся раз, другой, третий — начались прямые попадания. Удивления, впрочем, на плавбатарее это не вызвало — бой есть бой! В клубах порохового дыма, в яростной решимости вела свой неравный поединок против огромного флота маленькая плавбатарея.

А вскоре случилось почти невероятное, что ещё больше осложнило положение русского судна. Вот что написал о происшедшем в своём позднейшем отчёте сам Верёвкин: «Я бы дрался до самой ночи с неприятелем, ежели бы не разорвало у меня пушку с левой стороны от носа первую, которым разрывом убило до 15 человек, чем навело такой страх на служителей, что насилу с помощью мичмана Ломбарда и лейтенанта, данного от Вас, мог собрать людей, которые бросились на палубу; и после того дрались мы ещё с полчаса, но вторичное несчастие последовало: разорвало другую пушку на той же стороне от носу и убило больше 15 человек. Страх, нашедший на людей, был столь велик, что не можно было никак сообразить, как их привести в чувство…»

Сегодня, наверное, легко судить за слабодушие рекрутов с плавбатареи № 1, но мне кажется, что надо быть к ним снисходительными. Ведь то, что испытали они, способно внушить робость и смятение даже опытным морякам. Они же только несколько месяцев назад покинули свои деревни и, никогда прежде не видя моря, были сразу же брошены в такое пекло. Рекруты боялись не турецких ядер, они боялись смертельных разрывов своих пушек, от которых не было спасения! А какой авторитет и сила духа требовались их командиру, чтобы в таком аду дважды пресекать панику и возвращать людей к орудиям!

Позднее Верёвкин с горечью напишет о качестве своих орудий: «…Что же принадлежит до артиллерии, то я удивляюсь, коим образом она принята с заводов, и кажется, что оная без пробы принята, в рассуждении, что при разрыве пушки оказался чугун как с грязью дерева; что же принадлежит до единорогов, которыми я оборонялся… только стволы короткие, так что при каждом выстреле единорог опрокидывался через задние колёса».

Второй раз, возвращая матросов к орудиям, командир сам встал у первой пушки и, взяв в руки фитиль, произвёл первый выстрел. Ободрённые примером командира, встали по местам и канониры. Снова заговорила русская артиллерия, по палубам турецких кораблей запрыгали смертоносными мячами ядра.

Когда окончательно взошло солнце, обнаружили плавбатарейцы вдали и пропавшие галеры. Те стояли на якорях и даже не пытались прийти на помощь своим товарищам…

Пал под ядрами артиллерийский поручик Иваненко. Вместе с ним погибло ещё трое. Бой продолжался.

Ближе к полудню Верёвкин окончательно убедился, что помощи ему не будет не только от галер, но и от Мордвинова, который оставался совершенно безучастный к судьбе плавбатареи. И тогда капитан 2-го ранга скомандовал:

— Рубите якорный канат!

В этот момент полез было к нему с советом всезнающий мичман Ломбард.

— Да отстань ты! — ругнулся капитан 2-го ранга. — На галере своей познанья надо было являть! Не до тебя сейчас!

Прикусив губу, храбрый госпитальер отошёл. Глаза его пылали злобой. Настоящие рыцари оскорблений не прощают!

— Эй! На руле! Держать курс в море! — приказывал тем временем Верёвкин ворочавшим тяжёлое штурвальное колесо рулевым.

Теперь, яростно отстреливаясь, плавбатарея стремилась уйти к берегам Крыма, чтобы там, найдя мелководье, спастись от турок. Минуя весь турецкий флот, Верёвкин попеременно дрался с каждым из неприятельских кораблей. Залп по очередному противнику, залп в ответ — и дальше к следующему кораблю, к новому обмену залпами, — здесь ещё раз сказались опыт и предусмотрительность капитана! Ещё до начала боевых действий Верёвкин позаботился об установке вдоль бортов набитых шерстью мешков. Пройдя вдоль всей турецкой боевой линии, плавбатарея потеряла лишь несколько человек!

Наконец турецкие корабли остались позади. Гребцы из последних сил налегают на вёсла, и плавбатарея № 1 устремляется в отрыв. Но не так легко уйти от опытного Эски-Гассана! Тотчас же над его флагманским кораблём взлетают сигнальные флаги и в погоню за ускользающей добычей устремляются лучшие ходоки турецкого флота. С ними ли тягаться тихоходной и неповоротливой батарее!

— Два фрегата при четырёх галерах! — спокойно отметил Верёвкин, оглядев преследователей в зрительную трубу. — Не мало, но и не много в сравнении с целым флотом!

Артиллеристам велел он целить без торопливости, но наверняка. А затем встал к пушке и сам. Результаты сказаться не замедлили. Несколько метких выстрелов с плавбатареи — и один из фрегатов, объятый пламенем, выбрасывается на прибрежную отмель. Залп, и сразу две галеры следуют его примеру. Кажется, можно и дух перевести, но не тут-то было!

— Господин капитан второго ранга! — кричит с марса встревоженный вперёдсмотрящий. — На траверзе ещё паруса!

То были спешившие на пересечку ещё два турецких фрегата с несколькими галерами. Быстро нагнав и взяв в клещи плавбатарею, турки попытались было прижать её к берегу, чтобы окончательно лишить хода. Но всякий раз попытки их заканчивались неудачей. Капитан 2-го ранга Верёвкин дело своё знал отменно. Буквально в самый последний момент он умудрялся ловко уворачивать «мордвиновский сундук» из-под турецких объятий. При этом русские пушки беспрерывно поливали картечью неприятельские палубы, оставляя на них десятки трупов. Три бешеные атаки выдержала плавбатарея. Три раза Андрей Евграфович Верёвкин оставлял превосходящего противника за своей кормой. Казалось, что хоть теперь-то военное счастье улыбнётся отважному капитану… И снова несчастье! Да какое! Когда в четвёртый раз на плавбатарею навалились турецкие фрегаты и с них кричали отчаянно: «Капитан, сдавайся! Капитан, не пали!» — на батарее вспыхнул сильный пожар у раскрытого люка крюйт-камеры. Матросы бросились от пушек.

— Безумцы! — кричали им офицеры. — Вы всё равно погибнете! Назад! К орудиям!

Но их никто не слушал. Положение сразу же стало критическим. Турки, почуяв перелом боя, усилили огонь. Крюйт-камеру отстояли, но по мачтам уже взбегали жадные огненные языки. Многие крестились:

— Всё кончено! Прими нас, Господи!

И вновь обратимся к рапорту самого командира: «…В то самое время схватил я саблю и грозил всех… (в документе неразборчиво. — В.Ш.), потом, бросившись к единорогу, выстрелил из него картечью, отчего неприятель отворотил в беспорядке от меня, не сделав ни одного выстрела из пушек…»

Офицеры тем временем ободрили людей и заставили их встать к орудиям. Положение было восстановлено. Верёвкин вытер ладонью покрытое пороховой копотью лицо:

— Господи! Дай нам силы всё превозмочь!

Слова капитана 2-го ранга заглушил страшный взрыв. Это разнесло в куски очередную пушку. По всей палубе валялись обрубки человеческих тел, кровь стекала в шпигаты ручьями. Те немногие, кто уцелел под градом осколков, были почти невменяемы. Казалось, что теперь-то уж всё! Но нет, и в этом случае Андрей Евграфович нашёл, как привести матросов в чувство и поставить к нескольким ещё уцелевшим орудиям. Следуя левым галсом в полный бейдевинд, плавбатарея всё же сумела оторваться от побиваемых ею турецких фрегатов. Но к Крыму идти было уже нельзя — вдали маячила очередная неприятельская эскадра. И тогда Верёвкин повернул на Гаджибей. Где-то вдалеке осталась Лиманская флотилия. Контр-адмирал Мордвинов по-прежнему не решался прийти на помощь своей плавбатарее. На подходе к гаджибейской крепости Верёвкин едва не попал под огонь береговых орудий. Матросы были уже ко всему безразличны.

— Всё одно помирать! — говорили они. — Так хоть бы скорее, чтоб не мучиться!

Но командир плавбатареи думал иначе. Поворотив через фордевинд на новый галс, он удачно вышел из зоны крепостного огня. Отойдя же от Гаджибея, бросил якорь. Плыть далее было опасно. Стояла уже глубокая ночь. Обойдя судно и осмотрев трюм, Верёвкин убедился, что батарея едва держится на плаву.

— Одна хорошая волна — и мы на дне! — мрачно констатировал он.

— Следует немедля затопить судно, сбить из брёвен плот и уходить в море. Может, куда и вынесет, — предложил Юлиан де Ломбард.

— Лучше, по-моему, затопить батарею, самим же плыть к берегу, а там пробираться по степи к Херсону! — немного подумав, высказал свой вариант лейтенант Кузнецов.

У Верёвкина были соображения иные.

— Потопиться мы всегда успеем! — заявил он. — Пока ж определите людей для починки, и будем ждать рассвета! Там всё станет ясно!

С первыми лучами солнца с плавбатареи увидели, что находятся неподалёку от низкого песчаного берега, по которому разъезжали сотни конных татар. У берега же сонно качались на якорях полтора десятка турецких транспортных судов. Оглянулись на море — там белели парусами державшие курс на Гаджибей неприятельские фрегаты.

— Вот, господа, и попытайся мы прорываться на плоту или высаживаться на берег! — скупо обронил Верёвкин. — Наш план будет иным!

Как же решил действовать в столь непростой обстановке Андрей Евграфович Верёвкин? А так, как подобает русскому офицеру!

«Я не имею никакой помощи к спасению людей и судна, не имея шлюпки и потеряв все вёсла при рассвете. Пушек и провианта малое число, пресной воды ни капли, почёл за лучшее сняться с якоря, идти к тем купеческим судам, чтоб оными овладеть и всё сжечь, а которое способно будет к гребле, взять оное и, пользуясь тем, спасти себя от бедствия…»

Теперь экипажу плавбатареи предстоял новый бой. На этот раз с целой флотилией вооружённых транспортов. Впереди ждал абордаж! Офицеры были настроены решительно: только вперёд! Старослужащие матросы тоже. Зато рекруты смотрели угрюмо. Они уже давно перестали понимать происходящее. У нескольких человек помутился от пережитого рассудок. Их по приказу командира связали, чтоб не выбросились за борт.

Медленно набирая ход, сильно осевшая от многочисленных пробоин батарея целила в самую середину турецкой флотилии. Давалось это с большим трудом — судно почти не управлялось. Верёвкин тем временем в трубу уже определил объект атаки.

— Вон та бригантина нам подойдёт вполне! — обратился он к стоящему неподалёку Ломбарду. — Вы начальник абордажной партии! Прошу…

Резкий и сильный удар бросил офицеров на палубу. Судно стремительно заваливалось на борт, треща и рассыпаясь на глазах.

— Всем осмотреться! Что случилось? — закричал, вскочив на ноги, кавторанг.

То, что он увидел, повергло Верёвкина в отчаяние. Плавбатарея выскочила на прибрежную песчаную мель.

— Только крушения нам сейчас не хватало! — в сердцах стиснул кулаки Верёвкин.

Пока офицеры торопливо решали, что должно и можно предпринять в создавшейся ситуации, снова взбунтовалась команда, которую неожиданное крушение судна ввергло в полную панику. Остановить на этот раз обезумевших людей было уже невозможно. С криком: «Пусть лучше татарва головы порубает, нежели тут смерти дожидаться!», рекруты бросались в воду и плыли к близкому берегу.

Ломбарда с Кузнецовым, попытавшихся было их остановить, попросту избили, а Верёвкина силой заперли в трюме.

Однако и будучи запертым, командир не пожелал прекратить борьбу. Теперь он стремился как можно больше разрушить своё судно, чтобы оно не досталось неприятелю. Придя немного в себя от понесённых побоев, Верёвкин вооружился топором и стал рубить днище, ускоряя поступление воды. Затем подпалил бывшую в трюме пеньку и парусину…

Татары брали потерпевшую крушение плавбатарею в конном строю, благо вокруг было мелко, а пушки покинутого командой судна уже молчали. Верёвкина, угоревшего от дыма, вытаскивали из трюма за ноги. В сознание капитан 2-го ранга пришёл уже на берегу. С трудом разлепил спёкшиеся губы:

— Пить! Пиить!

Стоявший над ним татарин, осклабясь, хлестнул изо всех сил кнутом:

— У, урус, шайтан!

Обвязанного арканом, его бросили в седло.

— Гей! Гей! Гей!

И понеслись с редкостной добычей в лагерь. Впереди у Андрея Верёвкина был плен, долгий и тяжкий.

ТРАГЕДИЯ «МАРИИ МАГДАЛИНЫ»

План Потёмкина по использованию Севастопольской эскадры в начале войны с турками был предельно дерзок. Зная, что линейный флот султана во главе с капудан-пашой уже появился у Днепровского лимана, прикрывая со стороны моря Очаков и готовясь нанести удар по Кинбурну, князь повелел нанести севастопольцам удар по главной тыловой базе турок — Варне. Там, по сведениям лазутчиков, ещё не ставили даже береговых батарей, а в гавани грузились припасами многочисленные транспорты для турецкого флота и Очаковской крепости. По замыслу Потёмкина успешный рейд корабельного флота к Варне неминуемо заставил бы капудан-пашу увести свои корабли из-под очаковских стен, что позволило бы, в свою очередь, Екатеринославской армии спокойно начать осаду крепости.

— Напасть на турецкий флот и истребить! — велел светлейший.

Но командующий Севастопольской эскадрой контр-адмирал граф Войнович в поход особо не торопился. Потёмкин нервничал, слал из Кременчуга, где в то время находился, послания раздражённые: «Чем скорее сделан удар, тем оный надёжнее, подтвердите графу Войновичу поспешать выступлением в море, и себя прославить».

Только после этого граф начал неспешно готовиться к Варненской диверсии. Как всегда бывает в самый последний момент, обнаружилась нехватка матросов. Пришлось наскоро пополнять команды солдатами местных полков.

За плечами главноначальствующего корабельной эскадрой контр-адмирала Марко Войновича была Архипелагская кампания, где он отличился, командуя фрегатом, а затем и отрядом лёгких судов. Поступив на русскую службу волонтёром, этот неглупый венецианец сумел отличиться при блокаде Дарданелл и штурме Бейрута, а затем, оставшись служить в российском флоте, быстро сделал блестящую карьеру. Понравился Войнович и императрице Екатерине при посещении ею перед войной Севастополя. Тогда-то за устройство города и флота и пожаловала она ему графский титул. Злые языки, правда, говорили, что ахтиарский флагман просто-напросто выклянчил своё графство, подсунув императрице подложные бумажки об утерянном якобы предками фамильном титуле. Как бы то ни было, а репутацию к началу войны граф Войнович имел самую боевую, и Потёмкин был вправе ожидать от него новых подвигов и побед. Увы, скоро светлейшего постигнет глубокое разочарование, ведь далеко не всякий толковый капитан становится настоящим флотоводцем…

Младшими флагманами Севастопольской эскадры являлись в ту пору капитаны бригадирского ранга Паоло Алексиано и Фёдор Ушаков. При этом первый одновременно командовал фрегатом «Святой Андрей», второй — 66-пушечным «Святым Павлом». Алексиано был из греков. На русскую службу поступил из корсаров в самом начале Архипелагской экспедиции, вместе со своими пятью братьями. Отличился при Чесме, затем захватывал турецкие транспорты, прослыв одним из самых удачливых приватиров. По заключении мира Алексиано перебрался со всею роднёй в Россию, которая стала отныне ему вторым отечеством. В жизни капитан бригадирского ранга был весьма скромен, а в деле морском знающ и многоопытен.

Заслуги второго из младших флагманов Севастопольской эскадры, Фёдора Ушакова, к тому времени были значительно скромнее. Первую турецкую войну в лейтенантских чинах он провёл на Азовской флотилии, где трудился похвально, но в сражениях так и не участвовал. В мирные годы водил успешно фрегат в средиземноморские пределы. Внимание же на себя Ушаков обратил во время строительства корабля «Святой Павел» в Херсоне, когда весьма деятельно боролся с чумой. Потёмкину нравились не только морские познания капитана, но и его трудолюбие.

24 августа 1787 года светлейший отписал графу Войновичу ордер о немедленном выступлении. Приказ был строг и недвусмысленен: «Подтверждаю Вам, собрать все корабли и фрегаты и стараться произвести дело, ожидаемое от храбрости и мужества вашего и подчинённых ваших. Хотя бы всем погибнуть, но должно показать всю неустрашимость к нападению и истребление неприятеля. Сие объявите всем офицерам вашим. Где завидите флот турецкий, атакуйте его, во что бы то ни стало, хотя бы всем пропасть».

Прочитавши столь строгое предписание, Войнович не на шутку разволновался:

— Как это всем погибнуть? Как это всем пасть? Неужто князь нас, что агнцев безвинных, на закланье шлёт? Что делается! Что делается!

Как гласят исторические источники, потёмкинский приказ Войнович получил к полудню субботнего дня. В своём домике неподалёку от пристани, которая и поныне носит в его честь название «Графской», он собрал эскадренных капитанов, объявил им начальственную бумагу. Капитаны к услышанному отнеслись спокойно, что ж поделать, война есть война! Отпуская их, Войнович произнёс со слезою в голосе:

— К завтрашнему вечеру быть всем готовыми вступить под паруса, а к полуденной пушке прошу всех ко мне на прощальный обед!

Капитаны расходились, несколько удручённые подавленным состоянием командующего.

— И чего это он нас всех заранее хоронит? А бумажку читал, руки тряслись!

Однако выйти в море снова не удалось, Войнович снова перенёс дату отплытия на неделю. Позднее участники похода признают, что если бы не этот досадный перенос сроков выхода в плавание, то всё могло бы сложиться совершенно иначе. «Если бы мы вышли в понедельник в море, то непременно были бы в Варне и сделали бы сражение, а как целые сутки промедлили напрасно в угодность глупого суеверия, то не дошли мы до Варны 40 миль итальянских, потерпели ужасное бедствие», — вспоминал впоследствии один из участников этого несчастливого похода.

Утром 31 августа Севастопольская эскадра с распущенными флагами наконец-то покинула Ахтиарскую бухту. Береговые батареи прощально салютовали. В ответ с кораблей и фрегатов тоже палили. Войнович избрал флагманом линкор «Слава Екатерины». Передовым же вёл эскадру бригадир Фёдор Ушаков на своём «Святом Павле».

Первые дни плавания погода благоприятствовала, но едва эскадра спустилась до траверза мыса Калиакрия, погода начала быстро свежеть, а барометр падать. Готовясь к ненастью, на судах зарифили паруса, закрепили «по штормовому». Чтобы не сорвало на качке пушки, закрепили и их, орудийные порты задраили наглухо. И вот обрушился шторм, который вскоре достиг силы настоящего урагана.

В самое короткое время корабли и фрегаты были разбросаны волнами и ветром столь далеко друг от друга, что каждый из них мог рассчитывать только на себя. Непрерывные удары стихии быстро расшатали корабельные корпуса, сломали мачты и оборвали такелаж. Вот когда сказалась спешность постройки и нехватка в Херсоне опытных корабельных мастеров. Увы, исправить что-либо было поздно!

На флагманской «Екатерине» все три мачты рухнули разом, при этом столь сильно накренив своим весом корабль, что тот едва не опрокинулся. Положение спас флаг-капитан Дмитрий Сенявин, который, не растерявшись, с топором в руках бросился перерубать многочисленные ванты, не дававшие мачтам упасть за борт. За Сенявиным поспешили матросы, и спустя несколько минут корабль смог наконец выйти из гибельного крена.

Один из офицеров «Екатерины» впоследствии вспоминал: «Мы положили якорь на глубине 55 саженей, выдали полтора каната, якорь задержал, корабль пришёл к ветру, и течь несколько уменьшилась. В полдень 9-го никого от нас не было видно. 10-го течь прибавилась, а 11-го числа с вечера до полночи так увеличилась, что во все помпы, котлами и вёдрами изо всех люков едва могли удержать воду и мы за то время были точно на краю гибели».

Вдалеке среди пенных водяных валов палил пушками, прося о помощи, фрегат «Крым», но помочь ему не мог никто. Прошёл час, другой — выстрелы с него внезапно стихли.

— Никак, конец «Крыму» пришёл! — крестились на стонущих под напором ветра кораблях. — Отмучились сердешные!

Из донесения капитана бригадирского ранга Паоло Алексиано: «Ветер, усиливаясь, сделался крепкий, и напоследок чрезвычайный шторм с дождём и превеликой мрачностью… На порученном мне фрегате „Св. Андрей“ изорвало паруса, и от множества вливаемой в него воды он едва не затонул. В оное время оказались видимы со сломанными от шторма мачтами от нас между N и Ost два корабля, один из них без всех мачт, другой с одной фок-мачтой… и 2 фрегата. 10-го числа в 3 часу пополудни превеликой качкой сломило грот и бизань-мачты, осталась одна фок… При оном величайшем несчастии, претерпя чрезвычайные беспокойства и опасности при употреблении всевозможном старании… прибыл на севастопольский рейд…»

Наконец суда стали по одному возвращаться в Севастополь. Вид их был ужасен! Избитые корпуса с выбитыми обшивными досками, обрубки мачт и обрывки парусов. Первой мыслью встречавших их на берегу было то, что эскадра наголову разгромлена турками, столь трагично было зрелище полузатонувших кораблей и фрегатов, не говоря уже об измученных и едва державшихся на ногах офицерах и матросах.

Собиралась эскадра крайне медленно. Бывало, что приходило в день по одному судну, а бывало, что по нескольку дней и вообще никого не было. В Севастополе воцарилась печаль. Беспомощность ожидания была столь невыносима, что семьи не вернувшихся моряков сутками простаивали на берегу, вглядываясь в даль, не мелькнёт ли вдали парус?

Ураган раскидал эскадру по всему Чёрному морю, «Святой Павел» отнесло аж к абхазским берегам. Лишь благодаря искусству своего командира Фёдора Ушакова «Павел» смог вернуться в родную гавань, но без мачт, бушприта, парусов и руля. Приползли, как говорится, на честном слове.

Совершенно отчаялись ждать с моря и флагманскую «Славу Екатерины». Когда ж она показалась, то её поначалу и не узнали, столь разительно отличалась эта развалина от ещё недавно грозного и гордого линкора. На «Екатерине» мачт не было вовсе. Вместо них торчали кое-как наспех сооружённые стеньги, нижний дек полностью ушёл в воду, а сам корабль прямо на глазах собравшихся на берегу повалился на правый борт. Едва зайдя в Севастопольскую бухту, линейный корабль начал тонуть, пушечными выстрелами прося о помощи. Насилу спасли… Сойдя на берег, контр-адмирал Войнович немедленно отправил Потёмкину письмо: «Нахожу себя несчастливейшим человеком и принуждённым доносить о крушении наших сил, под моею командою состоящих. С лишком 20 лет как хожу в море, и по всем морям был, но такого несчастия предвидеть не мог, и как спаслись, одному Богу известно».

В то же время контр-адмирал более иного сокрушался, что волнами разбит был его кормовой салон, а в штормовое море унесло всё: личные вещи, деньги и золотую с бриллиантами жалованную императрицей табакерку. При расспросах о пережитом Войнович лишь вздыхал да истово крестился:

— Качки таковой я никогда и вообразить не мог! Страх! Сущий страх!

Когда, наконец, подсчитали все вернувшиеся с моря суда, то оказалось, что не хватает двух — фрегата «Крым» и линейного корабля «Мария Магдалина». О «Крыме» никто никогда больше ничего не слышал. Фрегат навсегда сгинул в штормовом море вместе со всей командой. Гибель его так и осталась одной из вечных тайн моря, которые вряд ли когда-либо будут раскрыты.

Состояние, в котором Черноморский флот вернулся в Севастополь, было ужасным. Все без исключения корабли нуждались в многомесячном ремонте. Невысок был и дух избежавших гибели команд. Особенно удручающе на всех действовала бесследная пропажа в штормовом море фрегата и линейного корабля.

О «Марии Магдалине» не скоро, но вести всё же пришли. Были они, однако, весьма безрадостны. Во время шторма линейный корабль, как и большинство других судов Севастопольской эскадры, потерял все мачты, а затем ветром был унесён прямо в Босфор. Когда же ветер немного стих, турки окружили дрейфовавшее у самого берега судно. Капитан «Марии» англичанин Тиздель, понимая, что победой неизбежная схватка для него кончиться не может, драться был особо не намерен.

— Как потерпевший жесточайшее кораблекрушение, я имею теперь полное право более не сопротивляться! Крушение оправдывает спуск флага всегда!

Желая сдаться, он собрал офицерский совет. И хотя офицеры как один высказались за бой, Тиздель самолично и спустил Андреевский флаг под радостные улюлюканья турок. Жизнь свою Тиздель спас. А чести у него никогда и не было. Нам, читатель, ещё предстоит встреча с изменником-англичанином, встреча эта будет не из приятных!

Турки немедленно сняли с «Марии Магдалины» команду, заковав всех в кандалы. Сам же корабль под радостные крики многотысячных толп зевак втащили в Босфор и поставили напротив султанского дворца как первый боевой трофей. Султан Селим таким подарком был доволен чрезвычайно.

— Вот, — говорил он своим приближённым. — Я ещё и не начинал по-настоящему воевать, а гяуры уже сами плывут к нам, чтобы сдаться. Само море помогает нам, что же станет с неверными, когда они услышат гром моих пушек?

— О великий из великих! — падали перед ним на колени вельможи. — Только ты способен потрясти основы вселенной и донести священное знамя пророка до крайних её пределов! Надменная гордость московитов рассыплется в прах перед твоей поступью! Шторм, разметавший и побивший флот московитов, есть великое предзнаменование твоей победы!

В тот день в Константинополе палили пушки, а нищим на Галате разбрасывали медные монеты и куски жареной баранины.

Когда известие о печальном исходе плавания эскадры Войновича доставили Потёмкину, тот впал в крайнее отчаяние. Один-единственный шторм надолго вывел из строя весь корабельный флот России на Чёрном море, в один миг перечеркнув все планы князя. Недоброжелатели позднее говорили, что Потёмкин был столь удручён, что полагал войну уже проигранной и даже думал как быстрее вывести войска и флот из Крыма, который не сегодня-завтра всё равно достанется туркам. На самом деле заключать мир с турками и уступать им Крым Потёмкин не собирался.

— Было у меня две руки, на море Чёрное положенных: эскадры Севастопольская да Лиманская! — изливал он душу своему другу и помощнику поэту Петрову. — Одну теперь море побило, и остался я нынче однорук! Не турки ударили, но Господь!

— Ничего, Григорий Александрович! — утешал его Петров. — Кто управляется при одном глазе, тому и с одною рукою совладать можно, была бы голова на плечах!

Посмеявшись шутке, светлейший несколько успокоился, а успокоившись, грохнул кулаком по столу:

— Я ещё так султана за шальвары потрясу, что враз всех своих мамок забудет!

Русско-турецкая война ещё только начиналась. Небывалый по силе шторм значительно ослабил Черноморский флот, надолго выведя его из строя в самый ответственный момент. Но русские моряки ещё возьмут своё! Впереди ещё будет не только Измаил, Фокшаны, Мачин и Рымник, но морские победы при Керчи, Гаджибее и Калиакрии! Впереди ещё будет слава и бессмертие Ушакова!

КЛЕВЕТА И КЛЕВЕТНИКИ

А что же сталось с пленённым капитаном 2-го ранга Верёвкиным и его товарищами? Спустя несколько дней после боя на столе у светлейшего лежал подробный мордвиновский отчёт о произошедшем сражении и последовавшем крушении плавбатареи. Что же писал и кого обвинял в письме Николай Семёнович Мордвинов? Контр-адмирал называл виновными всех, кроме себя! Мордвинов писал так: «Сколько я мог узнать, то неудача произошла оттого, что Ломбард, который был назначен со своею галерою, пошёл на батарею, а галере приказал сняться с якоря и идти вслед; другая галера не скоро снялась с якоря и потеряла батарею из вида. Батарея же поторопилась идти одна, а не соединённо с двумя галерами, как от меня было приказано».

Из отчёта командующего выходило, что главный виновник происшедшего — Ломбард. Но дело в том, что одновременно с мордвиновским докладом на стол Потёмкина лёг ещё один. Автором второго письма был не кто иной, как Юлиан де Ломбард! Каким образом, находясь в плену, да ещё в такой малый срок, он смог переправить своё послание, остаётся загадкой и поныне. О чём же писал мичман Ломбард? И зачем ему вообще понадобилась эта затея с письмом? Ответ ясен из содержания его бумаги. Мальтийский рыцарь подробно доносил светлейшему все перипетии трагического сражения. При этом как мог выпячивал свои заслуги, не забывая поливать грязью командира плавбатареи. Ни о каком рыцарском благородстве речи не шло. Не до того — надо было спасать свою репутацию героя и отчаянного смельчака. И Потёмкин поверил… Ломбарду! Ещё бы, в его памяти были свежи лихие рейды бравого мичмана у Кинбурна.

Наконец, и сам Суворов, благодарный за оказанную ему помощь, заступился за Ломбарда! За капитана Верёвкина же заступников не имелось. Под впечатлением ломбардовского пасквиля Потёмкин немедленно отписывает письмо Мордвинову: «Милостивый государь мой, Николай Семёнович! Полученное мною… письмо к Вам от лейтенанта Ломбарда сим препровождаю. Из оного усмотрите, ваше превосходительство, сколь малонадёжного человека употребили вы на батарее и сколь пагубно было его упорство и невнимание к советам, которые преподаёт ему господин Ломбард. Вы же сами довольно знали невозможность господина Верёвкина, чтобы вверить ему жизнь многих храбрых людей…»

Столь предвзятое отношение к командиру плавбатареи № 1, которого хорошо знали и уважали черноморские офицеры, породило ропот в их среде. Письмо Потёмкина вызвало возмущение даже у Мордвинова. Несмотря на то что контр-адмирал особых чувств к Верёвкину не питал, он всё же посчитал нужным в ответе светлейшему заступиться за попавшего в беду капитана 2-го ранга.

В своём послании от 25 марта 1787 года он пишет следующее: «Письмо от вашего курьера я получил. Теперь не время отвечать на письмо господина Ломбарда: предубеждение сильно ещё действует. В спокойное время вы сами усмотрите, что оно преисполнено противоречиями, явною ложью и бесстыдным хвастовством. Подобных писем у меня много из-под Кинбурна. Скажу вам только, что по усердию моему к службе, желаю вам иметь побольше Верёвкиных, и что Ломбард не отнимет у него достоинства искусного и храброго офицера: он репутацию свою имеет, утверждённую многими летами службы… Не худо было бы допросить солдата, который был на батарее и который теперь у вас. Простой солдат истину лучше расскажет. Я и многие свидетельствовать могут про то время, когда он съехал с моего фрегата. Всё, что он пишет — есть бесстыдная ложь. Вы имеете рапорт мой за пять дней прежде отплытия эскадры к Очакову и ночной атаки. Вы знаете Ломбарда, я недовольно уважал, чтобы с ним мог дружески советоваться. Я соболезную, что храбрые люди, прославившие нас, но безгласные, в оную минуту предаются оклеветанию. Но если бы Верёвкин был дурён, имел бы ли из кого я выбрать лучшего? Прошу припомнить, в каком состоянии флот тогда находился, и то также, что не упустил я требовать всё, что нужно для флота на другой день по получении письма из Ясс о войне. Полезно было бы для вас и вообще для всех, чтобы исследованы были поступки Ломбарда во всё время его начальства на галере, особливо во время сражения».

В ПЛЕНУ

Тем временем Андрей Евграфович Верёвкин был передан татарами туркам и доставлен в Измаил. Далее его путь лежал в Стамбул.

Бани — турецкие тюрьмы — места страшные, немногие выходят оттуда живыми: теснота, сырость, крысы, побои и голод быстро сведут в могилу любого. Кроме Верёвкина в Стамбульской тюрьме находилось ещё несколько морских офицеров. Среди них: командир шхуны «Вячеслав» капитан 2-го ранга Борисов, офицеры линейного корабля «Мария Магдалина» и Ломбард, которого тоже доставили в турецкую столицу.

В офицерской камере, площадью в восемнадцать квадратных футов, размещалось тринадцать человек. Матросы содержались в ещё более кошмарных условиях. Почти ежедневно на тюремном дворе рубили головы непокорным. Зверские избиения были настолько обыденны, что на них и внимания не обращали — жив и ладно!

Среди офицеров пытался главенствовать командир «Марии Магдалины» изменник Тиздель.

— Я старший по званию и потому первый среди вас! — объявил он сокамерникам. — Отныне всё решаю только я!

— Это по какому же праву? — возмутился прямодушный Верёвкин.

— Как по какому? Я капитан первого ранга!

— У предателей, негодяев и трусов нет званий, как нет и чести! — сплюнул Верёвкин. — И ты мне не начальник!

Вскоре в камере образовалось две группировки. Одну из партий, основу которой составили иностранцы, бывшие до плена на русской службе, возглавил Тиздель. Российские же офицеры в большинстве своём сплотились вокруг Верёвкина. Верёвкинцам приходилось нелегко. Через английского посланника Роберта Энели и французского посла Шуазель Гуфье Тиздель и его сторонники всегда имели свежие продукты и чистую одежду. Верёвкин же с товарищами довольствовался тюремной похлёбкой и лохмотьями бывшей формы. Но перебежчиков не было. Уверовав в свою всесильность и безнаказанность, Тиздель замыслил избить Андрея Верёвкина, но чесменский герой со своими сторонниками дали ему достойный отпор. Тогда Тиздель изменил тактику. По его указке тюремные стражники отправили Верёвкина и его ближайшего сотоварища Константина Рубетца в одиночные камеры. Но и после этого «российская партия» не сдавалась. Одновременно Тиздель с Ломбардом стали пересылать в Россию письма с небылицами о Верёвкине и его друзьях. Всякий, кто пытался хоть как-то противодействовать англичанину, тотчас зачислялся в разряд пьяниц, о чём Тиздель непременно отписывал в Петербург. Далеко не все выдержали тяготы тюрьмы и тизделевский шантаж. Умерли от побоев кавторанг Борисов и доктор Бернгард, скончался от истощения мичман Алексиано, сошёл с ума Константин Рубетц…

Случались происшествия и у тиздельцев. Так, будучи в изрядном подпитии, пытался перерезать себе горло под одеялом героический Ломбард, но не успел и заснул. Спас своего недруга от смерти Андрей Верёвкин, первым заметивший кровь под его кроватью и поднявший шум.

А вскоре Ломбард пропал. Тизделю был нужен свой человек на свободе. Необходимо было создать в Петербурге и Херсоне положительное мнение об его достойном поведении в плену. Ведь мирные переговоры с турками был уже не за горами, и надо было спасать свою карьеру. Кроме того, надо было нанести решающий удар по Верёвкину и его товарищам. Для этой цели наиболее подходящей фигурой виделся не кто иной, как Ломбард. Над мальтийцем ещё витал ореол спасителя Кинбурна, его любил Суворов, ему, наконец, благоволил сам Потёмкин.

Побег (а скорее всего, просто выкуп) Ломбарда из плена до сих пор никому не понятен. Как мог полуживой, не знавший ни языка, ни местных обычаев мальтиец бежать из главной темницы страны и, пробравшись через всю Турцию, спустя всего месяц прибыть в Херсон? Безусловно, что дело не обошлось без французского посла Шуазеля и допускавшегося в тюрьму некоего патера Тардини…

Очутившись в ставке Потёмкина, Ломбард представил свою версию событий. И ему поверили. Вскоре за столь «блистательные» подвиги мальтиец получил вне линии чин капитан-лейтенанта и хорошие деньги. На этом следы его пребывания на русской земле навсегда теряются. Скорее всего, заработав своё, он укатил домой, чтобы там предаваться воспоминаниям о своих подвигах в далёкой Московии…

ЗАБВЕНИЕ И СМЕРТЬ

А что же Андрей Верёвкин? Как сложилась его судьба? После заключения мира с Турцией его, измождённого и больного, отпустили домой. Но на Черноморском флоте отважного моряка никто не ждал. Вакантной должности для него не нашлось. От бывшего командира плавбатареи открещивались как могли. Героя сторонились даже друзья.

Верёвкин недоумевал:

— Или мало я крови за Отечество пролил? Или честь свою офицерскую где замарал?

Бывшие соратники отводили взор:

— Уж больно много разговоров ходит, Андрюша, о твоём пьянстве беспробудном в плену турецком, о драках тобою там учинённых!

— Ах вот оно что! — качал седой головой капитан 2-го ранга. — Вы верите прохвосту Ломбарду, а не мне, вашему старому соплавателю!

— Мы тебе верим, — отвечали офицеры херсонские, вздыхая. — Но уж больно много говорят, а дыму без огня не бывает!

— Э-эх! — махал на всех рукой Андрей Евграфович. — Был у меня один дружок настоящий, Сакен, да и тот в бою геройски убиен! Надо было, видать, и мне на бочке пороховой взорваться. Тогда бы и поносительств таких напрасных не слушал!

Службы более у Верёвкина уже не было. Некоторое время он числился при Херсонском порту. Сделали своё дело и полученные раны. Но более всего подкосила старого моряка несправедливость и ложь. Выдержавший отчаянно смелый бой один на один со всем турецким флотом, пережив страшное кораблекрушение, издевательства турецкой тюрьмы, он теперь оказался никому не нужен. Силы быстро покидали его. В 1792 году Андрея Евграфовича уволили от службы с производством в чин полковничий. Смерть его прошла для всех незамеченной. Да и кому было дело до какого-то бывшего командира плавбатареи!

В последний путь Верёвкина провожала верная жена да несколько старых моряков, помнивших подвиг отважного капитана…

С тех давних пор минуло немало времени. Кто теперь помнит о Верёвкине? Кто помнит теперь о его подвиге и о тех мытарствах, которые пришлось ему вынести?

МЕЧТА КАПИТАНА МУЛОВСКОГО

Ступай и встань средь окияна

И брось своих гортаней гром.

Гавриил Державин

СМЕРТЬ ГЕРОЯ

В самый разгар русско-шведской войны в середине июля 1789 года на широте южной оконечности острова Эланд Балтийский флот России обнаружил шведов. Крепкий ветер разогнал столь крутую волну, что на кораблях с обеих сторон задраивали порты нижних деков. Весь день противники держались в виду друг друга, борясь со штормом. На следующее утро, когда волнение немного спало, оба флота начали сближение. Первыми в бой вступили арьергарды. Глухо ухали выстрелы, и ветер стелил клубы дыма над волнами. Было два часа пополудни. Передовым у русских шёл линейный корабль «Мстислав» под командой капитана бригадирского ранга Муловского. Шведы, стараясь использовать своё численное преимущество, пытались отсечь передовые русские корабли от основных сил. Против «Мстислава» сражалось сразу семь неприятельских линкоров. Командующий Балтийским флотом вице-адмирал Чичагов посылал на «Мстислав» одно донесение за другим, требуя, чтобы Муловский, насколько возможно, жался к своим задним мателотам. Но вопреки приказам адмирала «Мстислав», насколько возможно, сближался со шведскими кораблями, ведя ожесточённый артиллерийский бой сразу с семью вражескими судами!

Огонь его был ужасен для неприятеля. Пушки «Мстислава» буквально вычищали палубы шведов, производя там страшное опустошение. То, что делал капитан Муловский со своей командой, было невероятно. Не выдержав его огня, в панике покинули строй и спустились за линию сражения сразу три линейных корабля противника. Получил повреждения и «Мстислав», но в считанные минуты устранив их, снова пошёл в бой и снова заставил врага отступить.

Теперь, ведомый рукой своего отважного капитана, «Мстислав» сражался со шведскими кораблями на дистанции пистолетного выстрела, поражая неприятеля орудиями левого борта. Когда шведское ядро перебило переднюю мачту, капитал Муловский бросился осматривать повреждения. Стоя во весь рост под пушечным огнём, он хладнокровно отдавал распоряжения о починке фок-мачты. Над головой просвистели одно за другим три ядра. Четвёртое, пущенное в упор, пробило стоявшие на палубе шлюпки и ударило капитана в бок. С глухим стоном Муловский рухнул на палубу.

К упавшему капитану подбежали капитан-поручик Эссен, лейтенант Ваня Крузенштерн. Муловского подхватили на руки.

— Братцы! Что бы ни случилось, не сдавайте корабль! — твердил он несущим его. — Положите меня на шканцах, я ещё ваш командир и должен руководить боем!

Подбежал корабельный лекарь. Распахнув свой сундучок, принялся осматривать рану.

— Я знаю, — скрипел зубами от невыносимой боли Муловский, — у меня оторвана нога.

— Ваша нога цела, господин капитан, — говорил ему лекарь, пытаясь пережать щипцами кровеносные сосуды. — У вас бок вырван!

— Это плохо, что бок, — закрыл глаза капитан «Мстислава». — Делайте что надо!

— Будет очень больно! — сказал лекарь, засучивая рукава и раскладывая подле себя инструменты. — Примите водки.

— Нет, — мотнул головой капитан. — Я потерплю и так!

Над головой завывали шведские ядра. Остро пахло порохом и уксусом. Внезапно раздалось мощное «ура» — метким выстрелом с «Мстислава» на шведском корабле сбило флаг.

— Что такое случилось?! — приподнялся на локтях смертельно бледный Муловский.

— Никак, ваше высокоблагородие, швед флаг спустил, в плен сдаётся! — прокричал стоявший рядом Эссен.

Муловский вяло махнул рукой:

— Пошлите мой катер за флагом! — И поднял глаза на стоявших рядом офицеров. — Жить мне осталось совсем немного. С каждой минутой силы покидают меня всё более. Передайте графу Чернышёву, что слово своё я сдержал и принял смерть, для каждого моряка почётную! Супруге же его Анне Александровне на словах скажите, что прошу её не оставлять вниманием домашних моих, а невесте передайте слова мои, что любил я её и помнил до последней минуты своей смертной.

Эссен, глотая слёзы, велел звать корабельного батюшку. Исповедавшись, Григорий Иванович некоторое время смотрел на проносящиеся по небу облака. Губы его, искусанные от невыносимой боли, что-то шептали, в глазах стояли слёзы…

Наклонившись к умирающему, капитан-поручик Эссен расслышал его последние слова:

— Вам завещаю исполнить то, что сам не успел, — проделать вояж кругосветный!..

И голова капитана откинулась в сторону, тело дёрнулось и замерло, теперь уже навсегда… Не стыдясь слёз, стояли рядом офицеры и матросы. Закрыв лицо руками, рыдал любимец бригадира лейтенант Крузенштерн. Линейный корабль «Мстислав», качаясь на крутых волнах, продолжал бой…

Эландский бой завершился победой русского флота. Шведы так и не смогли помешать соединению у острова Борнхольм главных сил флота с эскадрой вице-адмирала Тимофея Козлянинова, зимовавшей в Копенгагене.

Вечером в кормовом салоне флагманского корабля вице-адмирал Чичагов, хлебосол и матерщинник, скрипя гусиным пером, выводил на бумаге размашисто: «…Вред, неприятелю причинённый, хотя и неизвестен мне, но, судя по тому, что двое из кораблей его, атаковавших против авангардии нашей, быв весьма храбро отражены крайним кораблём нашим под командою капитана Муловского, принуждены были выйти из линии, можно почитать немалым; с нашей стороны убитых не более 30 человек да раненых 170… Вред не так бы был велик, ежели бы, к общему всех служащих во флоте сожалению, не лишились мы в сём случае уважаемого начальниками и любимого подчинёнными своими храброго и лучшего капитана Григория Ивановича Муловского. Не без прискорбия моего, нахожу за надобное не скрыть об нём перед В.С., зная, сколь великое участие в нём принимать изволите, но уверяю В.С., что смерть его служит честию российскому воинству. Быв поражён в бок неприятельским ядром, последние слова его не были иные, как служащие к ободрению подчинённых своих храбро и неустрашимо отражать неприятеля. Сие, по крайней мере, истинное моё уведомление да послужит В.С. к уменьшению сожаления о пресечении жизни столь хорошего офицера».

Чичагов отложил в сторону донесение о сражении вице-президенту Адмиралтейств-коллегии Ивану Григорьевичу Чернышёву. Постоял на кормовом балконе. Ветер трепал низко надвинутый парик. За кормой «Ростислава» белел парусами растянувшийся до горизонта Балтийский флот, вписавший в свою славную историю ещё одну победу над врагом.

— Почему всегда погибают лучшие? — задал вопрос вице-адмирал и тут же сам ответил на него: — Потому что лучшие всегда впереди остальных!

Вернувшись в салон, Чичагов снова взял в руки перо. На этот раз он писал письмо жене Чернышёва графине Анне Александровне, ставшей для Муловского второй матерью: «Я не имею довольно смелости писать к В.С. о приключении, которое, без сомнения, наносит много огорчения чувствительному сердцу вашему. Григорий Иванович Муловский сколь ни славно кончил жизнь свою, но сие отнюдь не награждает потери любимого всеми человека. Я очевидно был свидетелем сего происшествия и могу удостоверить В.С., что невозможно было более сделать для чести имени своего».

Вошедшему в салон адъютанту Шишкову вице-адмирал сказал с печалью:

— Много славных дел оборвало это треклятое ядро, но главное из оных — вояж вокругсветный, о коем он так мечтал…

ПУТЬ МОРЯКА

Шишков лишь склонил голову. Всё было ясно… Родился Григорий Муловский в Кронштадте в 1755 году. Рано оставшись сиротой, воспитывался в семье Ивана Григорьевича Чернышёва. В 1770 году по собственному желанию Гриша был отправлен на учёбу в Англию, одновременно по прошению графа Чернышёва Екатерина II повелела решить вопрос «О записании в корпус находящегося в Англии недоросля Муловского». Год, проведённый в стране, издавна славящейся морскими традициями, многому научил Григория. Особенно же большое впечатление на него произвели известия об экспедиции Джемса Кука. В следующем году он возвращается домой, где его ожидает звание гардемарина. В 1772 году Григорий Муловский, окончив морской корпус первым по списку, просится на корабли, но его не пускают. Первая должность мичмана Муловского весьма ответственна и необычна — он становится адъютантом при адмирале Ноульсе — из династии английских моряков.

Дело в том, что в 1771 году Екатерина II пригласила на русскую службу английского адмирала баронета Ноульса. Слава о семидесятилетнем адмирале ходила громкая. Говорили, что он прослужил на море свыше пятидесяти лет, участвовал в тринадцати генеральных баталиях, управлял Ямайкой, изобретал хитроумные машины и составлял планы захвата новых колоний. На русскую службу адмирал согласился после длительных переговоров, запросив себе жалованье в шесть тысяч рублей. Русским адмиралам платили три тысячи шестьсот. Но императрица согласилась. Ноульс потребовал себе старшинства по сравнению со всеми российскими адмиралами. Екатерина приняла и это. Уж больно славен и известен был он в Европе. Долго выбирали знаменитому иноземцу и адъютанта. Смотрели и так и этак: чтобы сообразительным был, языками владел да в деле морском разбирался. Глянули в списки корпусные. Кто первым там? Муловский. А что о нём коллегия скажет? А вице-президент граф Чернышёв?

Работать с Ноульсом было нелегко. Делами адмирал особо не занимался, а целыми днями устранял недоимки по морскому ведомству.

— Я, — твердил он Муловскому, — второй отец вашего флота, а за труды свои заслуживаю здесь, в России, золотого памятника!

Долгими расчётами себя адмирал, впрочем, не утруждал. Установив годовую недостачу в пятьсот одиннадцать тысяч сто шестьдесят семь рублей, он лихо вписал ещё два ноля и получил уже пятьдесят миллионов одиннадцать тысяч сто шестьдесят семь рублей. Таким же манером преобразовывались и другие части морского ведомства.

Понимал ли тогда Гриша Муловский, с кем он имеет дело? Видимо, нет: уж больно хитёр и опытен был старый адмирал. Но чем дальше, тем большее недоумение вызывали дела англичанина у его адъютанта. Так, Ноульс совершенно серьёзно предлагал «улучшить» Кронштадтский порт, который, по его мнению, занимал более места, чем ему положено…

Однако все «преобразования» Ноульса до поры до времени сходили ему с рук. Екатерине II нравился этот хамоватый и остроумный англичанин. Как-то, сопровождая адмирала в Зимний дворец, Муловский стал свидетелем одной из устроенных Ноульсом сцен. Вооружившись бумагой, адмирал принялся докладывать через адъютанта свои соображения о возможности дальнейших преобразований императрице. В это время за окном, выходящим на Неву, послышался шум. Прытко подбежав к окну и отдёрнув штору, Ноульс увидел, как два русских судна навалились на французский торговый бриг.

— Что там случилось, адмирал? — спросила Екатерина.

— Пустяки, ваше величество, два русских медведя давят французскую мартышку!

Ничего не поняв, императрица подошла к окну, а потом долго смеялась над сказанным…

Шутки шутками, но в конце концов отправили Ноульса в действующую армию на юг. Вместе с ним выехал и Муловский.

Шёл 1772 год. В самом разгаре была война с Турцией, и русское командование торопилось создать на Дунае в противовес неприятелю сильную и боеспособную флотилию. Это и вменялось в обязанность английскому адмиралу. Но, к всеобщему удивлению, деятельность Ноульса пошла совсем в ином направлении. Вместо того чтобы создавать на Дунае флотилию, он рьяно принялся уничтожать то немногое, что уже было создано.

— Эти суда сделаны не в совершенной пропорции, как требует английская корабельная наука! — указывал он тростью на остовы строящихся судов. — Переведите же, мичман, всем этим остолопам!

Стоявшие рядом мастера из запорожцев зло крутили свои сивые усы, не понимая, о какой такой науке речь идёт.

— На таких стругах ещё батьки да деды наши турчина по всему морю Чёрному гоняли!

— Варвары, чистые варвары! — грозил им тростью адмирал. — Сжечь все эти страшные лодки до единой!

И заполыхали костры над широким Дунаем. Строить же новые суда в соответствии со всеми правилами английской корабельной науки Ноульс не особенно торопился. Один месяц сменял другой, а работы даже и не начинались. Не имея средств к пропитанию, стали постепенно разбредаться плотники и другие мастера, с таким трудом собранные для создания флотилии. Воровской люд опустошал склады и магазины с заготовленными припасами. Улучив подходящий момент, Муловский всё же сумел сбежать на некоторое время от своего бездеятельного патрона на корабли Азовской флотилии. Вместе с лихим капитаном Кингсбергеном он участвовал в крейсерстве крымских берегов и показал завидную храбрость и мужество в боевых столкновениях с турками.

А Ноульс тем временем устраивал на казённые деньги роскошные приёмы да заверял командующего Дунайской армией фельдмаршала Румянцева, что всё идёт своим чередом.

— Что же это делается: все думают, что мы вот-вот погоним турок с Дуная, а у нас и нет ничего — вместо флотилии один пшик! — ругались промеж себя немногие офицеры-дунайцы, изнывавшие от безделья.

Больше Григорий Муловский терпеть не мог. Сел мичман в один из тёмных южных вечеров за стол, зажёг свечу, очистил перо и, придвинув к себе бумагу, написал обо всём графу Ивану Чернышёву и императрице в Петербург. К письмам приложил скреплённые печатями документы.

А наутро, придя к адмиралу, рассказал ему об отправленных бумагах.

— Негодяй! — закричал багровый от злобы Ноульс. — Этот подлый донос я всё равно перехвачу, а с тобой расправлюсь позже…

— Осмелюсь доложить, что я не негодяй, а верный сын Отечества своего. Бумага же моя не донос, а верное изложение действа, здесь происходящего!

Письма своего мятежного адъютанта Ноульс перехватить не успел: ещё ночью с верным человеком они были отправлены в столицу. Скоро письма достигли адресатов и наконец-то пролили свет на безобразия, происходящие на Дунае.

Сигналы о непотребном и даже преступном поведении британского адмирала поступали в Адмиралтейств-коллегию и раньше, но теперь, когда перед вице-президентом Чернышёвым лежали и документы по деятельности Ноульса, всё стало ясно окончательно.

Немедленно последовал высочайший ордер на отзыв Ноульса в Санкт-Петербург, причём велено было произвести это столь поспешно, что граф Брюс, которому вменялось в обязанность проследить исполнение приказа, писал Ноульсу в Яссы: «Я получил приказание императрицы не останавливать вас в карантинах, как только для одной курки».

На юге страны в это время свирепствовала холера, и кордонные мероприятия были одинаково строги ко всем, независимо от званий и чинов.

В Петербурге адмирала Ноульса уже ждала записка императрицы следующего содержания: «…Если Вы хотите уехать отсюда, то я не вижу никаких препятствий…» Принять адмирала Екатерина не пожелала. В несколько дней Ноульс был рассчитан и изгнан из России.

Вскоре прибывший в Петербург Григорий Муловский предстал перед своим учителем и воспитателем Иваном Чернышёвым.

— Ну, Гришенька, куда желаешь теперь служить идти? — спросил тот своего воспитанника, когда он подробно поведал об адъютантстве у Ноульса.

— Для моряка, ваше сиятельство, имеется лишь одна высшая награда — плавать на кораблях, а не ездить на перекладных!

— Ну что ж, — засмеялся вице-президент, — быть по сему!

В тот же год Муловский совершил плавание на пакетботе от Кронштадта до Любека и обратно, а осенью 1773 года отправился с эскадрой контр-адмирала Самуила Грейга в Средиземное море на флагманском корабле «Исидор». Эскадра спешила усилить русский флот, блокировавший в это время Дарданеллы, но поспела только к заключению мира.

— Ну почему я такой невезучий? — сокрушался Муловский. — На Дунае повоевать не удалось и на море Средиземном — тоже!

Было Грише Муловскому тогда лишь девятнадцать лет. Его манили дальние моря и приключения. Мичман знал наперечёт всех знаменитых мореплавателей прошлого и втайне мечтал о несбыточном — о кругосветном вояже.

САМЫЙ МОЛОДОЙ КАПИТАН РОССИИ

В 1774 году Григорий Муловский переводится на Чёрное море и совершает плавание в Константинополь на фрегате «Наталия». Затем пришлось испытать сильнейший шторм на фрегате «Слава», а вскоре снова Средиземноморье. Там, в Архипелаге, находилось несколько балтийских фрегатов, которые Адмиралтейств-коллегия пыталась под видом торговых судов перебросить через Дарданеллы и Босфор для усиления зарождающегося Черноморского флота. Лейтенант Григорий Муловский получил под команду своё первое судно — фрегат «Святой Николай» в отряде Тимофея Козлянинова. Вторым фрегатом отряда «Святой Павел» командовал капитан-лейтенант Фёдор Ушаков. Молодые капитаны скоро стали друзьями, а суда их постоянно соперничали в лихости манёвров и быстроте постановки парусов.

Служба в Архипелаге была интересной. Отряд фрегатов почти всё время находился в море, и Муловский очень много плавал, совершенствуя своё мастерство, изучая театр возможных боевых действий.

Попытка провести фрегаты в Чёрное море не удалась. Турки, разгадав обман, запретили «торговым судам» проход через свои проливы. После нескольких лет пребывания в Архипелаге отряд Козлянинова вернулся на Балтику. Тогда эта экспедиция была расценена как неудачная, о ней быстро забыли. Но была ли она таковою? Ведь там, на Средиземном море, прошли великолепную морскую школу многие морские офицеры. Среди них и Ушаков с Муловским. И кто знает, может, именно там лежат истоки успешной деятельности адмирала Ушакова на Средиземном море в 1798–1800 годы, может, именно там Муловский окончательно поверил в свои силы, в то, что способен возглавить кругосветную экспедицию.

На острове Менорка лейтенант Муловский по приказанию из Петербурга передаёт командование фрегатом своему старшему офицеру, а сам принимает под начало гружённый товарами английский транспорт, на котором и прибывает в Кронштадт. Ещё не успели разгрузить английское судно, а Григорий Муловский уже поднимает паруса на фрегате «Святой Марк» и отправляется в новое плавание.

Обветренный и возмужавший, он вернулся в Петербург, когда Финский залив уже покрылся первой коркой льда. Муловский стал готовить свой фрегат к новой кампании. Между тем Анна Александровна устроила мужу форменный скандал.

— Ты что делаешь? — ругалась она. — Пусть мальчик хоть годочек побудет дома, не век же ему по чужим краям маяться!

В расстройстве сильном граф Иван Григорьевич бумагу соответствующую и подмахнул. Когда же Гриша заехал к ним на побывку, отвёл его вице-президент в сторону, взял под локоток и признался:

— Грех я, Гришенька, взял на душу, уступил Анне Александровне. Отныне ты не капитан фрегатский, но капитан коттерный!

— За что же немилость такая, ведь не штрафился я по службе нигде, а коттер, ныне вами мне под начало предназначенный, в сравнении с фрегатом моим — что дворняжка рядом с борзой!

— Не в пропорциях дело, Гришенька, — похлопал его по плечу Чернышёв. — Коттер сей не простой, а придворный. Отдохнёшь на нём годика два, знакомства новые заведёшь, глядишь, и невесту себе там подыщешь!

Поглядев на своего любимца и увидев, что речь его действия не возымела, граф, чтобы как-то утешить опечаленного лейтенанта, спросил:

— Ну а какая твоя самая заветная мечта будет?

— Мечта моя поистине несбыточна! — вздохнул Муловский.

— И всё же?

— Мечтаю принять участие в кругосветном путеплавании российском!

— Ну и ну! — почесал затылок вице-президент Адмиралтейств-коллегии.

На том разговор и закончился.

Всю кампанию 1777 года Григорий Муловский провёл в плаваниях между Красной Горкой и Петергофом. Возил туда-сюда особ высоких. Особы пили да гуляли, а капитан следил, чтобы они по делу пьяному за борт не попадали да в целости-сохранности на берег доставлены были.

Друзьям своим он за стаканом вина признавался не единожды:

— Такого понасмотрелся, что во всю жизнь не отплюёшься! Куда угодно и кем угодно пойду, но на будущий год коттер в море выводить не стану!

Примерно в то же время товарищ Муловского по Средиземноморскому отряду капитан 2-го ранга Фёдор Ушаков, назначенный Чернышёвым капитаном придворной яхты, презрел карьеру и упросил перевести его на юг в неведомый тогда никому Херсон, где закладывались первые линейные корабли будущего Черноморского флота. Так поступали люди, искренне преданные своему делу и готовые пожертвовать всем ради пользы Отечества…

Слово своё Григорий Муловский сдержал и на будущий год буквально сбежал в Архангельск на новостроящийся корабль «Слава России». Должность там ему досталась хлопотливая — старшего офицера. Забот по приёмке нового корабля было много, однако Муловский справился с ними. К весне 1778 года на корабле подняли трёхцветный вымпел и, распустив паруса, отправились в плавание вокруг Скандинавии. Удачно проскочив все моря и проливы, «Слава России» в июле бросила якоря на Кронштадтском рейде.

Корабль поспел как нельзя кстати. Балтийский флот в это время спешно готовил сразу несколько эскадр для походов на океанские просторы. Дело в том, что в ходе англо-французской войны испанские и британские военные корабли чинили разбой по отношению к торговым судам нейтральных государств. Стараясь причинить своему противнику как можно больший вред, англичане хватали все суда подряд, в том числе и русские. Возмущённая таким поведением Лондона, Екатерина II объявила о создании новой международной системы вооружённого нейтралитета, к которому тут же присоединились почти все государства Европы. Для защиты европейской и своей собственной морской торговли и посылались в море боевые эскадры России: в Средиземное море корабли повёл контр-адмирал Борисов, в Северное — контр-адмирал Хметевский, в Атлантику — контр-адмирал Полибин.

Мог ли усидеть в такое горячее время на берегу Муловский? На фрегате «Михаил» он ушёл в плавание в составе эскадры Хметевского. В штормовом Северном море под началом опытного адмирала мужал молодой офицер. Крейсирование эскадры Хметевского было не из лёгких. Путь её лежал в Ледовитый океан к острову Кильдюин (Кильдин)…

С возвращением эскадры в Кронштадт Муловский выложил перед Чернышёвым свой прожект кругосветного вояжа.

— Это уже пятый! — сказал. — Но те вышли неказистыми, а этот, по моему разумению, достоин внимания вашего сиятельства!

Чернышёв прожект взял, автору же заявил так:

— За сей документ тебе спасибо, а сейчас пока готовься в вояж сухопутный. Вот тебе пакет секретный. Его надлежит доставить в целости и сохранности нашему посланнику в Ливорно.

Необычное и опасное задание Муловский исполнил блестяще. Едва вернулся — новое назначение, на этот раз флаг-капитаном эскадры контр-адмирала Сухотина, уходящей в Средиземное море. Снова трудности похода, шторма. Но, как и раньше, немногими свободными вечерами в тесной каютке линейного корабля «Святой Пантелеймон» он высчитывал маршруты своей кругосветной экспедиции, мечтал об открытиях и приключениях…

Через год капитан-лейтенант Муловский возвращается в Кронштадт, получает под команду новый линейный корабль «Давид Сасунский» и сразу же уходит на нём в Средиземное море, на этот раз в составе эскадры контр-адмирала Чичагова. Учитывая опыт и находчивость Муловского, ему поручили продажу в Неаполе партии русского железа. И здесь молодой капитан оказался на высоте. Проявив изрядную предприимчивость и смётку, он удачно продал весь товар.

В январе 1784 года Григорий Иванович Муловский был произведён из капитанов 2-го ранга в капитаны 1-го ранга. Этим же указом был произведён в капитаны 1-го ранга и командир черноморского линейного корабля «Святой Павел» Фёдор Фёдорович Ушаков. Судьбы этих замечательных людей снова пересеклись, к сожалению, теперь в последний раз…

Вновь в России Григорий Иванович оказался только через два года.

— Тебе, Гришенька, и о женитьбе подумать всерьёз надо! — заявила ему в первый же день по возвращении графиня Анна Александровна. — У меня уже и невеста на примете есть. Лицом хороша, из семьи приличной!

— Чтобы жениться, надо время иметь немалое, — виновато улыбнулся капитан 1-го ранга. — А у меня оного и нет вовсе, да к тому же не совершено ещё мною главное дело всей моей жизни.

— Что ж это за дело такое важное, что, не сделав оного, под венец идти нельзя?! — разволновалась графиня не на шутку.

— В плавание он всё кругосветное собирается, почитай, уже лет пять! — разъяснил ей тайну своего любимца подошедший Чернышёв.

— О господи, — перекрестилась графиня. — Мало, что ли, ты, Гришенька, по морям плаваешь, так тебе ещё вслед за англицким капитаном Куком хочется! Так ведь съели дикие Кука этого! Неужто и ты хочешь себе судьбы такой?!

Графиню как мог успокоил супругу:

— Слава богу, Аня, что пока государыня сей вояж делать не предполагает! Хотя наш Гришенька меня сим путеплаванием Куковым уже доконал вконец!

По прибытии в Кронштадт принял Григорий Иванович под команду корабль «Иоанн Златоуст», а вскоре другой, «Иоанн Богослов», на котором ходил в поход по Балтике под флагом вице-адмирала Круза.

ВО ГЛАВЕ КРУГОСВЕТНОЙ ЭКСПЕДИЦИИ

А в это время на орбитах большой политики происходили события весьма важные. Острое соперничество морских держав за обладание колониями обратило к 1786 году их внимание на русские владения на Дальнем Востоке. Оценив сложившуюся обстановку, вице-президент Иностранной коллегии Александр Безбородко и русский посол в Англии Александр Воронцов принялись настойчиво убеждать Екатерину II в необходимости послать для охраны русских поселений на дальневосточном побережье от вероятных нападений сильный отряд боевых кораблей. Попутно граф Безбородко и граф Воронцов предложили императрице воспользоваться возможностью установить торговые связи с Японией и Китаем, а также доставить ряд грузов в тихоокеанские порты. Задача была куда как сложна: ведь ещё ни один русский корабль не плавал так далеко и долго!

— Да ведь это будет вокругсветное путеплавание?! — изумилась императрица, когда Безбородко с Чернышёвым сообщили ей о своих намерениях. — Готовы ли мы к столь многотрудному предприятию?

— Готовы, ваше величество! — ответил ей вице-президент Адмиралтейств-коллегии. — К тому же генерал-майор Соймонов долгое время доносит о нарушении наших вод восточных судами иноземными. Так с какой стати нам, россиянам, терпеть позор такой? Пора б уже и отпор дать достойный!

— А готовы ли мы оказать нашим мореходцам помощь дипломатическую? — повернулась Екатерина к Безбородко.

— Готовы, матушка! — отвечал вице-президент коллегии иностранной.

Императрица ненадолго задумалась.

— Хорошо! Александр Васильевич! — сказала она чуть погодя. — Пишите указ! Может, и вправду пора флоту нашему выходить на просторы вокругсветных дорог!

Двадцать второго декабря 1786 года секретный указ был готов. Он гласил: «Секретный указ нашей Адмиралтейской коллегии. Прилагая при сём копию указа, нашей Коллегии иностранных дел данного по случаю покушения со стороны английских торговых промышленников на производство торгу и промыслов звериных и на восточном море о сохранении права нашего на земли, российскими мореплавателями открытые, повелением нашей Адмиралтейской коллегии отправить из Балтийского моря два судна, вооружённые по примеру употреблённых капитаном Куком и другими мореплавателями для подобных открытий, и две вооружённые же шлюпки морские или другие суда по лучшему её усмотрению, назначаем объехать мыс Доброй Надежды, а оттуда, продолжая путь через Сондский пролив и оставя Японию в левой стороне, идти на Камчатку…»

Сразу же встал вопрос о начальнике кругосветной экспедиции. Достойных кандидатур было много: от известного полярного исследователя контр-адмирала Чичагова до молодых энергичных капитанов. Члены коллегии сошлись в одном — чтобы был глава экспедиции достаточно молод, всесторонне образован, имел хороший опыт командования судами в дальних походах и, самое главное, чтобы он всей душой и сердцем своим желал участвовать в сём многотрудном плавании. Решали долго, но когда граф Иван Чернышёв выложил перед заседающими все скопившиеся у него кругосветные прожекты Муловского, решение членов Адмиралтейств-коллегии было единодушным — начальником экспедиции должен быть назначен капитан 1-го ранга Григорий Иванович Муловский.

Руководителю первой русской кругосветной экспедиции шёл тогда всего лишь тридцать первый год, за плечами были многие годы плаваний. В его послужном списке факт назначения на эту многотрудную и почётную должность записан так: «Избранием (именно избранием, а не назначением. — В.Ш.) начальником первого кругосветного плавания Муловский обязан своей деятельной службе, доставившей ему репутацию лучшего морского офицера, и своему разностороннему образованию. Между прочим, он знал языки французский, немецкий, английский и итальянский».

Сам Муловский тем временем находился в Архангельске, готовя к переходу на Балтику только что построенный линейный корабль. Вскоре после решения коллегии его срочно отозвали в столицу. Надо ли говорить, как обрадовался капитан. В Санкт-Петербург как на крыльях летел! А там сразу за дела! Дел-то хватало…

Вначале хотели было снаряжать в экспедицию фрегат «Африка», но затем оставили эту затею. Фрегат находился в строю уже более двадцати лет, ещё в Чесменском сражении участвовал, пришёл в ветхость. По настоянию Муловского было решено отбирать в экспедицию суда надёжные, а размерениями почти такие же, как у английского капитана Кука. Всего в экспедицию было определено пять судов: два побольше — «Холмогоры» и «Соловки», два поменьше — «Сокол» и «Турухтан» — да транспортное судно «Смелый» для отвоза в Охотский порт крепостной артиллерии и других нужных вещей.

В указе о задачах экспедиции Муловского значилось: «…Объявить официально о наших открытиях у северо-западных берегов Америки и тем утвердить право на обладание открытых земель… Но как таковое объявление без существенного подкрепления едва ли достаточным будет, а может ещё некоторым образом подвергнуть и достоинство двора, то завести на том море несколько военно-морских судов, которые б могли на самом деле выполнить запрещение…»

Тогда же определили маршрут плавания: через Атлантику, мимо мыса Доброй Надежды, Индийским океаном и вдоль китайского побережья к восточной оконечности России. По ходу плавания было предписано «обойти и описать все малые и большие острова… причислить формально ко владению Российского государства, поставя или укрепя гербы и зарыв медали в пристойном месте».

Капитаном «Соловков» был назначен капитан 2-го ранга Алексей Михайлович Киреевский — опытный, волевой офицер, участник Первой Архипелагской экспедиции. Капитаном «Сокола» — капитан-лейтенант Ефим Карлович фон Сиверс, плававший ранее в Ост-Индию на английском судне. Неоднократно совершали дальние плавания капитаны «Турухтана» и «Смелого» капитан-лейтенанты князь Трубецкой и Сарычев. Командование «Холмогорами» взял на себя сам начальник экспедиции.

Остальных офицеров подбирал уже Муловский. При этом особое внимание он обращал на опыт дальних плаваний, теоретическую подготовку и особенно — на умение вести опись побережий и островов.

Третьего февраля 1787 года Муловский представил в Адмиралтейств-коллегию список штаб- и обер-офицеров, изъявивших желание отправиться в дальний вояж. В него вошли, не считая офицеров «Смелого», четыре штаб-офицера, двенадцать лейтенантов, десять мичманов и один «морской артиллерии констапель».

По такому же принципу вёлся и отбор нижних чинов. Подавляющее большинство их являлось участниками средиземноморских походов. Общее число участников экспедиции составило 545 человек.

Суда экспедиции усиленно готовились к плаванию. Днища обшивали медью, меняли рангоут и такелаж, укрепляли корпус. Отправиться в плавание предполагалось осенью 1787 года. В декабре планировался выход судов экспедиции из Англии. Далее намечалось проследовать к мысу Доброй Надежды, пополнить запасы и взять курс к дальневосточным берегам. На подходах к ним транспортное судно «Смелый» должно было отделиться от отряда и самостоятельно следовать в Петропавловск-Камчатский с орудиями для крепостной артиллерии.

Специальным указом Екатерины II предусматривалось поощрение начальника экспедиции. «…Когда пройдёт он Канарские острова, — говорилось в указе, — да объявит себе чин бригадира; достигши мыса Доброй Надежды, возложить ему на себя орден Святого Владимира 3-го класса; когда дойдёт до Японии, то и получит уже чин генерал-майора». На монетном дворе спешно изготовлялись «потребные гербы для ознаменования открытия островов…»

Особое внимание было уделено подготовке к научной работе. Известный российский естествоиспытатель и путешественник Пётр Паллас разработал при участии Муловского инструкцию по предстоящим наблюдениям. Для научной цели решено было пригласить участника третьей экспедиции капитана Кука профессора Георга Форстера, проживавшего тогда в Вильно.

Для переговоров с Форстером выехал сам Муловский. Переговоры имели успех. Знаменитый профессор не только согласился отправиться в кругосветное плавание как натуралист, но и вызвался добровольно возложить на себя обязанности ботаника и историографа экспедиции. Единственно, что смущало профессора, так это финансовый вопрос.

— Но ведь коллегией решено вам, как человеку учёному и достойному, а также опытом изведанному, положить жалованье в три тысячи рублей ежегодно. Неужели мало? — удивился капитан Муловский.

— О нет, — замахал руками Форстер. — Это более чем достаточно для такого скромного человека, как я, но дело в том, что пока я не выплачу пять тысяч четыреста рублей учреждённому в Польше воспитательному дому, я не могу покинуть Вильно!

— Откуда же долги такие? — удивился Муловский, наслышанный о скромном образе жизни учёного.

— Занял на переезд жены и перевоз имения в Германию.

— Мы согласны выдать деньги тотчас!

Муловский раскрыл дорожную сумку, достал увесистый кошель и быстро отсчитал червонцы.

— Получите!

Долго ещё сидели над картами и книгами Муловский с Форстером. Поговорить им было о чём!

Тогда же ими было решено поддерживать между собой постоянную связь через посла Штакельберга. Договорились, что Форстер самостоятельно доберётся в Англию, где закупит необходимые инструменты, и будет ждать судов экспедиции. Кроме того, Форстер предложил пригласить в плавание известного астронома Бейли (тоже участника экспедиции Кука), которого он взялся уговорить, а также профессора медицины Соммерса, «не токмо искусного как хирурга, но и анатома животных».

Договорившись с Форстером, Муловский поспешил на перекладных обратно. Дорог был каждый день! Скоро капитан был уже в Кронштадте и опять погрузился в круговерть дел. Легко ли ему приходилось? Наверное, нет. Но с уверенностью можно сказать, что это — самое счастливое время для Муловского. Никогда мечта всей его жизни не была так близка к воплощению, как теперь!

Подготовка экспедиции близилась к завершению. Суда вот-вот должны были поднять вымпела и выйти на внешний рейд. До начала плавания оставались считанные дни, когда пришло известие о начале войны с Турцией. Буквально на следующие сутки последовал указ: «Приготовленную в дальнее путешествие под командою флота капитана Муловского экспедицию по настоящим обстоятельствам повелеваем отменить и как офицеров, матросов и прочих людей, для сей экспедиции назначенных, так суда и разные припасы, для неё заготовленные, обратить в число той части флота нашего, которая, по указу нашему от 20 числа сего месяца, Адмиралтейской коллегии данному, в Средиземное море отправлена быть долженствует».

— Ничего, Гриша, — как мог успокаивал своего воспитанника граф Чернышёв. — Будем живы, после войны непременно экспедицию произведём!

Флагманский корабль Муловского тем временем в срочном порядке переоборудовали в госпитальное судно для Средиземноморской эскадры. «Соловки» и «Турухтан» готовили для перевозки пороха и артиллерийских припасов, а «Сокол» — для доставки в Средиземное море провизии. Русское правительство приняло решение о посылке в Средиземное море эскадры кораблей Балтийского флота под командованием адмирала Грейга, и подготовленные к дальнему плаванию транспорты оказались очень кстати.

Сам же Григорий Муловский был назначен капитаном 74-пушечного линейного корабля «Мстислав», который также готовился к походу в составе эскадры Грейга. Война есть война, и морской офицер всегда должен быть готов к ней. Незадолго до выхода в море Григорий Иванович был помолвлен. Свадьбу решено было справить после возвращения жениха из похода.

КОМАНДИР «МСТИСЛАВА»

И вновь судьба преподнесла Муловскому неожиданность. Когда эскадра уже была готова к отплытию, а передовой отряд 100-пушечных кораблей ожидал главные силы в Копенгагене, пришло известие о нападении Швеции на Россию. Экспедицию в Средиземное море пришлось в срочном порядке отменять, а её кораблями усиливать Балтийский флот, который готовился к жестоким боям с вероломным врагом.

В день официального оглашения манифеста о начале войны со шведами Кронштадтская эскадра под командованием адмирала Грейга снялась с якоря и взяла курс к выходу из Финского залива. Там вот-вот должен был показаться шведский флот, спешащий нанести удар по Санкт-Петербургу…

На военном совете, состоявшемся перед выходом в море, Грейг ставил капитанам задачи на случай баталии с неприятелем. Согласно диспозиции «Мстислав» Муловского занимал место за флагманским кораблём Грейга «Ростислав».

Сражение при Гогланде было жестоким и кровавым, «Мстислав» сражался отчаянно. На нём уже было двадцать восемь убитых и более шестидесяти раненых. Число пробоин давно перевалило за сотню, но Муловский и не думал отступать! Его корабль сражался сразу с несколькими вражескими судами и в трудные моменты прикрывал своего флагмана. Подавая пример подчинённым, Муловский всё время находился там, где было наиболее опасно, и хладнокровно руководил сражением.

Гогландская баталия завершилась полной победой Балтийского флота. Шведы были отброшены от столицы и теперь искали спасения в своих базах. В донесении об итогах сражения адмирал Грейг отмечал: «…Все капитаны оказали всякую храбрость, а именно: Одинцов, Берх, Муловский… сражались от начала до окончания боя…»

Двадцать пятого июля последовал высочайший указ о награждении наиболее отличившихся. Екатерина II писала: «Флота капитанам Муловскому и Денисону в воздаяние храбрости их, всеми свидетельствуемой, пожалованные от меня знаки военного ордена Св. Георгия 4-й степени с грамотами при сём посланы».

Девятого августа 1788 года на Ревельском рейде на борту флагманского корабля Грейга состоялось награждение героев Гогланда.

На зимовку «Мстислав» остался в Ревеле. В долгие зимние вечера на затёртом льдом корабле Муловский занимался подготовкой офицеров к будущей кампании. Особенно приблизил он к себе Ваню Крузенштерна.

С началом русско-шведской войны, когда обнаружился большой некомплект корабельных офицеров, Адмиралтейств-коллегия приняла решение о доукомплектовании их за счёт наиболее подготовленных гардемарин морского корпуса. Им присвоили звание мичмана и отправили по боевым кораблям. Мичман Крузенштерн попал на «Мстислав». Ему, как наиболее отличившемуся в сражении, поручил Муловский доставить на борт «Мстислава» флаг пленённого им при Гогланде неприятельского линейного корабля «София-Магдалина». За храбрость, проявленную в сражении, юный мичман был пожалован по ходатайству капитана корабля в лейтенанты…

Любил лейтенант рассказы своего капитана о замыслах кругосветной экспедиции, часами просиживал за картами и расчётами Муловского. Отныне мечта капитана бригадирского ранга стала и его мечтой.

Едва сошёл лёд, Балтийский флот вышел на поиск неприятеля. Вёл его вице-адмирал Чичагов, сменивший умершего осенью прошлого года Грейга. Необходимо было соединиться с базировавшейся на Копенгаген эскадрой Козлянинова и дать отпор возможным попыткам шведов помешать этому объединению.

В пятидесяти милях от южной оконечности острова Эланд был обнаружен шведский флот. Ударили пушки. Началось последнее сражение Григория Муловского. Судьба отмерила ему немногим более тридцати лет…

По распоряжению Чичагова тело доблестного капитана «Мстислава» было перевезено на госпитальное судно «Холмогоры» и уже на нём отправлено в Ревель. Именно на «Холмогорах» должен был Григорий Иванович Муловский пронести российский флаг через три океана до берегов Камчатки. Судьба распорядилась по-иному. Под приспущенным Андреевским флагом везли «Холмогоры» своего флагмана в последний путь. Сопровождал покойного лейтенант Ваня Крузенштерн…

В журнале текущих событий Адмиралтейств-коллегии отмечено: «…Прибыло на Ревельский рейд судно „Холмогоры“, на коем привезено тело покойного бригадира флота капитана Муловского для учинения погребения и со флота служителей разных чинов 134 человека». Одновременно на прибывшем в Ревель новостроенном архангельском корабле № 9 (ему ещё не было дано имя) капитан-лейтенант Жохов доставил и передал командиру порта контр-адмиралу Фондезину завёрнутый в тряпицу Георгиевский крест 3-й степени, которым был посмертно пожалован бригадир за Эландский бой «для употребления в церемонии, прилично храбро умершему на службе отечеству» Муловскому.

Отпевали Григория Ивановича в морской церкви Святого Симеона Богоприимца, а хоронили там же, на ревельском морском кладбище. На похороны прибыли близкие: чета Чернышёвых, невеста и многочисленные друзья.

ПАМЯТЬ И БЕСПАМЯТЬЕ

Шли годы. В память о Муловском и о его несбывшейся мечте офицеры русского флота назвали его именем мыс на восточном берегу Сахалина, в самой узкой части острова.

Иван Крузенштерн, став опытным морским офицером, в 1799 году представил правительству свои соображения относительно установления прямых морских контактов метрополии с русско-американскими владениями и открытия пути в Ост-Индию. В 1802 году император Александр I утвердил проект и велел приступить к снаряжению кругосветной экспедиции. Непосредственно подготовкой судов руководили адмирал Мордвинов и министр коммерции Румянцев. Двадцать шестого июля 1803 года суда «Надежда» и «Нева» вышли в свой дальний путь из Кронштадта. Курс их лежал мимо мыса Горн, через Тихий океан к Камчатке и Аляске. В августе 1805 года экспедиция, о которой когда-то мечтал капитан Муловский, была блестяще завершена. Первое русское кругосветное плавание состоялось. У всей страны было на устах имя её руководителя и героя — капитана 1-го ранга Крузенштерна. О Муловском, увы, не вспомнил никто.

Крузенштерн уже стал седым адмиралом, создал свой капитальный труд «Атлас южного моря», уже был в числе создателей Российского географического общества… На одном из вечеров, когда чествовали знаменитого адмирала, его товарищ вице-адмирал Рикорд заявил во всеуслышание, обращаясь к Крузенштерну:

— Никогда не забудут русские, что вам обязана была Россия первой мыслию путешествия вокруг света!

Крузенштерн на эти слова в свой адрес промолчал. Бог ему судья! Но не смолчали старые боевые друзья Муловского, помнившие, как всё начиналось. Адмирал Логин Иванович Голенищев-Кутузов опубликовал по этому поводу в «Северной пчеле» обличительную статью. Он писал «Слова сии (вице-адмирала Рикорда. — В.Ш.) сугубо удивили тех, кому известно, что не только имели мысль о путешествии вокруг света, но и для сего приуготовлен был отряд, когда Иван Фёдорович Крузенштерн был кадетом». А затем имя Муловского снова на долгие десятилетия исчезло из памяти потомков. И сегодня его помнят разве что историки.

И всё же имя Григория Муловского не исчезло бесследно. Вспомним же и мы этого удивительного человека, первым из россиян мечтавшего обогнуть земной шар и погибшего на пороге своей мечты.

ПОТОМСТВУ В ПРИМЕР

Ты кончил жизни путь, герой!

Теперь твоя начнётся слава…

А. Байрон

Если вам доведётся побывать в Севастополе, найдите время и поднимитесь на Матросский бульвар. Постойте у памятника, увенчанного античной триерой. Вспомните о том, в честь кого он поставлен. Право, он стоит нашей памяти!

…Матросский бульвар — место, почитаемое в Севастополе особо. Сегодня он почти всегда малолюден. Горожане и гости города предпочитают ему более шумные места. На Матросском же тишина и покой…

Бульвар в иные времена звался иначе — Мичманским или, по-местному, Малым. Он и вправду мал. По существу, это всего лишь одна тенистая аллея на склоне Городского холма. На Матросском бульваре всегда хорошо посидеть одному и не спеша подумать о чём-нибудь несуетном и вечном.

Однако когда-то именно здесь, а не где-нибудь в другом месте, бился пульс местной светской жизни: гремела медь оркестров, завязывались знакомства и начинались романы, рассказывались столичные новости и обсуждались вопросы высокой политики. Здесь было излюбленное место отдыха многих поколений черноморских офицеров. Вспомним хотя бы «Севастопольские рассказы» Льва Толстого: «В осаждённом городе Севастополе, на бульваре, около павильона играла полковая музыка, и толпы военного народа и женщин празднично двигались по дорожкам».

На Мичманском (ныне Матросском) бульваре бывали, наверное, все севастопольские герои. А потому неудивительно, что именно здесь был поставлен первый памятник города, и поставлен одному из первых его героев…

…Усечённую каменную пирамиду венчает древняя медная галера. Ниже её барельефы богини победы Ники и Меркурия… Надпись на камне предельно лаконична и значима: «Потомству в пример!»

Что же совершил офицер, подвиг которого стал примером для потомков? Всё ли мы знаем о жизненном пути этого мужественного человека?

ПОДВИГ, КОТОРЫЙ ПОТРЯС МИР

Русско-турецкая война 1828–1829 годов уже близилась к победоносному концу, когда три русских корабля: 44-пушечный фрегат «Штандарт» (командир капитан-лейтенант П.Я. Сахновский), 20-пушечный бриг «Орфей» (командир капитан-лейтенант Е.И. Колтовский) и 20-пушечный бриг «Меркурий» (командир капитан-лейтенант А.И. Казарский) получили приказ крейсировать у выхода из пролива Босфор. Общее командование отрядом было возложено на капитан-лейтенанта Сахновского. 12 (24) мая 1829 года корабли снялись с якоря и взяли курс к Босфору.

На рассвете 14 (26) мая, в 13 милях от пролива, отряд заметил турецкую эскадру, в числе 14 судов шедшую от берегов Анатолии. Сахновскому очень хотелось поближе разглядеть противника, чтобы определить, с какими силами на этот раз вышел капудан-паша. На фалах «Штандарта» затрепетал сигнал: «Меркурию» — лечь в дрейф. Сахновский оберегал самый тихоходный корабль своего отряда. Сосчитав турецкие вымпелы, «Штандарт» и «Орфей» повернули назад. Неприятельская эскадра устремилась в погоню за русскими кораблями. Увидев возвращающихся разведчиков, Казарский самостоятельно приказал сниматься с дрейфа и поднимать паруса. Очень скоро быстроходный «Штандарт» поравнялся с «Меркурием». На его мачте взвился новый сигнал: «Избрать каждому курс, каким судно имеет преимущественный ход». Казарский избрал NNW, «Штандарт» и «Орфей», взяв курс NW, резко вырвались вперёд и быстро превратились в два пушистых облачка на горизонте. А за кормой «Меркурия», который нёс все возможные паруса, неумолимо вырастал лес мачт турецких кораблей. Ветер был WSW; неприятель шёл строго на север. Лучшие турецкие ходоки — 110-пушечный «Селимие» под флагом капудан-паши и 74-пушечный «Реал-бей» под флагом младшего флагмана — постепенно настигали «Меркурий». Вся остальная турецкая эскадра легла в дрейф, ожидая, когда адмиралы захватят либо утопят строптивый русский бриг. Шансы на спасение у «Меркурия» были ничтожны (184 пушки против 20, даже не принимая во внимание калибры орудий), почти не оставляли надежды на благополучный исход боя, в неизбежности которого уже никто не сомневался.

Около двух часов дня ветер стих, и ход преследующих кораблей уменьшился. Пользуясь этим обстоятельством, Казарский, используя вёсла брига, хотел увеличить расстояние, отделявшее его от противника, но не прошло и получаса, как ветер снова посвежел, и турецкие корабли начали сокращать дистанцию. В исходе третьего часа дня турки открыли огонь из погонных пушек. Превосходство неприятеля было более чем тридцатикратное!

Видя, что уйти от турецких кораблей тихоходному бригу не удастся, командир «Меркурия» собрал офицеров на военный совет.

По давней воинской традиции первым имел привилегию высказать своё мнение младший по чину.

— Нам не уйти от неприятеля, — сказал поручик Корпуса флотских штурманов И.П. Прокофьев. — Будем драться. Русский бриг не должен достаться врагу. Последний из оставшихся в живых взорвёт его.

Все единодушно высказались за бой. Криками «ура» встретили решение о бое и матросы. Перед крюйт-камерой Казарский положил заряженный пистолет. Последний оставшийся в живых член команды должен был взорвать судно во избежание захвата неприятелем.

Сражение началось. Искусно маневрируя, Казарский постоянно уводил «Меркурий» от турецких бортовых залпов, укрывался в пороховом дыму…

— Мы должны лишить неприятеля хода! Посему целить всем в такелаж! — командовал он артиллеристам.

И те не подвели своего командира. Вскоре комендор Иван Лысенко метким выстрелом перебил на «Селимие» удерживающие снизу бушприт ватерштаги. Лишённые опоры, зашатались мачты, вызывая крики ужаса у турок. Чтобы они не рухнули, на «Селимие» убрали паруса и легли в дрейф, устраняя повреждения.

Теперь против «Меркурия» оставался один 74-пушечный «Реал-Бей». Сражение продолжалось с неменьшим ожесточением более трёх часов. Сам командир был ранен в голову, но продолжал руководить боем. Видя, как редеют ряды матросов и офицеров «Меркурия», Казарский решился на отчаянную атаку. Артиллеристам он приказал целиться самостоятельно и стрелять поодиночке, а не залпом. Маленький бриг отважно приближался к огромному кораблю. Думая, что русские решили взорвать себя вместе с «Реал-Беем», турки один за другим прыгали в воду. Но Казарский поступил иначе: сблизившись вплотную с неприятельским линейным кораблём, перебил сразу несколько его рей. Те рухнули, и «Реал-Бей» беспомощно закачался на волнах. Дав по турецкому кораблю последний залп, «Меркурий» продолжил свой путь.

Поскольку артиллерийская канонада, доносившаяся с юга, смолкла, «Штандарт» и «Орфей», посчитав «Меркурий» погибшим, приспустили, в знак траура по нему, свои флаги.

Пока израненный бриг приближался к Сизополю, где базировались основные силы Черноморского флота, контуженный, с перевязанной головой А.И. Казарский подсчитывал потери: четверо убитых, шесть раненых, 22 пробоины в корпусе, 133 — в парусах, 16 повреждений в рангоуте, 148 — в такелаже, разбиты все гребные суда.

На следующий день, 15 мая, «Меркурий» присоединился к флоту, который, извещённый «Штандартом», в 14 часов 30 минут вышел в море в полном составе.

Когда на горизонте появились русские корабли, Казарский разрядил лежавший у крюйт-камеры пистолет в воздух. Вскоре, израненный, но не побеждённый, бриг входил в Севастопольскую бухту.

Вот как описывает сражение в докладе на имя Николая I командующий Черноморским флотом адмирал А.С. Грейг:

«Когда по случаю замечательного приближения к нему неприятеля, за крейсерами нашими в погоню устремившегося, командиром фрегата „Штандарт“ приказано было каждому судну взять такой курс, при коем оное имеет наилучший ход, тогда бриг „Меркурий“ привёл в галфвинд на румб NNW, имея у себя флот турецкий к SSO, и поставил все паруса; однако сия перемена курса не могла отдалить его от преследующих, и лучшие ходоки неприятельского флота, два корабля, один 110-пушечный под флагом капудан-паши, а другой 74-пушечный под адмиральским флагом, настигали бриг чувствительно и в ходе 2-го часа пополудни находились от него на полтора пушечных выстрела, а как в это время стихающий ветер ещё более уменьшал ход, то капитан-лейтенант Казарский в надежде удалиться обратился к действию вёслами, но и сия утешительная надежда недолго продолжалась, ибо в половине 3-го часа ветер опять посвежел, и корабли начали приближаться, открыв огонь из погонных своих орудий. Видя совершенную невозможность избежать столь неравного сражения, капитан-лейтенант Казарский, собрав всех офицеров своих, составил военный консилиум, на котором корпуса штурманов поручик Прокофьев первый предложил взорвать бриг на воздух, и вследствие того положено единогласно: защищаться до последней крайности, и наконец, если будет сбит рангоут или откроется в судне течь, до невозможности откачивать оную, тогда свалиться с каким-либо неприятельским кораблём, и из офицеров кто останется ещё в живых, должен зажечь крюйт-камеру, для чего был положен на шпиль заряженный пистолет.

После сего командир брига долгом поставил напомнить нижним чинам об обязанностях их к Государю и Отечеству и, к удовольствию, нашёл в людях решимость драться до последней капли крови. Успокоенный таковыми чувствами экипажа, капитан-лейтенант Казарский прекратил действие вёслами и, приказав отрубить ял, за кормою висевший, открыл огонь из ретирадных пушек. Вскоре за тем 110-пушечный корабль начал спускаться, чтобы занять правую сторону, а может быть, сделать залп вдоль брига, но сей последний избежал столь пагубного действия, взяв направление к N; таким образом, ещё около получаса он терпел только от одних погонных пушек; но после того был поставлен между двумя кораблями, из коих каждым сделано по бригу два залпа, и с корабля капудан-паши закричали: „Сдавайся и убирай паруса!“ На сие ответствовало с брига огнём всей артиллерии и ружей при громком „ура“, и оба корабля, сдавшись несколько за корму брига, продолжали до 4 1/2 часов непрерывную пальбу ядрами, книпелями, картечью и брандскугелями, из коих один горящий завязнул между гаспицами, произвёл пожар, но, к счастью, оный вскоре был потушен.

Во всё время сражения бриг упорно отпаливался, уклоняясь по возможности, дабы избегать продольных выстрелов. Между тем, действуя по 110-пушечному кораблю правым бортом, перебил у него ватерштаги и повредил гротовый рангоут, от чего корабль сей, закрепив трюмсели, бом-брамсель и брамсель, привёл к ветру, на левую сторону и, сделав залп со всего борта, лёг в дрейф. Другой корабль ещё продолжал действовать, переменяя галсы под кормою брига, и бил его ужасно продольными выстрелами, коих никаким движением избежать было невозможно, но и сие отчаянное положение не могло ослабить твёрдой решимости храброго Казарского и неустрашимой его команды; они продолжали действовать артиллериею, и, наконец, счастливыми выстрелами удалось им повредить на неприятельском корабле грот-руслень, перебить фор-брам-рей и левый нок фор-марса-рея, падение коего увлекло за собою лисели, на той стороне поставленные, тогда и сей корабль в 5 1/2 часов привёл в бейдевинд.

Во время сего ужасного и столь неравного боя, продолжавшегося около 3 часов в виду турецкого флота, состоявшего из 6 линейных кораблей (в том числе и двух атаковавших бриг (двух фрегатов, двух корветов, одного брига и трёх одномачтовых судов), с нашей стороны убито рядовых 4 человека, ранено 6, пробоин в корпусе судна с подводными 22, в рангоуте 16, в парусах 133, перебитого такелажа 148 штук, разбиты гребные суда и карронада.

В заключение капитан-лейтенант Казарский доносит, что он не находит ни слов, ни возможности к описанию жара сражения, им выдержанного, а ещё менее той отличной храбрости, усердия и точности в исполнении своих обязанностей, какие оказаны всеми вообще офицерами и нижними чинами, на бриге находящимися, и что сему токмо достойному удивления духу всего экипажа, при помощи Божией, приписать должно спасение флага и судна Вашего Императорского Величества.

Итак, 18-пушечный российский бриг в продолжение 3 часов сражался с достигшими его двумя огромными кораблями турецкого флота, под личною командою главных адмиралов состоящими, и сих превосходных сопротивников своих заставил удалиться.

Столь необыкновенное происшествие, доказывающее в чрезвычайной степени храбрость и твёрдость духа командира судна и всех чинов оного, обрёкших себя на смерть для спасения чести флага, ими носимого, превышает всякую обыкновенную меру награды, какую я могу назначить сим людям, и токмо благость и неограниченные щедроты Вашего Императорского Величества в состоянии вознаградить столь достойный удивления подвиг, который, подвергая всеподданнейше на благоусмотрение Ваше, Всемилостивейший Государь, подношу для себя табель о числе людей, на бриге состоящих, и список офицерам онаго».

ОТЗВУКИ ПОБЕДЫ

В донесении на имя командующего Черноморским флотом адмирала А.С. Грейга командир «Меркурия» писал: «Имея честь донести вашему превосходительству о деяниях вверенного мне брига, я не имею ни слов, ни возможности описать жара сражения… А ещё менее выразить отличную храбрость и усердие офицеров и команды, коих мужеством и расторопностью спасён российский флаг и бриг от неизбежной гибели…» И хотя своё донесение Казарский составил с присущей ему скромностью, известие о небывалой победе маленького, почти безоружного брига над двумя сильнейшими турецкими кораблями облетело всю Россию. Страна ликовала! В те дни газета «Одесский вестник» писала: «Подвиг сей таков, что не находится другого ему подобного в истории мореплавания; он столь удивителен, что едва можно оному поверить. Мужество, неустрашимость и самоотвержение, оказанные при сём командиром и экипажем „Меркурия“, славнее тысячи побед обыкновенных».

Факт своего бесславного поражения признали и сами турки. Один из турецких офицеров, участников боя, писал: «…В три часа пополудни удалось нам настичь один из бригов. Корабль капудан-паши и наш вступили с ним в жаркое сражение, и дело неслыханное и неимоверное — мы не могли принудить его сдаться. Он сражался, отступая и маневрируя, со всем военным искусством, так, что мы, стыдно признаться, прекратили сражение, между тем как он, торжествуя, продолжал свой путь… Если древние и новые летописи являют нам опыты храбрости, то сей последний затмит все прочие, и свидетельство о нём заслуживает быть начертанным золотыми буквами в храме славы. Капитан сей был Казарский, а имя брига — „Меркурий“».

Победа «Меркурия» была настолько фантастична, что некоторые знатоки военно-морского искусства отказывались в это верить. Английский историк Ф. Джейн, узнав о происшедшем сражении, заявил во всеуслышание: «Совершенно невозможно допустить, чтобы такое маленькое судно, как „Меркурий“, вывело из строя два линейных корабля».

— У страха глаза велики! — рассуждали завистники и недоброжелатели. — Казарскому корабли линейные просто померещились. Если там у турок что-то и было, то в лучшем случае каких-нибудь два фрегата!

Но факт блестящей победы официально подтвердила турецкая сторона, и завистники приумолкли. Имя Казарского было на устах у всей России. Ещё вчера скромный морской офицер, не окончивший даже Морского корпуса, он в один день стал национальным героем. Подвиг «Меркурия» вдохновлял художников и поэтов. Лучшие баталисты страны Айвазовский и Чернецов описывали это событие масляными красками на многометровых холстяных полотнах. Известный поэт-партизан, герой Отечественной войны 1812 года Денис Давыдов посвятил ему возвышенные строки:

Мужайся! — Казарский, живой Леонид,

Ждёт друга на новый пир славы…

Не отставала от России и Европа. Французский сочинитель Сен-Томе откликнулся на победу брига одой «Меркурий».

Многим позднее, когда Казарского уже не было в живых, бывший начальник штаба Черноморского флота вице-адмирал В.И. Мелихов в статье в «Морском сборнике» за 1850 год «Описание действий Черноморского флота в продолжение войны с Турцией в 1828 и 1829 годах» написал: «Действия брига „Меркурий“ представляют пример отваги, которому подобный едва ли сыщется в летописях морских держав. Мы считаем излишним распространяться о подвиге Казарского, вполне и совершенно оценённом Государем Императором, как то можно видеть из Высочайшего повеления и указов, изложенных в главе 23 и 26 нашего повествования; мы считаем нужным заметить только одно обстоятельство, что нашлись люди, которые сомневались, чтобы действия брига происходили точно так, как они описаны в рапорте Казарского. Но мы и весь флот, видавший бриг через несколько часов после сражения, можем засвидетельствовать, что в донесении командира брига не было никакого преувеличения; знавшие хорошо покойного Казарского поручаются, что по своей скромности он скорее был способен умолчать о своих действиях, нежели преувеличивать их. Он вполне достоин памятника, воздвигнутого ему в Севастополе его сослуживцами, с соизволения Государя Императора».

А матросы Черноморского флота вечерами на баке уже распевали сочинённую ими незатейливую, но искреннюю песню о подвиге брига:

Наш красавец бриг «Меркурий» флот турецкий отразил,

И могучей своей грудью Чёрно море переплыл.

Все готовы были дружно флаг родной наш отстоять,

И Казарского-героя все приказы исполнять.

В море, встретившись с врагами, наш «Меркурий» не бежал —

Пред турецкими судами, как орёл, наш бриг летал.

По волнам морским носился, словно сокол в небесах,

Чёрно море переходит на всех полных парусах.

Ах, меркурьевские братья, как мы счастливо пришли,

И меркурьевское знамя в Севастополь принесли.

Мы тебя, рыцарь «Меркурий», будем вечно вспоминать.

В наших песнях и повсюду всегда будем вспоминать!

Подвиг брига «Меркурий» уже стал легендой, а его командир народным героем.

Помимо особой памятной медали в честь этого достославного события, все участники боя были удостоены Георгиевских крестов, а офицеры брига получили право внести в свой фамильный герб пистолет, который Казарский положил перед боем у крюйт-камеры. Сам бриг был впервые в русском военно-морском флоте награждён Георгиевским кормовым флагом и вымпелом. Этим же указом приказывалось всегда иметь в составе Черноморского флота бриг, построенный по чертежам легендарного «Меркурия».

В журнале канцелярии начальника Морского штаба имеется знаменательная запись от 18 мая 1829 года. В разделе «доклады на высочайшее имя» значится: «О том, что когда бриг „Меркурий“, крейсировавший у Константинопольского пролива, был настигнут и окружён двумя турецкими кораблями, то командир онаго, капитан-лейтенант Казарский, ввиду невозможности избежать неравный бой, составил военный консилиум, на котором корпуса штурманов поручик Прокофьев первый предложил бриг взорвать на воздух, вследствие чего решено было: защищаться до последней степени и потом, свалившись с одним из неприятельских кораблей, зажечь оставшемуся в живых офицеру крюйт-камеру, для чего и был положен на шпиль заряженный пистолет. Но после трёхчасового боя в виду всего турецкого флота бригу удалось нанести столь сильные повреждения обоим турецким кораблям, что они должны были удалиться». В следующем разделе «высочайшие резолюции» имеется и собственноручная запись императора Николая: «Капитан-лейтенанта Казарского произвести в капитаны 2-го ранга, дать Георгия 4-го класса, назначить в флигель-адъютанты с оставлением в прежней должности и в герб прибавить пистолет. Всех офицеров в следующие чины и у кого нет Владимира с бантом, то таковой дать. Штурманскому офицеру, сверх чину, дать Георгия 4-го класса. Всем нижним чинам знаки отличия военного ордена и всем офицерам и нижним чинам двойное жалование в пожизненный пенсион. На бриг „Меркурий“ — Георгиевский флаг. Повелеваю при приходе брига в ветхость заменить его другим, новым, продолжая сие до времён позднейших, дабы память знаменитых заслуг команды брига „Меркурий“ и его имя во флоте никогда не исчезали, и, переходя из рода в род, на вечные времена служили ПРИМЕРОМ ПОТОМСТВУ».

КТО ОН, ЭТОТ ХРАБРЕЦ КАЗАРСКИЙ?

Для того чтобы немного ознакомиться с биографией командира «Меркурия», отметим, что его дед Кузьма Иванович Казарский служил на Черноморском флоте в екатерининское время в лейтенантском чине и сражался против турок вместе со знаменитым голландцем Кинсбергеном.

Александр Иванович Казарский родился 16 июня 1797 года на белорусской земле в местечке Дубровно Витебской губернии в семье отставного губернского секретаря, управляющего имением князя Любомирского. Отец Саши — Иван Кузьмич Казарский, мать Татьяна Гавриловна. В семье Казарских было пятеро детей: Прасковья, Екатерина, Матрёна, Александр и Иван.

Обучение грамоте Саша получил в церковно-приходской школе. Священник Дубровненского православного прихода обучал Сашу Казарского грамоте, а молодой ксёндз преподавал ему основы математики, латыни и французского языка.

В 1808 году к Казарскому приехал двоюродный брат Ивана Кузьмича и крёстный Саши Василий Семёнович, надворный советник, только что назначенный на должность в обер-интендантстве Черноморского флота Он предложил отвезти Александра Казарского в приморский город Николаев и определить его в Черноморское штурманское училище.

На прощание Иван Кузьмич сказал сыну: «Честное имя, Саша, — это единственное, что оставлю тебе в наследство». Первый биограф А.И. Казарского капитан-лейтенант Иван Николаевич Сущев, побывавший в Дубровно в 40-х годах XIX века, со слов очевидцев записал подробности этой сцены, в частности, признание И.К. Казарского, что честное имя — единственное достояние, которое он оставляет в наследство сыну. Помимо этого в завещании отца фигурировало ещё старое охотничье ружьё. Много лет спустя, заполняя очередной «формулярный список о службе и достоинствах», флигель-адъютант и кавалер гвардейского экипажа капитан 1-го ранга А.И. Казарский в графе «имеет ли за собою, за родителями или, когда женат, за женою недвижимое имение», напишет: «Не имею».

Занятия, проводимые в училище преподавателями Латышевым, Ждановым, Дружининым — людьми бывалыми и неравнодушными, сопровождались захватывающими историями, приоткрывали юношам страницы славного боевого пути русского флота.

На уроках Луки Андреевича Латышева, который в молодости под началом Ф.Ф. Ушакова участвовал во взятии Корфу, на грифельной доске возникали схемы морских сражений при Корфу, Керчи, Тендре. Истинным кумиром, эталоном доблести и служения долгу с тех пор и до конца жизни стал для него адмирал Сенявин. Всё это разжигало воображение, подогревало честолюбие, вызывало в сердце Казарского жажду подвига.

30 августа 1813 года волонтёр Александр Казарский был записан в Черноморский флот гардемарином. А ещё через год в одном из греческих кабачков приятели отмечали производство в первый офицерский чин: Казарский стал мичманом. В кают-компании бригантин «Десна» и «Клеопатра», на которых Казарский плавал после окончания училища, хорошо помнят весёлого, стройного и красивого мичмана. Надеясь найти живое дело в пограничной службе, Казарский подал рапорт о переводе его на Дунайскую флотилию и был назначен в Измаил командиром отряда мелких гребных судов.

Перед отбытием в Измаил Александр Казарский исхлопотал краткосрочный отпуск: посетил родительский дом в Дубровно. Родительский дом встретил его заколоченными ставнями. Он был разграблен и пуст. Знакомый староста показал Александру могилы отца и младшей сестры. Гибель её была ужасна. В 1812 году Дубровно занял отряд французской армии. Солдатня грабила лавки купцов и дома обывателей. Не обошла стороной волна погромов и дом Казарских. Преследуемая насильниками, Матрёна бросилась с обрыва в Днепр. Старшая сестра, Прасковья, давно жила с мужем на Орловщине. Екатерина обвенчалась с каким-то проходимцем в чине пехотного поручика. После свадьбы вдруг выяснилось, что он уже женат. От стыда и горя Екатерина постриглась в монахини. Мать Александра Татьяна Гавриловна уехала на родину, в Малороссию. Отныне и до конца жизни пробным камнем всех его поступков станет «любовь к родному пепелищу, любовь к отеческим гробам». Забегая вперёд, скажем, что за оставшиеся 18 лет жизни Казарский так и не завёл собственного дома. Его пристанищем были каюты кораблей да казённые квартиры.

Служба в Дунайской флотилии продлилась пять лет. Здесь он получил чин лейтенанта в 1819 году. В этом же году Казарского назначили на фрегат «Евстафий», который прибыл в Севастополь, где начались долгие годы службы на кораблях Черноморского флота. Случилось то, о чём и не смел мечтать: отныне он будет служить под началом Ивана Семёновича Скаловского — кумира его юности, лучшего офицера Черноморской эскадры.

На «Евстафии» Казарский прошёл хорошую командирскую школу. После «Евстафия» Казарский плавал на шхуне «Севастополь», транспортах «Ингул» и «Соперник», командовал катером «Сокол», служил на бриге «Меркурий», на линейном корабле и снова на бриге «Меркурий».

А теперь заглянем в «Общий морской список», содержащий основные служебные данные на всех офицеров российского флота. В отношении А.И. Казарского там сказано следующее:

«1811 г. Поступил на службу в Черноморский флот волонтёром. Принят в штурманский класс Николаевского училища на собственный кошт.

1813 г. Пожалован в гардемарины.

1814 г. Произведён в мичманы.

1816–1819 гг. Командуя военными лодками в составе дунайской флотилии, плавал между Измаилом и Килией.

1819 г. Произведён в лейтенанты.

1822 г. На транспорте „Ингул“ плавал между Севастополем и Глубокой пристанью.

1823 и 1824 гг. На корабле „Император Франц“ крейсировал в Чёрном море.

1826 г. Командуя транспортом „Соперник“, плавал у крымских берегов.

1827 г. Командуя тем же бригом, доставил из Одессы и Очакова мостовые понтоны к Килийским гирлам Дуная.

1828 г. Бриг „Соперник“ ставший на военное время транспортом, под командованием Казарского участвовал в доставке войск 3-й бригады и вооружения. По приказу адмирала Грейга на „Сопернике“ был установлен единорог. Так „Соперник“ стал бомбардирским судном. Вовремя снесло „Соперник“ к Анапе. Мелководье не позволяло флоту подойти к крепости на близкое расстояние, а навесной огонь его артиллерии не причинял бастионам серьёзного вреда „Соперник“ же мог подойти близко к берегу. Три недели маневрировал Казарский под стенами Анапы, громя её бастионы, увёртываясь от прицельного огня крепостных орудий и батарей. „Соперник“ получил десятки повреждений, но оставался в строю до последнего дня осады. Произведён в капитан-лейтенанты за отличия, оказанные при взятии Анапы.

В том же году награждён золотою саблею „За храбрость“ за отличие, оказанное при взятии Варны.

1829 г. Командуя бригом „Меркурий“, крейсировал в Чёрном море и участвовал под Пендераклией в истреблении 60-пушечного турецкого корабля».

Об участии Казарского в действиях отряда капитана 1-го ранга И.С. Скаловского под Пендераклией следует сказать особо. Дело в том, что Иван Семёнович Скаловский был личностью в русском флоте легендарной. В 1805 году, будучи командиром брига «Александр» в составе Средиземноморской эскадры вице-адмирала Сенявина, лейтенант Скаловский вступил в бой со значительно превосходящим его по силам отрядом французских кораблей и вышел из него победителем. Теперь же он оказался командиром и учителем для капитан-лейтенанта Казарского, которому в самом скором времени предстояло повторить и превзойти подвиг командира «Александра»! Зигзаги человеческих судеб порой настолько удивительны, что перед ними меркнет любая фантазия…

ТЕНЬ «РАФАИЛА»

Ещё некоторое время после сражения Александр Иванович Казарский командовал «Меркурием». Война меж тем закончилась, начались мирные переговоры, обмены пленными. Последний выход в море на «Меркурии» для Казарского был достаточно знаменателен. Из воспоминаний бывшего начальника штаба Черноморского флота вице-адмирала В.И. Мелихова:

«На траверзе Инады сошлись на рандеву два корабля, неприятельский и наш, бриг „Меркурий“. С борта „Меркурия“ 70 пленных турок перешло на борт своего корабля. С борта турецкого судна 70 пленных русских перешло на борт „Меркурия“

Дело в том, что незадолго до подвига „Меркурия“ на Черноморском произошло чрезвычайное для российского флота событие. Находившийся в дозоре неподалёку от турецкого порта Пендераклия фрегат „Рафаил“ под командованием капитана 2-го ранга Стройникова был застигнут врасплох турецкой эскадрой и, даже не предприняв попытки вступить в бой, спустил перед турками свой Андреевский флаг. Обрадованные неожиданной победой турки включили захваченный фрегат в состав своего флота под названием „Фазли Аллах“, что значит „Дарованный Аллахом“. Случай с „Рафаилом“ — для русского флота небывалый, а потому особенно болезненный. В негодовании были все: от бывших сослуживцев Стройникова до императора Николая I.

Пленные, которых принимал от турок Казарский, и были с „Рафаила“. Это были все, кто к моменту подписания мира остались в живых из команды фрегата „Рафаил“, без малого двести человек. Среди них — и бывший командир бывшего „Рафаила“ С.М. Стройников. Как гласит легенда, император Николай I якобы запретил Стройникову до конца его дней жениться и иметь детей, сказав при этом так: „От такого труса могут родиться только трусы, а потому обойдёмся без оных!“

Разумеется, что пришедшее вскоре после сдачи „Рафаила“ известие о небывалой победе „Меркурия“ было для Николая I особенно приятно.

В отношении же самого фрегата „Рафаил“ император был не менее категоричен, чем в отношении его командира:

— Если когда-либо представиться возможность уничтожить бывший „Рафаил“, то каждый офицер Черноморского флота должен считать это делом своей чести!

В указе император написал так: „Уповая на помощь Всевышнего, пребываю в надежде, что неустрашимый Флот Черноморский, горя желанием смыть бесславие фрегата "Рафаил", не оставит его в руках неприятеля. Но когда он будет возвращён во власть нашу, то, почитая фрегат сей впредь недостойным носить Флаг России и служить наряду с прочими судами нашего флота, повелеваю вам предать оный огню“».

Забегая далеко вперёд, отметим, что приказ императора был выполнен вице-адмиралом Нахимовым в Синопском сражении. Вот начало его донесения: «Воля Вашего Императорского Величества исполнена — фрегат „Рафаил“ не существует». Фрегат взлетит на воздух в виду русской эскадры. После Синопского погрома османов Нахимов никому не доверил выполнить завет государя. Он поставил флагманский корабль «Императрица Мария» на шпринги и сосредоточенными залпами ста пушек разнёс бывший фрегат «Рафаил» в щепки. Кстати сказать, одним из ведущих участников Синопского боя был контр-адмирал Новосильский Фёдор Михайлович, бывший лейтенант с «Меркурия».

Когда-то Казарский и Стройников были друзьями, соперничали в продвижении по службе: Казарский командовал старым транспортом «Соперник», а Стройников бригом «Меркурий». Впрочем, перспективы у Стройникова были многим лучше, чем не только у Казарского, но и у многих других офицеров. Ещё недавно Стройников состоял в адъютантах у командующего флотом, причём пользовался расположением не только самого Грейга, но и его всесильной гражданской жены. Ниже мы ещё подробно остановимся на личности супруги адмирала Грейга. Пока же констатируем тот факт, что, судя по всему, Стройников был весьма тесно связан с полусветом и весьма удачно извлекал из этого свою выгоду. Именно такой вывод можно сделать из послужного списка «удачливого» капитан-лейтенанта.

К служебному соперничеству Казарского со Стройниковым прибавилось и их соперничество в любви. Дело в том, что оба офицера были влюблены в одну и ту же женщину — молодую вдову морского офицера Вознесенского. Оба были принимаемы в её доме, но если к Казарскому вдова относилась чисто по-дружески, то Стройникову Вознесенская отдавала явное предпочтение. Возможно, что в данном случае, помимо любви, имел место и простой расчёт: быть женой любимца Грейга, которого ждала блестящая карьера, было куда заманчивей, чем числиться в жёнах небогатого обычного офицера, не окончившего даже Морского корпуса!

Разумеется, последовало выяснение отношений, в результате которого Казарский получил отставку по всем пунктам, а Стройников вскоре обручился с Вознесенской. Жених с невестой решили, что свадьбу отпразднуют после окончания боевых действий.

Разумеется, что, когда освободилась вакансия командира только что спущенного на воду фрегата «Рафаил», начальство без долгих раздумий предпочло Казарскому и подобным ему любимца николаевского полусвета Стройникова. Теперь карьера его, казалось, обеспечена…

Но всё вышло иначе. Совершённое Стройниковым преступление было настолько чудовищно для российского флота, что тут уж не мог помочь ни Грейг, ни его жена. Да они, скорее всего, и не пытались ничего делать, ибо всем было совершенно ясно, что со Стройниковым покончено навсегда и любая попытка заступиться за него вызовет лишь дополнительный гнев императора.

Теперь между Казарским и Стройниковым в служебном положении была пропасть. Казарский стал настоящим национальным героем России, а Стройников, как человек, опозоривший Андреевский флаг, был обречён на жалкое существование, презрение современников и забвение потомков. Из последней записи в служебной биографии С.М. Стройникова:

«1830 г. Июля 6-го. По высочайшей конфирмации лишён чинов и дворянства и назначен в Бобруйскую крепость в арестантские роты.

1834 год. Апреля 11-го. Освобождён из арестантской роты и написан в матросы на суда Черноморского флота».

Выход в море для приёмки пленных был последним плаванием Казарского на «Меркурии».

Севастопольская писательница Валентина Фролова, много лет исследовавшая личную жизнь Казарского, считает, что после того как из-за известных событий расстроилась свадьба Вознесенской со Стройниковым, Казарский ещё раз попытался устроить свою жизнь с женщиной, которую любил, но и в этот раз его ждала неудача. Вознесенская ему отказала. Случившееся с женихом Вознесенская перенесла очень тяжело, однако отказываться от него не собиралась. Она якобы решила даже ехать вслед за ним в Бобруйск. Но когда ей стало известно об указе императора, запрещающем Стройникову жениться и иметь детей, Вознесенская немедленно постриглась в монахини. Валентина Фролова считает, что позор Стройникова Вознесенская восприняла как свой собственный, а в монастырь ушла, чтобы отмаливать грех своего жениха.

АДЪЮТАНТ ИМПЕРАТОРА

Вскоре после своей знаменитой победы капитан 1-го ранга Казарский принял под своё начало новейший фрегат, но покомандовать им ему так и не удалось. Флигель-адъютант Казарский срочно был вызван в Петербург, где предстал перед императором. Отныне его жизнь круто менялась раз и навсегда.

Возможно, что в это время состоялось знакомство Казарского с Пушкиным. По крайней мере, в черновиках А.С. Пушкина в те дни появилась запись: «Сегодня двору был представлен блистательный Казарский». Несколько ниже ещё одна загадочная фраза: «Держава в державе». Что хотел сказать великий русский поэт, так и осталось тайной! Тайной осталось и то, удалось ли в те дни Казарскому и Пушкину познакомиться лично или же хотя бы быть представленными друг другу.

В 1830 году вместе с князем Трубецким Казарский ездил в Лондон для поздравления английского короля Вильгельма IV как представитель русского флота. Английские моряки встречали российского героя со всей торжественностью.

После поездки в Англию Николай I назначает капитана 1-го ранга Казарского своим флигель-адъютантом. Но столичная жизнь не по душе скромному и незнатному морскому офицеру, не имеющему ни связей, ни друзей в высшем свете, да и не стремящемуся к этому. При первой же возможности он надеется вырваться из-под мелочной опеки императора. В 1832 году он инспектирует Казанское адмиралтейство, выезжает с ревизиями в различные губернии. С каждым разом поручения императора становятся всё серьёзней.

Затем Николай I поручает своему новому флигель-адъютанту задачу государственной важности. Казарский выезжает на Север, где исследует возможность организации нового водного пути из Белого моря до Онеги.

Идея соединения Балтийского и Белого морей возникла ещё в начале XVIII века. В 1702 году Пётр Первый, желавший возвратить России выход к Балтийскому морю, проложил сухопутную «государеву дорогу» длиной в 160 вёрст от Нюхотской пристани на Белом море до Повенца. По ней он переправил в Онежское озеро фрегаты «Курьер» и «Святой дух». Выйдя затем по реке Свири в Ладожское озеро, эти фрегаты приняли участие в штурме шведской крепости Нотебург.

С основанием в 1703 году Петербурга и переносом внешнеторговых связей на Балтику интерес к водным путям из центра России к Белому морю угас. Однако к 30-м годам XIX века проблема развития водных коммуникаций на Севере, и в особенности сооружения канала между бассейнами Балтийского и Белого морей, приобрела большую остроту и стала вопросом государственной важности.

В 1824 году кемский купец Антонов представил новый проект, к которому приложил подробное описание местности, где должен был пройти канал. Купец отлично обследовал маршрут, доставив летом 1824 года по этому пути груз рыбы из Беломорья в Петербург.

В 1832 году с проектом Беломорского канала выступил геодезист Лашевич-Бородулин. Капитан 1-го ранга Казарский, командированный в 1833 году Николаем I для проверки идеи Лашевича-Бородулина, пришёл к выводу, что осуществление проекта вполне возможно. Варианты проектов Лашевича-Бородулина и Антонова были почта аналогичными, но проект 1832 года отличался более детальной проработкой.

Однако затем, как это часто бывает в России, проект канала положили под сукно. Снова к нему вернулись только… в 1922 году, когда был создан проект водного пути, в основе которого лежал стародавний (столетней давности!) проект Лашевича-Бородулина, исправленный и дополненный Казарским. В 1931 году началось строительство Беломоро-Балтийского канала общей протяжённостью 227 километров. А уже в 1933 году канал вошёл в строй. Водная трасса навсегда соединила берега Белого моря и Онежского озера.

Думаю, что, беря в руки знаменитые папиросы «Беломорканал», мы даже не могли представить себе, что перед нами схема ещё одного рукотворного памятника Александру Ивановичу Казарскому, который он оставил потомкам после себя. Проектирование будущего Беломоро-Балтийского канала — это практически неизвестная страница деятельности бывшего командира брига «Меркурий».

Правомерен вопрос: почему Казарского забрали с кораблей? Ответ на него, видимо, может быть только один: Николаю I нужен был подле себя человек, олицетворяющий в глазах всего народа лучшие качества русских моряков, императору нужен был рядом честный человек, которому он мог доверять во всём. Как бы то ни было, в тот период Казарский находился в зените славы, его ждала самая блестящая карьера. Усложняя задания своему флигель-адъютанту, Николай I явно предполагал сделать из него в перспективе деятеля государственного масштаба, способного решать самые важные общероссийские задачи. Это ещё одна неизвестная страница жизни Казарского. Отметим, что, судя по всему, Казарский такое доверие полностью оправдывал и с поручаемыми ему делами справлялся.

Дело в том, что процветавшая в то время на флоте система мздоимства и воровства была выстроена в правление императора Александра I, который, как известно, флот не любил и флотскими делами принципиально не занимался. В отличие от своего старшего брата Николай I, наоборот, к флоту и морякам испытывал огромную любовь. С раннего детства он интересовался кораблями, а потому во флотских делах разбирался неплохо и, что главное, любил ими заниматься. С воцарением Николая было очевидно, что в Морском министерстве начнётся наведение порядка. Это был лишь вопрос времени. И шаги, предпринятые Николаем I, не заставили себя ждать.

17 февраля 1832 года начальником штаба Черноморского флота назначается контр-адмирал Михаил Лазарев. Черноморский флот вступал в новый этап своего существования.

Осенью 1832 года турецкий султан обратился к России с просьбой о помощи в борьбе со своим восставшим вассалом — египетским пашой. Боясь, что в результате турецкой междоусобицы англичане попытаются захватить черноморские проливы, Николай I принимает решение подготовить к походу на Босфор эскадру под командованием адмирала М.П. Лазарева, бывшего в то время начальником штаба Черноморского флота.

Дело в том, что египетский паша Мухаммед-Али, разгромив главные силы турецкой армии, приближался к Стамбулу и мог быть остановлен только благодаря высадке с российской эскадры в Скутари десантного корпуса. Фактически Черноморский флот под командованием М.П. Лазарева с десантным корпусом Н.Н. Муравьёва явились в 1833 году спасителями грозившей рухнуть Оттоманской империи. Адмирал принял участие и в подготовке заключённого тогда же Ункяр-Искелесийского договора, согласно которому Турция предоставила России право свободного прохода проливов, запретив кораблям всех других стран входить в Чёрное море.

Журнал «Русский архив» № 2 за 1881 год писал: «В то время во главе Черноморского флота стоял адмирал Грейг, немало послуживший делу, но уже состарившийся и утративший необходимую энергию. Кораблестроение заставляло многого желать благодаря пронырству евреев, сумевших завладеть с подрядов этою важною отраслью. Личный состав флота переполнился греками, стремившимися удержать значение не столько доблестью и любовью к делу, сколько подмеченной в них ещё древним летописцем лестью. Заметно было отсутствие живой подбадривающей силы, способной пробудить дремавший дух и направить всех и каждого к благородной цели совершенствования».

С приездом Лазарева всё ожило, всё почувствовало железную руку, способную не гладить, а поддерживать и направлять. Для Лазарева действительно не существовало других интересов, кроме интересов моря: в них сосредоточивалось его честолюбие, его надежды, помыслы, весь смысл его жизни. Как учёный, забывающий весь мир ради служения науке, Лазарев забывал всё окружающее ради служения морскому делу. Опыт сорокачетырёхлетней труженической жизни, обширный запас разносторонних сведений слились в его уме в одно представление. Он не хотел, а может быть, по свойству природы и не мог, разбрасываться; он слишком страстно любил родное дело, чтобы лишить его хотя бы какой-либо из своих способностей, и если впоследствии, вечно недовольный результатами, он наивно не понимал, за что ценили так высоко его деятельность, то, конечно, он был так же искренен в своей наивности, как добрый семьянин, неспособный понять похвалу за любовь к собственному семейству.

Но ещё не сразу довелось Лазареву стать в положение самостоятельного начальника. В Петербурге не хотели огорчить старика Грейга отставкою, а характер Лазарева, чуждый интриги, не домогался ускорить неизбежную развязку. Между тем в это самое время требовалась существенная услуга Черноморского флота. Ослабленная войною 1828–1829 годов, Турция находилась в критическом положении. Восстание египетского паши Мухаммед-Али и быстрые успехи его армии, уже грозившей Константинополю, побудили императора Николая Павловича к решительному поступку. Справедливо рассуждая, что для России гораздо выгоднее иметь слабого соседа, владеющего проливами, чем соседа сильного, предприимчивого, государь прибегнул к своеобразному способу положить предел успехам мятежника. С этой целью он избрал генерал-лейтенанта Н.Н. Муравьёва, который должен был отправиться в Александрию с выражением императорской воли прекратить неприязненные действия, грозя в противном случае вооружённою поддержкою Турции. Черноморскому флоту приказано было изготовиться для отправления в Босфор по первому требованию. Любопытные найдут подробности о ходе переговоров и занятиях десантного отряда в изданных «Записках» Н.Н. Муравьёва, им же составленных на основании ведённого дневника. Нам в данном случае интересны современные заметки умного и деловитого Муравьёва, относящиеся до Черноморского флота в 1833 году и до начальника эскадры М.П. Лазарева.

Для поездки Муравьёва в Египет ему был дан фрегат «Штандарт». Вот в каком состоянии находился фрегат, по показанию Муравьёва: «Фрегат наш дурно держался против ветра, который усилился до такой степени, что мы ничего не могли выиграть лавированием. Сделалась сильная буря, продолжавшаяся постоянно трое суток. Три главных паруса изорвало пополам; судно же раскачало до такой степени, что оказалась течь; гнилое дерево старого фрегата подалось под болтами, прикреплёнными к русленям, при коих держались ванты бизань-мачты; ванты ослабли, и мачта грозила падением; руль перестал действовать, что отнесли тогда к сильному волнению. Команда, мало приобвыкшая к своему делу, до крайности утомилась, так что люди однажды отказались было идти на марс для работ. Капитан судна Щербачёв хотя и не переставал быть деятельным, но не умел распоряжаться».

Надо было положить много энергии, чтобы отвести подобные порядки в область преданий. Вот почему нам особенно ценны показания Муравьёва о лазаревской деятельности в ту эпоху. Назначенный начальником эскадры Черноморского флота для вспомоществования союзной Турции, Лазарев с первым отрядом судов покинул 2 февраля Севастопольский рейд и 8 числа того же месяца бросил якорь в Босфоре. В пролив Лазарев вступил вопреки данным ему приказаниям, ссылаясь, по словам Муравьёва, на постоянную отговорку моряков — ветер. Последствия, однако, оправдали смелый поступок Михаила Петровича. Поставленный в близкие сношения с Муравьёвым, Лазарев, как можно судить по общему тону выражений автора «Записок», не пользовался его особенной привязанностью и главным образом, как кажется, возбуждал затаённое неудовольствие Муравьёва исключительной заботливостью о флоте. Но именно с этой-то стороны он нам и дорог. Лазарев не сделал ни одной ошибки, которая бы повредила ходу дел, а что он не занимался дипломатией, вовсе до него не относившейся, то это может быть вменено ему только в заслугу. Вот как, между прочим, выражается о Лазареве Муравьёв: «Лазарев сделался известным после Наваринского сражения, где он, командуя адмиральским кораблём „Азовом“, отличался деятельностью и храбростью. Он имел достаточное образование для морского офицера, был довольно начитан по части морского дела, путешествовал; но в занятиях своих до того времени едва ли выходил из границ звания командира корабля; ещё недолгое время был начальником штаба Черноморского флота, не обнял вполне новой обязанности своей и был взыскателен только по наружному отправлению службы. Он чуждался всяких сношений с турками, потому что обращение их казалось ему дико, и что необычайность такого рода сношений не соответствовала тем служебным занятиям, к коим он издавна привык. Пребывая в Босфоре, он много заботился об устроении судов, состоявших под его начальством; но затем не хотел или не умел вникнуть в обстоятельства того времени, а потому и устранял от себя все распоряжения, выходившие из круга его прямых обязанностей как командира эскадры».

Заметка эта, свидетельствующая о характере занятий Лазарева в Босфоре, как уже замечено нами, может и в остальном, то есть в отчуждённости его от не подлежащего ему круга ведения, служить только похвалою. Исполнив возложенную на него задачу, Лазарев в июне возвратился в Севастополь, причём ещё во время бытности эскадры в Босфоре произведён был в чин вице-адмирала, а по возвращении (1 июля) возведён в звание генерал-адъютанта.

2 августа того же года Михаил Петрович был назначен исправляющим должность главного командира Черноморского флота и портов, а в 1834 году утверждён в новых обязанностях. Назначение это, состоявшееся по личному выбору покойного государя, в Чёрном море встречено было всеобщим сочувствием. Историк пишет «Предшествовавшая репутация первоклассного моряка-практика и теоретика, испытанная твёрдость характера, неподкупная честность и беззаветная любовь к морскому делу возбуждали радужные надежды. Людская зависть, однако, не дремала; и в то время было немало лиц, гораздо старших по службе и по чину, из коих некоторые, как свидетельствует печатаемая переписка, старались делать затруднения своему счастливому товарищу. Впрочем, Михаил Петрович личными заслугами и сказавшимся наглядно доверием государя снискал себе веских доброжелателей».

Летом 1832 года египетский паша Мухаммед-Али, умный правитель и храбрый воин, поднял восстание против турецкого султана. Турция обратилась за помощью к Англии и Франции. Англия помогать не спешила — ей было выгодно вытеснить турок из Египта и занять там место Франции. Франция тем более не стала поддерживать Турцию. И только Николай I решил помочь туркам, усматривая в египетском мятеже французское влияние и не желая в случае победы Египта французского контроля над Босфором. В ноябре 1832 года царь направил для переговоров в Турцию и Египет генерала Н.Н. Муравьёва, который обещал султану военную помощь. Узнав об этом, Франция и Англия заверили Турцию, что немедленно добьются заключения мира, и просили взять назад просьбу о помощи России. Однако российский посол А.П. Бутенёв ответил султану, что русская эскадра уже вышла в море. Сразу же началось срочное снаряжение Черноморского флота для проведения Босфорской операции. Возглавить эскадру Николай I предложил адмиралу Грейгу, но тот категорически отказался это сделать «по состоянию здоровья». Кроме этого, он доложил в столицу, что и годных к походу кораблей у него тоже мало. Это было уже настоящее фрондёрство. Из столицы немедленно последовал окрик: эскадру готовить любой ценой, поскольку «…обстоятельства, могущие возникнуть от успехов египтян, могут… принудить в течение ещё зимы к высылке в море наших эскадр». Этим же предписанием командующим Босфорской эскадрой был определён контр-адмирал Лазарев.

Но почему отказался от назначения адмирал Грейг? Заметим, что со здоровьем у адмирала было всё в порядке. Он посещал балы и вёл весьма активный образ жизни. Ведь на первый взгляд возглавить Босфорскую экспедицию было очень престижно. Никаких морских сражений там не предполагалось, а только в случае крайней нужды артиллерийская поддержка десантного корпуса и турецкой армии против египтян, что тоже было весьма маловероятно. Зато награды и от своего императора, и от турецкого султана должны быть немалыми, да и слава спасителя Константинополя — это тоже кое-что! Но адмирал Грейг решил иначе. Почему? Скорее всего, Грейг просто боялся надолго оставить флот. Ниже мы ещё подробно остановимся на некоторых аспектах деятельности адмирала Грейга на посту командующего Черноморским флотом. Пока ограничимся коротко — в бытность командующим флотом Грейга там процветало казнокрадство и коррупция, причём размеры и того и другого были весьма немалыми даже в масштабах империи. При этом командующий не только прекрасно знал обо всех творимых на флоте безобразиях, но и прикрывал их, сам в ряде случаев являясь соучастником преступлений. Поэтому в данной ситуации рассуждения адмирала, возможно, могли быть следующими: если он (Грейг) уйдёт к Босфору неизвестно на сколько времени, то во главе Черноморского флота останется присланный с Балтики его открытый недруг Лазарев, который уж не упустит времени даром и постарается собрать побольше материалов обо всех злоупотреблениях на флоте. И, как знать, куда в таком случае придётся возвращаться с Босфора Грейгу: в свой ли дом или сразу на арестантские нары! Лучше уж найти предлог и остаться на месте контролировать ситуацию, тем более что с убытием Лазарева можно будет получить передышку в несколько месяцев. Если Грейг рассуждал так, то он ошибся. Николай I уже принял решение заняться наведением порядка на Черноморском флоте всерьёз и отступать от приятого решения был не намерен. Отдавая приказ об отправке Лазарева, Николай I продумал вопрос и о посылке на Черноморский флот своего личного флигель-адъютанта, чтобы тот, не теряя времени, начал полную ревизию воровского гнезда.

Так, одновременно с назначением Лазарева руководителем Босфорской экспедиции в помощь ему весной того же 1833 года на Чёрное море был командирован из Петербурга флигель-адъютант Казарский.

Дело в том, что после окончания Русско-турецкой войны в 1829 году Николай I взял себе с Черноморского флота двух адъютантов, выбрав их из самых достойных. Первым, как мы уже знаем, был бывший командир брига «Меркурий». Вторым же был капитан-лейтенант Ефим Петрович Зайцевский (1799–1861), легендарный командир отряда матросов-охотников, показавший чудеса храбрости при осаде Варны в 1828 году и первым ворвавшийся в крепость. Ефим Зайцевский, помимо всего прочего, был и прекрасным поэтом (ныне, к сожалению, почти забытым), дружил с Пушкиным и состоял с ним в переписке. Однако, получив тяжёлое ранение при штурме Варны, Зайцевский после войны несколько лет лечился, а потому не мог быть использован для ревизии Черноморского флота. Более же старший и опытный флигель-адъютант «из моряков», воспитанник Балтийского флота Римский-Корсаков, уже ревизовавший в 1830 году Севастополь, не испытывал, думается, особого желания снова ехать в вотчину Грейга и сделал всё возможное, чтобы уклониться от этой весьма опасной командировки. Что касается Казарского, то у него никаких оснований для отказа от поездки не было, да и не таков был командир легендарного «Меркурия», чтобы пасовать перед трудностями и опасностями!

Вообще в это время на Черноморском флоте происходили дела удивительнейшие! Только представьте себе, что император даёт указание командующему флотом готовить флот к экспедиции на Босфор, а из Николаева следует раздражённый ответ: кораблей мало и сил для экспедиции у нас нет! Император приказывает: экспедицию всё равно готовить, корабли чинить, средства изыскать, а руководить экспедицией лично командующему! В ответ из Николаева от Грейга: руководить не могу, так как болею.

Из письма Лазарева тех лет: «Я попался в сети, крайне для меня неприятные, тем более, что должность береговая, и чёрт знает, что ещё. Вот третий уже год, что флот здесь не ходил в море, и бог знает от каких причин. А сегодня Севастополь вообще так пуст, что хоть шаром покати — ни одной сажени верёвки, ни одного дерева, чтобы сделать стеньгу или марсрей. Предвижу много преград, но бесполезным быть не хочу». Под преградами Лазарев понимал то, с чем ему теперь предстояло сражаться не на жизнь, а на смерть — черноморскую мафию.

Что делать Николаю I в ситуации, когда черноморская фронда полностью блокирует и игнорирует его решения? На черноморский адмиралитет он надеяться уже никак не может. Николай прекрасно понимает, что поручи он организацию грейговцам, те преднамеренно и сознательно погубят дело, сославшись при этом на то, что они, дескать, обо всём предупреждали заранее. Выход один — полностью отстранить от организации экспедиции местных флотских начальников и поручить всё особо преданным и лично ему подчинённым людям. Но такой человек на Чёрном море пока у императора был только один — контр-адмирал Лазарев. Одному ему было просто физически всюду не успеть. И тогда срочным порядком на Чёрное море командируется флигель-адъютант Казарский. Он недавно с флота и знает особенности, поэтому его не обмануть. Он честен, храбр и лично предан императору, а значит, разобьётся в лепёшку, но выполнит его приказ. Он, наконец, обладает хорошими организаторскими способностями, что в данной ситуации весьма немаловажно. Если Лазарев должен был сосредоточить своё внимание на подготовке кораблей и войск, а также руководстве ими, то на Казарского были возложены все тыловые и хозяйственные функции. Полномочия при этом Казарскому были даны не простые, а адмиральские! Все чины флота обязаны выполнять его распоряжения и указания, оказывать всемерное содействие. Флигель-адъютант действовал от имени императора, и любое противодействие расценивалось как измена интересов России. Казарский действует решительно. Он сразу же отстраняет от подготовки экспедиции всё местное начальство и берёт всю хозяйственную власть в свои руки. Это не только пощёчина Грейгу и его окружению, но и сигнал, что дни их всевластия уже сочтены.

Официально Казарскому вменялось в обязанность организовать отправку эскадры к Босфору. Но это была лишь официальная часть задачи, кроме неё существовала ещё и куда более важная — неофициальная. Бывшему командиру брига «Меркурий» Николаем I было велено: произвести доскональную проверку всех тыловых контор Черноморского флота, разобраться с коррупцией в руководстве флота и на частных верфях, вскрыть механизмы хищения денег при торговле хлебом в портах, то есть разворошить местное воровское гнездо. Эпоха Грейга подходила к своему бесславному концу, и император желал навести, в конце концов, законный порядок на Чёрном море.

Прибыв в Николаев, Казарский встретился с Лазаревым и получил от него конкретные указания по организации погрузки на корабли экспедиционной эскадры десантных войск и припасов. Уже 13 марта 1833 года Казарский доносил в Главный морской штаб: «…При перевозке с берега войск и тяжестей не произошло ни малейшей потери, хотя корабли стояли в открытом море верстах в 3,5 от берега и не употреблено других гребных судов, кроме принадлежащих Черноморской эскадре». С возложенной на него задачей капитан 1-го ранга Казарский справился блестяще. Николай I мог быть доволен своим флигель-адъютантом. Но можно только представить, какую ненависть вызвала деятельность нашего героя у местной камарильи!

20 февраля 1833 года 4 линкора, 3 фрегата, корвет и бриг под командованием М.П. Лазарева покинули Севастополь и 26 февраля стали на якорь в Буюкдере у Стамбула. Султан под давлением европейских держав предложил контр-адмиралу Лазареву покинуть Босфор. Лазарев отказался, сославшись на противный ветер, и даже когда ветер переменился, не тронулся с места. Вскоре египетская армия начала новое наступление, и теперь уже сам султан обратился к России с просьбой оставить эскадру Лазарева и прислать русские войска. В начале 1833 года из Севастополя в Турцию прибыли ещё две эскадры под командованием контр-адмиралов М.Н. Кумани и И.О. Стожевского с 14-тысячным десантом. 20-тысячный корпус командующего Дунайской армией генерала П.Д. Киселёва получил приказ двигаться к Дунаю. 24 апреля 1833 года с помощью европейских стран Турция и Египет заключили мир. 26 июня 1833 года Турция и Россия подписали Ункиар-Искелесийский договор, по которому Россия обязывалась оказывать Турции военную помощь, в обмен на это турки закрывали проливы для всех стран. Тем самым обеспечивалась безопасность южных границ России. Англия и Франция признать такой договор отказались, но Россия ответила, что будет соблюдать его твёрдо. 28 июня эскадра Лазарева покинула Босфор. За удачную экспедицию Лазарева произвели в вице-адмиралы. В июле 1833 года русский десант вернулся из Босфора в Феодосию, а в августе — в Севастополь. Так завершилась одна из самых блестящих операций Черноморского флота, в подготовке которой самое деятельное участие принял и капитан 1-го ранга Казарский.

Тем временем Александр Иванович, как всегда, работает не покладая рук. Он проводит большую организаторскую работу по подготовке Босфорской экспедиции и обеспечению её всеми необходимыми материалами и продуктами. Но это была только первая часть того, что ему предстояло сделать на Чёрном море. К ужасу окружения Грейга, после отправки эскадры Лазарева к Босфору Казарский не покидает флот, как ожидалось, а, наоборот, принимается за генеральную ревизию тыловых контор и складов в черноморских портах. Вначале он работает в Одессе, где, разумеется, вскоре вскрывает ряд крупнейших хищений и недостач.

Тем временем блестяще завершается Босфорская экспедиция Лазарева. Константинополь был спасён от египтян, а Россия получила гарантии в пользовании черноморскими проливами. 2 апреля 1833 года Лазарев производится «за отличие» в вице-адмиралы, таким образом, он теперь и по заслугам, и по чину вполне готов возглавить Черноморский флот. Ещё через три месяца, т.е. в июле, Лазарев становится генерал-адъютантом — это значит, что теперь он может действовать от имени императора, а ещё через месяц высочайшим указом Михаил Петрович Лазарев назначается «исправляющим должность» главного командира Черноморского флота и портов, николаевского и севастопольского губернатора. Таким образом, в командующие флотом (с получением двух чинов!) Лазарев был произведён почти мгновенно, в течение каких-то четырёх месяцев. Понять Николая I в данном случае можно. Терпеть выходки Грейга, который зарывался всё больше и больше, было далее уже невозможно. Следовало как можно скорее наводить порядок на Черноморском флоте, возвращать ему утраченную боеспособность.

Тем временем Казарский завершает ревизию Одесского порта. Масштабы размеров вскрытых хищений потрясают! После этого Казарский переезжает в Николаев, чтобы разобраться с состоянием дел в центральных управлениях Черноморского флота. В Николаеве он продолжает напряжённо работать, но спустя всего лишь несколько дней внезапно умирает. Комиссия, разбиравшаяся в обстоятельствах смерти Казарского, сделала вывод: «По заключению члена сей комиссии помощника флота генерал-штаблекаря доктора Ланге, Казарский помер от воспаления лёгких, сопровождавшегося впоследствии нервною горячкой».

Произошло это 16 июля 1833 года. Было в то время Александру Ивановичу Казарскому тридцать шесть лет.

О ЧЁМ МОЛЧАТ ИСТОРИКИ

Несмотря на многочисленные публикации о героическом командире брига «Меркурий», несмотря на то что его недолгая жизнь, в общем-то, неплохо исследована, о последних днях пребывания Казарского в Николаеве историки и писатели хранят упорное молчание. Все единодушно отмечают одно: смерть героя настолько внезапна и скоропостижна, что была громом среди ясного неба для всех его многочисленных друзей и знакомых… А ведь стоило задуматься и поискать на страницах русской прессы следы того печального события, и многое бы перестало казаться таким ясным и простым.

В 1886 году популярный отечественный журнал «Русская старина» за июнь–сентябрь опубликовал воспоминания Елизаветы Фаренниковой, близкой знакомой всей семьи Казарских и лично Александра Ивановича. «Русская старина» являлась одним из самых серьёзных исторических журналов России и публиковала только те материалы, в достоверности которых сотрудники редакции были уверены. Но, несмотря на всю сенсационность статьи о причинах смерти Казарского, публикация прошла незамеченной. Почему? Может, потому, что была уже иная эпоха. Может, ещё почему-то…

Сегодня проверить достоверность публикации Елизаветы Фаренниковой не представляется возможным. Однако она полностью подтверждается всей ситуацией, сложившейся на Черноморском флоте к 1833 году. А то, что статья появилась на страницах журнала только спустя пятьдесят три года после трагических событий, может, вероятно, служить лишним доказательством того, что автор до поры до времени не могла опубликовать свой материал. Возможно, по каким-то личным соображениям, возможно, боясь чьей-то мести…

Итак, что же произошло с капитаном 1-го ранга Казарским летом 1833 года? Попробуем понять и хотя бы приблизительно проследить цепи событий, произошедших в июле 1833 года в Николаеве.

К середине 30-х годов XIX века крепостное право и николаевская реакция уже подводили страну к будущей катастрофе в Крымской войне.

Из воспоминаний черноморца А. Зайчковского:

«Черноморский флот, основанный императрицей Екатериной II, с течением времени приобрёл несколько своеобразный колорит. Обилие греческих колоний на северном берегу Чёрного моря повело к тому, что в составе офицеров этого флота преобладал греческий элемент; воспитанники морского кадетского корпуса, в особенности принадлежащие к русским дворянским семьям, с неохотой выходили на службу в Чёрное море.

Такой состав офицеров должен был отразиться и на деятельности нашего Черноморского флота. Он как бы окунулся в спячку, погружённый всецело в мелкие береговые интересы, мало заботясь о том, чтобы находиться на высоте возложенной на него задачи — быть стражем России на юге и постоянной угрозой Константинополю».

На фоне отсталости и застоя процветали взяточничество и воровство, подкупы и подлоги. Не был исключением из общего правила и Черноморский флот, в особенности же его береговые конторы. Однако помимо вопиющего воровства, процветавшего в то время на Черноморском флоте, там происходили события, о которых историки предпочитают почему-то стыдливо умалчивать.

Дело в том, что к концу времени командования Черноморским флотом А.С. Грейгом на нём сложилась небывало напряжённая и взрывоопасная обстановка, связанная с проникновением еврейства в финансовые и хозяйственные флотские дела. Как считает ряд исследователей, адмирал Алексей Самуилович Грейг происходил по отцу из рода шотландских евреев. По матери, Сарре Грейг (двоюродной сестре мореплавателя Джеймса Кука), он, вполне вероятно, тоже имел семитское происхождение. Само собой это, разумеется, ещё ни о чём не говорит, если бы впоследствии данный фактор не стал стимулом антигосударственной деятельности.

Остановимся несколько подробнее на личности адмирала Алексея Самуиловича Грейга, который в нашем повествовании является далеко не последним лицом. Родился будущий адмирал в 1775 году в семье известного екатерининского флотоводца героя Чесмы и Гогланда Самуила Грейга. В уважение заслуг отца императрица Екатерина II присвоила новорождённому чин мичмана. С десяти лет служил адъютантом при своём отце, дважды стажировался в Англии. В 1798 году, командуя кораблём «Ретвизан», он отличился при высадке десанта в Голландии у крепости Гельдер, потом заведовал экспедицией по исправлению Кронштадтского порта, затем в качестве младшего флагмана участвовал в Средиземноморской экспедиции вице-адмирала Сенявина, сражался при Тенедосе и Афоне. Во время войны с Наполеоном в 1812–1814 годах исполнял отдельные поручения при армии. В 1816 году Грейг был назначен на должность главного командира Черноморского флота и портов. В 1828–1829 годах руководил флотом в Русско-турецкой войне. Участвовал во взятии Анапы, Варны, Мессемрии, Ахиолло, Инады и Мидии, крейсировал с флотом у Константинополя. С 1828 года полный адмирал. По окончании войны получил императорский вензель на эполеты. Историки неоднозначно оценивают Грейга как флотоводца, отмечая его излишнюю осторожность и боязнь генерального сражения с турецким флотом и полное отсутствие инициативы. При этом весьма положительно оценивается первый период руководства адмиралом Черноморским флотом. В ту пору Грейг много занимался совершенствованием конструкций кораблей, гидрографией, развитием береговой инфраструктуры. Разительный контраст представляют последние годы его пребывания на Чёрном море. Адмирал практически самоустранился от руководства флотом, фактически передав всё в руки своей супруги и ближайшего окружения. Историки характеризуют Грейга как хорошего моряка-практика, при этом лично достаточно либерального и бескорыстного, но внушаемого и легко попадающего под влияние более сильных личностей, при этом человека весьма злопамятного и упрямого. До своей женитьбы Грейг, скорее всего, не имел прямого отношения к финансовым еврейским кругам.

Адмирал никогда не был женат. Мало того, он просто сторонился женщин. Однако, будучи уже в весьма зрелых годах, командующий флотом вдруг сходится с молодой еврейкой Юлией Михайловной (Лилей Мойшевной) из Могилёва. Для того чтобы понять суть происшедшего, обратимся к воспоминаниям современников по данному поводу. Один из них пишет: «Грейг был ужасно застенчив в любовных делах», то есть, надо понимать, не искушён. Этим и воспользовалась молодая, красивая и очень энергичная женщина, полностью подчинив себе старого стеснительного холостяка.

Став гражданской женой адмирала А.С. Грейга, Лея сохранила связи со своей многочисленной еврейской роднёй. Несмотря на декларированный переход в христианство (что до сих пор, впрочем, не доказано), она оставалась ревностной почитательницей Ружинского цадика, регулярно посылала взносы на его содержание и переписывалась с ним. Тот, в свою очередь, в благодарность за щедрые пожертвования не замечал «позорного» в глазах евреев поведения своей подопечной. Супруга адмирала, благодаря заступничеству за евреев, прославилась по всей «черте оседлости» под прозвищем «ди муме Леа».

Энциклопедический словарь «„Николаевцы“ 1789–1999 гг.» даёт следующую информацию о жене Грейга: «Грейг (Сталинская) Юлия Михайловна (1800, г. Могилёв, – 1882, г. Санкт-Петербург), жена А.С. Грейга. Еврейка. Из семьи трактирщика М. Сталинского. В молодости служила в трактире отца. Вышла замуж за офицера польских войск капитана Кульчинского. Вскоре развелась и в 1820 году приехала в г. Николаев с поставками корабельного леса (!!!), выдавая себя за польку. Добилась аудиенции у А.С. Грейга, став со временем его гражданской женой. Будучи хорошо воспитана, зная языки и обладая тонким вкусом и обаянием, постепенно сумела создать в адмиральском доме салон, в который входили в основном молодые офицеры и чиновники ЧФ и Адмиралтейства (братья Дали, К.Х. Кнорре, братья Рогули, П.И. Вавилов, супруги Зонтаг и др.). Со временем Юлии Михайловне удалось привлечь к себе николаевское благородное общество, став законодательницей мод и введя в свой круг влиятельных лиц (Н.Д. Критский, В. Метакса, Ш. Рафалович и др.). Около 1827 года тайно обвенчалась с А.С. Грейгом, что вызвало резкие нападки на адмирала и Ю.М. со стороны некоторых шовинистов и антисемитов (Ф. Вигель, Яцын, М.П. Лазарев и пр.). Обладая сильным характером, Ю.М. оказывала некоторое (!!!) влияние на А.С. Грейга в житейских делах. В Николаеве у Грейгов родилось три сына — Самуил, Иван и Василий и дочь Юлия. После перевода А.С. Грейга в Петербург Ю.М. посвятила свою жизнь устройству карьер и судеб детей, стремясь направить их по финансовой линии. Официально признана женой А.С. Грейга только в 1873 году при открытии памятника адмиралу в Николаеве. В Николаеве, в Диком Саду, на месте, где Александр I любовался видом водных просторов, по распоряжению адмирала была сооружена каменная беседка (проект Р. Кузьмина) под названием „Храм Весты“, которую Грейг посвятил Ю.М в честь рождения первого сына — Самуила».

Историк Анатолий Нойман пишет: «По мере вхождения еврейских купцов в русское общество воспитание девушек в семьях становилось более светским, европейским. Дочь Беньямина Шпеера, выйдя замуж за князя Долгорукова, превратилась не просто в княгиню, но в звезду света. Лия Рафалович-Сталинская, дочка трактирщика, выйдя за адмирала Грейга, сделалась чрезвычайно влиятельной фигурой на Черноморском флоте России. Оставаясь, несмотря на крещение и появление буквы „Ю“ перед именем (Юлия), преданной почитательницей Ружинского цадика, она уже в качестве „тётки Леи“ оказывала заступничество притесняемым евреям. Тут образ „прекрасной еврейки“, и без того тяготеющий к библейским образцам, неизбежно пересекался с историями Эсфири и Юдифи. Заметим, что по причине ли почитания девы Марии, или по ещё каким, антисемитизм куда реже распространяется на женщин, нежели на мужчин».

Известный отечественный мемуарист XIX века Ф.Ф. Вигель писал по этому поводу следующее:

«В Новороссийском краю все знали, что у Грейга есть любовница-жидовка и что мало-помалу, одна за другой, все жены служащих в черноморском флоте начали к ней ездить как бы к законной супруге адмирала. Проезжим она не показывалась, особенно пряталась от Воронцова и людей его окружающих, только не по доброй воле, а по требованию Грейга. Любопытство насчёт этой таинственной женщины было возбуждено до крайности, и оттого узнали в подробности все происшествия её прежней жизни. Так же, как Потоцкая, была она сначала служанкой в жидовской корчме под именем Лии или под простым названием Лейки. Она была красива, ловка и умением нравиться наживала деньги. Когда прелести стали удаляться и доставляемые ими доходы уменьшаться, имела она уже порядочный капитал, с которым и нашла себе жениха, прежних польских войск капитана Кульчинского. Надобно было переменить веру; с принятием св. крещения к прежнему имени Лия прибавила она только литеру „ю“ и сделалась Юлией Михайловной. Через несколько времени, следуя польскому обычаю, она развелась с ним и под предлогом продажи какого-то строевого корабельного леса приехала в Николаев. Ни с кем, кроме главного начальника, не хотела она иметь дела, добилась до свидания с ним, потом до другого и до третьего. Как все люди с чрезмерным самолюбием, которые страшатся неудач, в любовных делах Грейг был ужасно застенчив; она на две трети сократила ему путь к успеху. Ей отменно хотелось выказать своё торжество; из угождения же гордому адмиралу, который стыдился своей слабости, жила она сначала уединённо и ради скуки принимала у себя мелких чиновниц; но скоро весь город или, лучше сказать, весь флот пожелал с нею познакомиться. Она мастерски вела своё дело, не давала чувствовать оков, ею наложенных, и осторожно шла к цели своей, законному браку. Говорили даже, что он совершился и что у неё есть двое детей; тогда не понимаю, зачем было так долго скрывать его.

Оправдываясь в неумышленной нескромности, я слагал вину на слугу, а Юлия Михайловна сказала, что не бранить его, а благодарить должна. Сам же Алексей Самойлович, видя моё учтивое, приветливое, хотя свободное с нею обхождение, начал улыбаться и заставил у себя обедать. В её наружности ничего не было еврейского; кокетством и смелостию она скорее походила на мелкопоместных польских паней, так же, как они, не знала иностранных языков, а с польским выговором хорошо и умно выражалась по-русски. За столом сидел я между нею и адмиралом. Неожиданно с сим последним зашёл у нас разговор довольно сериозный. Речь коснулась до завоевательницы и создательницы Новороссийского края (Екатерины Второй).

На другой день, 27-го, помаленьку я начал сбираться в дорогу, когда явился ко мне курьер с приглашением Алексея Самойловича и Юлии Михайловны пожаловать к ним на вечер, бал и маскарад 28 числа. Мне следовало бы отказаться, во-первых, потому, что это был день кончины отца моего, во-вторых, что я два лишних дня должен был потерять в пути; но мне не хотелось невниманием платить за учтивость, да и любопытство увидеть николаевское общество во всём его блеске взяло верх над долгом. Дней за десять перед тем видел я одесское, но не мог судить о великой разнице между ними, не будучи ни с кем знаком. Мужчины несколько пожилые и степенные, равно как и барыни их, сидели чинно в молчании; барышни же и офицерики плясали без памяти. Масок не было, а только две или три костюмированные кадрили. Женщины были все одеты очень хорошо и прилично по моде, и госпожа Юлия уверяла меня, что она всех выучила одеваться, а что до неё они казались уродами. Сама она, нарядившись будто магдебургской мещанкой, выступила сначала под покрывалом; её вёл под руку адъютант адмирала Вавилов, также одетый немецким ремесленником, который очень забавно передразнивал их и коверкал русский язык. На лице Грейга не было видно ни удовольствия, ни скуки, и он прехладнокровно расхаживал, мало с кем вступая в разговоры. Сильно возбудил во мне удивление своим присутствием один человек в капуцинском платье; он был не наряженный, а настоящий капуцин с бородой, отец Мартин, католический капеллан черноморского флота, который, как мне сказывали после, тайно венчал Грейга с Юлией. Оттого при всех случаях старалась она выставлять его живым доказательством её христианства и законности её брака; только странно было видеть монаха на бале…»

Здесь следует сделать некоторое уточнение. Так как капелланов на Черноморском православном флоте не существовало, то, скорее всего, венчание протестанта Грейга с недавно обращённой в православие Лией происходило по протестантскому обряду в николаевской протестантской церкви, не имеющей никакого отношения к флоту. Информации Вигеля относительно вероисповедания жены Грейга противоречит ряд других исследователей, которые считают, что Лия-Юлия не желала принимать ни православия, ни становиться протестанткой, оставаясь в иудействе, а поэтому венчание адмирала с девицей было невозможно, и она считалась только гражданской женой Грейга. О том, что Лия-Юлия была именно гражданской женой Грейга, пишет в своих письмах и адмирал Лазарев.

Высшая аристократия, разумеется, не приняла в своё общество Лию-Юлию, но та, судя по всему, не слишком переживала из-за этого, так как власти «матери-командирши» Черноморского флота ей вполне хватало. Что касается Грейга, то он, как это часто бывает в подобных случаях, когда пожилые мужчины сходятся с молодыми девицами, полностью попал под её влияние. Теперь всеми хозяйственными делами Черноморского флота (да и не только хозяйственными), по существу, заправляла сожительница командующего и её ближайшее окружение. Супруга Грейга вначале прибрала к своим рукам все поставки флоту корабельного леса, а затем наложила свою длань и на другие направления хозяйственной деятельности флота. Грейг, к большому сожалению, сам, быть может, до конца того не понимая, стал лишь ширмой в умелых, жадных и цепких руках. Впрочем, и в отношении Грейга имеется достаточно «странный» факт: командующий Черноморским флотом и портов, как оказывается, являлся одновременно… председателем Николаевского ссудного банка! Командующий флотом и портов — банкир, надо ли говорить, как можно было направлять (и куда направлялись!) финансовые потоки! На эту должность, скорее всего, могла определить адмирала его не в меру предприимчивая сожительница. Лучшего прикрытия для финансовых махинаций придумать было просто невозможно!

ЗАСТЕНКИ МИЧМАНА ДАЛЯ

Власть управительницы Черноморским флотом была поистине безгранична. Месть могла настигнуть кого угодно. Попал в опалу к любовнице командующего и знаменитый в будущем собиратель русского языка Владимир Даль. Поводом к расправе с молодым мичманом стала некая эпиграмма, сочинённая Далем, в которой последний весьма нелицеприятно и остроумно прошёлся по нравственным качествам Юлии Михайловны, не была забыта там и её национальность. Упоминался в эпиграмме и «глупый рогоносец» Грейг.

Биограф Владимира Даля Майя Бессараб в своей монографии «Владимир Даль» (Московский рабочий. 1968 г.) так, в несколько завуалированной форме, передала суть происшедшего:

«Единственный друг, с которым в это время Владимир мог отвести душу, был Карл Кнорре, астроном Николаевской обсерватории. Володе очень нравилась эта профессия, он жаждал знаний, душа требовала постоянных, полезных занятий — а между тем он носил её с собою в караул, на знаменитую гауптвахту в молдаванском доме, иногда на перекличку в казармы у вольного дока, и сам видел, что этой пищи для него было недостаточно.

Друзья засиживались допоздна в обсерватории, а потом долго гуляли по городу. Они любили ходить по бульвару вдоль Ингула или по главной улице. Тёплыми летними вечерами здесь собиралось всё местное общество. Знакомые и незнакомые барышни заглядывались на красавца мичмана.

— Вашему брату, моряку, и старость нипочём, — сказал однажды Карл. — Грейг — ходячие мощи, а туда же, завёл красотку.

— Так это правда? — удивился Володя. — Наш Алексей Самуилович?

— Он самый. Командующий Черноморским флотом, николаевский севастопольский военный губернатор Алексей Самуилович Грейг.

— Оно, конечно, это его личное дело, да зачем же тогда разыгрывать из себя такого святошу? — возмутился Даль.

— Да. Домик ей купил на главной улице.

В этот вечер они больше не говорили об адмирале, а наутро Владимир принёс Карлу сатирическое послание Грейгу. Карл расхохотался.

— Здорово, брат! Дай-ка я перепишу.

Через три дня стихотворение повторял весь город. Встречаясь на улице, люди спрашивали друг друга: „Слыхали?“

Дошли стихи и до Грейга. Адмирал рассвирепел, его чуть не хватил удар. Он приказал немедленно выяснить имя автора.

Кому же писать стихи, как не „сочинителю“? К Далю пришли с обыском, но ничего не нашли. Мать, провожая полицмейстера, который перерыл у неё весь дом, чтобы унизить его, ткнула ногой в ящик комода, где лежала старая обувь, и сказала:

— Тут ещё не искали.

— Что ж, поищем, — ответил полицмейстер.

И можно себе представить ужас бедной женщины, когда он вытащил из ящика случайно завалившийся туда черновик злополучной эпиграммы, написанный рукой её сына.

В сентябре 1823 года по приказанию Грейга Даля арестовали. Адмирал Грейг предал Даля военному суду. Год тянулось дело Владимира Ивановича. Его замучили бесконечными допросами, а затем разжаловали в матросы „за сочинение пасквилей“.

Ситуация принимала скверный оборот. Даль подал апелляцию. В „Деле мичмана Даля“ обвинения, выдвинутые против „сочинителя“, были столь абсурдны, и так нелепо выглядел старый адмирал, ополчившийся на молодого мичмана, что петербургское начальство отменило решение николаевского военного суда, в апреле 1824 года Даль был оправдан и выпущен на свободу. А летом перевёлся в Кронштадт. И хотя дело своё знал и служил неплохо, вскоре вынужден был с морской службой расстаться. У Грейга в Кронштадте было немало влиятельных друзей, которые сделали пребывание Даля во флоте невозможным».

Позднее историки выдумают историю о том, что Даль уволился с флота по собственной инициативе ввиду того, что «плохо переносил качку на море». Даже спустя столетия история расправы черноморской мафии над молодым мичманом была нежелательна для публикации. Почему? Может потому, что в эпиграмме Даля присутствовало юдофобское начало? Может, наоборот, потому, что именно после расправы он и стал ярым юдофобом? К сожалению, текст эпиграммы Даля до сегодняшнего дня не дошёл, и мы не можем его полностью процитировать. Историк флота Ф.Ф. Веселаго в «Общем морском списке» относительно эпиграммы писал так: «Это было собственно юношеское, шутливое, хотя и резкое, стихотворение, но имевшее важное местное значение, по положению лиц, к которым оно относилось». Известно, что само стихотворение называлось «С дозволения начальства» и велось от имени некого преподавателя итальянского языка. В стихотворении автор объявлял «сброду, носящему флотский мундир» о своём близком знакомстве с некой «подрядчицей», которая «скоро до всех доберётся!»

По-видимому, стихотворение Даля было не в бровь, а в глаз, потому что ярость Грейга была неописуемой. Куда подевалась маска европейского либерала?! Наверное, если бы Даля можно было повесить, то Грейг это проделал бы с преогромным удовольствием. Но Даль был дворянином, и его надо было судить. Грейг и здесь требовал от судей немыслимого — лишить Даля чина и записать в матросы! Морской аудиторский комитет не утвердил приговор Грейга, признав достаточным пребывание Даля под арестом и судом в течение восьми (!) месяцев. Мичмана тут же перевели с Чёрного моря на Балтику. Однако было очевидно, что мстительный Грейг и его «подрядчица» доберутся до Даля и там. Для молодого офицера выход был один — подавать в отставку, и как можно быстрее.

Как бы то ни было, но после изгнания с флота бывшему офицеру Далю пришлось начинать полуголодную учёбу в Дерпте на врача. К слову сказать, Грейг до конца своей жизни не забыл о Дале и, уже став сенатором, сделал всё, чтобы помешать его карьере. В течение тридцати лет за Далем следовала мрачная тень Грейга и его любовницы. Лишь в 1859 году, когда старик Даль собирался выходить в полную отставку, указом императора Александра II было велено «не считать дальнейшим препятствием к получению наград и преимуществ беспорочного служащим предоставленных дело о сочинительстве пасквилей мичманом Далем». Впрочем, как мы в дальнейшем увидим, с Далем поступили всё же достаточно мягко. С флота он был изгнан, но, по крайней мере, остался в живых. А ведь могло быть и многим хуже…

Кстати, история с Далем была далеко не единственной. Время от времени молодые офицеры пытались что-то предпринять, хотя практически всегда их благие намерения выходили им боком. Весьма характерной выглядит история с мичманом Александром Спицыным. Молодой офицер отличался принципиальностью. В 1830 году он служил на брандвахтенной бригантине в Сухумском порту. В один из дней командир послал его проверить документы и фактический груз пришедшего в порт турецкого судна. Спицын не ограничился формальным отношением к заданию, а «вывернул турок наизнанку». В результате в трюмах судна были обнаружены три черкесских эмиссара, пробиравшихся к Шамилю, и контрабандный груз для имама: сталь, сера, оружие. За проявленную бдительность и ревность к службе Спицын был поощрён и переведён на брандвахту в Николаев. И тут-то разразился скандал. Когда в порт пришло очередное иностранное судно, Спицын отправился его досматривать и обнаружил груды контрабанды. На судно немедленно примчался таможенный аудитор, некто Михайлов, который вначале пытался уговорить Спицына закрыть глаза на контрабанду, а затем стал угрожать расправой. Спицын в долгу не остался и, отлупив аудитора, выбросил его за борт. После этого Грейг с подачи своей супруги немедленно арестовал не в меру ретивого мичмана. Следствие длилось полтора года, и в конце концов Спицын был осуждён на два месяца в содержания в крепости. Спицыну просто повезло, так как именно в это время на Черноморском флоте произошла смена руководства, и адмирал Лазарев буквально вытащил мичмана из тюрьмы.

В данной истории любопытна личность самого Спицына. Впоследствии этот блестящий офицер будет блестяще командовать фрегатом «Кагул» в Синопском сражении, а во время обороны Севастополя станет командиром самого страшного 4-го бастиона, на котором получит четыре ранения, но не покинет поля боя. Впоследствии А.П. Спицын в течение двадцати лет будет исполнять должность Керченского градоначальника и дослужится до чина полного адмирала. При этом на всех должностях современники отмечали его большую личную храбрость, честность и обострённое чувство справедливости.

Интересна и ещё одна деталь. Фамилия пытавшегося спасти контрабанду николаевского аудитора была Михайлов. С этой фамилией мы ещё в своё время встретимся.

АДМИРАЛЫ-КУПЦЫ И КУПЦЫ-АДМИРАЛЫ

Говоря о коррупции того времени на Черноморском флоте, мы должны понимать, что речь в данном случае шла не только и не столько о воровстве непосредственно на самом Черноморском флоте как таковом. Разумеется, что и на самом флоте воровали, но это была лишь часть (и далеко не самая главная) в деятельности тогдашней черноморской «мафии». Во главе «мафии» стояли некто Серебряный и Рафалович вместе с другими «хлебными королями» российского юга купцами Гильковичем и Гальперсоном. Их поддерживала коррумпированная флотская верхушка во главе с контр-адмиралом Н.Д. Критским и рядом других офицеров, занимавших большей частью береговые тыловые должности.

Контр-адмирал Критский личность в нашем расследовании далеко не последняя, а потому стоит познакомиться с ним поближе. Николай Иванович Критский был родом из греков. Его отец Николаи Димитрос был вывезен в Россию с Крита (отсюда и фамилия) после окончания Чесменской компании. В 1789 году Николай Критский поступил в корпус чужестранных единоверцев кадетом, в 1794 году произведён в гардемарины, в 1796 году в мичманы с назначением на Чёрное море. С 1799 года командовал разными судами и неоднократно был назначаем для производства гидрографических работ по съёмке берегов Чёрного и Азовского морей. В 1804–1807 годах находился на службе на канонерских судах; в 1807 году, командуя отрядом канонерских лодок, участвовал во взятии крепости Анконы и 31 мая в Трапезундской экспедиции, окончившейся неудачей. В 1827 году состоял при главном командире Черноморского флота вице-адмирале Грейге для особых поручений. В 1827 году стал капитаном 1-го ранга. В 1828 году на корабле «Париж» участвовал при взятии Анапы и при осаде Варны. Начальствуя отрядом судов, Критский был послан для овладения местечком Иноди, где произвёл высадку, овладел укреплением, истребил запасы, взорвал пороховой погреб и взял несколько пушек; за это дело был награждён золотой саблей «за храбрость». Затем несколько месяцев Критский командовал кораблём «Париж», на котором находился император Николай I, затем по протекции Грейга определён исправлять должность обер-интенданта Черноморского флота. В 1832 году Критский был произведён в контр-адмиралы. На всём протяжении их совместной службы на Черноморском флоте Критский оставался главным любимцем Грейга и наиболее близким ему человеком. Критский же непосредственно осуществлял все контакты с еврейским и греческим купечеством и руководил всеми махинациями. В 1834 году Критский был уволен от службы и фактически спасён от ареста Грейгом, который лично вывез его в своей карете из Николаева, забрав с собой. Дальнейшая судьба Критского в точности неизвестна. Есть сведения, что он вскоре срочно выехал во избежание ареста за границу, куда были к этому времени переведены все его немалые счета.

Но пока до разоблачений и угрозы ареста ещё далеко. «Мафия» была в полной силе. Бороться же было за что! Дело в том, что командующий Черноморским флотом в то время одновременно являлся и Главным командиром черноморских портов. Главный командир черноморских портов сосредоточивал в своих руках огромнейшую власть. Ему подчинялись все порты (в том числе и торговые) Чёрного моря, со всеми своими службами: портовым хозяйством, причалами, складами, таможней, карантином, торговыми судами и так далее. К тому же, как мы уже говорили, в руках Грейга был сосредоточен и местный банковский капитал. Учитывая, что именно через порты Чёрного моря шёл в то время основной внешнеторговый грузооборот почти всей внешней российской торговли, и прежде всего, её главной составляющей — пшеницы, трудно даже представить, какие деньги крутились вокруг всего этого и какие капиталы наживались теми, кто имел хоть какое-то отношение к этой бездонной черноморской кормушке.

Черноморская торговля и черноморские порты процветали. В портах появились открытые евреями банкирские дома и торгово-посреднические конторы: Бродского, Когана, Рабиновича и Гартенштейна, Рафаловича, Эфрусси… Гофмаклером одесской биржи состоял Симон Бернштейн, его тёзка Симон Гурович представлял здесь Лондонскую и Ливерпульскую страховые компании, а братья Перельман были известными «комиссионерами по хлебной торговле»… Торговый дом Рафаловича к началу 30-х годов XIX века уже поддерживал самые тесные отношения с домом Ротшильдов. Предприимчивый судостроитель и «хлебный король» основал ещё и банк европейского уровня — «Рафалович и К°».

Любопытно, что именно в это время в Одессе начали свою активную деятельность два предпринимателя — некто Гельфанд и Бронштейн. Оба нажили немалые капиталы на спекуляциях с хлебом. Это были дедушки небезызвестных революционеров-интернационалистов Израиля Гельфанда (Александра Парвуса) и Лейбы Бронштейна (Льва Троцкого), принёсших впоследствии немало горя народам России. Аналогия здесь напрашивается сама. Если дедушки входили в состав «черноморской мафии» (пусть не на первых ролях) и как могли грабили Россию, то их внуки сделали всё возможное для уничтожения этой самой России…

Из воспоминаний личного врача и биографа М.С. Воронцова К.Э. Андриевского: «Перевалка пшеницы через хлебные магазины в порт привлекала своими высокими заработками в Южную Пальмиру (т.е. в Одессу. — В.Ш.) не только выходцев из-за границы, промышлявших хлеботорговлей, но и множество люда из соседних и даже северных губерний. Всяк находил в Одессе, при неизменном в страдную пору спросе на рабочие руки, если не постоянный кров, то верный себе заработок».

Так, порт и хлебные магазины — эти устои морской торговли города, кроме одесских обывателей сытно кормили — работы хватало на всех! — тьму народа из пришлых. На юге их нередко называли ещё «бурлаками». Эти странствующие в поисках приличного заработка украинские крестьяне, в отличие от «беглых» в Новороссию крепостных, располагали «письменными видами» от своих помещиков.

Тысячи русских подёнщиков проходили сотни вёрст в южные порты, куда их гнала из отчих краёв скудость земельных угодий, желание заработать на семью, и «сколотить копейку» на подушную подать помещику. При работе «у хлеба» недурственно жилось в Одессе и крестьянскому народу из коренных губерний России! Попадая сюда, в Южную Пальмиру, на вольную жизнь и обильные хлеба из крепостных обнищавших краёв, многие из них всяческими правдами-неправдами добывали себе подложные паспорта. Природные россияне заметно выделялись в порту своею численностью среди прочих работников. До одиннадцати тысяч душ этого временного в городе сезонного люда подвизалось в пору хлебного бума в наймах на подённых работах, испытав в урожайный год воистину благодать Господню. Причём даже мужик без лошади и телеги мог в артели портовых грузчиков или при хлебном магазине заработать в горячие дни на погрузке пшеницы от рубля и выше на душу. Осмотревшись на месте и скопив деньжат, многие из холостяков обзаводились в Одессе семьями и оседали навсегда.

Да, в разгар хлебного бума работы в порту и в городе хватало на всех, и на одесских улицах не сыскать было тогда привычных для прочих городов империи толп нищих да убогих, что мыкались с протянутой рукою от церковной паперти до богадельни. Одесские жители нередко видывали в страдную пору грузчиков, которые «для форсу» с шиком прикуривали папироски от рублевых ассигнаций. Высокому достатку всех своих обывателей Южная Пальмира была обязана тем, что ещё не знала, к счастью, со дня своего рожденья стихийных бунтов погрязшей в нищете и пьянстве городской черни.

При этом в Одессе деньги зазря никому не платили. Карантинная и Практическая гавани в воронцовские времена были по своему оснащению ещё весьма далеки от совершенства. Практически все операции с экспортным хлебом проводились тогда вручную, поэтому так ценился труд подёнщиков в порту. И не только в Одессе, но и по всем портовым городам Чёрного моря всегда были дороги крепкие рабочие руки. Заморский купец, которому нужно было, к примеру, погрузить свои два или три судна, — все «вдруг», когда «горел» срочный фрахт, естественно, за ценою не стоял. В таких случаях в порядке вещей предлагалось за работу вдвое, а то и втрое сверх обычно принятого. Понятно, что платили сполна не только грузчикам в порту, но и за работу, особенно сверхурочную, при хлебных магазинах. Плата работнику выходила тогда до 3-х и более рублей в день. Вот и случалось, что в «пик» навигации, в незабываемые будни хлебного бума, даже избалованная домашняя прислуга всё бросала на произвол судьбы и, только ухмыляясь в ответ на самые щедрые посулы своих хозяев, бежала к городским житницам и в порт.

Вот живые картинки городского быта Южной Пальмиры воронцовской поры. Хлебный бум беспристрастно обнажал мирские страсти, охватившие всех обывателей воронцовской Одессы — от предприимчивости и трудолюбия до меркантильности и стяжательства. В ажиотаже осенней торговли он властно накладывал повсюду свой отпечаток на образ жизни, род занятий, нравы и даже привычки горожан.

Обратимся к тем дням в воспоминаниях прежних одесситов: «Бесстыдство нашей прислуги перешло пределы дозволенного! Не только лакей или кучер, но кухарка, не дождавшись, чтобы обед был изготовлен и подан, кормилица, несмотря на крик бедного малютки и слёзы матери, — сетовали одесские дамы, — бросает самые почтенные и щедрые для них семейства, бегут в хлебные магазины для того, чтобы увязывать мешки, сидеть на улицах и подбирать падающий хлеб…»

Но можно ль упрекать ближнего своего за стремление к достойному лучшему вознаграждению его же собственного, честного труда? Зная, что страда «у хлеба» даёт им «натурально заработать» целый капитал, охочих прозябать в услужении у господ за… 2 целковых в месяц тогда действительно набиралось в Одессе немного…

Лёгкость получения работы в Одессе и высокие заработки людей рабочего сословия в страдную пору имели, увы, и оборотную сторону медали — злое, повальное пьянство. Например, пришлые подёнщики, оседая в городе в округе порта, уже тогда вместе с аборигенами первой Матросской слободки положили на Канаве начало «люмпен-пролетариату» Южной Пальмиры.

Из записок современника: «Надо знать, что люди, занимающиеся перевозом пшеницы в гавани в Одессе, замечательная ракалия… Они тяготеют к торговле. Ломовые извозчики нанимают их только во время грузки и подённо. Подённая плата доходит иногда до 3 и даже более рублей одному работнику. Разбойники балуются, если грузка идёт сильно, до того случалось, рвут рублёвые бумажки для папирос. Грузка кончилась, они ничего уже делать не хотят; пропивают всё…»

Вообще, по данным за 1808 год, лишь один одесский порт принял около 400 купеческих кораблей, а доходы городского бюджета составили 130 тысяч рублей. Чтобы понять грандиозность этой цифры, достаточно сказать, что фунт, т.е. 400 грамм, ржаного хлеба стоил в ту пору 1 копейку, фунт говядины — 4 копейки, поросёнок обходился покупателю в 60 копеек, а гусь — в 30 копеек. Всего за один целковый, т.е. рубль, на базаре можно было накупить две огромные корзины всякой снеди.

С 1803 по 1810 год в Одессе не было ни одного случая банкротства, в то время как капиталы некоторых местных купцов измерялись уже сотнями тысяч рублей. Город был воистину золотым дном для всякого, кто делал там свой бизнес. О размахе торговой деятельности в Одессе говорит уже то, что в 1808 году в городе был учреждён Коммерческий суд, призванный разрешать многочисленные споры и тяжбы между участниками торгового процесса.

В 1817 году Одессе был дарован режим свободной (т.е. беспошлинной!) торговли «порто-франко». Статус «порто-франко» способствовал сказочно быстрому превращению Одессы в третий по величине и по значимости город всей Российской империи. Достаточно сказать, что в 1836 году чистый доход одесского бюджета превышал общую валовую выручку ВСЕХ российских городов, за исключением Петербурга и Москвы.

По данным одесского историка Ростислава Александрова, экспорт хлеба из одного лишь одесского порта был больше, чем из всех портов Соединённых Штатов Америки! Немногим меньшим был экспорт сахара и других российских товаров. На гребне «хлебного бума» только в одной Одессе появилось 11 новых «миллионщиков», т.е. купцов-предпринимателей, чей торговый оборот превысил миллион серебряных рублей. А обороты торговых домов Константина Папудова, Ивана Ралли, Павла Ираклиди превысили 2 миллиона рублей. Лидировал же в этом «соревновании» торговый дом купца 1-й гильдии Фёдора Родоконаки — 4 миллиона рублей оборота. Вообще же список богатейших одесских купцов включал 121 фамилию, среди них Рафалович, Вагнер, Масс, Мавро и другие.

Казалось бы, богатеют купцы — богатеет держава, что же здесь плохого? Однако всё дело было в том, что размеры коррупции и воровства в черноморских портах были поистине фантастические.

Необходимость наведения строжайшего порядка в сфере экспорта хлеба диктовалась непростой международной ситуацией и катастрофическим падением экспорта хлеба в целом. Историк В. Брюханов пишет: «Ещё политика Наполеона, пытавшегося установить „континентальную блокаду“, сильно ударила по международной торговле. Поскольку она проводилась не один год, то всюду в Европе создались национальные и региональные рынки, защищённые от иностранной конкуренции. С падением Наполеона пали и все установленные им запреты. Запасы, не находившие сбыта внутри стран-производителей, были выброшены на международный рынок. Соответственно покатились вниз цены: на зерно, в частности, на Берлинской бирже — в три раза за несколько лет. И, о ужас! — волна банкротств, охватившая всю Европу, мгновенно доказала, что без таможенной защиты долее существовать невозможно».

Дружной ответной волной все государства, защищая каждое свою собственную экономику, воздвигали таможенные барьеры — покруче наполеоновских. Это также сказалось на вывозе сельхозпродуктов из России, занявших преобладающую роль в российском экспорте — взамен чугуна в донаполеоновскую эпоху.

Падение вывоза имело прямо-таки роковые результаты. В 1817 году экспорт зерна из России составил 143,2 млн. пудов, в 1820 году — только 38,2, а в 1824 году упал до 11,9 млн. пудов… В 1817–1825 годах сокращение экспорта было прямым ударом по и без того небогатым помещичьим карманам. Кризис сбыта зерна и падение покупательной способности потребителей ударил и по российской промышленности.

Резко ухудшалось финансовое положение государства: только с 1820 года по 1822 год государственный доход сократился с 475,5 млн. руб. (ассигнациями) до 399,0 млн. Соответственно дефицит бюджета вырос тогда же с 24,3 млн. до 57,6 млн. Осенью 1825 года министр финансов Канкрин писал к Аракчееву: «Внутреннее положение промышленности от низости цен на хлеб постепенно делается хуже, я, наконец, начинаю терять и дух. Денег нет».

Сложившаяся ситуация заставила императора Николая I сразу после восшествия на престол обратить на механизм экспорта пшеницы самое пристальное внимание. Одно дело воровать, когда экспорт составлял 143,2 млн. пудов, и совсем другое дело, когда всего 11,9 млн. пудов. Ежегодно казна недосчитывалась миллионов рублей, которые потоком растекались по карманам местных воротил-купцов, продажных чиновников и не менее продажных флотских начальников. Масштаба расхищения 30-х годов XIX века на Чёрном море, возможно, удалось достичь в России лишь в эпоху Ельцина. Вспомним теперь загадочную запись Пушкина: «Держава в державе!», которую великий поэт записал сразу за упоминанием имени Казарского в своём дневнике. Не рассказом ли Казарского о разгуле «черноморской мафии» была навеяна эта странная, на первый взгляд, фраза? Более точного определения тогдашней ситуации на Черноморском флоте дать просто невозможно. Как мы увидим дальше, именно для такой трактовки пушкинской записи имелись большие основания.

Украинский историк Дмитрий Корнейчук пишет:

«Являясь членом правительственного Комитета образования флота, созданного в 1825 году указом императора Николая Первого, Грейг лоббировал интересы Черноморского флота. Согласно утверждённым планам, флот в скором будущем должен был представлять внушительную силу — пятнадцать 120-пушечных линкоров, десять 84-пушечных, десять 60-пушечных. Прекрасно понимая, что мощностей Николаевского адмиралтейства недостаточно для столь широкомасштабной программы строительства, Грейг настаивал на привлечении к строительству частных подрядчиков. У наиболее состоятельных из них — еврейских купцов Серебряного, Варшавского, Рафаловича — были оборудованы собственные верфи в Николаеве, что позволило им построить часть утверждённых программой Морского министерства кораблей. Блестящую карьеру адмирала разрушили „еврейский вопрос“ и родственники.

У многих высокопоставленных чинов Черноморского флота нарастало недовольство монопольным положением еврейских бизнесменов в качестве основных поставщиков необходимых материалов и продовольствия для Николаевского адмиралтейства (ежегодные закупки на десятки миллионов рублей). Так, древесина для верфи покупалась только у купца Фёдора Рафаловича (основатель известной в будущем одесской зерно-трейдерской и банкирской династии), близкого родственника Юлии Грейг — жены адмирала. Обвиняли командующего флота и в получении „откатов“ за предоставление подрядов в ручном режиме, без объявления тендеров».

Из воспоминаний адмирала И.А. Шестакова, служившего в начале 30-х годов на Черноморском флоте:

«[Нельзя] отвергать у правительства права пробудиться, стать чутким к истинным своим интересам и желать положить конец ненормальному антинациональному порядку вещей, оскорбляющему народное самолюбие в настоящем и чреватому бедами в будущем. Военная сила должна быть народная по преимуществу. В случаях, для которых она содержится с огромным бременем для страны, требуются не только познания, но напряжение всех нравственных сил; недостаточно мочь разить врага отечества, нужно сильно желать того. Подобное независимое душевное состояние требуется от защитника чести и целости государства во всякой войне, безразлично от племени, с которым она ведётся. Каким же образом допускать, чтоб столь дорогие интересы находились в грозные исторические моменты в руках людей, отделяющих подданство от племенного происхождения? На каком политическом расчёте можно дозволять неминуемо раздваивающемуся в известных условиях лицу пользоваться выгодами военного учреждения в мирное время, при вероятности, что в военное, для которого учреждение исключительно существует, совесть или крик души помешают исполнению служебного долга?

Была и другая, чисто нравственная причина, требовавшая изменения приросших к службе невыгодных для неё условий… Соблазнительная близость арсенала и адмиралтейства, доставлявших огромные средства, вместе с властью распоряжаться рабочей государственной силой смешали понятия о частной собственности с казённой».

Разумеется, что коррупция, взяточничество и воровство в огромных масштабах было присуще не только Черноморскому флоту, возглавляемому Грейгом. Рядом с Черноморским флотом дислоцировалась знаменитая Южная (2-я) армия. Черноморцев с армейцами связывало многое: и соседство, и общие задачи. Главной задачей и Черноморского флота, и Южной армии было ведение боевых действий против Турции, что они делали во время войн с турками в 1806–1812 годах, 1828–1829 годах и в дальнейшем в 1853–1856 годах и в 1877–1878 годах. В этой связи контакты и связи между генералитетами этих двух наиболее мощных военных объединений юга России были постоянными и весьма тесными. Исходя из этого, закономерен вопрос: а как обстояло дело с воровством в Южной армии?

В Южной армии воровали ничуть не хуже, чем на Черноморском флоте. При этом там были свои особенности. Во-первых, масштаб расхищения государственных средств был всё же значительно меньшим. Армия не контролировала черноморские порты — главный источник обогащения черноморской мафии, не имела она и таких возможностей, как манипуляции с дорогостоящими подрядами на строительство кораблей, как черноморские мафиози. Главным источником воровства у армейских мафиози были махинации с продовольствием и другими видами снабжения собственной армии.

Помимо различий существовало, впрочем, и много общего. Во-первых, во многих случаях армейские генералы-воры контактировали с теми же еврейскими купцами, что их флотские коллеги (Рафалович, Гилькович, Гальперсон и другие). Во-вторых, схема воровства продовольствия в обоих случаях была примерно одинаковой. В-третьих, «излишки» армейского хлеба зачастую реализовывались именно в черноморских портах, где за экспортный хлеб давали куда больше денег, чем на внутреннем рынке.

Историк декабристского движения на юге России Оксана Киянская пишет:

«Особой проблемой была борьба с коррупцией в среде армейского командования. Собственно, эта проблема для российского войска была не новой. Но в ходе 1812 года, заграничных походов и последующей послевоенной неразберихи она сильно обострилась. Набить потуже собственный карман стремились все — от нищего армейского офицера до генерала. Особенно коррумпированной оказалась служба снабжения армии — интендантство. Возглавлялась эта служба генерал-интендантом.

Должность генерал-интенданта была в армии одной из ключевых. Согласно принятому в 1812 году „Учреждению для управления большой действующей армией“, „должность“ генерал-интенданта состояла также в „исправном и достаточном продовольствии армии во всех её положениях съестными припасами, жалованьем, одеждою, амунициею, аптечными веществами, лошадьми и подводами“. Генерал-интендант напрямую подчинялся главнокомандующему армией, занимал второе — после главнокомандующего — место в армейской иерархии. Это второе место он делил с начальником армейского штаба. Для осуществления своих обязанностей генерал-интенданту был положен большой штат сотрудников. Начальник службы армейского снабжения имел доступ к большим деньгам: именно он составлял армейский бюджет.

В 1820-х годах снабжение армии хлебом и фуражом осуществлялось централизованно, на бюджетные деньги. Армия имела постоянные армейские магазины — склады, из которых близлежащие воинские части получали продовольствие. Генерал-интендант отвечал за своевременное заготовление хлеба и фуража, за заполнение армейских магазинов. Заполнялись же магазины прежде всего с помощью открытых торгов, к которым приглашались все желающие. Правильная организация торгов, заключение контрактов („кондиций“) с поставщиками по выгодным для казны ценам, контроль за исправностью поставок — всё это входило в зону ответственности генерал-интенданта.

Генерал-интендант лично отвечал и за устройство дорог, по которым могла двигаться армия, был обязан устраивать вдоль этих дорог продовольственные пункты. Его значение во много раз возрастало в случае начала военного похода. Согласно тому же „Учреждению…“ при объявлении военного положения генерал-интендант автоматически становился генерал-губернатором всех губерний, в которых были расквартированы армейские части».

2-й армии с генерал-интендантами явно не везло. Проворовавшиеся чиновники смещались один за другим, но к искоренению злоупотреблений это не приводило. Более того, армейская коррупция расцветала всё сильнее, постепенно опутывая армейское начальство.

В январе 1817 года, за два с половиной года до назначения Витгенштейна главнокомандующим, был снят со своего поста «исправляющий должность» армейского генерал-интенданта чиновник 5-го класса Порогский — «за разные злоупотребления». Собственно, Порогский пострадал из-за своего подчинённого, «комиссионера 12-го класса» Лукьянова. Лукьянов был разжалован в рядовые «за ложное донесение своему начальству о состоянии в наличности провианта, порученного ему к заготовлению, о ценах производимой им покупки оного, растрату казённой суммы, фальшивое записывание оной по книгам в расход и прочие в делах изъяснённые поступки». Лукьянов оказался «несостоятельным» в финансовом отношении — и поэтому растраченные им казённые деньги, 6922 рубля 20 1/2 копейки, было признано необходимым взыскать с Порогского.

Тем же указом генерал-интендантом был назначен статский советник Степан Жуковский. Как «способнейший чиновник» на эту должность он был выбран лично императором. Жуковский попытался наладить интендантскую часть во 2-й армии. Но столкнулся с практически непреодолимыми преградами — в лице главнокомандующего армией генерала от кавалерии Леонтия Беннигсена и его начальника штаба генерал-лейтенанта Александра Рудзевича. В мае 1817 года Жуковский писал начальнику Главного штаба князю Петру Волконскому: «Я пагубен здесь и вреден для службы; вреден потому, что образ отношений ко мне начальства имеет влияние на моих подчинённых и на весь ход дел интендантских».

«Когда управление армии в болезненном состоянии подобно телу, можно ли исцелить, не истребив болезни? Главнокомандующий слабый может ли иметь повиновение, душу порядка? Начальник штаба, имеющий связь родства с подрядчиком, может ли быть равнодушен к делам подрядческим? Генерал-интендант малочиновен и беден, может ли иметь приличное званию его уважение и содержание? Корпусные командиры и проч., под слабым начальством, могут ли быть в границах порядка? Интендантство без шефа и верховного правительства может ли быть верным блюстителем правительственного интереса?» Жуковский утверждал, что главный коррупционер во 2-й армии — генерал Рудзевич, действительно состоявший в родстве с одним из армейских поставщиков.

Для того чтобы искоренить коррупцию в армии, Жуковский потребовал особых полномочий и независимости от главнокомандующего, но не получил их. Беннигсен, узнав о письме Жуковского к Волконскому, просил императора прислать в армию независимого ревизора — для расследования состояния армейского интендантства. В армию был прислан полковник Павел Киселёв, «друг» Александра I, имевший «особую доверенность» со стороны государя. Через несколько лет именно Киселёв сменит Рудзевича в должности начальника армейского штаба.

Киселёв, проводя ревизию, обнаружил, что Жуковский в своих обвинениях во многом прав. Однако и сам генерал-интендант оказался не без греха. Жуковский погорел на махинациях с поставками армейского продовольствия.

Как правило, основными поставщиками провианта для армии были местные богатые евреи — купцы 1-й гильдии. Они жёстко конкурировали между собою за право поставки и внимательно следили за тем, чтобы конкуренция была честной, чтобы армейское начальство не отдавало предпочтение тому или иному поставщику по «личным мотивам». Поскольку речь шла о больших деньгах, каждый из них в случае малейшей «обиды» был готов подать донос на генерал-интенданта.

В начале 1818 года один из армейских поставщиков, «Заславский купец 1-й гильдии» Гилькович, написал донос на Жуковского. Гилькович обвинил его в том, что он, вступив в сговор с «купцом 1-й гильдии Гальперсоном», предоставил ему исключительное право на поставку продовольствия для воинских частей. И от этого казна потерпела значительные убытки. Обвинения Гильковича подтвердились: согласно заключению Аудиториатского департамента, Жуковский «лучше предпочёл поставщика Гальперсона и выгоду его, нежели пользу казны, и в сём обоюдном желании поставку провианта на весь 1818 год, простирающуюся до 4-х миллионов рублей, отдал Гальперсону по высоким ценам, без заключения контракта и соблюдения тех правил, какие на сей предмет законом установлены». От действий Гальперсона и Жуковского казна потеряла 120 тысяч рублей.

В ходе расследования выяснилось также, что в истории с Жуковским замешан главнокомандующий Беннигсен. Именно он утвердил заключённые с Гальперсоном «кондиции», получив за это от купца взятку в 17 тысяч рублей. Беннигсен был вынужден уйти в отставку «по состоянию здоровья», и его место занял Витгенштейн. Справедливо опасаясь наказания, смещённый главнокомандующий уехал в свой родной Ганновер, так и не сдав дела своему преемнику. Витгенштейн сразу же сместил Жуковского с должности генерал-интенданта и начал расследование его деятельности.

Но вскоре оказалось, что простым смещением интенданта дело поправить сложно. Преемник Жуковского, генерал-майор Карл Стааль, принял интендантство в ноябре 1818 года; в декабре же следующего, 1819 года он тоже был смещён. Причём смещение это сопровождалось очередным большим скандалом.

Отставка Стааля была тесно связана с «делом Жуковского». Расследуя по поручению нового главнокомандующего деятельность Жуковского и только ещё готовясь сменить его в должности, Стааль подал Витгенштейну рапорт, в котором утверждал: «кондиции с Гальперсоном заключены вопреки всем законным постановлениям». На этом основании Стааль предлагал «решительно уничтожить» эти «кондиции». Стааль утверждал: обличая Жуковского, он «исполняет долг не только предназначенному ему новому званию, но и по долгу присяги государю своему и самой чести». Однако спустя несколько месяцев, уже утвердившись в новой должности, он повторил ошибку своего предшественника. В феврале 1819 года Стааль тоже написал «партикулярное» письмо к князю Волконскому, в котором утверждал, что его предшественник ни в чём не виноват — он просто пал жертвой клеветы и интриг. Повторяя обвинения Жуковского, он — в качестве главного коррупционера и взяточника в штабе — называл Рудзевича.

Документы свидетельствуют: генерал Александр Рудзевич действительно был одним из самых опытных армейских интриганов. Занимавший при Беннигсене пост начальника армейского штаба, он сохранил свой пост и в первые месяцы командования Витгенштейна. Более того, когда Витгенштейн принял армию, Рудзевич сумел стать близким ему человеком, всячески помогал войти в курс армейских проблем. Правда, о своей роли в армейской коррупции при Беннигсене начальник штаба предпочитал не распространяться.

В письме Петру Волконскому Стааль сообщал, что рапорт с обвинениями Жуковского он составил «по наговорам начальника главного штаба армии», который не дал ему «случая видеться и объясниться с Жуковским». Более того, Стааль утверждал, что, «познакомившись лично с бывшим генерал-интендантом Жуковским», понял, что тот — «рачительный и деятельный чиновник». Рудзевича же он характеризовал в письме как человека «властострастного», имевшего к тому же «беспокойный нрав».

Содержались в письме нападки и на самого Витгенштейна, якобы попавшего, как и прежний главнокомандующий, в зависимость от Рудзевича. «Пришлите сюда генерал-интендантом человека ничтожного и прикажите следовать слепо приказаниям начальника, и мир восстановите, и его будут хвалить», — утверждал Стааль. Он просил у Волконского «особенной доверенности» — для того чтобы до конца изобличить всех мздоимцев в армейском штабе.

Волконский переслал письмо Стааля императору Александру I; император же, в полном соответствии с крылатой фразой «разделяй и властвуй», отправил это письмо обратно во 2-ю армию, к Витгенштейну. Витгенштейн получил «именное повеление Александра I — разобраться во всём случившемся».

Естественно, что реакция Витгенштейна была весьма бурной и однозначно негативной по отношению к Стаалю. Витгенштейн доверял Рудзевичу и утверждал в рапорте к императору, что «сей генерал во всех отношениях отличный и Вашему величеству с той стороны известен». Жуковского же главнокомандующий твёрдо считал казнокрадом. Витгенштейн негодовал на Стааля за его «партикулярное и секретное письмо, посланное мимо начальства».

После письма Стааля и переписки главнокомандующего с императором стало ясно, что в Южной армии снова грядут большие перемены. И они не заставили себя ждать. В феврале 1819 года генерал Рудзевич потерял свою должность. Правда, его не отправили в отставку и даже повысили: назначили командиром 7-го пехотного корпуса во 2-й армии. Прямое участие генерала в растратах доказать не удалось, но всё равно он навсегда потерял доверие императора. На место Рудзевича был назначен нелюбимый Витгенштейном Киселёв — бывший ревизор, произведённый в генерал-майоры. Киселёв имел в армии репутацию человека неподкупного, и с этой точки зрения выбор императора был вполне объясним. Правда, своего места лишился и Стааль.

Витгенштейну, которому пришлось разбираться во всей этой штабной грязи, были необходимы лично преданные сотрудники. Сотрудники, не навязанные, подобно Киселёву, «сверху», а выбранные им самим. Конечно же, сотрудники эти не должны были быть связаны и со старой администрацией Беннигсена. Отсюда — резко возросшее влияние на штабные дела многолетнего генеральского адъютанта ротмистра Павла Пестеля. Причём влияние Пестеля на Витгенштейна было столь велико, что могло сравниться лишь с влиянием на него нового армейского генерал-интенданта Алексея Юшневского, сына близкого приятеля главнокомандующего. Новый командующий набирал свою команду. В декабре 1819 года Юшневский сменил на этой должности Карла Стааля.

Итак, как мы видим, в Южной армии воровали ничуть ни с меньшим усердием, чем на Черноморском флоте. Что самое печальное, в обоих случаях во главе коррупционной пирамиды стояли высшие руководители. На Черноморском флоте — адмирал Грейг, в Южной армии — её главнокомандующий генерал Беннигсен, снятый со своего поста именно за воровство и бежавший затем от расследования за границу. Кроме этого, в Южной армии, как мы видим, воровали и начальник штаба армии, и все бесконечно сменяемые генерал-интенданты. В такой обстановке немногое могло изменить и назначение главнокомандующим лично честного Витгенштейна, который в хозяйственных делах не слишком разбирался, да и лезть туда особого желания никогда не имел.

Однако в 1825 году в Южной армии произошли весьма серьёзные события — раскрытие заговора «Южного общества» декабристов и мятеж Черниговского полка, которые полностью перевернули там всю ситуацию. Хорошо известно, что генералитет и офицерский корпус Южной армии оказался самым непосредственным образом замешан в заговоре декабристов. Чудом избежал наказания новый начальник штаба армии генерал Киселёв, были арестованы генералы Волконский и генерал-интендант Юшневский, любимец Витгенштейна полковник Пестель и многие другие. Разумеется, что после разгрома заговора декабристов Южная армия подверглась серьёзной кадровой перетряске. При этом помимо арестованных заговорщиков лишились своих должностей не только сочувствовавшие им начальники, но и многие мздоимцы. Разумеется, свято место пусто не бывает, и спустя некоторое время место старых воров заняли новые, но до прежних масштабов им было уже далеко. Южная армия была теперь наводнена жандармами, инспекторами, легальными и нелегальными агентами, которые наряду с изысканием крамолы изыскивали и вскрывали незаконные финансово-торговые операции.

В отличие от Южной армии Черноморский флот оказался совершенно не причастным к делам заговорщиков-масонов. Офицеры-черноморцы доказали свою полную лояльность и к династии, и лично к императору. Что касается адмирала Грейга, то он был, как пишут его биографы, всегда политически аморфен и никогда не лез ни в какие политические дела. Возможно потому, что хорошо помнил печальный конец своего отца — адмирала Самуила Грейга, руководителя кронштадтской масонской ложи «Нептун», который в 1788 году вынужден был воевать против своего масонского начальника шведского герцога Зюдерманландского и в том же году, за отказ подчиниться его масонским указаниям, был попросту убит.

В связи с декабристским мятежом внимание к событиям на Черноморском флоте со стороны столичных властей на длительное время было ослаблено. Да и потом в ходе расследований деятельности адмирала Грейга и его не в меру энергичной супруги, Николай I всегда помнил о том, что в 1825 году Грейг, в отличие от Витгенштейна, не дал императору никаких поводов сомневаться в преданности его подчинённых. Возможно, что именно этим и объясняется весьма мягкое и тактичное отстранение проворовавшегося адмирала и его окружения от руля Черноморского флота и постепенная замена их людьми из команды адмирала Лазарева.

ЗАГАДКА ГЕОРГИЕВСКОГО МОНАСТЫРЯ

Относительно огромнейшего масштаба действий и поистине непомерных амбиций черноморской мафии у автора есть одно предположение. Основывается оно на том же заговоре декабристов в конце 1825 года. Разумеется, что кому-то это предположение покажется слишком смелым. При всём при этом сопоставим ряд событий 1825 года. Итак, к осени 1825 года в России назревал военный переворот. Масонское офицерское подполье (будущие «декабристы») готовились к вооружённому выступлению. Разумеется, это не могло не волновать черноморскую мафию, которая наверняка имела своих осведомителей в «Южном обществе» декабристов. Мафия боялась больших социальных потрясений — это сразу бы сказалось на её доходах. Однако она вполне могла играть здесь и свою игру. Какую именно, остаётся только догадываться. Возможно, одесско-николаевские мафиози ставили на великого князя Константина, к которому уже имелись подходы через его полуеврейку-жену графиню Лович. Вполне возможно, что черноморские мафиози имели контакты с тем же Южным обществом. В этом нет ничего удивительного. По сегодняшней жизни мы знаем, что олигархи рано или поздно, но начинают мечтать о политической власти. Думается, что тогда всё обстояло точно так же.

Как раз в это время император Александр I затевает поездку на юг. Он собирается проинспектировать части Южной армии и Черноморского флота вместе с портами (!). Думается, что такая высочайшая инспекция в планы черноморской мафии не входила, так как результаты её могли быть непредсказуемы. Что следовало сделать в такой критической ситуации? Правильно — устранить императора, а заодно попытаться в период смуты усилить свои не только экономические, но и политические позиции.

Местом своего пребывания Александр выбирает Таганрог. Но это тоже порт, через который идёт экспорт зерна, и он находится под полным контролем мафии. Мы не знаем, что мог узнать в Таганроге император. Автор предполагает, что что-то он всё же узнал. Пробыв немного в Таганроге, Александр внезапно объявляет о своём отъезде в Крым к Воронцову. С императором едут генерал-адъютант Дибич, лейб-медики Вилле и Тарасов.

Биограф императора Александра I барон Шильдер описывает дальнейшие действия императора так: «Из Балаклавы император Александр проследовал в коляске до места, откуда идёт дорога в Георгиевский монастырь. Там он опять сел на лошадь, в мундире, без шинели, отпустил свиту в Севастополь и, взяв с собою фельдъегеря Годефроа, направился в монастырь в сопровождении только одного татарина. Это было 27 октября (8 ноября) в 6 часов пополудни. День был тёплый и прекрасный, но к вечеру подул северо-восточный ветер и настал чувствительный холод. Не подлежит сомнению, что император Александр простудился во время этой неосторожной и несвоевременной поездки в Георгиевский монастырь, и таким образом утомительные переезды 27 октября послужили исходной точкой его вскоре смертельного недуга».

Обратим внимание на очень важную особенность: перед отъездом в монастырь император отсылает всю свиту и едет туда по существу в полном одиночестве. Почему? Может быть, ему просто «помогли» её услать? Дореволюционный историк В. Барятинский, автор исследования о последних днях Александра I, отмечает, что биограф императора Шильдер, дойдя в своём труде до момента приезда Александра в Георгиевский монастырь, начинает путаться: «С описания этой поездки Александра в Георгиевский монастырь, Шильдер, колеблясь между официальным изложением истории и своим собственным убеждением, начинает, что называется, путаться или опять-таки лавировать между Сциллой и Харибдой».

Ещё дореволюционные историки обратили внимание, что в точности установить, что же делал император после отъезда из Георгиевского монастыря, не представляется возможным. Существуют как минимум три версии, причём ни одна из них не подтверждена документально.

Вот официальные воспоминания посвящённого в тайну императора его личного врача Тарасова о возвращении Александра I из Георгиевского монастыря: «Наступила темнота, и холодный ветер усиливался, становился порывистым, а Государь всё не возвращался. Все ожидавшие его местные начальники и свита начали беспокоиться, не зная, чему приписать такое замедление в приезде императора. Адмирал Грейг (командующий Черноморским флотом. — В.Ш.) приказал полицмейстеру поспешить с факелами навстречу к императору, чтобы освещать ему дорогу. Наконец, ровно в 8 часов прибыл государь. Приняв адмирала Грейга и коменданта в зале, Александр отправился прямо в кабинет, приказав поскорее подать себе чаю, от обеда же отказался…»

Итак, Грей практически последний человек, кто видел императора здоровым. О чём говорил Александр с черноморским командующим? Может быть, о тех безобразиях, что открылись ему в Таганрогском порту и, следовательно, есть во всех других портах? Может быть, Александр угрожал адмиралу снятием с должности? Последнее было бы для мафии тяжелейшим ударом! Опасался ли император покушения — этого мы не знаем. Однако любопытно, что именно в это время он упорно отказывается от общих обедов и встречается с Грейгом и другими должностными лицами только в ночное время. Возможно, Александр был предупреждён о возможности отравления и принял некоторые меры предосторожности. Увы, это его не спасло. Именно в это время Александр I и был, судя по всему, отравлен. Именно в это время кто-то усиленно распространяет слух, что император болен. При последующем посещении императором ханского дворца в Бахчисарае, Успенского монастыря, церквей, казарм в Евпатории он уже чувствует себя совсем плохо. Наконец, император едет в закрытой коляске в Таганрог. С каждым днём в продолжение этой поездки ему становится всё хуже. Вскоре его уже схватывают «сильные пароксизмы».

В Таганроге закрытую коляску уже встречают князь Волконский и главный лейб-медик Вилле. Жить императору остаётся ровно две недели. Однако отныне доступ к нему ограничен. Его посещают лишь участники операции, среди них врачи и императрица Елизавета Алексеевна, которая тоже играет уготованную ей роль. К сохранившимся воспоминаниям о последних днях жизни императора Александра в Таганроге, написанных Тарасовым и Волконским, следует относиться осторожно, так как это не что иное, как специально изготовленные фальшивки для широкой публики.

Александр I прожил в Таганроге после возвращения из Крыма ровно две недели. Историками давно замечено, что в описании смерти Александра I нет единства. Одни пишут, что он скончался спокойно, другие, что в мученьях. Одни пишут, что император умирал в полном сознании, другие — что, наоборот, без сознания. Нет единства и в том, кто же присутствовал при смерти Александра. Согласно воспоминаниям Тарасова, при этом были только врачи и императрица. Однако на весьма распространённой гравюре у смертного одра Александра изображены целых двенадцать человек. Никакого вразумительного объяснения всему этому нет, и это весьма странно.

Правомерен вопрос, если Александр I был отравлен, то почему факт отравления не был вскрыт его лечащими врачами, ведь это были лучше специалисты своего времени? Ответим на этот вопрос так. Если бы подобное произошло сегодня, то много ли нашлось бы храбрецов, рискнувших на такое заявление? Если отравление действительно было, то уж мафия, думается, заранее позаботилась, чтобы врачи не лезли не в своё дело, и пригрозила им расправой.

Впрочем, многие факты уже тогда вызывали недоумение. Так, куда-то бесследно исчезли последние страницы дневника, который вела в Таганроге императрица Елизавета. Впечатление такое, что кто-то специально вырвал и уничтожил их. Но кто, когда и почему?

Известно и о том, что, вступив на престол, Николай I безжалостно уничтожил целый ряд документов своего старшего брата, относившихся к последним месяцам его правления. Кроме этого, Николай I сжёг и личный дневник своей матери. Возможно, что Николай I имел информацию об отравлении своего брата и о том, кто стоял за этим отравлением. Однако на повестке дня у него были иные дела: устранение последствия масонского офицерского мятежа и упрочение собственной власти. Борьбу с черноморской мафией следовало отложить на потом, когда окрепнет власть, и, памятуя о конце брата, вести её осторожно и подспудно.

13 марта 1826 года разыгрался последний акт таганрогского спектакля: «В одиннадцать часов, во время сильной метели, погребальное шествие направилось из Казанского собора в Петропавловскую крепость… В тот же день происходили отпевание и погребение. Во втором часу пополудни пушечные залпы возвестили миру, что великий монарх снизошёл в землю на вечное успокоение».

Исследователь таинственной смерти Александра I князь В. Барятинский подводит своеобразный итог всей таганрогской инсценировки такой фразой: «Где-то за тридевять земель в Таганроге в небольшом доме при микроскопическом составе свиты и прислуги, большинство которой даже не жило во дворце — при мало-мальской осмотрительности и осторожности вся эта мистическая драма могла быть разыграна без сучка без задоринки, не возбуждая ни в ком ни малейшего подозрения; но, по-видимому, разыграна она была не особенно удачно: кто-то не справился со своей задачей и проговорился, или что-то вышло не совсем гладко; возникли подозрения, и тревожный слух разнёсся по всей России».

Ещё раз повторюсь, что автор не настаивает на данной версии смерти Александра I, рассматривая её только как вполне возможную в той ситуации на юге России.

ТАЙНЫ ЧЕРНОМОРСКОГО КОРАБЛЕСТРОЕНИЯ

Для того чтобы глубже понять ситуацию на Черноморском флоте, необходимо ближе познакомиться с характером кораблестроения на Чёрном море. Дело в том, что с Балтикой здесь не было ничего общего. Если на Балтике практически все военные корабли строились на казённых верфях и обходились государству сравнительно недорого, то на Чёрном море всё было наоборот, всем заправляли евреи, подрядчики, строившие корабли на своих личных верфях и бравших за это втридорога. За те деньги, которые казна платила за постройку одного линкора на Чёрном море, на Балтике и в Архангельске можно было бы построить целых три! Все попытки навести порядок с кораблестроением на Чёрном море ни к чему хорошему не привели, так как частные верфи курировал сам адмирал Грейг и трогать в обиду своих друзей-купцов не давал.

Уже с 1818 года начинает работать частная верфь, построенная одесским (впоследствии николаевским) купцом 1-й гильдии Михелем Серебряным на левом берегу реки Ингул около Адмиралтейства. На этой верфи было построено несколько мелких судов. В конце 20-х годов Михель Серебряный получил заказ на строительство четырёх судов более крупных. Для его выполнения на противоположном берегу был построен эллинг, в котором в период с 1828 года до 1831 года и были построены 108-пушечные линейные корабли «Адрианополь» и «Память Евстафия», большие фрегаты «Эривань» и «Энос» 60-пушечного ранга. Всего купцом Серебряным на своей верфи с подряда было построено более 60 различных судов, включая транспорты, баркасы и другие плавсредства.

Вторую частную верфь основал херсонский купец 1-й гильдии, подрядчик-поставщик Черноморского флота Маркус Варшавский, ещё выше реки Ингул. Она получила название «Маркусов эллинг». Маркус Варшавский, польский еврей, строил на собственной верфи в Херсоне с подряда суда для Черноморского флота (в частности, канонерские лодки и транспорты), поставлял корабельный лес, дрова, провиант. На его эллинге с подряда были построены транспорты: «Ингулец» (1826 г.), «Верблюд» (1825 г.), «Редут Кале» (1827 г.) и первый товарно-пассажирский пароход «Одесса» (1827 г.) — для Новороссийской экспедиции.

Нельзя не отметить деятельность ещё одного подрядчика-судостроителя Абрама Перетца. С 1809 года он жил в Николаеве, занимался поставками флоту разных материалов, строил на собственной верфи в Херсоне мелкие суда для Черноморского флота, построил в Адмиралтействе с подряда эллинг, пристани, магазины, корабль «Кульм» и ряд транспортов.

Больше того, со временем дошло до того, что лучшие казённые верфи отдавались в частные руки, причём отдавались за чисто символические деньги. Так, к примеру, произошло со Спасским адмиралтейством, которое передали на подрядных началах (а практически «подарили») могилёвскому купцу 2-й гильдии Шлёме Рафаловичу, который с женой (кишинёвской купчихой) Ревеккой и сыном Александром в 20-х годах по приглашению жены адмирала А.С. Грейга переехал в г. Николаев, где сначала занимался поставками разных материалов и интендантских припасов для Черноморского флота. С выселением евреев из Николаева и Севастополя Рафаловичи вынуждены были уехать в Кишинёв, а затем переехать в Одессу. Однако с разрешения царя Николая I во время строительства судов им разрешалось жить определённое время в Николаеве.

Всего в 20-х годах в Николаеве на частных верфях было построено свыше 95 различных судов. Причём заметим, что один М. Серебряный построил более 60 судов, а вместе с М. Варшавским они построили около 70% всех новых судов. Шесть человек (Серебряный, Варшавский, Перетц и семья Рафаловичей — папа, мама и сын) построили 25% Черноморского парусного флота, взяв за это деньги, за которые можно было построить несколько флотов. При этом казённое Адмиралтейство не построило и 30%, так как были и другие более мелкие частные верфи, которые тоже имели свой кусок с общего стола.

Купец Серебряный в октябре 1828 года начал строить для казны на правом берегу Ингула второй эллинг за 437000 руб. В мае 1829 года строитель Суравцев заложил на этом эллинге 94-пушечный линкор «Память Евстафия», а на первом, левобережном, эллинге в июле 1829 года Серебряный заложил такой же линкор «Адрианополь». На подрядных Спасских верфях Николаева в начале 1829 года достраивались заложенные в 1828 году линкор «Анапа» и 60-пушечный фрегат «Эривань». На казённых же верфях в это время строился только один фрегат — «Архипелаг», несмотря на то, что там стоимость постройки была почти вдвое меньше, чем у Серебряного. В Николаеве на казённой верфи удалось добиться разрешения на постройку только пары люгеров-катеров и пары небольших транспортов. Севастопольское казённое адмиралтейство вообще занималось лишь починкой старых кораблей. Частное судостроение буквально обдирало государство. Огромные суммы уходили в Николаев и навсегда исчезали там. Ни количество кораблей, ни качество их постройки ни в коей мере не соответствовали отпускаемым на это деньгам.

В личном архиве Николая I сохранилась любопытная бумага. Это доклад адмирала Грейга о финансовых средствах, необходимых для оплаты владельцам частных верфей Николаева и Херсона. На бумаге резолюция императора: «Еврейский щёт! Но платить надобно!» Рядом с резолюцией раздражённый Николай изобразил самого себя в фуражке набекрень и с раскрытым в гневном крике ртом и припиской, отражающей душевное состояние императора: «Разззявы!!!»

В мае 1829 года Николай I утвердил представленную Грейгом программу черноморского судостроения на 1830 год. А в конце 1829 года предприниматель Шапошников построил на подрядной Спасской верфи второй эллинг, в проектировании которого участвовал приглашённый из Англии по особому дозволению Николая инженер И.И. Уптон. 18 декабря 1829 года на новом эллинге заложили 84-пушечный линкор «Императрица Мария». В тот же день Николай I утвердил состав Черноморского флота, определив его в 15 линкоров и 10 фрегатов. Однако недостаток денег сорвал выполнение программы 1830 года. Все выделенные на кораблестроение деньги были уже растрачены Грейгом и поделены между его сотоварищами-подрядчиками Рафаловичем и Серебряным. Это привело к тому, что вместо намеченных шести линейных кораблей в 1830 году в Николаеве заложили только 24-пушечный корвет «Пендераклия», а также с опозданием на год спустили 2 шхуны, 2 яхты и пароход «Громоносец». Между тем Грейг, как и прежде, распределял заказы на строительство кораблей только частным верфям, минуя казённые. Так, после спуска в 1830 году кораблей «Память Евстафия», «Адрианополь» и «Варна» на верфях Рафаловича и Серебряного были заложены по контракту 60-пушечные фрегаты «Бургас» и «Энос», обошедшиеся казне почти в полтора раза выше стоимости 80-пушечных линкоров.

Отставание черноморского судостроения на этот раз серьёзно встревожило Морское министерство, которое потребовало срочно наладить постройку кораблей на казённых верфях и не рассчитывать более на подрядное строительство. Это требование Грейг, однако, проигнорировал. Возможно, что ситуация к этому времени на Черноморском флоте сложилась так, что он уже и не мог ничего изменить, даже если бы очень захотел, так как зависимость адмирала от черноморской мафии к этому времени была уже полной.

Черноморский флот в 1831 году состоял из одного 100-пушечного, пяти 84-, двух 80- и двух 74-пушечных линкоров, четырёх 60- и трёх 44-пушечных фрегатов, двух корветов, семи бригов и катеров. Гребные черноморские суда Николай I в марте 1831 года объединил в Дунайскую флотилию. Для поддержания боеспособности флота требовалось ежегодно строить по одному новому линкору и фрегату. Казённых мастеровых для такого строительства не было, так как их всех переманили на частные верфи. Недоставало на казённых верфях и квалифицированных рабочих, так как им там практически ничего не платили. Дело в том, что все казённые верфи Чёрного моря, как и порты, самым непосредственным образом подчинялись Грейгу. Надо ли говорить, что в его воле было сделать так, чтобы они влачили самое жалкое существование рядом с соседствующими процветающими частными верфями Рафаловича и Серебряного.

В своих письмах императору Грейг постоянно писал одно и то же — надеяться можно исключительно на подрядное строительство. В январе 1832 года Грейг доложил императору и Главному морскому штабу о необходимости построить подрядным способом четыре линкора. Это был уже вызов. Терпение Николая I лопнуло, и он строжайше запретил подряд, а от адмирала потребовал предпринять «всевозможные старания к содержанию флота казёнными средствами».

В ответ Грейг сослался на то, что на казённых верфях он ничего строить не может, а если императору хочется увеличить штат Черноморского флота, то он может лишь увеличить срока службы судов. Продлить жизнь кораблей могла только полная чистка их корпусов в доке. Николай I дал на это согласие, но выразил желание иметь для регулярного ремонта кораблей два сухих дока в Севастополе. Первый проект этих доков для Севастополя подготовил адмиралтейский инженер фон дер Флисс. Морское министерство обратилось в Главное управление путей сообщения с ходатайством о разработке подробного проекта. Проект составил инженер-полковник Потье. Фон дер Флисс счёл проект Потье неудачным и предложил свой для трёх кораблей: двух линкоров и фрегата. Царь разрешил постройку доков в Севастополе, но в связи с тем, что все документы существовали только в одном экземпляре, бумаги по мере их прохождения по разным ведомствам как-то странно «затерялись», и про царский указ исполнители вроде как забыли. Разумеется, на самом деле ничего не затерялось, а попросту было преднамеренно уничтожено. Грейгу и его окружению постройка доков в Севастополе была ни к чему. Контролировать финансово-судостроительную ситуацию в Севастополе всегда было труднее, так как там частных верфей не существовало, а в развитии казённых, как мы уже говорили, черноморская мафия была не заинтересована. Таким образом, местные воротила вынуждали властителя России отказаться от всех своих задумок. Николая буквально заставляли вернуться к единственно приемлемому для мафии варианту — постройке кораблей на её собственных верфях и по ею же установленным завышенным денежным суммам.

Но времена уже менялись. С каждым месяцем Николай I всё сильнее и сильнее брал в руки волоки государственного руководства. Не забыл император и о доках. Спустя некоторое время император снова запрашивает Грейга о начале строительства казённых доков в Севастополе. В ответ, как мы уже знаем, был инспирирован знаменитый Севастопольский чумной бунт, который, как и предполагали его организаторы, задержал развитие казённого кораблестроения в Севастополе, но, как оказалось, ненадолго. О самом бунте мы поговорим ещё ниже.

Император Николай I оказался человеком последовательным и упрямым. Уже в начале 1831 года он снова требует от Грейга доложить ему о начале работ по строительству севастопольских сухих доков. В конце февраля 1831 года Грейг и директор департамента Главного управления путей сообщения инженер-генерал Опперман сообща представили Николаю I доклад о постройке доков и положение о строительном комитете севастопольских доков. Председателем комитета Грейг предложил назначить генерал-майора Берха, главным строителем — упомянутого выше английского инженера Уптона. Пока кандидатуры утверждались царём, Грейг попросил Берха подобрать в соответствии с положением штаты и немедленно начать работу.

Тем временем понемногу начали активизироваться и те немногие антигрейговские силы, которые ещё сохранились к тому времени на Черноморском флоте. Возглавил их начальник штаба флота капитан 1-го ранга Мелихов. Дело в том, что, согласно существовавшей тогда вертикали подчинённости, начальник штаба флота не являлся заместителем командующего, а занимался исключительно канцелярскими вопросами, а кроме этого являлся подчинённым не только командующего флотом, а начальника Главного морского штаба. Последним обстоятельством Мелихов при передаче своего письма и воспользовался. Начальником Главного морского штаба в то время был любимец императора известный князь Меншиков. К его помощи и решил прибегнуть Мелихов.

Пока решался вопрос о доках, капитан 1-го ранга Мелихов весной 1829 года, минуя Грейга, представил в Морское министерство свой проект сосредоточения черноморского судостроения и руководства флотом в Севастополе. Мелихов указывал, что хотя Николаев удобно расположен для дешёвой доставки туда из внутренних губерний необходимых материалов, но зато, во-первых, Ингул и Южный Буг замерзают на 4 месяца; во-вторых, малые глубины Буга и Днепро-Бугского лимана не позволяют проводить готовые линкоры с полной загрузкой из Николаева к Очакову, из-за чего теряются два месяца работы и возникают дополнительные трудовые затраты; в-третьих, по той же причине паровая землечерпалка в устье Ингула должна непрерывно работать 6 месяцев; в-четвёртых, из Таганрога в Николаев ежегодно доставляется 20 тыс. пудов железных изделий, а путь от Таганрога до Севастополя вдвое короче; в-пятых, лес везут из Херсона в Николаев на транспортах или буксируют плотами, в то время как эти транспорты могут идти прямо в Севастополь. Кроме того, цена доставки леса из Подольской губернии в Николаев и Севастополь почти одинакова, и если устроить порт в Очакове, то можно будет сразу направлять лес туда без перевалки в Херсоне, а из Очакова везти в Севастополь, используя вместо транспортов старые линкоры и фрегаты. Перевод морских учреждений из Николаева в Севастополь и их слияние с соответствующими севастопольскими учреждениями позволяли вдвое сократить руководящий персонал. Сосредоточение всей главной администрации в Севастополе повышало оперативность в управлении флотом и боевую подготовку кораблей. Главным же был вывод начальника штаба флота — частное кораблестроение для военного флота на Чёрном море идёт во вред флоту и государству и надо как можно скорее от него избавляться. Рассмотрев проект Мелихова, Меншиков полностью согласился с доводами автора и подготовил решение, по которому Николаев становился тыловой базой флота, т.е. все финансовые потоки пойдут теперь не туда, а в Севастополь. Свой проект Меншиков передал на отзыв Черноморскому ведомству. 9 июня 1833 года её дополнил проект указа императора прекратить расширение Николаевской базы и перевести часть подразделений флота из Николаева в Севастополь так, «чтобы сей порт находился к Николаеву в том отношении, как Кронштадт к Санкт-Петербургу».

Ответный ход последовал незамедлительно! Адмиралом Грейгом немедленно была организована собственная кораблестроительная экспедиция, в которую, разумеется, вошли лично преданные Грейгу люди — известные черноморские мафиози — контр-адмирал Критский и купец-судостроитель Серебряный. Комиссия в самых резких тонах выступила против предложения Меншикова, ссылаясь на дороговизну доставки в Севастополь леса и большие затраты на сооружение там адмиралтейства и пр. Грейг, разумеется, выводы экспедиции полностью поддержал и 23 сентября 1833 года в представлении в Морское министерство пополнил эти доводы ещё одним соображением, указав на «угрозу одновременного уничтожения флота и судостроения на Чёрном море».

Последнее запугивание несколько поколебало уверенность Николая I в правильности позиции Меншикова, и вопрос был отложен. Что касается капитана 1-го ранга Мелихова, то он серьёзно поплатился за свои правдоискания. Почти сразу же, как стало известно о его письме, Грейг отстранил Мелихова от должности. Опального офицера забрал к себе в Петербург князь Меншиков, но карьера блестящего офицера была навсегда сломана.

Казённое кораблестроение на Чёрном море стало развиваться только после изгнания Грейга и его камарильи. При этом, даже после ухода Грейга с Черноморского флота, сразу полностью перейти на казённое кораблестроение не представлялось возможным ещё на протяжении ряда лет. Поэтому несколько лет Лазареву приходилось ещё пользоваться услугами некоторых частных предпринимателей, в частности, семьи Рафалович, с каждым годом, однако, сокращая объёмы их судостроения и, соответственно, их денежную прибыль.

У остальных обогатившихся на флотские средства купцов верфи были постепенно добровольно-принудительно выкуплены. Так, у Серебряного была выкуплена его «Вольная верфь» и включена в состав Адмиралтейства. Кстати, этот район у жителей Николаева до наших дней носит название «Серебряный док». Сам же Михель Серебряный, после выселения евреев из Николаева, перебрался в Одессу. Туда же впоследствии переехал и не менее предприимчивый Маркус Варшавский. Ему тоже пришлось продать свой дом и эллинг в собственность Адмиралтейства, т.е. в «в казну».

СЕВАСТОПОЛЬСКИЙ БУНТ

История с мичманом Далем — это частный случай, о котором мы никогда бы и не узнали, не стань впоследствии «репрессированный» мичман великим собирателем русского языка. В это же время на Черноморском флоте начали происходить куда более страшные вещи.

Одновременно с началом войны с Турцией на юге России начались события, которые повлекли за собой большие потрясения в этом крае. В 1828 году на юге России началась эпидемия чумы. Эпидемия захватила обширные районы и действующую армию.

Чтобы не пустить чуму в Николаев и Севастополь, в мае 1828 года вокруг городов установили карантинное оцепление. В оцеплении имелись заставы, пропускавшие скот на ближние пастбища и подводы с продовольствием в город.

При этом если в Николаеве вопрос удалось решить более-менее спокойно, то в Севастополе из-за безответственности властей всё произошло иначе. В июне 1829 года, несмотря на отсутствие чумы в самом городе, предохранительные меры ужесточили: всякий желавший оставить Севастополь или въехать в него содержался в особом карантине от 14 до 19 дней. В результате окрестные крестьяне отказались везти в Севастополь дрова и продукты. Цены на всё резко подскочили, на карантинных заставах расцвела коррупция. Чумы в городе по-прежнему не было, но всех подозрительных больных собирали в пещеры Инкермана, на старые суда-блокшивы, в неприспособленные здания. Многие умирали там от бесчеловечного обращения и тяжёлых условий. Из-за плохого продовольственного снабжения среди матросов Севастополя начались массовые желудочно-кишечные заболевания. Адмирал Грейг, занятый ведением боевых действий с турками, оставил Севастополь без всякой помощи. А хлебные магнаты (Рафалович и другие) отказались везти в Севастополь хлеб по официально установленным ценам. Таким образом, командование Черноморским флотом во главе с Грейгом фактически бросило город на произвол судьбы. Положение настолько обострилось, что император Николай I срочно направил в Севастополь собственную комиссию во главе с флигель-адъютантом Римским-Корсаковым. На месте к руководству комиссией присоединился и специально присланный с Балтики контр-адмирал Фаддей Беллинсгаузен (первооткрыватель Антарктиды). Черноморским адмиралам Николай в сложившейся ситуации уже не доверял!

Столичная комиссия работала до ноября 1829 года. В итоговом документе Римский-Корсаков отметил, что «по Севастопольскому порту допущены весьма важные злоупотребления», что «приказы Главного командира насчёт приёма провианта и провизии вовсе не исполняются». Поразительно, но даже по окончании работы комиссии Грейг не принял никаких надлежащих мер. К этому времени война с Турцией уже как два месяца назад завершилась, и командующий вполне мог уделить хоть какое-то внимание бытовой стороне жизни собственного флота. «Непринятие мер» очень странным образом совпало с назначением обер-интендантом флота любимца Грейга капитана 1-го ранга Критского. Санитарные кордоны, не пропускающие продовольствие, отказ греко-еврейского хлебного сообщества от обеспечения Севастополя хлебом по старым ценам (т.е. самая настоящая ультимативная спекуляция!), весьма странное поведение флотского интенданта и его покровителя Грейга полностью исключают случайность совпадений. Перед нами самый настоящий спекулятивный заговор, возглавляемый самим командующим. Голод должен был стать обоснованием для закупки хлеба по значительно более высоким ценам, а кордоны вокруг Севастополя исключали всякий альтернативный подвоз хлеба. Судя по всему, предполагалось, оголодив город до последней возможности, потом произвести закупку хлеба у Рафаловича и его компаньонов по тем ценам, которые были выгодны купцам.

В этом деле потрясает не только жуткий цинизм ситуации, но и полная уверенность организаторов севастопольского голода в своей безнаказанности. Причём эта уверенность была вовсе не безосновательна. Едва комиссия закончила свою работу, как из Петербурга пришло указание немедленно прекратить всякие расследования деятельности черноморских интендантов, а само дело закрыть. Поразительно, но некие силы смогли перечеркнуть деятельность императорского флигель-адъютанта Римского-Корсакова и не последнего по своему влиянию на императора контр-адмирала Беллинсгаузена. Было очевидно, что центральная власть столкнулась с некой чрезвычайно могущественной тайной силой, не боящейся ни законов империи, ни самого императора. Ряд историков считает, что именно данный запрет во многом способствовал возникновению в Севастополе печально знаменитого «чумного бунта». Но зачем мафии надо было нагнетать обстановку в Севастополе, ведь понятно, что разница цен на хлеб не могла серьёзно обогатить миллионеров Одессы и Николаева? В чём же причина этой провокации, да и была ли она вообще?

Оказывается, причина была, причём весьма серьёзная. Дело в том, что черноморской мафии (да и Грейгу тоже) было весьма выгодно вызвать социальный взрыв в Севастополе, после которого там последовали бы неминуемые репрессии властей. В результате бунта и его последующего подавления можно было лишить город квалифицированной рабочей силы, объявить Севастополь неблагонадёжным и надолго закрыть вопрос о развитии там казённого судостроения, на котором очень настаивал император Николай I. Подробно о событиях, связанных с тяжелейшей борьбой Николая I с черноморскими мафиози в вопросах кораблестроения, мы уже говорили. Пока же отметим, что своей цели Грейг и стоящие за ним мафиози, в конце концов, на определённое время достигли…

Отметим, что в 1929 году император Николай I ещё не был столь авторитетным и непререкаемым повелителем империи, как в конце своего царствования. Всего каких-то четыре года минуло с мятежа декабристов-масонов, только что завершена тяжелейшая война с Турцией, вот-вот вспыхнет мятеж в непокорной Польше. Ещё не были расставлены на главенствующие посты честные и преданные государственные деятели, ещё не была создана эффективная система спецслужб. Если в столице Николай I уже контролировал обстановку, то на границах огромнейшей империи до полного контроля было ещё далеко.

Отметим здесь и методу императора — в случае непонятной и сложной обстановке и на местах для выяснения ситуации посылать туда лично преданного и честного флигель-адъютанта. Что касается Римского-Корсакова, то в свете произошедших далее событий можно считать, что ему просто повезло — он остался жив. Возможно, николаевско-одесские воротилы просто не успели сориентироваться в обстановке, может, были уверены, что и так сумеют нейтрализовать императорского адъютанта, а может, посчитали, что произведённое им расследование не столь глубоко, что позволит им откупиться, что, собственно говоря, видимо, и произошло.

Однако черноморские мафиози в данном случае перегнули палку в расчёте на долготерпение русского мужика. 10 марта 1830 года карантин в Севастополе стал ещё строже: ввели сплошное оцепление, жителям запретили покидать дома и дворы. От плохого питания среди горожан тоже начали распространяться болезни, резко увеличилась смертность. Карантин держали до 27 мая. А для Корабельной слободки его продлили дополнительно ещё на 7 дней.

В то время Корабельная слободка Севастополя начиналась у берега Корабельной бухты и доходила до Малахова кургана. В слободке насчитывалось 352 дома и 1120 жителей. Кроме Корабельной слободки, беднейшее население Севастополя ютилось в Артиллерийской слободке по берегам балки и скатам холма за Артиллерийской бухтой, а также в Каторжной слободке вдоль глубокой балки в конце Южной бухты и в первом из севастопольских посёлков такого типа — Хребте беззакония (ныне Городской холм). Но карантин коснулся больше всего именно Корабельной слободки. Когда прошёл и семидневный запрет, начальство приказало вывести жителей слободки за город и продлило карантин ещё на две недели. Это распоряжение окончательно возмутило тамошних жителей и матросов.

В слободке проживало более трёхсот матросов, у многих там были родные и знакомые. Военный губернатор Севастополя Столыпин направил в слободку контр-адмирала И.С. Скаловского и других высших командиров, но их уговоры оказались бесполезны. Тогда 31 мая Скаловский усилил оцепление слободки двумя батальонами пехоты при двух орудиях под командованием полковника Воробьёва. По просьбе губернатора для увещевания непокорных явился протопоп Софроний Гаврилов. На его просьбы о смирении люди ответили, что больше не могут терпеть, у них нет ни заработка, ни пищи, ни дров, ни даже воды. Жаловались, что в самые холода их в гигиенических целях насильно купали не в бане, а в море, что карантинные чиновники (подчиняющиеся непосредственно Грейгу) продают им по баснословным ценам муку, которую нельзя есть. Доведённые до отчаяния жители начали готовиться к вооружённому отпору опостылевшему «начальству». Под руководством квартирмейстера 37-го флотского экипажа Тимофея Иванова, отставного квартирмейстера яличника Кондратия Шкуропелова и боцмана 34-го флотского экипажа Фёдора Пискарёва были сформированы три вооружённые группы. Военное обучение гражданского населения и организацию караульной службы поручили шкиперскому помощнику Кульмину. На приказ губернатора Столыпина выдать зачинщиков мятежные жители ответили: «Мы не бунтовщики, и зачинщиков между нами никаких нет, нам всё равно, умереть ли с голоду или от чего другого». Квартальному надзирателю Юрьеву непокорные матросы заявили: «Скоро ли откроют огонь, мы только того и ожидаем, мы готовы».

Вечером 3 июня губернатор расставил в городе войска, полсотни солдат охраняли губернаторский дом. Караулы в городе вызвали негодование севастопольцев, особенно жителей слободок. Люди ударили на соборной колокольне в набат, толпа с криками «Ура!» двинулась к дому губернатора, Адмиралтейству и собору. Наибольшую активность проявляло население Корабельной и Артиллерийской слободок. К мятежникам примкнули матросы флотских экипажей, 17-й и 18-й рабочие экипажи и рабочие военного ведомства. Все они требовали отменить карантин и убрать ненавистных чиновников и начать доставку в город дешёвого хлеба.

Восставших возглавила так называемая «Добрая партия» — совет, в который вошли Т. Иванов, Ф. Пискарёв, К. Шкуропелов, а также фельдфебель Пётр Щукин, слесарь Матвей Соловьёв и мещанин Яков Попков.

У дома губернатора толпу встретил и пытался остановить генерал Примо. Но с него сорвали эполеты, мятежники ворвались в дом и убили губернатора. К бунту присоединились 29-й, 38-й и 39-й флотские и 16-й ластовый экипажи. С криками «Бей и коли офицеров!» толпа разделилась на две части. Одна направилась снимать блокаду с Корабельной слободки. Охранявшие слободку солдаты сочувствовали народу, и дело едва не кончилось мирно, как вдруг с тыла на солдат бросились в штыки матросы, за ними мастеровые с кольями и ломами, а жители слободки, видя это, напали на солдат с фронта. Тогда солдаты восстали, убили полковника Воробьёва и присоединились к мятежникам.

Вторая часть бунтовщиков пошла к Хребту беззакония, где схватила адмирала Скаловского, сорвала с него эполеты и потребовала выдать расписку об отсутствии в городе чумы. Такие же расписки были получены от городского головы Носова, протопопа С. Гаврилова и коменданта Севастополя.

К 22 часам мятежники захватили весь город. Они разгромили дома и квартиры 42 чиновников и офицеров, убили одного из «чумных» комиссаров чиновника Степанова, инспектора военного карантина Стулли, избили плац-адъютанта военного губернатора Родионова. Вся полиция бежала из Севастополя. Войска гарнизона (860 человек при трёх пушках) отказались подавлять бунт. Комиссар Батищев, капитан Матусевич, штабс-капитан Перекрёстов, лейтенант Энгельгардт, прапорщики Дмитриев, Кулаков и многие другие офицеры сочувствовали восставшим. Этот факт весьма примечателен. Рядовые офицеры оказались в фактически осаждённом Севастополе в таком же положении, как и матросские семьи. Они понимали суть происходившего, но одновременно были связаны присягой.

4 июня комендант Турчанинов издал по требованию народа следующий приказ: «Объявляю всем жителям города Севастополя, что внутренняя карантинная линия в городе снята, жители имеют беспрепятственное сообщение между собой, в церквах богослужение дозволяется производить, и цепь вокруг города от нынешнего учреждения перенесена далее на две версты». Свою победу над произволом администрации жители Севастополя отметили молебном и крестным ходом.

А тем временем губернские власти перебросили к Севастополю из Феодосии 12-ю дивизию генерала Тимофеева, 7 июня она вошла в город. Из Николаева наконец-то прибыл главный командир Черноморского флота Грейг. Адмирал обещал наказать карантинных чиновников, призывал горожан сознаться в участии в бунте и обещал помилование всем, кроме зачинщиков и убийц. Однако вёл себя Грейг по меньшей мере странно. В городе он так и не появился, предпочитая отсиживаться на стоявшем на рейде линейном корабле. Напомним, что полностью должность Грейга значилась так — главный командир Черноморского флота и портов, военный губернатор Николаева и Севастополя. Так что наведение порядка в Севастополе было его прямой обязанностью, тем более что жители матросских слободок были его прямыми подчинёнными. Действуя решительно и грамотно, Грейг вполне мог, не доводя бунт до его высшей точки, решить все вопросы миром. Но он абсолютно ничего не сделал, оставаясь по существу сторонним наблюдателем всех происходящих событий. Невольно напрашивается сравнение поведения адмирала Грейга в 1830 году и командующего Черноморским флотом вице-адмирала Чухнина в 1905 году. Если первый самоустранился от происходящих событий, то второй, наоборот, сделал всё от него возможное для наведения порядка на флоте и в Севастополе, за что и поплатился своей жизнью…

Приехал в Севастополь и генерал-губернатор Новороссии и Бессарабии граф М.С. Воронцов. При этом Грейг демонстративно не выполнил ни одного из данных им горожанам обещаний. Особой заботой адмирала стало лишь «выведение из-под удара» карантинных чиновников и интендантов. На этой почве между Воронцовым и Грейгом произошёл острый конфликт. Воронцов прямо в лицо обвинил Грейга в преступной бездеятельности и попустительстве бунтовщикам и в непринятии мер для снятия социальной напряжённости в городе. Отныне их отношения были навсегда разорваны. Дело в том, что генерал-губернатор (даже будучи наделённым огромными полномочиями!) не имел никакого права вмешиваться в дела флота и черноморских портов с их таможнями и карантинами. Это была единоличная вотчина Грейга. Но другого выхода не было, и, ввиду демонстративного поведения Грейга, Воронцову пришлось самому заниматься наведением порядка и наказанием виновных, от чего «либеральный» адмирал тоже самоустранился.

Под руководством Воронцова начали действовать три военно-судные комиссии. Они рассмотрели дела шести тысяч человек. Семь главных зачинщиков приговорили к смертной казни: Т. Иванова, Ф. Пискарёва, К. Шкуропелова, П. Щукина, М. Соловьёва, Я. Попкова, а также унтер-офицера Крайненко. Приговор исполнили на территории слободок 11 августа 1830 года. Различным наказаниям подвергли 497 гражданских лиц (из них 423 женщины!), 470 мастеровых рабочих экипажей, 27 матросов ластовых экипажей, 380 матросов флотских экипажей, 128 солдат, 46 офицеров. Наказания им определили от битья линьками до 3 тысяч ударов шпицрутенами (6 раз сквозь строй из 500 человек) с последующей каторгой. Офицеров наказали дисциплинарно. 4200 штатских жителей этапом переселили в другие города, самым дальним из которых назначили Архангельск.

Севастопольский «чумной бунт» был не единственным в России. В условиях холерно-чумной эпидемии 1830–1831 годов мятежи из-за непродуманных действий чиновников произошли в разных местах, особенно крупные — в Тамбове и Петербурге. Однако нигде они не сопровождались ещё и «хлебной проблемой», как в Севастополе.

РЕШАЮЩАЯ БИТВА ЗА ФЛОТ

Если до 30-х годов на Черноморском флоте большое влияние в экономических и финансовых делах осуществляла греческая диаспора, имевшая также своих представителей среди черноморского адмиралитета (династии Алексиано, Метакса, Кумани, Критский и другие), то теперь с лёгкой руки сожительницы Грейга в тыловых конторах Черноморского флота началась настоящая война двух финансовых группировок — старой греческой и новой еврейской — за власть над Черноморским флотом и над черноморскими портами. И если в Николаеве, Одессе, Таганроге и других портах эта война протекала в основном в береговых конторах, то в Севастополе она докатилась и до боевых кораблей. По существу, две влиятельнейшие финансово-этнические группировки начали между собой настоящую войну за передел сфер влияния в черноморском регионе.

К началу 30-х годов XIX века в Севастополе сложилась крайне негативная ситуация. Суть случившегося была в следующем. Дело в том, что морские офицеры, и в первую очередь офицерская молодёжь, привыкли жить не считая денег. Для этого в городе исстари существовала хорошо отлаженная система греков-ростовщиков, дававших офицерам деньги под небольшой процент. Однако с попустительства Грейга в Севастополе начался передел сфер влияния, и вскоре подавляющее большинство греков были отлучены от своего ростовщического бизнеса, а их место заняли евреи. Мгновенно резко подскочил процент за кредиты, неискушённые в финансовых делах мичманы и лейтенанты, привыкшие жить в долг, разумеется, продолжали пользоваться услугами кредиторов, но уже не греков, а евреев, с каждым заёмом всё больше и больше влезая в долги. А потому спустя некоторое время практически весь офицерский состав Черноморского флота был не только не в состоянии вернуть местным евреям долги, но даже расплачиваться за проценты. Флот фактически оказывался в руках еврейских ростовщиков. Кто-то, отчаявшись выбраться из долговой ямы, кончал жизнь самоубийством, кто-то опускал руки и переставал интересоваться делами службы, думая только о том, как бы вернуть хоть кое-что. О явно ненормальной ситуации, сложившейся на Черноморском флоте, было доложено Николаю I. Император-рыцарь быстро разобрался в ситуации. Так как никакой возможности восстановить старое положение дел уже не было, необходимы были экстраординарные меры, и они были применены. Судя по всему, последней каплей, переполнившей чашу терпения императора, был чумной бунт в Севастополе, спровоцированный «черноморской мафией».

Прежде всего, в Севастополе было введено чрезвычайное положение. В 1829 году царский указ объявил «неудобным и вредным пребывание неслужащих евреев в городах Севастополе и Николаеве», как военно-морских центрах, и предписал выселить оттуда еврейских жителей: имеющих недвижимость — в течение двух лет, не имеющих — в течение одного года. В отношении Севастополя императорский указ был выполнен, несмотря на все противодействия Грейга и его окружения. В течение 24 часов все севастопольские евреи были выселены из города, с запрещением не только когда-либо возвращаться в Севастополь на жительство, но даже приезжать туда по любым делам. За ослушание грозила каторга. При этом во время отправки евреев из города жандармскими офицерами были уничтожены все имевшиеся у них долговые бумаги. Можно представить восторг и радость черноморских офицеров решением императора! Отныне имя Николая I стало для черноморцев почти священно. Отныне в отличие от балтийцев, которые «любили» императора в соответствии с его должностью, черноморцы обожали Николая I искренне. Зная об этом, последний отвечал им тем же, разрешая, в отличие от всего остального флота и армии, только черноморцам всевозможные послабления в форме одежды и несении службы. Эта взаимная любовь продлилась до самой Крымской войны, и может, именно поэтому кровавая севастопольская оборона и гибель тысяч и тысяч черноморских моряков, которых Николай I не без основания считал своими любимцами, значительно ускорила кончину императора?

Отметим, что если указ о выселении евреев из Севастополя был выполнен, то в отношении Николаева всё вышло несколько иначе. Черноморские власти во главе с адмиралом Грейгом, разумеется, категорически воспротивились этому указу, утверждая, что изгнание евреев повредит развитию Николаева, в особенности ремёслам и кораблестроению. Приложив поистине титанические усилия, Грейг добился, что высылка евреев была отложена до 1832 года, а затем снова перенесена уже до 1834 года. Фактически выполнить указ императора о выселении евреев из Николаева удалось лишь после отстранения от власти самого Грейга. В 1830 году в Николаеве проживало 715 еврейских семей. 24 из них принадлежали к купеческой элите, т.е. являлись миллионерами. Ещё 691 семья являла собой банкиров, ростовщиков, перекупщиков средней руки, у которых в долгах находился весь остальной город.

В журнале «Морской сборник» № 2 за 1863 года была опубликована статья морского врача Закревского, который в своё время входил в близкий круг адмирала и его супруги. В своей статье отставной врач попытался показать экономическое значение евреев в процветании Николаева и вскрыть истинную причину их выселения. Рассуждения Закревского таковы: «Когда в Николаеве была основана главная верфь для создания Черноморского флота, евреи оказались весьма полезными для правительства; но позже обнаружились хищения в адмиралтействе, и тогда, несмотря на то, что виновниками чаще всего являлись чиновники, было решено удалить евреев, так как будто бы при их отсутствии некому будет продавать краденые вещи; правда, немногие евреи, причастные к подрядам, всё же остались на жительстве в Николаеве, но бедняки были выселены с помощью суровых полицейских мер; а вскоре вместо прежних жалких еврейских домишек выросли богатые чиновничьи дома…» Жалостно, слезливо, но, увы, полное враньё.

Вместе с тем именно 30-е годы XIX века стали периодом становления и возмужания целой плеяды замечательных моряков-черноморцев: П.С. Нахимова, В.И. Истомина, В.А. Корнилова и других. Но это станет возможным только тогда, когда позиции «черноморской мафии» удастся значительно потеснить. Дело в том, что, наведя порядок в Севастополе, Николай I принялся за наведение порядка на Черноморском флоте в целом. Воспользовавшись «еврейско-греческой войной» на Чёрном море, он решил положить конец обеим финансовым группировкам и освободить отечественную внешнюю торговлю от всесильного черноморского «рэкета». Император Николай I начинал самую настоящую войну, исход которой предопределить было пока сложно. Огромные деньги, связи с зарубежными торговыми кругами и российским купечеством делали обе финансово-этнические партии крайне опасным противником даже для самого российского императора. Думается, всё это Николай прекрасно понимал. Перед началом этой борьбы он несколько раз посещает черноморские порты, чтобы, по-видимому, ещё раз убедиться в том, насколько далеко зашла коррупция, которую во имя безопасности и благосостояния России необходимо было выкорчёвывать как можно скорее. Наверное, «черноморская мафия» была второй после декабристов по значимости опасностью для России.

Для начала этой борьбы надо было прежде всего ослабить позиции старого руководства Черноморского флота и портов, давным-давно сросшегося с представителями греческого и еврейского капитала. Именно поэтому новым начальником штаба и был назначен с Балтики контр-адмирал М.П. Лазарев, человек, в чьих личных и организаторских качествах император не сомневался.

Личность адмирала Лазарева хорошо известна в России, но, думается, в данном случае следует вспомнить основные вехи его пути. Родился будущий флотоводец в 1788 году. Ещё молодым офицером стажировался в английском флоте и обошёл весь мир. Во время войны с Англией в 1808 году сражался на линкоре «Всеволод» и попал в плен. В Отечественной войне 1812 года участвовал в высадке десантов в районе Данцига.

Один из первых биографов адмирала писал: «Получив боевое крещение в сражениях с французскими корсарами, побывав в плену, поучаствовав в двух войнах и испытав на себе все тяготы морской службы, Лазарев с первых шагов её проникся глубоким убеждением, что „всякое положение человека, прежде всего, возлагает на него обязанности“ и что „с точным, безукоризненным их выполнением связана не только служебная, но и личная честь“». Этот принцип и стал основой преобразованного им впоследствии Черноморского флота. В 1813–1816 годах, командуя шлюпом «Суворов», Лазарев совершил своё первое кругосветное плавание. В 1819–1821 годах, командуя шлюпом «Мирный», совершает второе кругосветное плавание, в ходе которого вместе с Беллинсгаузеном открывает Антарктиду. В 1822–1825 годах на фрегате «Крейсер» совершает свою третью кругосветку. В 1827 году, командуя линейным кораблём «Азов», участвует в Наваринском сражении, уничтожив 80-пушечный линкор, три фрегата и корвет противника. За доблесть в бою получит чин контр-адмирала, а «Азов» первым в истории российского флота удостаивается кормового Георгиевского флага. В 1828–1830 годах, как начальник штаба эскадры, участвует в блокаде Дарданелл, затем командует дивизией кораблей на Балтике.

Именно в дальних плаваниях Лазарев формировался как создатель той особой школы обучения и воспитания, которая впоследствии на Черноморском флоте получит название «лазаревской». Вокруг него объединялись наиболее способные и инициативные молодые офицеры: на «Крейсере» — Нахимов, Путятин, Завалишин, на «Азове» — Нахимов, Корнилов, Завойко, Истомин.

Когда Николай I задумал «революцию» на Черноморском флоте, первым, кого он привлёк к решению данного вопроса, был именно Лазарев, которого император не без основания, считал не только талантливым моряком, но и безукоризненно честным и бескорыстным человеком. Ещё находясь на Балтике, Лазарев возглавляет в 1831–1832 годах по его приказу особый Комитет образования флота по выработке новых штатов вооружения и запасов военных судов и созданию нового положения об управлении Черноморским флотом. Не доверяя грейговцам, император получает разработку этого вопроса балтийцам. На первый взгляд, это нелогично, но только если при этом не знать обо всех творимых на юге безобразиях. На самом деле решения императора были на редкость последовательны и логичны. Таким образом, он исподволь вводил Лазарева в курс черноморских дел. А затем последовал очередной ход — 17 февраля 1832 года совершенно неожиданно для Грейга и его окружения контр-адмирал Лазарев назначается начальником штаба Черноморского флота. Это был уже «шах». Но до окончательного «мата» надо было сделать ещё несколько смелых и умных ходов.

Разумеется, Лазарев прекрасно понимал, на что он идёт. А потому поставил условие: он согласен ехать на Чёрное море, если ему дадут возможность взять с собой офицеров, в личной преданности которых он абсолютно уверен. Среди тех, кто отправился на Черноморский флот вслед за Лазаревым, был его шурин контр-адмирал Авинов (вскоре он станет начальником штаба Черноморского флота), кузен супруги Лазарева капитан-лейтенант Корнилов (он станет офицером для особый поручений, а затем сменит на должности ослепшего Авинова), всецело преданные капитан 2-го ранга Нахимов (возглавит корабли и корабельные соединения), лейтенант Истомин (станет адъютантом и командиром нескольких кораблей) и многие другие. Сейчас бы сказали, что Лазарев прибыл на Черноморский флот «со своей командой».

Биограф М.П. Лазарева в журнале «Русский архив» (1881 г. № 2) пишет:

«В то время во главе Черноморского флота стоял адмирал Грейг, немало послуживший делу, но уже состарившийся и утративший необходимую энергию. Кораблестроение заставляло многого желать благодаря пронырству евреев, сумевших завладеть с подрядов этою важною отраслью. Личный состав флота переполнился греками, стремившимися удержать значение не столько доблестью и любовью к делу, сколько подмеченной в них ещё древним летописцем лестью. Заметно было отсутствие живой подбадривающей силы, способной пробудить дремавший дух и направить всех и каждого к благородной цели совершенствования.

С приездом Лазарева всё ожило, всё почувствовало железную руку, способную не гладить, а поддерживать и направлять. Для Лазарева действительно не существовало других интересов, кроме интересов моря: в них сосредоточивалось его честолюбие, его надежды, помыслы, весь смысл его жизни.

Как учёный, забывающий весь мир ради служения науке, Лазарев забывал всё окружающее ради служения морскому делу. Опыт сорокачетырёхлетней труженической жизни, обширный запас разносторонних сведений слились в его уме в одно представление. Он не хотел, а может быть, по свойству природы, и не мог, разбрасываться; он слишком страстно любил родное дело, чтобы лишить его хотя бы какой-либо из своих способностей, и если впоследствии, вечно недовольный результатами, он наивно не понимал, за что ценили так высоко его деятельность, то, конечно, он был так же искренен в своей наивности, как добрый семьянин, неспособный понять похвалу за любовь к собственному семейству.

Но ещё не сразу довелось Лазареву стать в положение самостоятельного начальника. В Петербурге не хотели огорчить старика Грейга отставкою, а характер Лазарева, чуждый интриги, не домогался ускорить неизбежную развязку».

Лазареву на первых порах пришлось на Чёрном море несладко. Флот он застал в крайне запущенном состоянии. Из письма Лазарева тех лет: «Я попался в сети, крайне для меня неприятные, тем более что должность береговая, и чёрт знает, что ещё. Вот третий уже год, что флот здесь не ходил в море, и бог знает от каких причин. А сегодня Севастополь вообще так пуст, что хоть шаром покати — ни одной сажени верёвки, ни одного дерева, чтобы сделать стеньгу или марсрей. Предвижу много преград, но бесполезным быть не хочу».

Ещё хуже была обстановка в кругах, близких к командующему. Биограф М.П. Лазарева в журнале «Русский архив» (1881 г. № 2) пишет: «Людская зависть, однако, не дремала; и в то время было немало лиц, гораздо старше по службе и чину, из коих некоторые, как свидетельствует печатаемая переписка, старались делать затруднения…»

А вот как характеризует обстановку на Черноморском флоте сам М.П. Лазарев в письме от 14 января 1833 года начальнику Главного морского штаба А.С. Меншикову, которое мы приведём здесь полностью. В трёхтомном собрании приказов и писем Лазарева это единственное письмо адмирала в своём роде. Прочитав его, можно только представить, насколько тяжёлым было положение нового начальника штаба флота, когда он его писал. Сколько боли и сарказма вложил в него Лазарев! Итак, перед нами чрезвычайно важный и интересный документ:

«За желание успехов в любви прелестной Юлии я благодарен, но признаться должен, что по неловкости своей вовсе в том не успеваю. Доказательством сему служит то, что на другой же день отъезда моего из Николаева она, собрав совет, состоявший из Давыдки Иванова, Критского, Вавилова, Богдановича, Метаксы, Рафаловича и Серебряного, бранила меня без всякой пощады: говорила, что я вовсе морского дела не знаю (?!), требую того, чего совсем не нужно, и с удивлением восклицала: „Куда он поместит всё это? Он наших кораблей (?!) не знает, он ничего не смыслит“, и проч., и проч. Прелести её достались в удел другому; они принадлежат Критскому, который в отсутствии… (Лазарев из деликатности упускает имя Грейга. — В.Ш.) по несколько часов проводит у ней в спальне. Она тогда притворяется больной, ложится в постель, и Критский снова на постели же рассказывает ей разные сладострастные сказочки! (Я говорю со слов тех, которые нечаянно их в таком положении заставали.) И как же им не любить друг друга? Все их доходы зависят от неразрывной дружбы между собой. Критский в сентябре месяце, выпросив пароход, ходил в Одессу и, положив в тамошний банк 100 тысяч, хотел подать в отставку, но министр двора здешнего Серебряный („министром“ местного еврейского воротилу Лазарев именует с нескрываемым сарказмом. — В.Ш.) и прелестница наша уговорили его переждать, рассчитывая, что по окончании всех подрядов он должен получить 65 тысяч. И так как Критский громко везде говорил, что он оставляет службу, то Серебряный столь же громко уверял, что это неправда, что он не так глуп, чтобы отказаться от 65 тысяч, и что он готов прозакладывать в том не только деньги, но даже бороду свою! Что ж, наконец, вышло? Министр, к стыду своему, столь много славившийся верными своими заключениями и расчётами, ошибся. Хотя Критский в отставку не вышел, но получил пятью тысячами менее, нежели как сказано было, т.е. досталось на его долю только 60 тысяч!!! Вот вам тайны двора нашего…

А хорошо бы, если бы государю вздумалось (подобно тому, как в Кронштадте) прислать сюда генерала Горголи (ревизора. — В.Ш.) или равного ему в способностях, который взял бы к допросу министра Серебряного и некоторых других: многие бы тайны сделались известными!»

Итак, Лазарев однозначно пишет, что жена Грейга сразу же по его прибытии в Николаев предложила контр-адмиралу свою любовь и достойное место в мафиозной структуре. Когда же честный начальник штаба отказался от того и другого, Лия-Юлия объявила его своим личным врагом и начала всячески пакостить. Чего стоит только пущенный ею слух о нетрадиционной сексуальной ориентации Лазарева! Логика неверной жены Грейга была предельно проста: если ею посмели пренебречь, значит, этот человек вообще не хочет иметь дело с женщинами! В средствах для достижения цели, как мы видим, представители черноморской мафиозной «державы» особо не стеснялись. В таких условиях сражаться в одиночку с Лией-Юлией и её окружением у Лазарева пока не было ни сил, ни средств. Совершенно логично, что в конце письма, зная близкие отношения Меншикова с императором, Лазарев намекает тому о ходатайстве перед Николаем I о присылке на Черноморский флот опытного и честного ревизора. Необходимо было нанести по мафии первый удар, и этот удар должен был, по мнению Лазарева, санкционирован не начальником штаба флота, а Петербургом.

Из письма следует и то, насколько Лазареву было сложно одному среди враждебного окружения. Именно поэтому он и добивается разрешения от морского министра о переводе к себе на Чёрное море офицеров, на которых он мог бы положиться. Именно так были переведены с Балтики на Черноморский флот и А.И. Авинов, П.С. Нахимов, В.А. Корнилов, В.И. Истомин и многие другие балтийцы. По отзывам его учеников, «честность, безукоризненность в выполнении долга и фанатичная заботливость о казённом интересе в хозяйстве составляли необходимые условия для таких избранных в кружок, близкий к Лазареву».

Когда же Лазарев, став начальником штаба флота, несколько осмотрелся и вошёл в курс всех черноморских дел, последовал следующий ход. Адмирала Грейга (вместе с его женой) отозвали в Петербург, где адмиралу выразили высочайшую благодарность за многолетнее руководство флотом и определили в почётную отставку, назначив сенатором. При этом Николай старался сохранить все внешние приличия в отношениях с отстранённым командующим флотом, чтобы лишний раз не будоражить общественное мнение и «не гневить» до поры до времени черноморскую мафию. Именно поэтому, ещё незадолго до перевода Грейга в Петербург, император согласился стать крёстным отцом новорождённого сына адмирала, названного Самуилом. Здесь тоже многое непонятно. Если Лия-Юлия оставалась в иудействе или приняла протестантство, то как тогда православный Николай I мог стать крёстным отцом? Значит, Лия всё же перешла в христианство. Но когда именно? По велению души много лет назад или в самый последний момент, когда надо было спасать себя и мужа?..

Как бы то ни было, но данным актом был достигнут определённый компромисс. Грейг и его жена полностью отстранялись от черноморских дел, в обмен на это им гарантировалось почётное существование в столице, а также давались гарантии будущей карьеры их совместным сыновьям. Именно поэтому новорождённого ребёнка Николай сразу же произвёл в мичманы. После этого акта проявления благожелательности при переводе Грейга в столицу уже никто не мог сказать, что это явилось следствием опалы командующего Черноморским флотом. Думается, что и сам Грейг, будучи человеком далеко не глупым, сразу же принял правила игры императора.

Официальной причиной перевода Грейга в Петербург было подорванное многолетней неутомимой деятельностью здоровье адмирала. Были, однако, и другие обстоятельства, способствовавшие оставлению Грейгом своего поста. Историк русского флота Е.И. Аренс, явно не желая «выносить сор из избы», писал об устранении Грейга с флота весьма расплывчато: «Последние годы службы почтенного адмирала Алексея Самуиловича Грейга на юге были сильно омрачены доносами и наветами подпольных клеветников, вымещающих на нём свои неудачи в разного рода нечистоплотных аферах или иные неудовольствия». Многие авторы туманно говорят об «усталости и пассивности» Грейга в последние годы командования флотом.

В 1861 году в журнале «Морской сборник» (№ 12) были опубликованы «Записки врача морской службы», посвящённые адмиралу А.С. Грейгу. Судя по «Запискам», автор принадлежал к ближнему окружению адмирала Грейга и поэтому откровенно ненавидел Лазарева. В воспоминаниях он нисколько не скрывает своих пристрастий, но всё же в нескольких местах серьёзно проговаривается. При этом автор воспоминаний почему-то посчитал за лучшее остаться анонимом и фамилии своей под текстом воспоминаний не поставил. Итак, неизвестный нам врач Черноморского флота пишет:

«Адмирал Алексей Самуилович за несколько недель до объявления сего приказа, готовясь оставить Черноморский флот и всё им созданное, с неподдельной грустью прощался со всеми сослуживцами своими, глубоко его уважавшими. Ко многим офицерам, являвшимся к нему по обязанностям, был особливо приветлив, многим из них дарил что-нибудь в память о себе. Из этих подарков некоторые были ценны — часы и зрительные трубы. Любимцу своему, лейтенанту Манганари-третьему (ныне контр-адмирал), отличившемуся при описи берегов Чёрного моря и астрономическом определении многих пунктов, подарил 5-футовый телескоп Франгофера. Такой же телескоп подарен им контр-адмиралу Критскому (любимец Грейга и любовник его жены. — В.Ш.) и, кроме того, дорогие астрономические часы, хронометр и несколько разных физических инструментов, которых употребление Критский действительно понимал и любил.

В этот период деяний адмирала Алексея Самуиловича замечателен следующий вопрос: какое бы заключение следовало вывести из того, что адмирал в это время, снисходя к некоторым личностям, исходатайствовал им чистую отставку… а личности эти, по мнению адмирала Лазарева, были будто бы нечисты и ответственны?.. Беспристрастие должно решить вопрос этот в пользу адмирала Грейга, ибо личности эти были ему гораздо лучше известны, нежели адмиралу Лазареву; притом же первый, имея в виду оставить по себе добрую память, не хотел бросать на жертву людей, быть может не настолько действительно преступных, насколько не разделявших с другими уважения к последнему. Из числа таких личностей никто столько не контрировал Лазареву, как обер-интендант контр-адмирал Критский, которому Алексей Самуилович действительно против желания Лазарева исходатайствовал чистую отставку с ограждением от контроля действий и распоряжений его за время управления интендантством. Критский и адмирал Грейг одновременно выехали из Николаева навсегда, оставив в нём первый — быть может, несколько и справедливые нарекания, но последний — чистые, задушевные благословения. (Ничего себе! Лазарев пытается восстановить законность и спросить с казнокрадов, а Грейг сознательно и демонстративно спасает их от закона! — В.Ш.)

…1834 и 1835 годы замечательны переводом значительного числа морских офицеров из Черноморского флота в Балтийский и обратно. Черноморцы этими переводами обязаны большей частью Алексею Самуиловичу, но некоторые из самонадеянных грейговцев — по преимуществу греки — не хотели оставлять юг и Чёрное море, с которым они сроднились. (Ещё бы не сродниться, когда в их руках была и торговля, и таможня всех черноморских портов. — В.Ш.). Из числа таких был Михаил Николаевич Кумани (ныне полный адмирал), который в отношении предубеждения Лазарева к грекам и грейговцам — по случаю перевода их в Балтику, а также и по введению в употребление волчьих билетов — высказался перед ним слишком резко, но справедливо, и Лазарев не нашёлся остановить его, чему свидетелями были многие из грейговцев и лазаревцев».

Из послужного списка адмирала А.С. Грейга:

«1833 г. Назначен в члены Государственного совета.

1834 г. Награждён табакеркою, украшенною бриллиантами с портретом государя императора.

1843 г. Получил единовременно 2000 червонцев и награждён орденом св. апостола Андрея Первозванного».

Что ж, Николая I не зря называли «императором-рыцарем»! Несмотря на всё, что вскрылось за время руководства Грейгом, Николай не забыл ни его боевых заслуг, ни лояльности в страшном для него 1825 году.

Последние годы жизни Алексей Самуилович Грейг подолгу жил в своём имении «Сан-Эннуи» близ Ораниенбаума, проводя время за чтением книг из своей обширной библиотеки. Объективности ради следует отметить, что за адмиралом Грейгом числились и достойные свершения. В молодости он был неплохим моряком, хорошо зарекомендовал себя как младший флагман, в Средиземноморской экспедиции Сенявина. Считается что в российском военно-морском флоте штабную службу (в современном её понимании) ввёл тоже именно он. Занимался Грейг и конструированием кораблей. Насколько они были лучше, чем те, которые конструировали профессиональные корабельные инженеры, сказать сложно, но это было одним из любимых хобби адмирала. Кроме этого Грейг с вниманием относился и к развитию гидрографической службы. Уже будучи в Петербурге, он увлёкся астрономией и создал известную впоследствии Пулковскую научную обсерваторию. Однако огромнейший вред, нанесённый Российскому государству при его попустительстве и при самом непосредственном участии, разумеется, не идёт ни в какое сравнение с тем, что Грейг сделал хорошего. Умер адмирал Грейг в 1845 году и был со всеми почестями похоронен на Смоленском лютеранском кладбище в Петербурге.

После смерти гражданская жена Грейга сделала всё возможное, чтобы её дети пошли служить не по морской, а по финансовой линии. Эту стезю, как настоящая еврейская мама, она считала наиболее выгодной для своих отпрысков. Мечты Лии-Юлии полностью воплотились в жизнь. Старший сын покойного адмирала Самуил сделал головокружительную карьеру на финансовом поприще. В 1866 году он уже товарищ (т.е. заместитель!) министра финансов империи, с 1874 года государственный контролёр и член Госсовета, а с 1878 года и вовсе министр финансов России. Средний сын Иван (Джон) стал шталмейстером двора великого князя Константина Николаевича и, как утверждают современники, с удовольствием занимался финансовыми вопросами своего шефа — генерал-адмирала Российского флота. Что касается младшего Василия, то он вначале сделал дворцовую карьеру, став камергером, с 1869 по 1873 год возглавлял Лифляндскую казённую палату, а затем, видимо не без помощи старшего брата, стал членом Совета министра финансов в министерстве своего же брата. Надо полагать, что братья в Министерстве финансов работали весьма дружно. Мог ли мечтать о таких высотах их дедушка — могилёвский трактирщик Мойша Сталинский?

Любопытно, что уже в бытность свою членом Государственного совета адмирал Грейг продолжил самое активное лоббирование еврейского вопроса. Так в 1835 году при разработке нового «Положения о евреях» департамент законов Государственного совета предложил даровать право постоянного жительства вне черты оседлости еврейским купцам, пробывшим три года в гильдии. Большинство членов Государственного совета решительно выступило против этого, заявив, что евреи, «довольствуясь вообще в домашнем быту весьма малым», могут стать опасными конкурентами русских купцов, а также ссылаясь на то, что эта мера произвела бы «неприятное впечатление» на простой народ. Меньшинство Государственного совета во главе с адмиралом Грейгом считало, что евреи могут своей деятельностью принести России экономическую пользу, поэтому им надо разрешить жить и торговать по всей стране. Император Николай I, разумеется, присоединился к точке зрения большинства. «Положение» было утверждено Николаем I в апреле 1835 года. Оно представляло собой свод всего антиеврейского законодательства с прибавлением ряда новых установлений. Согласно «Положению», в Белоруссии евреям разрешалось проживать только в городах, в Малороссии — везде, кроме Киева и сёл, принадлежащих государственной казне, в Новороссии — во всех населённых пунктах, за исключением Николаева и Севастополя. В прибалтийских губерниях могли жить только их уроженцы. Евреям было запрещено вновь селиться в 50-вёрстной пограничной полосе. Во внутренние губернии евреям разрешалось приезжать не более чем на шесть недель по паспортам, выдаваемым губернаторами, и при условии ношения русской одежды. Был подтверждён запрет христианам работать в еврейских домах.

Напомним, что, покидая Николаев, адмирал Грейг фактически тайно вывез с собой и главного подельника — обер-интенданта Черноморского флота контр-адмирала Критского, который потом благополучно исчез за границей. После бегства Критского Лазарев немедленно назначает на его должность опытного и честного интенданта-балтийца генерал-майора А.Н. Васильева, которого давно лично знал и которому доверял. Именно на генерал-майора Васильева возлагалась задача чистки «черноморских конюшен» от грейговской грязи. Забегая вперёд, отметим, что со своей задачей выдвиженец Лазарева справился отлично.

Возглавив Черноморский флот, адмирал М.П. Лазарев на протяжении всего своего многолетнего (1833–1851) командования флотом и портами неукоснительно и последовательно проводил линию Николая I по уменьшению иностранного влияния в армии и на флоте, действуя подчас весьма решительно. Начальником штаба флота он определил своего друга и сослуживца А.И. Авинова, а когда тот стал болеть, подыскал ему достойную замену в лице В.А. Корнилова. П.С. Нахимов в это время тоже успешно продвигался по служебной лестнице, командуя кораблями, а потом и корабельными соединениями.

ПОСЛЕДНИЙ ПОДВИГ КАЗАРСКОГО

Вне всяких сомнений, что весьма не последнюю роль во всех этих событиях выпало сыграть именно Александру Ивановичу Казарскому — далеко не случайно. Именно на него пал выбор Николая I как на ревизора, которому первому предстояло разворошить воровское гнездо на Чёрном море. Именно Казарский был послан императором Николаем по предложению князя Меншикова, сделанного на основании просьбы Лазарева.

Последние месяцы жизни А.И. Казарского, как мы знаем, пришлись как раз на начало деятельности только что вступившего в командование на Черноморском флоте М.П. Лазарева. Почти одновременное появление на Чёрном море и Казарского и Лазарева было частью единого плана Николая I по наведению порядка и искоренению воровства и коррупции на Черноморском флоте.

Посылка А.И. Казарского на Чёрное море с первой пробной ревизией как раз в период наибольшего обострения противостояния старой и новой флотской власти вполне укладывается в схему действий Николая I по наведению порядка на Черноморском флоте. Казарский, как мы знаем, всю свою жизнь прослужил на Черноморском флоте и в силу этого был хотя бы в общих чертах в курсе происходящих там событий.

Во-вторых, во время своей службы на Черноморском флоте он не занимал сколько-нибудь значительной (в глазах местной «мафии») должности, так как должность командира брига не была в числе должностей, имевших доступ к флотской кормушке. Когда же Казарский стал известен после своего знаменитого боя, то он почти сразу был переведён в Петербург, где состоял в свите Николая I.

В-третьих, при направлении Казарского для ревизии в черноморские порты можно было рассчитывать, что многие давно и хорошо знавшие его сослуживцы будут давать ему ту неофициальную информацию о творящихся на Черноморском флоте безобразиях, которую они никогда никому другому бы просто не рассказали.

В-четвёртых, будучи флигель-адъютантом императора на Чёрном море, Казарский подчинялся только М.П. Лазареву, только что получившему чин генерал-адъютанта.

И, наконец, выбор на должность императорского ревизора по Черноморскому флоту определялся высокими личными качествами Казарского. Характеризуя А.И. Казарского как человека, современники наряду со всеми другими высокими качествами, присущими ему, единодушно отмечали честность и неподкупность. И это при всём том, что Казарский был весьма беден. В его «Формулярном списке о службе и достоинствах» в графе «Имеет ли за собою, за родителями или, когда женат, за женою недвижимое имение» значится лаконичный ответ: «Не имеет».

Зная о высоких моральных качествах А.И. Казарского, морской министр именно ему поручает в 1831–1832 годах провести несколько крупных ревизий, чтобы хоть как-то приостановить размеры хищений. Бывший командир «Меркурия», со свойственной ему ответственностью, провёл такие ревизии в Нижегородской, Симбирской, Саратовской и целом ряде других губерний. При этом Казарский вскрыл там очень большие злоупотребления и недостачи, что, естественно, вызвало серьёзное раздражение чиновничьих кругов, так или иначе причастных к этим делам. Однако это была, скорее всего, своеобразная репетиция перед тем важнейшим делом, к которому его, безусловно, готовили и которое ему предстояло исполнить. В ходе этих поездок Казарский разобрался в нюансах своей новой работы, приобрёл определённый опыт, доказал императору свою неподкупность и честность. Только теперь он был готов для решения дела чрезвычайной государственной важности. По существу, посылка Казарского, наделённого особыми полномочиями, в главнейшие порты Чёрного моря с независимой ревизией, была объявлением Николаем I войны местным «олигархам», войны, в которой капитану 1-го ранга Казарскому предстояло выполнить роль своеобразного авангарда.

Ещё в декабре 1831 года, несмотря на яростное противодействие Грейга, Николай I начал реорганизацию управления Черноморским флотом. Вместо прежних органов было создано Главное черноморское управление. Флотом по-прежнему управлял главный командир, при котором действовали канцелярия, штаб и интендантство. При этом начальник штаба приобретал по новому положению с февраля 1832 года статус первого заместителя главного командира. На эту, ставшую сразу ключевой, должность был и назначен контр-адмирал М.П. Лазарев. Глава черноморского интендантства, обер-интендант получил права директора департамента. В интендантство входили канцелярия, кораблестроительная, комиссариатская и артиллерийская экспедиции и учёный кораблестроительный комитет. В подчинение постоянной Кораблестроительной экспедиции перешли рабочие экипажи и морские арестантские роты, прежде подчинявшиеся бригадным командирам рабочих и ластовых экипажей. Это позволяло сосредоточить усилия на казённом кораблестроении.

В 1832 году адмиралтейский совет обнаружил новые многочисленные вопиющие финансовые неурядицы в отчётности Черноморского флота за 1830–1831 годы. По существу, более половины флотского бюджета уходили налево. Помимо этого ещё хуже обстояло дело с контролем за вывозом хлеба из черноморских портов. Там вообще царил полный произвол местной мафии. Выправлять положение дел и дать объяснение по творимым безобразиям Грейг категорически и демонстративно отказался. Николай I напомнил Грейгу, что по должности тот несёт личную ответственность и за денежную отчётность, но строптивый Грейг ответил царю: «К проверке таковых сведений по обширности и многосложности их главный командир не имел и не имеет никаких средств».

Весной 1833 года к встрече Казарского на юге России, безусловно, готовились. Вне всяких сомнений, что для этого были задействованы самые значительные силы. Вполне вероятно, что была предпринята и попытка подкупить столичного ревизора, но если она и была, то окончилась безрезультатно. Казарского подкупить было невозможно, и казнокрады это быстро поняли! А деятельность капитана 1-го ранга в Одессе показала местным чиновникам, что он настроен весьма решительно. Тогда-то, видимо, и встал вопрос о том, как обуздать столичного чиновника. Силы у них для этого были, тем более что покровительствовали им уже известный нам контр-адмирал Критский и правитель канцелярии командующего Иванов. Против них был бессилен даже тогдашний (с 1832 года) начальник штаба Черноморского флота М.П. Лазарев, который в одном из своих писем жаловался главнокомандующему русскими вооружёнными силами на юге России А. Меншикову: «…Явное препятствие обер-интенданта в изготовлении эскадры надёжным образом и столь дерзкое усилие его препятствовать мне в выполнении высочайшей воли я доводил до сведения главного командира, но получил отзыв… оправданиями обер-интенданта всё остаётся по-старому и ничего не делается…» Но и Меншиков не мог ничем помочь Лазареву. В отчаянии он пишет своему другу Шестакову, характеризуя состояние кораблей эскадры, оставшихся без ремонта и припасов: «„Париж“ совершенно сгнил, и надобно удивляться, как он не развалился… „Пимен“ кроме гнилостей в корпусе имеет все мачты и бушприт гнилыми до такой степени, что через фок-мачту проткнули железный шомпол насквозь!.. А фрегат „Штандарт“ чуть не утонул… Как мне благоразумнее при теперешнем случае поступить, не знаю — должность генерал-адъютанта есть быть фискалом и доносчиком, а я до сего времени ни тем, ни другим не бывал, хотя вовсе не считаю бесчестным выводить наружу злоупотребление. Меншикову писал партикулярно о здешних злоупотреблениях, но толку всё мало».

Сейчас уже почти невозможно установить точно, имел ли место разговор о творимых на флоте и в черноморских портах безобразиях между Лазаревым и Казарским. Однако логика подсказывает, что такого разговора просто не могло не быть. Испытывая трудности со снабжением уходящих к Босфору кораблей, Лазарев и обратился за помощью к облечённому большой властью флигель-адъютанту императора. Сталкиваться с посланником Николая I в открытую было далеко не безопасно, а потому Казарский с успехом выполнил внезапное и важное поручение Лазарева.

После этого флигель-адъютант императора начинает работу в Одессе, которая являлась в то время крупнейшим российским портом по вывозу хлеба, а потому там крутились преогромные деньги. Результаты работы Казарского были страшны для местных властей, ибо вскрытые масштабы творимого произвола говорили уже не столько о воровстве, сколько о подрыве всего экономического могущества России. Вполне возможно, что во время своей работы в Одессе Казарскому удалось заполучить некие чрезвычайно важные бумаги, которые могли послужить обвинением для представителей местных «мафиозных» структур. Против императорского посланца надо было предпринимать срочные и самые кардинальные меры.

В это время у Казарского происходит несколько встреч с Лазаревым. Это не подлежит сомнению. Казарский, как флигель-адъютант императора, находился в подчинении у императорского генерал-адъютанта. В своих разговорах с бывшим командиром «Меркурия» Лазарев не мог, естественно, не коснуться и общего положения дел на Черноморском флоте и в черноморских портах. Это видно и из приведённых выше его писем, и из того, что сразу же после отправления Босфорской эскадры во главе с Лазаревым в Константинополь Казарский направляется в Николаев, туда, где были сосредоточены тыловые конторы Черноморского флота. Кроме этого Николаев по важности являлся вторым после Одессы торговым портом Черноморья. Можно предположить, что Лазарев, будучи главным командиром Черноморского флота и портов Чёрного моря, а также военным губернатором Севастополя и Николаева, снабдил Казарского какой-то конфиденциальной информацией, однако больше он помочь Казарскому ничем не мог. Как мы уже знаем, он сам только недавно прибыл на Черноморский флот. В 1830–1831 годах М.П. Лазарев ещё командовал дивизией кораблей на Балтийском флоте, а потому просто не успел войти в курс всех местных дел.

В такой обстановке не могли бездействовать и казнокрады, понимавшие, что после ревизии Одессы и столкновения с ними при подготовке Босфорской экспедиции Казарский уже кое-что знает. Тогда-то, видимо, и был вынесен окончательный смертный приговор не в меру прыткому ревизору. Разумеется, заговорщики знали, что император не оставит без последствий смерть своего личного адъютанта, однако другого выхода у них просто не было, к тому же, возможно, они были слишком уверены в своём всемогуществе. Вполне возможно, что заговорщики прежде надеялись запугать Казарского, а в качестве крайней меры, если он не согласится на их условия, предусматривали его физическое уничтожение. Но учли они не всё. Вспомним, что Александр Иванович в своё время окончил Николаевское штурманское училище, много лет прослужил на Черноморском флоте. Вскоре Казарский узнал о заговоре. Фаренникова описывает это так: «Казарский был предупреждён раньше, что посягают на его жизнь; оно и понятно: молодой капитан 1-го ранга, флигель-адъютант был назначен ревизовать, а на флоте тогда были страшные беспорядки и злоупотребления».

Сразу же Александр Иванович стал перед дилеммой: что делать — продолжать свою деятельность, рискуя жизнью, или немедленно прекратить проверки и вернуться в Санкт-Петербург? Дело осложнялось ещё и тем, что рассчитывать Казарский мог в сложившейся ситуации только на свои силы. М.П. Лазарев уже ушёл с эскадрой к Босфору, а адмирал А.С. Грейг, как мы уже говорили, в таких делах был скорее врагом, чем помощником. Всеми делами Черноморского флота в то время ведали ещё ставленники старой флотской власти контр-адмирал Критский и правитель канцелярии командующего Иванов, повязанные по рукам и ногам с взяточниками и казнокрадами. Но Казарский несмотря ни на что бросает вызов своим врагам! Мы никогда не узнаем, был ли это поступок человека, уверенного в своих силах, или, наоборот, шаг отчаявшегося в неравной борьбе с воровством патриота… Ясно одно: бывший командир «Меркурия» прекрасно понимал, на что он шёл, и всё же решил не отступать, дать бой!

…В первых числах июля 1833 года Александр Иванович Казарский на пути в Николаев остановился отдохнуть у супругов Фаренниковых, проживавших в небольшом имении в двадцати пяти верстах от города. Елизавета Фаренникова в своих записках отмечает подавленное состояние Казарского, его необычайную задумчивость и нервозность. Приводит его слова: «Не по душе мне эта поездка, предчувствия у меня недобрые». И ещё одна важная фраза, сказанная им: «Сегодня я уезжаю, я вас прошу приехать ко мне в Николаев в четверг, вы мне там много поможете добрым дружеским советом, а в случае, не дай Бог чего, я хочу вам передать многое».

Итак, в четверг в Николаеве должно было произойти что-то очень важное и опасное. Видимо, А.И. Казарский нуждался в помощи надёжных и преданных друзей, потому и хотел встретиться в этот день с супругами Фаренниковыми. Более того, он уже располагал определённой информацией и боялся, что она может исчезнуть после его гибели. Александр Иванович ошибся в своих подсчётах всего лишь на один день, но эта роковая ошибка стоила ему жизни!

СМЕРТЬ ГЕРОЯ

Спустя несколько дней после прощания Казарского с супругами Фаренниковыми к ним в четверг (!) под утро прискакал верховой с известием, что Александр Иванович умирает. Примчавшись, загнав лошадей, в Николаев, Фаренниковы нашли Казарского уже в агонии. Умирая, он успел лишь прошептать им всего одну фразу: «Мерзавцы меня отравили!»

Через полчаса в страшных муках он скончался. Уже к вечеру, как отмечает Фаренникова, «голова, лицо распухли до невозможности, почернели как уголь; руки распухли, почернели аксельбанты, эполеты, всё почернело… когда стали класть в гроб, то волосы упали на подушку». Налицо были все признаки, бывающие при отравлении ртутью!

Анализ обстоятельств смерти А.И. Казарского, внешних изменений после его кончины дают веское основание полагать, что командир «Меркурия» был отравлен наиболее известным в то время ядом — мышьяком. При этом доза, которую дали Казарскому, была настолько чудовищна, что её хватило бы на несколько человек. Избрав для осуществления своей подлой цели мышьяк, убийцы могли рассчитывать прежде всего на то, что криминалистики как науки тогда ещё не было и в помине. Сам факт отравления мышьяком врачи научились выявлять несколько позднее — в 60-х годах XIX века, когда стала известна реакция так называемого «мышьякового зеркала». Но к тому времени о загадочной смерти Казарского уже забыли…

Исследователь-криминалист Евгений Баринов так описывает возможную причину смерти нашего героя: «Казарский мучился сильными болями и кричал: „Доктор, спасайте, я отравлен!“». Какого характера были боли, неизвестно, но, по-видимому, у него был поражён желудочно-кишечный тракт. Это очень похоже на действие деструктивного яда, то есть вещества, вызывающего дистрофические и некробиотические изменения почек, печени, миокарда, желудочно-кишечного тракта, головного мозга и др. Многие яды этой группы поражают слизистые оболочки пищеварительного тракта и способны накапливаться в организме. Ртуть и её соединения, наряду с фосфором, мышьяком и цинком, относятся именно к деструктивным ядам.

Похоже, Казарского отравили ртутью и фосфором — веществами, которые проще всего было достать в Николаеве. Хлориды ртути — сулема и каломель — довольно часто применялись в то время в фармацевтике и парфюмерии; не составляло большого труда раздобыть и белый фосфор. Учитывая осторожность Казарского, вряд ли можно допустить хроническое отравление малыми дозами. Куда вероятнее, что ему поднесли сразу большую дозу. Данные яды плохо растворяются в воде, даже горячей, и Казарский мог заметить беловатый или желтоватый осадок в своей чашке, что укрепило его в убеждении — он отравлен. При приёме сулемы слизистые оболочки рта, губ, глотки приобретают сероватый оттенок, набухают, покрываются налётом. Появляется боль в области желудка, рвота с кровью, частый водянистый стул с примесью крови и слизи (ртуть вызывает сильное слабительное действие). После наблюдается нарастающая слабость, мышечные судороги, металлический вкус во рту и потеря сознания.

Из записки Бенкендорфа видно:

«Казарский „беспрестанно плевал“, и на полу образовались чёрные пятна, которые было невозможно смыть. Можно полагать, что, помимо металлического вкуса во рту и усиленного слюноотделения, у Казарского развился ртутный стоматит с кровоточивостью дёсен. Иногда при большой дозе ртути пострадавшие ощущают лишь жжение в желудке и тошноту, а через 1–2 часа состояние резко ухудшается, человек теряет сознание, у него развивается острая сердечно-сосудистая недостаточность, и наступает смерть. Таким образом, в целом картина кончины Казарского соответствует симптомам отравления соединением ртути, а именно — сулемой. Яд был принят в очень большом количестве, что вызвало острое отравление и сравнительно быстрый летальный исход.

Учитывая уровень науки того времени, можно с уверенностью сказать, что при правильном проведении экспертизы трупа Казарского можно было с полной достоверностью установить причину смерти капитана. Руководство по отравлениям, составленное тогдашним профессором Медико-хирургической академии Нелюбиным, долгое время считалось ценнейшим пособием по вопросам токсикологии. Современниками Казарского были такие известные судебные медики, как С.А. Громов, С.Ф. Храповицкий и И.В. Буяльский. Далее через полгода после смерти, когда была произведена эксгумация трупа и изъяты внутренние органы, можно было установить истинную причину смерти, обнаружить ртуть или другое вещество, вызвавшее отравление. Однако этого не сделали».

Итак, всё можно было бы выяснить, но почему-то выяснено не было. Случайность или небрежность в таком деле, которое было на контроле у самого императора, в данном случае исключена. Что же остаётся? А остаётся только то, что некие очень и очень могущественные силы сделали всё возможное и невозможное, чтобы скрыть правду смерти императорского флигель-адъютанта. И что самое прискорбное — это им удалось в полной мере. До глубины души обидно, что национальный герой России остался неотомщённым. Впрочем, это был последний успех «черноморской мафии». Конец её был уже не за горами.

Даже через полгода после смерти, когда была произведена эксгумация трупа и изъяты внутренние органы, ещё вполне можно было установить истинную причину смерти, обнаружить ртуть или другое вещество, вызвавшее отравление. Однако этого не сделали. Далее император не в силах был разорвать цепь воровской круговой поруки своих чиновников… В процессе поиска материалов о смерти Казарского автору пришлось столкнуться с суждениями некоторых историков о том, что Казарский заявил о своём отравлении злоумышленниками из-за якобы присущей ему мнительности (надо понимать — трусости?!!), а причиной смерти стал будто бы заурядный грипп. Ужасные внешние изменения после кончины пытаются объяснить летней жарой и тем, что Казарский был очень толст…

Думается, что подобные утверждения бездоказательны, более того, они просто оскорбительны для памяти столь отважного человека, каким был Александр Иванович Казарский. В отношении же того, толст или не толст был А.И. Казарский, даёт ответ его портрет. На портрете Казарский уже флигель-адъютант и капитан 1-го ранга, а значит, портрет написан не ранее 1831 года, когда ему и были присвоены флигель-адъютантские вензеля. С портрета на нас смотрит не просто худощавый, а даже несколько измождённый человек с запавшими глазами. Вряд ли при той службе, что была у Казарского (почти непрерывные поездки на перекладных по всей России), он смог бы за какие-то полтора года сильно растолстеть…

Заканчивая же разговор о мышьяке, уместно вспомнить, что он имеет одну существенную особенность: этот яд можно выявить в останках и спустя столетия. Так, например, сравнительно недавно был научно установлен факт отравления мышьяком Наполеона (по накоплениям этого яда в волосах умершего). К сожалению, в силу политических и экономических причин думать сегодня об эксгумации тела командира «Меркурия» не приходится…

Но вернёмся к событиям лета 1833 года в Николаеве. Похороны А.И. Казарского его знакомая описывает так: «За гробом народу шло много, в том числе вдовы, сироты, которым он так много помогал. Все они, рыдая о своём благодетеле, кричали вслух: „Убили, погубили нашего благодетеля, отравили нашего отца!“ Впереди гроба несли его ордена и золотую шпагу с надписью „За храбрость“, которой Казарский был награждён за штурм крепости Варна». Черноморцы тяжело переживали смерть героя. Один из друзей Лазарева писал адмиралу на Босфорскую эскадру: «…Не буду говорить о горестном чувстве, которое произвело во мне сие известие: оно отзовётся в душе каждого офицера Российского флота».

СЛИШКОМ УЖАСНО!

О загадочной смерти Казарского ходило тогда по Николаеву много толков. Супруги Фаренниковы, не покинув сразу город, попытались восстановить события последних дней жизни Казарского. Они установили, что, прибыв в Николаев, Александр Иванович, за неимением гостиницы, снял комнату у некоей немки. У неё и столовался, причём, обедая, как правило, просил её саму вначале испробовать приготовленную пищу. «Делая по приезде визиты кому следует, — пишет Фаренникова, — Казарский нигде ничего не ел и не пил, но в одном генеральском доме дочь хозяина поднесла ему чашку кофе…» Посчитав, видимо, неудобным отказать молодой девушке (а на этом, видимо, и строился весь расчёт), Казарский выпил кофе. Спустя несколько минут он почувствовал себя очень плохо. Сразу же поняв, в чём дело, он поспешил домой и вызвал врача, у которого попросил противоядия. Мучимый страшными болями, кричал: «Доктор, спасайте, я отравлен!» Однако врач, скорее всего, тоже вовлечённый в заговор, никакого противоядия не дал, а посадил Казарского в горячую ванну. Из ванны его вынули уже полумёртвым. Остальное известно…

Реакцию властей на столь внезапную и подозрительную смерть столичного ревизора Фаренникова описывает следующим образом: «Были доносы (надо понимать — письма друзей А.И. Казарского. — В.Ш.), что Казарского отравили, через полгода прибыла в Николаев следственная комиссия, отрыли труп, вынули внутренности и забрали их в Санкт-Петербург. На этом всё и кончилось». Удивляться здесь не приходится. Ведь даже если предположить, что члены комиссии, прибывшие для расследования этой загадочной смерти, не были подкуплены, криминалистика того времени была ещё слишком слаба, чтобы устанавливать причину смерти спустя годы…

И ещё один факт. В это самое время из Николаева на имя императора Николая I поступило письмо о неестественной смерти А.И. Казарского, подписанное николаевским купцом первой гильдии Василием Кореневым, в котором он также указывал на существование заговора злоумышленников. Военный российский историк В.Н. Малышев в своём труде «Флигель-адъютант его императорского величества капитан 1-го ранга Александр Иванович Казарский», вышедшем в Петербурге в 1904 году, пишет по этому поводу: «Донос сей, по произведённому исследованию, оказался не имеющим никакого основания, и государь император по донесению об этом его императорскому величеству высочайше указать соизволил: „Николаевского 1-й гильдии купца Василия Коренева, за упомянутый выше неуместный донос, опубликовать от Сената, со строгим подтверждением удерживаться впредь от подобных действий“. Это было исполнено указом Сената от 22-го марта 1834 года». Говоря современным языком, Кореневу было приказано держать язык за зубами. Обращает на себя внимание, что Коренев являлся не просто горожанином Николаева и даже не просто купцом, а купцом первой гильдии, то есть наиболее богатым и влиятельным. Навряд ли человек такого положения, обладающий трезвым, расчётливым умом, стал бы писать заведомую напраслину, заранее подвергая себя возможности быть наказанным и лишённым каких-нибудь привилегий. Уж он-то, торговый человек, наверняка немало знал о заговоре флотских казнокрадов, с которыми вращался в одной среде.

Более Коренев уже ничего никуда не писал. А вскоре купец внезапно для всех умер от «апоплексического удара». О внезапной смерти энергичного здоровяка купца в Николаеве много судачили, но дальше разговоров дело не пошло. После смерти Коренева никто в городе уже и не помышлял о каких бы то ни было обличениях. Пример правдолюбца Коренева был весьма очевиден…

Возникает справедливый вопрос: почему Николай I не настоял на более тщательном расследовании причин смерти своего флигель-адъютанта? Ответить на него непросто. Но вспомним, что отравлен Казарский был в доме генерала, и сразу станет ясно: в том, чтобы замять «дело Казарского», были заинтересованы самые высокие инстанции, имевшие связи и в столице. При таком положении дел, естественно, весьма несложно было организовать должным образом и подачу материала о смерти Казарского императору. К чести Николая I, он предпринял все возможные усилия, чтобы разобраться с таинственной смертью своего флигель-адъютанта. Расследование дела он поручил шефу корпуса жандармов генералу Бенкендорфу.

8 октября 1833 года Бенкендорф передал императору записку, где значилось следующее: «Дядя Казарского Моцкевич, умирая, оставил ему шкатулку с 70 тысячами рублей, которая при смерти разграблена при большом участии николаевского полицмейстера Автамонова. Назначено следствие, и Казарский неоднократно говорил, что постарается непременно открыть виновных. Автамонов был в связи с женой капитан-командора Михайловой, женщиной распутной и предприимчивого характера; у ней главной приятельницей была некая Роза Ивановна (в других бумагах она проходит как Роза Исаковна), состоявшая в коротких отношениях с женой одного аптекаря, еврея по национальности. Казарский после обеда у Михайловой, выпивши чашку кофе, почувствовал в себе действие яда и обратился к штаб-лекарю Петрушевскому, который объяснил, что Казарский беспрестанно плевал и оттого образовались на полу чёрные пятна, которые три раза были смываемы, но остались чёрными. Когда Казарский умер, то тело его было черно, как уголь, голова и грудь необыкновенным образом раздулись, лицо обвалилось, волосы на голове облезли, глаза лопнули, и ноги по ступни отвалились в гробу. Всё это произошло менее чем в двое суток. Назначенное Грейгом следствие ничего не открыло, другое следствие также ничего хорошего не обещает, ибо Автамонов ближайший родственник генерал-адъютанта Лазарева».

Версия Бенкендорфа, совпадая в целом с рассказом Фаренниковой, имеет и ряд различий. Прежде всего, обращает на себя внимание полное игнорирование производимой Казарским ревизии и упоминание каких-то «дядюшкиных денег», о которых Фаренникова, как ближайшая знакомая всего семейства Казарских, безусловно, должна была знать. Но она не упоминает об этом ни слова, зато настойчиво указывает на боязнь ревизии Казарского со стороны николаевских чиновников. В записке упоминается и адмирал Лазарев. Однако он в это время находился с эскадрой в Босфоре и оттуда влиять на ход следствия в Николаеве никак не мог. Какую цель преследовала ссылка на известного адмирала, непонятно. Возможно, что здесь сказалась давняя неприязнь между ним и Грейгом, отчаянная борьба между старой коррумпированной и новой не запятнанной тёмными махинациями флотскими властями, олицетворением которых в тот момент и были Грейг и Лазарев. Данный факт упоминания имени Лазарева говорит об огромном накале этой борьбы, перешедшей и на личные отношения между старым и новым командующим. Вспомним здесь ещё раз обвинения жены Грейга в адрес Лазарева! А потому не вызывает удивления, что терпящий поражение по всем фронтам Грейг (или его жена) не упустил случая выставить своего соперника в неприглядном свете перед императором. При этом он не учёл доскональное знание императором всего происходящего на флоте.

Автору не удалось найти никаких свидетельств о каких-либо родственных связях Лазарева и Автамонова, думается, что таковых и не было. Скорее всего, если какое-то родство между Лазаревым и Автамоновым всё же и имелось, то это было родство, связанное с крещением детей, что в то время весьма практиковалось. Однако крестничество ни к чему особенному не обязывало.

В истории Николаева полицмейстер Николаева Г.Г. Автамонов остался известен тем, что якобы он предложил адмиралу Грейгу назвать центральную улицу Николаева, носившую ранее название Купеческой, — Большой Морской. Название «Большая Морская» было предложено полицмейстером Г.Г. Автамоновым в 1835 году. Николаевские краеведы считают, что определение «большая», по-видимому, означало, что на этой улице жили «большие» морские чины. Так что был, судя по всему, полицмейстер Автамонов человеком не без подхалимства.

Но если в отношении фигуры Автамонова никаких сведений найти не удалось, то в то же время на Черноморском флоте прославился наиболее масштабными и громкими воровскими делами главный флотский шкипер Артамонов, заведующий всем снабжением кораблей и судов, всеми видами имущества. Известно, что у этого Артамонова было ещё два брата. Один из них участвовал в декабристском движении, когда же его арестовали, то черноморский Артамонов сразу же подсуетился и прибрал к рукам имение брата. В отношении третьего из братьев Артамоновых никаких сведений нет. Однако возникает предположение: не был ли уже известный нам полицмейстер Николаева Автамонов на самом деле Артамоновым? Описка в фамилии для того времени дело весьма обычное. Фамилия того же Казарского писалась тогда в одних случаях как Казарский, а в других как Касарский и так далее. Если «Автамонов» и Артамонов были действительно представителями одной фамилии и братьями, то можно представить, какую власть и какое влияние они сконцентрировали в своих руках! Ведь полицмейстер главного порта Чёрного моря осуществлял всю полицейско-следственную власть во всех портах Чёрного моря!

Теперь вспомним об аудиторе Михайлове, который полутора годами ранее пытался скрыть наличие контрабанды на борту иностранного судна, пришедшего в Николаев, за что и был бит мичманом Спицыным. Должность флотского аудитора — это уровень чина капитана 1-го ранга. За прошедшие полтора года аудитор Михайлов вполне мог получить и следующий капитан-командорский чин, так как явно входил в ближайшее окружение Грейга и его жены. Если всё это так, то, разумеется, Казарского совсем не случайно заманили в дом именно этого прожжённого интригана, где он и был отравлен…

А что же Николай I? Как он отреагировал на записку Бенкендорфа? Поверх докладной император наложил размашистую резолюцию: «Поручаю вам (главнокомандующему вооружёнными силами России на юге страны Меншикову. — В.Ш.) лично, но возлагаю на вашу совесть открыть лично истину, по прибытии в Николаев. Слишком ужасно. Николай».

Из резолюции видно, что император был очень сильно потрясён содержанием записки по обстоятельствам смерти своего флигель-адъютанта и писал свою резолюцию достаточно сумбурно, дважды не слишком к месту употребив слово «лично».

Любопытно и то, что, отказываясь от услуг департамента Бенкендорфа, Николай перепоручил расследование Меншикову. В чём причина, что жандармы были отстранены от «дела Казарского», неизвестно. Только ли в том, что Бенкендорф в своей записке даёт недвусмысленно понять, что не верит в результат расследования и не очень-то хочет им заниматься? Снова вопросы, ответа на которые пока нет.

Расследование Меншикова тоже никакой ясности в раскрытие истинных причин смерти бывшего командира брига «Меркурий» не внесло. А прошло ещё немного времени, и дело за давностью и недоказанностью было предано забвению.

РЕВАНШ АДМИРАЛА ЛАЗАРЕВА

Обратим внимание на ещё одну весьма значимую деталь. Момент смерти Казарского поразительным образом совпал с назначением Михаила Петровича Лазарева главным командиром Черноморского флота и портов Чёрного моря. И то, и другое событие произошло практически одновременно — в июле 1833 года. Учитывая тогдашнюю обстановку на Черноморском флоте, деятельность капитана 1-го ранга Казарского и вице-адмирала Лазарева, яростное противостояние им со стороны адмирала Грейга, его жены, контр-адмирала Критского, целой своры местных чиновников и купцов-миллионеров, в совпадение этих двух событий совершенно не верится.

Именно трагическая смерть Казарского стала последней каплей, которая переполнила чашу терпения Николая I. Именно тогда, в июле 1833 года, получив известие о таинственной смерти своего любимого флигель-адъютанта, он принимает окончательное решение убрать адмирала Грейга и навести порядок на Чёрном море, именно тогда он окончательно определился и с тем, кто возглавит сражение с местной мафией. Выбор императора пал на произведённого в генерал-адъютанты Лазарева. В этом случае и звание генерал-адъютанта было дадено Лазареву не случайно. Генерал-адъютанты его императорского величества имели право обращаться напрямую к императору, не отчитываясь за свои действия перед другим начальством, а это, как мы понимаем, значительно упрощало действия Лазарева в предстоящем сражении с черноморским «спрутом».

История трагической смерти флигель-адъютанта Казарского служит наглядным доказательством того, насколько тяжёлой даже для императора-самодержца была борьба с коррупцией в 30-х годах позапрошлого века.

Николай I, казалось бы, обладавший почти абсолютной властью, на самом деле оказался бессильным не только защитить своего собственного адъютанта, но и до конца разобраться в истинных причинах его таинственной смерти, не говоря уже о том, чтобы найти и покарать виновников его смерти! На полное наведение порядка на Черноморском флоте и в черноморских портах у Николая I и адмирала Лазарева ушли долгие годы.

19 декабря 1834 года Лазарев был окончательно утверждён в должности командующего Черноморским флотом. Новый командующий прежде всего доложил министерству о необходимости срочно восполнить убыль в стареющих судах и в связи с этим ходатайствовал о развитии подрядной постройки или вольнонаёмного труда при сооружении кораблей на казённых верфях. В ответ Николай I потребовал строить за счёт штатных ассигнований ежегодно по линкору и в два года по фрегату, а по дополнительным суммам — в течение четырёх лет ещё по линкору. Так началось возрождение Черноморского флота из грейговского небытия.

Из высказываний П.С. Нахимова: «За год пребывания Лазарева в Черноморском флоте команды кораблей научились выполнять сложные операции с парусами менее, чем за 3 минуты вместе прежних 17-ти минут. Матрос есть главный двигатель на корабле, а мы только пружины, которые на него действуют, — говорил он».

Из воспоминаний адмирала И.А. Шестакова:

«Лазарев, назначенный главным начальником флота, застал его (Черноморский флот. — В.Ш.) отдыхавшим на лаврах последней турецкой кампании. Насколько отдых этот был основателен, известно уже из истории; что он был положительно вреден, как всякий продолжительный отдых, доказала Босфорская экспедиция 1833 года. Её значение и цель наших морских сил на юге выказались осязательно, но вместе с тем уяснилась необходимость всегдашней готовности, вечного бодрствования, на которые тогдашний личный состав и состояние материальной части никак не дозволяли рассчитывать. Опыт в подчинённом положении, где недостатки усматриваются легче и удобнее, в особенности знакомство с личностями не в тумане канцелярской атмосферы, а на доступном безошибочной оценке поле живой действительности, приобретённые адмиралом во время командования Босфорской экспедицией, утвердили его взгляд и укрепили решимость изменить совершенно существовавший порядок. Он провёл эту решимость до конца, не останавливаясь с препятствиями, не колеблясь в мерах и стоически вынося оскорбления из Петербурга, на которые не скупились в начале предпринятой им реформы. Когда дело наладилось, когда убедились, что перемены не были безотчётным взмётом новой метлы, а указывались насущной необходимостью, положение деятеля изменилось, и ему протягивали дружескую руку помощи; но вначале тьма препятствий остановила бы человека иного закала.

Усовершенствование материальной части не представляло затруднений. Познания и ревность при данных правительством средствах скоро подвинули дело, в котором адмирал находил истинное наслаждение и отдохновение душе, болевшей от интендантских и канцелярских уязвлений. Не в кораблях и адмиралтействах было главное и труднейшее дело. В величественные массы, в затейливые механизмы нужно было вдунуть дыхание жизни, провести в них электрический ток, одарить их силой мысли, духом ревности. Предстояло создать людей.

Прискорбны гонения вообще, в особенности поднимаемые на целые сословия, общества или расы. Но, если крепко сплотившаяся ассоциация упорно держится привычек, вредящих общей пользе, если слепая к новым требованиям, она отвергает прогресс только потому, что им изменяется существующее, если, вдобавок, за упорство и недвижимость закоснелых староверов может в будущем пострадать государство, общественному деятелю, крепкому убеждением и преданностью родине, никто не может вменить в преступление ожесточённой борьбы с подобными элементами. Он не должен поступать иначе; грустная доля жертвовать многими в его положении осветляется уверенностью, что обеспечивается польза и спокойствие всех. Наряду с усилиями по возрождению флота, вместе с приглашениями прежних сослуживцев прийти помочь ему в многотрудном деле, Лазарев начал преследовать греческий элемент тем с большей ревностью, что нестрогие принципы местного греческого общества возмущали его как человека».

Журнал «Русский архив» № 2 за 1881 год писал: «Считая необходимостью здоровому духу дать здоровое тело, Лазарев безотлагательно приступил к улучшенному кораблестроению. Тяжела была борьба его с установившимися подрядными порядками. Евреи и инженеры, как свидетельствует переписка, возбуждали в нём неодолимую энергию для борьбы, и в скором времени Лазаревское адмиралтейство стало образцовым. Из недр этого адмиралтейства за восемнадцатилетнее управление Черноморским флотом вышел определённый комплект линейных судов, в том числе 14 кораблей и 6 фрегатов. Суда эти, отличаясь прочностью и изяществом отделки, обращали на себя внимание не только соотечественников, но и чужеземцев. Быстрый рост морской силы на юге России уже возбуждал ревнивые опасения всемирных мореплавателей; велика должна была быть их затаённая радость в сознании, что недостаток денежных средств лишит Лазарева возможности довести дело не до конца, определённого положенными штатами, а до конца, намеченного его государственным умом. Замечательный хозяин, Лазарев, высчитывая ограниченные средства, отпускаемые на кораблестроение, считает грехом рисковать хотя бы ничтожною суммою; прислушиваясь к мнениям иностранных знатоков и приглядываясь к их опытам, Лазарев боится ещё не вполне определившихся достоинств винтового двигателя и стоит за колёсные пароходы. Страх ошибки и непроизводительной затраты сдерживает его порывы; холодный расчёт и знание ответственности пред государем и родиной в расходовании народных денег заставляют его принимать только то, что уже не подлежит сомнению. Но и колёсные пароходы большого ранга не даются Лазареву. Недостаток средств кладёт преграду его деятельности! Для постройки судов сооружены адмиралтейства в Николаеве и Новороссийске, и вырабатывается план и приготовляется место для такового же в Севастополе. Этому последнему не суждено, однако, было возникнуть при жизни Михаила Петровича; но по смерти его, по высочайшему повелению, оно названо Лазаревским. По свидетельству лиц, составлявших лазаревский некролог, Гидрографическое депо, почти не существовавшее в 1833 году, приведено в состояние, согласное требованиям времени; в нём выгравировано много прекрасных карт, напечатано много правил, положений, руководств, лоций и других книг, относящихся до морского искусства; из них издание атласа Чёрного моря можно назвать трудом совершенным и изящным. Параллельно со специальными работами по флоту идут классические постройки в Севастополе, и ни одна мелочь не ускользает от внимания главного руководителя. Дважды воздвигается библиотека для морских офицеров — сначала в 1844 году, а потом, по истреблении пожаром, в 1849-м. Приводится к окончанию капитальная постройка севастопольских доков; строится в античном, греческом, стиле церковь Петра и Павла, дом Морского собрания, девичье училище и т.п. Укреплённый Севастополь растёт год от году и служит предметом общего удивления. Адмирал всё недоволен, и шире, шире растут его замыслы, уже подтачиваемые в корне смертельною болезнью».

Дальнейшая эпоха в истории Черноморского флота, включая Севастопольскую оборону 1854–1855 годов, по справедливости называется Лазаревской. Черноморский флот в 30–40-е годы нёс крейсерскую службу у берегов Кавказа, срывал контрабандные перевозки англичан и турок для горцев, перебрасывал свои войска, доставлял им различные грузы, поддерживал огнём корабельной артиллерии, высаживал морские десанты. Постепенное занятие Кавказской береговой линии дало Черноморскому флоту богатый опыт в производстве совместных действий с армией.

В период командования Лазаревым Черноморский флот, как в технике судостроения, так и в организации службы шёл впереди Балтийского, лишённого единой власти. Все штаты, положения, судовые расписания, всякое новое слово в подготовке и обучении флота шло из Севастополя.

За 18 лет, в течение которых Лазарев командовал Черноморским флотом, было построено 16 линейных кораблей и свыше 150 других судов, в том числе первые пароходофрегаты и корабли с железным корпусом, часть судов вооружена бомбическими орудиями. В Севастополе в возведённых мощных фортах он установил береговые батареи, доки и мастерские, учредил адмиралтейство, построил казармы для флотских экипажей, Морскую библиотеку. Именно при нём Севастополь стал настоящим городом, поражавшим современников своей красотой.

А потому лучшей характеристикой, данной адмиралу, я считаю публикацию его биографа А. Хрипкова в журнале «Русский архив» в 1877 году: «Главной чертой его характера была резкая самостоятельность. Его рыцарская, без страха и упрёка душа стояла так крепко за правду, что не существовало, буквально сказать, никакой власти на земле, которая могла бы поколебать его убеждения и заставить отказаться от цели, им раз для себя определённой. Эти-то душевные качества, любовь к службе и высокое понятие о её значении доставили Лазареву исключительное доверие всех подчинённых…»

В 1851 году адмирал Лазарев умирал от рака желудка. Когда перед отъездом на лечение ему выдали пенсию на год вперёд, то он наотрез отказался её брать:

— Отсчитайте на несколько месяцев, более мне уже не понадобится, так зачем же разорять государство!

До последнего дыхания Лазарев остался предельно бескорыстным и честным человеком. Это ещё раз подтверждает правильность выбора Николая I именно его на пост руководителя Черноморского флота. Достойными учителя оказались и ученики адмирала: П.С. Нахимов, В.А. Корнилов, В.И. Истомин и другие. Именно им принадлежит честь Синопской победы и 11-месячной героической обороны Севастополя.

С конца 50-х годов XIX века исподволь началась кампания по «реабилитации» адмирала Грейга в глазах общественности. Инициаторами и финансистами её выступила вдова и сыновья покойного. Последние к этому времени уже достигли вершин финансовой власти в империи, и потому вполне могли позволить себе лоббировать семейные интересы на государственном уровне.

Дело в том, что к концу 50-х уже ушло из жизни большинство людей, знавших о сокрытой для посторонних нелицеприятной деятельности адмирала Грейга и его окружения на Черноморском флоте. Кроме этого, кровавая и неудачная Крымская война 1853–1856 годов, завершившаяся захватом Севастополя и уничтожением всего Черноморского флота, также давала защитникам интересов грейговского клана шанс на возрождение «доброго имени» своего кумира (мол, при нашем отце такого бы никогда не случилось!).

Пиар-кампания была обставлена по всем правилам этой непростой науки. Вначале в печати появились статьи о пагубности победы вице-адмирала Нахимова при Синопе, которой он накликал всеевропейское выступление против России, на гордыню и карьеризм вице-адмирала Корнилова, на странности адмирала Лазарева и т.д.

Одновременно на фоне этого появилась статья врача Закревского, который превозносил добродетели адмирала Грейга, доводя их почти до обожествления. И статья Закревского, и материалы, порочащие адмирала Лазарева и его учеников (написанные под псевдонимами), вызвали законное возмущение флотской общественности и в особенности ветеранов Черноморского флота. Чтобы угодить и тем и другим, на страницах журнала «Морской сборник» (№ 4 за 1864 год) выступил с пространной примирительной статьёй адмирал И. Шестаков. В своей статье Шестаков обозначил и Грейга, и Лазарева как выдающихся флотоводцев, а в конце призвал их приверженцев к примирению.

Воззвание адмирала Шестакова, впрочем, особого успеха не имело, и грейговская партия продолжила создание мифа о великом радетеле за Россию Алексее Самуиловиче. В том же 1864 году в «Морском сборнике» № 10 была помещена статья об адмирале Грейге, как об устроителе города Николаева, в которой он опять сравнивался с Лазаревым, причём не в пользу последнего. Затем на страницах «Морского сборника» последовал целый цикл статей о командовании Грейгом отрядом кораблей на Средиземном море в 1805–1807 годах. Апофеозом же всей пиар-кампании, стало создание памятника адмиралу Грейгу и установка его в Николаеве, а также присвоение имени Грейга одному из новейших балтийских мониторов.

Как это ни может показаться странным, но отзвуки давно минувшей истории деятельности и разоблачения черноморской мафии 30-х годов XIX века звучат и в наши дни! Волей некоторых авторов противопоставление адмирала Грейга адмиралу Лазареву и его ученикам адмиралам Нахимову и Корнилову продолжается и ныне. Примером тому является вышедшая на Украине книга Ю.С. Крючкова «Адмирал Алексей Грейг», в которой в лучших традициях «прогрейговской партии» адмирал Лазарев поливается помоями на фоне безудержного восхваления авторского кумира Грейга.

И всё же история всё поставила на свои места. Ныне имя адмирала Грейга знают разве что историки, тогда как имя адмирала Лазарева сегодня известно каждому, как одного из великих российских мореплавателей, флотоводцев, реформаторов флота и истинного патриота России. В честь адмирала Лазарева вот уже более полутора веков называют мощнейшие корабли отечественного флота. Меккой для россиян стало и место последнего упокоения адмирала Лазарева и его учеников во Владимирском соборе в Севастополе.

ПАМЯТНИК ГЕРОЮ

История смерти флигель-адъютанта Казарского странно похожа на историю смерти великого композитора Вольфганга Моцарта. Разумеется, и время, в котором жили эти люди, и сами личности достаточно разнятся. Однако многое, очень многое и в том, и в другом случае удивительным образом совпадает. А это заставляет нас ещё раз познакомиться с обстоятельствами смерти Моцарта и сравнить их с обстоятельствами смерти Казарского.

Для начала отметим, что и Моцарт и Казарский были на момент смерти примерно в одном и том же возрасте. Оба буквально за день до своей смертельной болезни были бодры и здоровы. У обоих имелись весьма могущественные враги, способные на совершение преступления. У Казарского — всесильная чиновно-купеческая черноморская мафия. У Моцарта — подозревавшие его в измене масоны, ревнивцы мужья и завистники-композиторы.

Официально считается, что причиной смерти великого композитора стала простуда и последовавшая за ней лихорадка Официальной причиной смерти А.И. Казарского тоже была объявлена простуда и «нервная лихорадка». Примечательно, что и русский офицер, и австрийский композитор перед смертью поняли истинную причину своего смертельного недуга и пытались сообщить, что они отравлены. Моцарт несколько раз говорил об этом своей жене Констанции, а Казарский супругам Фаренниковым. В обоих случаях лечащие врачи не захотели и слушать умирающих… Моцарта, по мнению ряда историков, отравили ядом, состоящим из мышьяка, сурьмы и окиси свинца, именуемым «Аква тована». Наличие яда в организме композитора доказали в 1962 году немецкие врачи. О составе яда, которым, судя по всему, отравили Казарского, мы уже говорили выше. По своему составу он немногим отличается от яда, с помощью которого умертвили Моцарта.

Смерть обоих, и Моцарта, и Казарского, была весьма скоротечной. И у Моцарта, и у Казарского сильно распухли тела, оба испытывали острые боли, а после смерти тела обоих быстро почернели. И черноморского моряка, и композитора похоронили наскоро, в обоих случаях никакой судебно-медицинской экспертизы не проводили. Из гроба Моцарта вообще была похищена голова, а самого его зарыли в общей могиле для нищих. Тела обоих спустя некоторое время вроде бы всё же эксгумировали, но документы эксгумации в обоих случаях странно пропали и до сих пор неизвестны.

В обоих случаях во властных структурах вокруг смерти и Казарского, и Моцарта шла напряжённая борьба противоборствующих сил, стоявших за преступлением и пытавшихся установить истину. Впрочем, любой любопытствующий может ознакомиться с обстоятельствами смерти Моцарта и сравнить их с обстоятельствами ухода из жизни капитана 1-го ранга Казарского.

В истории со смертью Казарского есть ещё один немаловажный нюанс До сих пор совершенно непонятно, куда делись после смерти Казарского все его бумаги и записи, которые, как у императорского ревизора, у него обязательно должны были иметься. При этом бумаги были не простые, а с конкретными результатами проведённой ревизии, с конкретными цифрами и вполне определёнными выводами. Ни в одном из дошедших до нас документов о них не говорится. Все бумаги бесследно исчезли!

Это весьма странно, потому что если были основания усомниться в естественной смерти Казарского, то всякое расследование обстоятельств его гибели следовало начинать именно с изучения бумаг, наверняка содержавших много весьма опасной для местной «мафии» информации.

Но о бумагах нигде не сказано ни слова. Не даёт ли это нам право предположить, что после смерти Казарского исчезли и все бывшие при нём бумаги? Кто был заинтересован в их пропаже, думается, тоже ясно.

Вот, пожалуй, и всё, что нам известно о смерти Александра Ивановича Казарского. Идя на верную гибель, он всё же вступил в неравное противоборство с всесильным чиновничьим аппаратом крепостной России, пал, но не отступил в этой борьбе.

Как могла бы сложиться жизнь Казарского, останься он жив? Скорее всего, Казарский пополнил бы ряды ближайших соратников Николая I, таких как генералы П. Киселёв, А. Чернышёв, А. Орлов и другие. По крайней мере, Николай, давая своему флигель-адъютанту ответственнейшие поручения, его явно к этому готовил. Да и все данные к такому поприщу у Казарского имелись: блестящее боевое прошлое, хозяйственный опыт (ревизии), популярность, личное бескорыстие, честность и прекрасные организаторские способности, продемонстрированные им при подготовке Босфорской экспедиции. Возможно, что со временем из него получился бы крупный государственный деятель. Вполне вероятно, что Николай I готовил Казарского для ответственных должностей на морском поприще. Как знать, не стал бы Александр Иванович в своё время преемником Лазарева на посту командующего Черноморским флотом и как сложились бы события Крымской войны, если бы случилось именно так. Но ничего этого не произошло, и всё случилось так, как случилось…

О судьбах других «меркурьевцев» известно следующее: лейтенант Новосильский участвовал впоследствии младшим флагманом в Синопском сражении, отважно сражался на бастионах Севастополя, став подлинным героем его обороны. Впоследствии Новосильский дослужился до чина полного адмирала, стал губернатором Севастополя, а затем и Кронштадта.

Штурман Прокофьев Иван Петрович в 1830 году заведовал Севастопольским телеграфом и производством метеорологических наблюдений, в 1860 году ушёл в отставку, и в 1865 году скончался. Практически все «меркурьевцы» участвовали в героической обороне Севастополя 1854–1855 годов.

Что касается Николая I то он не забыл Казарского после его смерти. По личному указанию императора уже в 1834 году был установлен знаменитый памятник в Севастополе на Мичманском бульваре с лаконичной надписью на пьедестале: «Казарскому, потомству в пример». В том же году на Балтийском флоте вошёл в строй новый 20-пушечный бриг «Казарский». Эта традиция была продолжена в последующем. В начале XX века плавали на Чёрном море крейсер 1-го ранга «Память Меркурия» и минный крейсер «Казарский». В годы советской власти гордо несли флаг морской тральщик «Казарский» и гидрографическое судно «Память „Меркурия“».

Могила командира доблестного брига по сей день находится на старом городском кладбище Николаева, по правую руку совсем недалеко от входа. Рядом с ним находится и могила бывшего храброго штурмана «Меркурия» Ивана Прокофьева, пожелавшего и после смерти быть рядом со своим командиром…

Желая сохранить для потомков память о блистательном подвиге под его командованием, черноморские моряки решили на свои средства установить в Севастополе памятник герою. В сборе средств приняли участие моряки не только Черноморского, но и Балтийского флота. К концу 1834 года было собрано около 12 тысяч рублей.

К 5-летию подвига, в 1834 году на Матросском бульваре был заложен памятник бригу «Меркурий». Его открыли в 1839 году. Автор проекта — академик архитектуры А.П. Брюллов. На высоком прямоугольном пьедестале, слегка сужающемся кверху, установлено отлитое из металла символическое античное военное судно — триера. Верхнюю часть пьедестала украшают бронзовые жезлы бога Меркурия, именем которого назван бриг. Чугунный плинт украшен рельефами, в аллегорической форме отображающими событие, которому посвящён памятник. На трёх сторонах плинта изображены бог морей Нептун, покровитель мореплавания и торговли Меркурий, крылатая богиня победы Нике; на западной стороне выполнен барельефный портрет А.И. Казарского. Памятник неоднократно реставрировался, но его нынешний вид почти не отличается от первоначального. Общая высота его — 5,5 метра. Постамент сооружён из местного крымбальского камня.

В 1865 году в Николаеве на могиле Казарского за счёт флота устанавливается надгробие. Проект памятника разработан архитектором А.А. Авдеевым. Он сделан из чёрного полированного гранита. Посредине — лаконичная надпись бронзовыми буквами: «Казарскій».

Мы знали Александра Ивановича Казарского как отважного воина, теперь узнали как Патриота и Гражданина своего Отечества в самом высоком смысле этих слов. Всей своей жизнью и даже смертью доказал Александр Иванович правомерность надписи, начертанной на памятнике, поставленном ему на старинном бульваре Севастополя.

Если вам доведётся побывать в Севастополе, найдите время и поднимитесь на Матросский бульвар. Постойте у памятника, увенчанного античной триерой. Вспомните о том, в честь кого он поставлен. Право, он стоит нашей памяти.

ПОБЕДЫ И ПОРАЖЕНИЯ АДМИРАЛА ДУБАСОВА

Пушечный рёв

покрывает басом:

по крови рабочей

пустился в плавание

царёв адмирал,

каратель Дубасов…

Владимир Маяковский

Сегодня имя адмирала Дубасова мало что говорит читателю. Если о нём что ещё и помнят, то только то, что в декабре 1905 года адмирал подавил восстание в Москве. Именно за это имя Дубасова было предано анафеме. Если о нём вспоминали, то исключительно по Маяковскому…

И всё же не будем торопиться в окончательных оценках, а познакомимся с личностью одиозного адмирала подробнее. Право, он того стоит!

МАСТЕР МИННЫХ АТАК

Весной 1877 года русская армия устремилась в турецкие пределы. Россия протянула руку помощи братской Болгарии. Благоухали сады, солдат дурманил аромат цветущих яблонь и абрикосов. Полки шли на юг, на юг…

С ходу, форсировав Дунай, армия устремилась дальше. Однако в её тылу оставалась мощная турецкая флотилия — почти пять десятков боевых кораблей под началом опытного флотоводца Гуссейн-паши. Эту флотилию необходимо было если не уничтожить, то, по крайней мере, изгнать из районов переправ. За это трудное и опасное дело взялись несколько десятков моряков-балтийцев, у которых даже не было кораблей. Зато было новое, неведомое туркам, оружие — «мины-крылатки», которые они с осторожностью выгружали ночами с покрытых рогожей телег. Во главе отряда стал капитан 1-го ранга Иван Рогуля, с ним вызвались пойти отчаянные добровольцы: лейтенанты Дубасов, Скрыдлов, Шестаков.

Фёдор Дубасов принадлежал к известной морской династии. Старый русский дворянский род Дубасовых восходил своей историей к XVII веку. Фамилия упоминается в родовых книгах Тверской, Калужской, Смоленской и Пензенской губерний.

В своё время отец лейтенанта служил на Чёрном море и отличился в турецкой войне 1828 года. Морскую же свою родословную Дубасовы вели от славного петровского бомбардира Автонома Дубасова, геройски павшего при абордажном взятии шведского бота «Эсперн» в далёком 1709 году. С тех пор по воле Петра Великого на их фамильном гербе красовалась серебряная галера с золотыми вёслами — память о подвиге пращура.

Следуя фамильной традиции, Фёдор Дубасов в 1863 году с блеском закончил Морской корпус, с производством в корабельные гардемарины. В восемнадцать лет совершил своё первое кругосветное путешествие, по окончании которого поступил на академические классы и успешно окончил их в 1870 году.

Весной 1877 года балтийцы были настроены решительно, но пока они тряслись по разбитым валахским дорогам к неблизкому Дунаю, над рекой уже прогрохотали первые залпы. Армейцы и не думали сидеть сложа руки, моряков ожидаючи. И когда турецкий фрегат-броненосец «Люфти-Джелиль» попытался было пробиться к одной из переправ, он был расстрелян армейскими артиллеристами, взорвался и затонул на глазах у обескураженного Гуссейн-паши. А на следующий день прибыли на Дунай и балтийцы.

Дубасов, как приехал, так сразу — на берег, взял бинокль и стал рассматривать затопленный броненосец.

— Вот те на! — аж присвистнул. — Потопить-то потопили, а флаг снять позабыли.

Другие офицеры флотские тоже бинокли взяли. Точно! Над полузатонувшим неприятельским броненосцем развевался на мачте кроваво-красный турецкий флаг с полумесяцем и звёздами.

Этого русские моряки стерпеть не могли. Уже через полчаса в приёмной местного армейского начальника генерал-майора Салова сидел лейтенант гвардейского экипажа Фёдор Дубасов.

— С чем пожаловали? — осведомился генерал, с интересом разглядывая морского гвардейца.

— Прошу у вашего превосходительства разрешения мне на снятие турецкого флага с утопленного броненосца! — кратко доложился тот.

— Но ведь это опасно, господин лейтенант? — покрутил седой ус Салов. — Вот ведь и лазутчики доносят, что турецкие суда там уже намедни видели.

— Не опасней, чем в штыковые атаки хаживать! — ответил лейтенант.

Ответ генералу понравился.

— Ах, молодость, молодость, — вздохнул он. — Впрочем, на войне как на войне. Поиск разрешаю и желаю удачи!

Старшим в поиск решил идти сам капитан 1-го ранга Рогуля. Кроме него, вызвались адъютант императора полковник Струков, есаул Дукмасов и, конечно же, сам Дубасов. В полночь на трёх паровых шлюпках храбрецы вошли в Мачинский рукав и, сбавив ход до малого, пошли мимо неприятельских позиций. Было тихо. Лишь где-то вдалеке слышалась редкая ружейная стрельба да ржали под берегом стреноженные кони. На подходе к «Люфти-Джелилю» столкнулись с первой неожиданностью — сразу три турецких монитора, все под парами, с боевым освещением.

— Никак, днём будут пытаться снять с корабля механизмы, — вполголоса резюмировал Рогуля. — Надо поторапливаться!

Две шлюпки остались в стороне, прикрывая третью. Дубасов тихо подошёл к борту разбитого броненосца, по-кошачьи взобрался на мачту, боцманским ножом перерезал фалы и уже с флагом в руках прыгнул в шлюпку. На обратном пути ещё умудрились подобрать в камышах обожжённого матроса с уничтоженного броненосца. Так и вернулись с флагом и пленником.

Генерал Салов был доволен:

— Лихо, лихо! Хоть сейчас к нам в пехоту записывай!

А боевая страда на Дунае только начиналась. В мае сильный отряд турецких кораблей внезапно появился у города Браилова, что расположен неподалёку от Мачинского рукава. Неприятельские броненосцы сразу же создали серьёзную угрозу армейским тылам. Турки были настроены весьма решительно. Надо было срочно что-то предпринимать. Моряки совещались недолго.

— Надобно произвесть диверсию, и обязательно с успехом. Только это заставит турок отказаться от своих намерений, — предложил каперанг Рогуля. — Атаковать же следует на паровых катерах, их уже подвезли.

Командиром выбранных для атаки катеров был назначен Фёдор Дубасов. В ночь на четырнадцатое мая под проливным дождём от браиловской пристани отошли четыре катера, тотчас взявшие курс на Мачинский рукав, где располагались турецкие корабли. Головным шёл «Цесаревич» под началом самого Дубасова, далее в двадцати саженях «Ксения» лейтенанта Шестакова, «Джигит» мичмана Персина и «Царевна» мичмана Баля. Светила луна, проглядывавшая сквозь разрывы дождевых облаков. По команде Дубасова катера перестроились в боевой порядок.

На часах было два с половиной пополуночи. Наконец вдали показались неприятельские корабли. В середине рукава стоял на якоре крупный бронированный монитор, несколько далее под берегом ещё один, за последним угадывались контуры ещё одного парохода. Намётанным глазом моряки быстро определили своих противников: посреди реки флагманский «Сельфи», далее у берега «Килидж-Али», а далее канонерка «Фетхуль-Ислам». Всё это лучшие корабли Гуссейн-паши. Времени для долгих раздумий не оставалось. Конечно, хорошо бы атаковать сразу все суда, но сил для этого явно недоставало — решающее слово было за Дубасовым.

— Атакуем ближайший, «Сельфи»! — скомандовал он. — Шестаков ждёт конца моей атаки, чтобы меня поддержать. Остальные прикрывают, сообразуясь с обстановкой!

Внезапно на «Цесаревиче» упало давление. Дубасов вздохнул:

— Стоп машина!

Четыре раза за время атаки пришлось из-за неполадок останавливать машину на «Цесаревиче», но Дубасов от своих намерений отказываться и не думал. Наконец машинный унтер Гусев радостно доложил:

— Так что исправились, можем гнать вовсю!

— Вперёд полный! — немедленно распорядился лейтенант. — Ну, держитесь, гололобые!

На подходе к монитору русских моряков с палубы окликнул часовой.

— Сизын адам! — невозмутимо отвечал Дубасов.

Часовой занервничал. «Сени адам» — означало «свой человек», обычный турецкий отзыв, но Дубасов переврал слова, и неприятельский матрос насторожился.

— Ким дыр о? (Кто идёт?) — закричал он вновь, сдёргивая винтовку с плеча.

С соседнего катера пытался было отвечать ему Шестаков:

— Я панаджи деиль! (Я не чужестранец!)

Но Дубасов уже сблизился с монитором вплотную.

— А пошёл ты… — зло шепнул он и крикнул во всю глотку: — Ребята, заводи мину!

Часовой тут же пальнул в воздух. Вся турецкая команда спала на верхней палубе. Немедленно грохнуло одно орудие, за ним другое, третье… Дубасов целил в корму «Сельфи», чтобы, подорвав винт, лишить броненосец возможности двигаться. Подскочив под кормовой подзор, «Цесаревич» ударил своей крылаткой в борт броненосца. Оглушительный взрыв резко качнул монитор. Слышно было, как вода с оглушительным рёвом ринулась в огромную пробоину. Столб чёрного дыма взметнулся ввысь, поток воды захлестнул утлый катер. Черпнув бортом накатившуюся волну, «Цесаревич» беспомощно закачался. Дубасов скомандовал:

— Пускайте помпу!

— Повреждена при взрыве! — крикнули ему в ответ.

— Кочегар и машинист наверх! Тонем! — скомандовал он тотчас. — Будем подзывать своих!

В этот критический момент отличился матрос Кислов: буквально в какие-то минуты он умудрился пустить повреждённую помпу. Вода стала быстро убывать, катер смог дать ход. Вся поверхность реки была усеяна обломками палубы, мачт, мебели. Вражеский корабль медленно оседал кормою в воду.

— Шестаков! Атакуй! — прокричал Дубасов на «Ксению».

Два раза повторять не пришлось: «Ксения» тотчас дала полный ход. Шестаков, несмотря на продолжавшийся орудийный огонь, вплотную подошёл к левому борту повреждённого броненосца и взорвал свою мину прямо под артиллерийской башней, ведшей беспорядочный огонь по катерам. Раздался взрыв, за ним второй — от сдетонировавшего боезапаса — и турецкий броненосец камнем ушёл на дно.

На катерах кричали «ура», обнимались и целовались. Но радоваться было рано: на оставшихся двух турецких кораблях уже опомнились и, подняв пары, выбирали якоря. Командующий отрядом Ариф-паша был в бешенстве. Более точным стал и огонь неприятеля: теперь турецкие снаряды ложились всё ближе и ближе к катерам. Надо было уходить, и как можно быстрее.

— Уходим, ребята! — махнул рукой Дубасов азартно палившим по туркам из револьверов катерным командирам. — Мы своё дело сделали!

Из официального сообщения: «В ночь с 13 на 14 мая 1877 года четыре катера под командованием Дубасова вышли в доход к месту стоянки турецких кораблей. Светлая ночь и ветер, далеко разносивший по поверхности воды шум катерных двигателей, значительно осложняли проведение операции. Турки, видимо, ожидали какой-то активности с нашей стороны и были настороже: три корабля стояли на якорях под парами, прислуга спала около орудий, а на палубах ходили часовые. Дубасов приказал остальным катерам быть в готовности, а сам дал полный ход и устремился к самому большому монитору. Часовой поднял тревогу, когда катер находился на расстоянии около 60 метров. Турецкие артиллеристы стали быстро наводить кормовое орудие, но при выстреле оно дало осечку. Затем ещё две осечки. Этого было достаточно. Катер Дубасова подошёл к корме монитора. Его мина была взорвана так, чтобы сразу поразить винт, руль и кормовое орудие. Монитор получил серьёзное повреждение, но продолжал сражаться. Открыли огонь орудия его центральной башни, стреляли пушки других кораблей, очень интенсивным был ружейный обстрел. В этих условиях второй катер под командой лейтенанта Шестакова подошёл вплотную к борту монитора. Матросы быстро подвели мину под днище и взорвали её прямо под артиллерийской башней. Турецкий корабль начал тонуть, но ружейный огонь с его палубы по катерам продолжался. Шестаков отстреливался из пистолета, а его матросы вели беглый огонь из ружей».

На отходе не обошлось без волнений. «Ксения» Шестакова запуталась винтом в обломках затонувшего броненосца и едва не сделалась жертвой пришедших в себя турок. Под градом осколков и пуль матросы, ныряя за борт, очистили винт, и катер без потерь смог дать ход. Обошлось! Нелегко пришлось и флагманскому «Цесаревичу», на котором команда всё ещё продолжала откачивать воду помпой и вёдрами. Уже светало, когда все четыре катера лихо ошвартовались у причала Браилова.

Из официального сообщения: «Наши катера получили серьёзные повреждения. Катер Дубасова был полностью залит водой, матросы откачивали её вёдрами. На катере Шестакова обломками монитора заклинило винт. Под огнём противника моторист нырял в воду, чтобы очистить его. Третий катер получил большую пробоину в корме, пришлось подойти к занятому врагом берегу и заделать её. Более десяти минут находились наши катера под непрерывным огнём противника. Стало быстро светать, и, как только все катера вновь обрели способность двигаться, Дубасов дал команду к отходу, а сам подошёл к осевшему на грунт монитору и снял с него кормовой флаг. После этого все четыре катера благополучно и без потерь возвратились на базу».

Героев встречали командир браиловского отряда генерал Салов и каперанг Рогуля. Участников победной атаки качали на руках, обнимали, поздравляли с успехом. В общем веселье не участвовал лишь один Дубасов: этого успеха лейтенанту было мало. В тот же день, взяв нескольких матросов, он на шлюпке вновь отправился к потопленному монитору и на глазах у изумлённых турок снял с него флаг (в официальном сообщении перепутали время снятия флага. — В.Ш.). Ликующие сотоварищи устроили ему восторженную встречу.

— Теперь ты, Федя, у нас главный специалист по снятию флагов с потопленных кораблей! — шутил каперанг Рогуля.

— Были б корабли потопленные, а флаги мы с них всегда снимем! — отвечал Дубасов под общий смех.

В тот же день каперанг Рогуля отправился в Плоешти к главнокомандующему русской армией великому князю Николаю Александровичу с докладом о произведённой атаке. Каперанга встречал адъютант императора Струков.

— Твой Дубасов опять отличился, — пожал он руку Рогуле. — Великий князь желает его видеть непременно.

Пока Рогуля докладывал главнокомандующему все обстоятельства дела, в Браилов ушла телеграмма о немедленном вызове Дубасова и Шестакова в Плоешти. В назначенное время оба были на месте. На торжественном обеде, устроенном в честь героев-моряков, звучало немало тостов.

Был потоплен один из лучших мониторов, гордость турецкого флота — «Сейфи». Александр II приказал передать кормовой флаг монитора в Морской корпус (военно-морское училище). Пусть этот подвиг послужит развитию и укреплению в молодом поколении будущих моряков геройского духа, которым всегда отличался наш флот, отметил он в поздравительной телеграмме.

Через несколько дней в ставку прибыл и Александр II. Император успешной атаке под Браиловом обрадовался несказанно: ведь это был первый крупный успех в только что начавшейся войне. «Сердце моё радуется за наших молодцов-моряков», — телеграфировал император генерал-адмиралу великому князю Константину в Санкт-Петербург. Дубасова с Шестаковым Александр II награждал самолично. Вручив Георгиевские кресты, обнял их и сказал:

— Я горжусь вами и в лице вашем — всем моим флотом!

Это были первые георгиевские награждения в только ещё разгоравшейся трудной и кровопролитной войне. Не были оставлены наградами и рядовые участники той исторической атаки. Георгиевскими кавалерами стали: минёр Василий Стёпин и машинный унтер-офицер Гусев, кочегар Кичаковский и машинист Иван Иванов.

Имя героев Дуная было в те дни на устах каждого россиянина. Много лет спустя известный кораблестроитель и академик А.Н. Крылов напишет: «Подвиг лейтенантов Дубасова и Шестакова заставил всех мальчишек мечтать о морской службе… Я заявил отцу: „Отдай меня в Морское училище…“»

По всей России распевали кем-то сочинённые куплеты:

Героев дух над нами веет,

Благословляет нас и греет

И в боевых деяньях зреет

Лихая партия «орлов»!

И вновь сердца у нас трепещут,

И через край в нас радость хлещет,

И вновь героям рукоплещут!

Дубасов, Скрыдлов, Шестаков!

Все имена нам дорогие,

В скрижали флота золотые

Внесли вы подвиги лихие,

Как ваши деды и отцы!

Война между тем продолжалась. И несмотря на то что фронт ушёл уже далеко за Дунай, забот у моряков хватало. В низовьях реки ещё базировались турецкие броненосцы, грозя набегами переправам российских войск. Постепенно, шаг за шагом, их оттесняли минными полями всё дальше и дальше. То и дело происходили яростные схватки — турки сопротивлялись отчаянно. И снова впереди под пулями был Фёдор Дубасов. Снова, день за днём, выводил он в бой минные катера, подтверждая репутацию бесстрашного. Наградой за дерзкие рейды была ему георгиевская сабля с лаконичной надписью «За храбрость» да звание флигель-адъютанта императора с золотым аксельбантом на грудь.

Несмотря на напряжённую боевую деятельность, Дубасова по распоряжению великого князя определили ещё и к… преподавательской работе. В перерывах между боями и походами герой Дуная читал лекции в Кишинёвском минном классе, обучая слушателей обращаться с зарядами и минами.

Уже после окончания войны в 1879 году Дубасов был назначен командиром отряда мелких судов, с поручением устроить минные заграждения на реках Дунай и Серет. За успешное выполнение этого задания был награждён орденом Св. Владимира 4-й степени с мечами. За время минных постановок не раз приходилось вступать в перестрелки с многочисленными бандами башибузуков, так что работа была по-настоящему боевая и лихая.

А затем Дубасову, неожиданно для него, пришлось принять участие в судебном процессе по делу о яхте «Ливадия». Дело в том, что, совершая переход из Севастополя в Николаев, огромная царская яхта, несмотря на хорошую погоду, села на скалы у Тарханкутского маяка. «Ливадию» спасали всем Черноморским флотом, но снять её так и не удалось: ветер и волны в несколько дней разбили её окончательно.

В качестве эксперта на судебное заседание, проходившее в апреле 1879 года в Николаеве, был приглашён и Дубасов, находившийся в тот момент в городе в ожидании нового назначения.

В Париже в те дни уже полным ходом шли мирные переговоры, и всем было очевидно, что главном итогом Парижского мира станет отмена позорных статей о запрещении России иметь военный флот на Чёрном море. Предстояло скорое возрождение Черноморского флота. Принять участие в столь важном для Отечества деле желали многие молодые и энергичные офицеры. Желал этого и Дубасов, а потому приглашение экспертом воспринял как начало своей службы на Чёрном море.

Председательствовавший на суде вице-адмирал Кушакович дал совет молодому офицеру:

— Дело здесь, Федя, ясное, так что говори более фразами общими. Яхты уже не вернуть, а людей мытарить нам нечего. Посияй на трибунке орденами, да и садись на своё место!

Но дунайский герой просто «сиять орденами» не пожелал. Тщательно изучив все обстоятельства дела, Дубасов в своей речи был беспощаден.

— Я считаю, с бумагами всеми по делу ознакомившись, что виновники аварии — капитан Кроун и его штурман Высота, — заявил он во всеуслышание. — Не менее виновно и Гидрографическое управление, что присылает нам в пользование карты ещё потёмкинской поры. Но главные виновники случившегося — это наши адмиралы, преступная беспечность которых стала причиной гибели судна!

В первом ряду сидевшие адмиралы Аркас, Чихачёв да Руднев аж с мест повскакивали от наглости неслыханной. Едва суд закончился, все они собрались у главного командира Черноморского флота Аркаса.

— Иван Иванович! Подобное поведение просто возмутительно! — наседал на Аркаса контр-адмирал Чихачёв.

— За такие оскорбительства в былые времена на реях вешали! — поддакивал Руднев.

Умный Аркас вздыхал тяжело, бороду обширную поглаживая:

— Всё верно, господа. Но посудите сами: Дубасов этот и кавалер георгиевский и, главное, флигель-адъютант государя. Как нам об его проступке докладывать? Несомненно, пойдут новые разбирательства, на сей раз столичные, и как мы там будем выглядеть, ещё неизвестно. Так что не стоит выносить сор из избы, а строптивца за неимением для него на флоте достойной должности просто выгоним на Балтику. Пусть там разоблачительствами занимается.

На том и порешили.

На этом служба Дубасова на Черноморском флоте, так и не успев начаться, закончилась.

ОТСТАВКА И ВОЗВРАЩЕНИЕ НА ФЛОТ

Вернувшись на Балтийский флот, Дубасов получил аудиенцию у Александра II.

— Где хочешь служить? — поинтересовался у своего флигель-адъютанта император. — На фрегаты или корветы плаваний заграничных?

Ответ лейтенанта был предельно лаконичен:

— На миноносках!

Александр разочарованно пожал плечами:

— Ну что ж, Фёдор, миноноски так миноноски.

В ту пору дело миноносное было новое, а потому многим непонятное. Шли туда ребята лихие, кому сам чёрт не брат. Почти каждую кампанию миноноски и на камни выскакивали, и в штормах гибли, и от аварий многочисленных. Многие из матросов, приходившие служить на миноноски, боялись своих судов что чёрт ладана. Да и за что любить эти вечно заливаемые волнами корытца, где нет никогда ни места сухого, ни пищи горячей? Был случай, когда, испугавшись манёвра вблизи большого корабля, часть команды бросилась с миноноски за борт и погибла. В другой раз, напуганные ударившим из лопнувшей трубы паром, выбросились за борт кочегары… И всё же миноноски плавали, являя собой достаточно грозную силу, а племя лихих миноносных моряков росло и множилось год от года.

Как опытный миноносник Дубасов получил с приходом на Балтику целый миноносный отряд — десять шеститонных катеров с миной Уайтхеда на носу. Рад этому назначению Дубасов был несказанно, тем более и чин следующий получил — капитан-лейтенантский.

В это время нашла бравого моряка и любовь. Наверное, у героя минувшей войны не было недостатка в поклонницах, но своё сердце он отдал белокурой и изящной Сашеньке Сипягиной, дочери столичного сенатора. Свадьба была весёлой: фонтанами било шампанское, в саду оглушительно рвались петарды (это уже постарались друзья жениха), много было танцев, шуток, смеха. Из многочисленных родственников Фёдор больше всех сблизился со старшим братом жены Дмитрием, делавшим в то время блестящую карьеру в Министерстве внутренних дел.

Но домашняя идиллия продолжалась недолго. Дубасова уже ждали миноноски, ждало море, по которому он так истосковался за годы «речной» войны. Миноноски — это простор и стремительность, скорость и манёвр, а потому начальство в мирное время гоняет их по морям безжалостно: то распоряжение передать, то кого-нибудь куда-нибудь отвезти. Не делали исключения и для Дубасова.

В первую же кампанию ему предстояло выйти из Петербурга, заскочить за углём в Кронштадт, а затем мчаться в финские шхеры со срочным пакетом командира петербургского порта. В кронштадтскую гавань дубасовские миноноски ворвались весенним воскресным утром, когда угольный склад был уже закрыт.

— Ищите заведующего! — велел своим офицерам Дубасов. — Нам здесь некогда прохлаждаться!

Но поиски складского начальника успехом не увенчались. В доме его словоохотливая горничная сообщила, что чиновник уехал с женой на дачу в Стрельну. И тогда командир принял решение:

— Ломай ворота, ребята! — приказал он. — Начинай погрузку!

— Не дозволю красть добро казённое! — пытался было защитить свои засовы сторож из отставных инвалидов.

Да куда там! Матросы миноносные живо оттащили старика в сторонку:

— Ты, дед, лучше пузо на солнышке грей, чем под ногами у добрых людей путаться! А уголёк мы для дела государственного берём!

Пока местные начальники приходили в себя от дубасовской дерзости, миноноски уже вовсю мчались дальше, по мостик зарываясь в балтийской волне.

Самоуправство Дубасова без внимания не осталось: жалобы посыпались в инстанции наивысшие.

— Возомнил о себе много! — злословили недруги. — Думает, как Георгия на речке отхватил, так всё и простится!

И хотя некоторым оправданием могла служить неотложность поручения, Дубасов всё же получил выговор от генерал-адмирала. Наказание по тем временам нешуточное. Расписываясь под приказом, Дубасов швырнул перо об пол:

— А пошло оно всё к такой-то матери!

Теперь уж закусил удила вспыльчивый флигель-адъютант: в тот же день он подал рапорт об увольнении со службы. Друзья отговаривали, Дубасов настаивал, и делу был дан законный ход. В конце концов бумага легла на стол Александру II. Прочитав рапорт, император недовольно пожал плечами:

— Насильно мил не будешь! Если Дубасов как мой флигель-адъютант не находит возможным прибыть для личных объяснений, то просьбу его я удовлетворю.

Так началась отставка, продлившаяся несколько лет. Какое-то время оказавшегося не у дел миноносника тянуло заняться горными работами, где могли пригодиться его знания взрывного дела. В ту пору в моду входил динамит, и попробовать его мощь в горном деле представлялось очень заманчивым. Затем Дубасов обратил свой взор на суда торговые, но ни в том, ни в другом деле так и не смог найти успокоения своей мятущейся душе.

А ноги сами несли его на берег Финского залива, туда, где в туманной дымке корабли под сине-белым флагом выбирали якоря.

И он вернулся на флот.

В кампанию 1885 года капитан 2-го ранга Фёдор Дубасов был назначен командиром крейсера «Африка», определённого во внутреннее плавание.

В том же 1885 году Морское министерство поручило контр-адмиралу Копытову ознакомиться с условиями плавания и замерзаемости в Моонзундском проливе, а также определить стратегическое значение Моонзундского архипелага для нашего флота. Обследовав этот район, Копытов пришёл к выводу «…о чрезвычайном морском стратегическом значении позиции флота у Балтийских (Моонзундских) островов». В своём отчёте о плавании контр-адмирал Копытов представил подробный проект мероприятий по возведению укреплений, устройству гаваней и углублению Моонзунда.

Одновременно комиссия под председательством начальника Главного штаба генерал-адъютанта Обручева готовила материалы по выбору базы флота, но единого мнения у комиссии не сложилось. Часть её членов поддерживала создание военно-морской базы в Моонзунде, часть в Либаве.

В кампанию 1887 года Дубасов провёл в плавании по Балтике и в её конце был произведён в капитаны 1-го ранга.

7 ноября 1887 года в Санкт-Петербурге под председательством военного министра состоялось совещание, на котором рассматривали вопрос, где же, в конце концов, размещать манёвренную базу Балтийского флота. В работе совещания принимали участие морской министр адмирал Шестаков, его товарищ (заместитель) вице-адмирал Чихачёв, представитель Военного ведомства генерал-адъютант Обручев и другие специалисты. Совещание решило: «Ввиду разнообразия мнений и недостатка фактических данных… в следующем году провести в Моонзунде серию гидрографических, топографических и фортификационных изысканий». Руководителем этих работ назначили генерал-лейтенанта Бобрикова. Он хорошо знал Моонзундский архипелаг. Генерал отправился осматривать архипелаг вместе с капитаном 1-го ранга Дубасовым и капитаном 2-го ранга Рожественским. Побывав на островах, Бобриков весьма категорично назвал их «выразителем преобладающих свойств Балтийского театра военных действий и истинным представителем активной обороны Балтийско-финского побережья в противоположность Либавам, Виндавам и тому подобным, легко блокируемым портам». Поддержал генерала и Дубасов.

Выступая против Либавы как базы флота, он отмечал, что «исследование внутренней организации и дислокации австрийских и германских войск и способов их передвижения указывает на возможность подвоза войск с помощью военного и коммерческого флотов, на лёгкость овладения Либавой и на ту пользу, которую она может принести противнику как морская база». Вместе с тем Бобриков и Дубасов считали, что строительство новых приморских крепостей на данном этапе вообще нецелесообразно, так как, по их мнению, это могло быть сделано лишь в ущерб «развитию живой силы».

— Либава слишком близко расположена к границе, и любая неудача нашей армии сразу же приведёт к осаде, а потом и к потере этой базы, заодно погибнет и блокированная там эскадра. Возникает вопрос зачем грохать в эту заведомую авантюру миллионы, когда можно те же деньги вложить в какую-либо базу, более удалённую от границы, а потому более безопасную и полезную? — со свойственной горячностью высказывал Дубасов свои мысли.

Однако «либавскую затею» лоббировали весьма влиятельные лица во главе с адмиралом Чихачёвым, преследуя свои интересы. Большие строительные заказы обещали обернуться хорошими процентами лично для заказчиков. Огромные взятки сделали своё дело, и строительство Либавского военного порта началось вопреки здравому смыслу.

История полностью подтвердила правильность выводов Дубасова. Придёт время, и это неосмотрительное решение ещё очень дорого обойдётся России…

Тем временем Дубасова уже занимали куда более близкие для него дела, причём не всегда удачные. Первая неприятность произошла в мае следующего года, когда крейсер участвовал в торжественной церемонии открытия морского канала Петербург—Кронштадт. По окончании празднества «Африка» снялась с якоря и тут же вылезла носом на печально известную у балтийских моряков Семифлажную отмель. Всё это произошло на виду собравшейся публики, и конфуз получился большой. Правда, энергично работая машинами на задний ход, через пару часов Дубасов всё же сумел стащить свой корабль с мели, но удар по его самолюбию был очень ощутимый. И напрасно утешала его супруга, что никто на сей инцидент и внимания-то не обратил: Дубасов ходил мрачнее тучи.

Едва пришли в Кронштадт — приказ: следовать в шхеры Биорке, где заниматься отработкой команды. Для связи крейсеру придали 6-тонную малую миноноску «Удав». На якоре в шхерах служба скучная. Каждый день одно и то же: постановка да уборка парусов, приборки да угольные погрузки. После майской неудачи Дубасов хандрил. Единственным развлечением были шахматные баталии с крейсерским врачом Смецким. Наконец капитан 2-го ранга не выдержал. Он взял миноноску и отправился вглубь Хмелёвского залива. За штурвал для практики поставил молоденького мичмана Полиса. Сам же, сидя со Смецким на кожухе трубы, давал команды.

Хмелёвский залив узок и извилист. То там, то здесь из пены прибоя чернеют зубья скал, потому шли на малом ходу. Сзади на буксире болтался и взятый на всякий случай паровой катерок. Наконец подошли к небольшой, впадающей в залив речушке. Дубасов с доктором сошли на берег, а с миноноски бросили якорь.

Позднее недруги обвинят Дубасова в том, что настоящей причиной его поездки в столь опасное место было желание поохотиться на уток, во множестве водившихся в тех краях. Сам же командир крейсера будет эту причину отрицать, называя иную — проверку морских навыков молодого мичмана. Но каковы были настоящие мотивы этого предприятия, так и осталось неизвестным.

После обеда командир с врачом вернулись на «Удав», и Дубасов дал команду возвращаться к крейсеру. Быстро свежело и, не желая рисковать, капитан 2-го ранга велел идти более глубоким северным фарватером. Внезапно прямо по курсу встал огромный камень.

— Руль влево! — успел крикнуть Дубасов стоявшему у штурвала мичману.

Сильный удар сбил всех с ног.

— А чёрт, вляпались! — выругался, вставая с колен, Фёдор Васильевич, потирая разбитую скулу.

Одного взгляда на миноносец было достаточно, чтобы убедиться: «Удав» прочно сел на каменный клык.

— Как жук на иголке! — невесело пошутил Миша Полис. — Что делать будем?

— Что, что! — раздражённо бросил Дубасов. — Уголь за борт сбрасывать!

Выбросив последние куски угля, попытались стащить миноноску паровым катером, но из этого ничего не получилось. Так в бесплодных попытках спасти «Удав» прошли остаток дня и ночь. Утром, оставив на миноноске Полиса с двумя матросами, Дубасов с остальными поспешил катером на «Африку», где уже начали беспокоиться о пропавших. Прибыв на базу, он известил Кронштадт о случившемся и, не теряя времени, вернулся к «Удаву» и вновь возглавил спасательные работы. Тем временем погода испортилась, и миноноску стало сильно бить буруном о камни. Вскоре треснул корпус, вода поднялась на верхнюю палубу…

Наконец, через трое суток, пришла обещанная помощь из Кронштадта: транспорт «Красная Горка» и два катера. С их помощью наконец-то удалось стащить «Удав» с камней и отправить в ремонт. Всё оставшееся до конца кампании время Дубасов писал объяснительные записки. А в январе следующего года в Кронштадтском военно-морском суде начался процесс над флигель-адъютантом Дубасовым. Председательствовал на нём старый и полуглухой контр-адмирал Ристоди.

Говорят, что в те дни, встретив в Севастополе адмирала Аркаса, адмирал Чихачёв не без удовольствия рассказал ему новость о происшедшем с Дубасовым.

Старик Аркас лишь покачал головой:

— Этим всё и должно было рано или поздно кончиться, уж слишком шустрый!

Как быть с командиром «Африки», суд решал долго, дотошно опрашивали свидетелей, сличали показания.

В конце обвинитель кавторанг Остерлецкий объявил:

— Карта Хмелёвского залива издана ещё в 1842 году, и камня, ставшего причиной аварии, на ней нет. Посему вины капитана 2-го ранга Дубасова в крушении миноноски я не усматриваю и обвинять не считаю возможным!

Белобородый Ристоди был того же мнения:

— Неосторожности в плавании «Удава» нет. А крушение его есть неизбежная в море случайность.

Затем с последним словом выступил и сам виновник. К удивлению многих, Дубасов о самой аварии не произнёс ни слова Говорил он об ином:

— Если высокий суд вынесет обвинительный приговор против меня, то прошу, чтобы в приговоре во избежание печальных последствий его для миноносной службы было отмечено, что действия мои признаны наказуемыми не потому, что они неправильны, а потому, что ответственным является не командир миноноски, а я, штаб-офицер, четверть века состоящий в службе, и, следовательно, офицер с взглядами настолько твёрдыми, что поколебать их могут лишь самые веские доказательства их неправильности, а не страх ответственности!

После такой речи судьи удалились на совещание, и вскоре был объявлен оправдательный приговор. Убытки были списаны на счёт казны. Небезынтересно, что речь Дубасова на суде в отпечатанном виде имела большую популярность у флотской молодёжи.

— Ну и нахал! — негодовали завистники. — Он и из поражений выходит в героях!

А Дубасов трудится не покладая рук. Днём он служит, а ночами пишет свои соображения по современной морской войне. Лекция Дубасова «О миноносной войне» (позднее изданная у нас в виде брошюры) — новейшем явлении того времени — почти сразу же переиздаётся военными ведомствами Англии и Франции. В записках и письмах Дубасова 80–90-х годов нашли отражение многие политические, военные и морские вопросы того времени. Видя ошибочность направления, возобладавшего с конца 80-х годов в Морском министерстве, Дубасов неоднократно посылал в Петербург рапорты и донесения, предлагая немедленно и кардинально изменить решение многих стратегических и практических вопросов отечественного военно-морского дела. Однако в Петербурге не слышали адмирала. Наибольшим злом Дубасов считает господствовавшее в российском обществе полное безразличие к проблемам военного флота. «Чудовище это, в нашей русской жизни, к сожалению, выглядывает на вас почти изо всех углов — с горечью приходится думать, что самая большая заслуга нашего времени должна исчерпываться, кажется, тем, чтобы не дать только поглотить себя этому чудовищу, заставить же его отступить перед собою суждено, по-видимому, не нам», — писал он в одном из писем своему единомышленнику адмиралу Лихачёву.

Между тем понемногу устраивался и семейный быт Фёдора Дубасова. В 1888 году у Дубасовых родилась дочь, названная Дарьей, через полтора года сын Олег. Тогда же Александра Сергеевна купила в Тверской губернии усадьбу Знаменский Раёк: красивый дом на берегу реки с несколькими сотнями десятин леса. Усадьба станет любимым местом отдыха Дубасова до конца его жизни.

После революции усадьба Знаменский Раёк использовалась как дом отдыха одного из тверских заводов. Сейчас там ресторан для «новых русских»…

В Петербурге Дубасовы обосновались на Фурштатской улице в доме № 37. По соседству с ними жили граф А.А. Голенищев-Кутузов и писатель Николай Сергеевич Лесков. Именно здесь художник Серов написал его знаменитый портрет. Вне всяких сомнений, что Дубасов встречался по-соседски с Лесковым. Интересно, говорили ли они между собой? А если говорили, то о чём?

Незадолго до Рождества 1889 года Дубасова вызвали в министерство и к полной для него неожиданности предложили командование новейшим винтовым фрегатом «Владимир Мономах». Фрегат в это время стоял в ремонте — ему меняли вооружение после похода в дальневосточные воды. «Владимир Мономах» по праву считался в те годы одним из сильнейших в мире кораблей своего класса. И, конечно же, о командовании таким кораблём можно было только мечтать. Осенью следующего года «Мономах» ушёл в заграничное плавание.

ВОКРУГ СВЕТА С ЦЕСАРЕВИЧЕМ

Курс «Владимира Мономаха» был проложен в Средиземное море. По дороге крейсер завернул в Киль, где незадолго до этого состоялась встреча русского и германского императоров. Дубасов отметил: «Немцы страшно любезны и катаются на животе. Сам капитан над портом явился в виц-мундире раньше, чем я успел стать на якорь». Потом Северное море и Средиземное.

Из Плимута 11 ноября 1889 года: «Сегодня я совершенно не способен ни на что, так как с самого утра занимаюсь фрегатом, переворачиваю всё вверх дном, наводя строгие порядки, я теперь устал, как собака. Я тебе говорил, кажется, что несмотря на то, что я всем в общем доволен, настоящего МОЕГО (выделено Дубасовым. — В.Ш.) я ещё совершенно не имел времени вводить на фрегате и меня мучила мысль, что моё безучастное отношение к этой стороне судовой жизни и службы приучит всех к мысли, что так и должно быть или что, по крайней мере, так будет и всегда, что на фрегате можно будет жить так, как проповедует Толстой, т.е. работать, когда хочется и как хочется. Чтобы искоренить в самом зародыше эту зловредную ересь, я сегодня устроил фрегату домашний смотр, в котором так перебрал косточки, что в душе мне самому смешно даже. Какого холоду я нагнал им всем. Между нами же, я должен сказать, что я нашёл всё гораздо лучше, чем ожидал, и в общем совсем недурно для начала…»

Он пишет жене о своём корабле, как о живом существе. Он в восторге от своих офицеров: «…В лице „Мономаха“, с его составом, я нашёл надёжное судно, которое с этой стороны меня положительно радует и даёт спокойную уверенность за будущее. Судно пока держит себя превосходно, отлично работая своей могучей машиною, у которой стоит надёжный и опытный хозяин — старший механик, штурман, от которого главным образом зависит мой покой в море, тоже вполне верный человек, притом ещё отличный и приятный малый. Внутренняя жизнь, до которой, по правде сказать, я ещё до сих пор не имел времени близко касаться, идёт под опытным руководством старшего офицера, и я знаю, что мне не трудно будет дать ей желаемое направление, как только станет свободнее…»

В январе 1890 года крейсер пришёл в Пирей — обычную стоянку русского флота в этих водах. Там Дубасов получил приказ управляющего Морским министерством Чихачёва и начальника Главного морского штаба Кремера остаться на Средиземном море до осени, чтобы войти в состав отряда, отправляемого на Дальний Восток с великим князем Георгием Александровичем. А пока крейсер работал стационером, в основном в греческих портах.

Почти год пробыли в Средиземном море, где фрегат исполнял роль стационера. В это время на «Мономахе» вспыхнул конфликт между командиром и кают-компанией. Предшественник Дубасова капитан 1-го ранга Кроун был человек мягкий, и на его фоне жёсткость и требовательность нового командира многим пришлась не по вкусу. Сам же скандал разразился на переходе корабля в греческий порт Порос. Тогда часть офицеров демонстративно отказалась от исполнения своих служебных обязанностей. Этого Дубасов стерпеть не мог.

— С момента моего прибытия на корабль я ежедневно являюсь свидетелем безобразных упущений и дремучего невежества фрегатских офицеров! — объявил он им. — Посему кто не желает служить по чести, милости прошу оставить фрегат!

Порядок на корабле вскоре был восстановлен, хотя Дубасову пришлось отослать в Россию нескольких офицеров. Заменил он и старшего офицера, вместо списанного из России прибыл лейтенант Цвынский (будущий основоположник эскадренной централизованной стрельбы, вице-адмирал). С прибытием Цвынского, который быстро нашёл общий язык с Дубасовым, ситуация на корабле значительно улучшилась.

Всё свободное время, как и прежде, Дубасов уделял любимому минному делу: только за один месяц «Мономах» более семидесяти раз стрелял самодвижущимися минами. Это был рекорд! Из всех видов оружия новый командир верил более всего в мины и… таран. Не стоит его за это осуждать, таковы были тогда взгляды не у него одного. Гордый тем, что довёл стрельбу минами до совершенства, Дубасов всегда при случае заявлял:

— В минном вооружении моего фрегата я вправе отныне видеть самую грозную силу.

Во время пребывания в Пирее Дубасов заводит дружбу с королём Греции Георгом, ведёт с ним долгие беседы о политике и даже пытается убедить короля заключить договор с Россией. Разумеется, что такие разговоры в обязанность командира корабля не входят, но Дубасов есть Дубасов! Он всегда и везде старается принести максимальную помощь своему Отечеству. Король, правда, несколько мнётся, напоминая, что есть ещё английский и французский факторы, которые нельзя сбрасывать со счетов. В свободное время он обучает управлению шлюпкой принцев Георга и Константина. Король и капитан 1-го ранга расстаются большими друзьями. Что касается королевы, то она провожает на своей яхте уходящий «Владимир Мономах» до границы территориальных вод.

15 марта «Мономах» вышел из Пирея, сопровождая яхту «Сфактерия» с греческой королевой русского происхождения к Дарданеллам. На «Мономахе» знали, что яхта свободно развивает 14,5 узла и что фрегату за ней не угнаться — машины и котлы поизносились, несмотря на недавний ремонт. Но этикет обязывал. Дубасов обещал королеве не отставать. Когда дали полный ход, фрегат обогнал «Сфактерию» — он шёл на 15,5 узла! Это было на 1,5 узла большим, чем на ходовых испытаниях в ноябре 1889 года. Командир был в полном восторге и не знал, как благодарить своего механика.

В начале апреля 1890 года пришла секретная телеграмма, в которой предписывалось закончить все необходимые ремонтные работы, положенные учения и быть готовым к встрече отряда с наследником цесаревичем Николаем Александровичем и его братом Георгием, которые отправлялись в путешествие на Дальний Восток. Сами великие князья расположились на борту фрегата «Память Азова», «Мономах» же выступал в роли корабля-конвоира. Вначале оба фрегата обошли все крупные средиземноморские порты. Великие князья гуляли по Некрополю, кормили мясом нильских крокодилов.

После многочисленных изменений в планах контуры экспедиции определились, и вскоре крейсера «Память Азова» и «Владимир Мономах» вышли в долгое плавание. Они прошли Суэцким каналом, пересекли Индийский океан, прошли Сингапур и Батавию, и, наконец, 25 апреля бросили якорь в бухте Кобе. На переходе Дубасов пишет письма своей супруге. Как много могут сказать о человеке даже частные письма!

Из письма Дубасова супруге: «Наследник в восторге от своего путешествия, третьего дня мы, командиры, были приглашены обедать на „Азов“ и мне удалось очень долго говорить с наследником (который, кстати сказать, чрезвычайно мил со мною). Я думаю, что всё это путешествие, как теперь, так и в особенности в будущем, отразится чрезвычайно благодетельно на его мировоззрении и характере…»

Из письма Дубасова жене: «Надо тебе сказать, что Ломен (командир крейсера „Память Азова“. — В.Ш.) немножко помешан на том, чтобы беречь свои шлюпки, и в особенности свои паровые катера. От этого они вечно висят на боканцах, сияя блеском своей краски, но как только приходится их куда-то послать, так они оказываются неисправными вследствие совершенной необученности прислуги. Я держусь другой системы и гоняю свои шлюпки как только можно больше и чаще, и потому, хотя они часто ободраны, поломаны и во всех отношениях носят следы варварского обращения, но прислуга всё-таки сколько-нибудь умеет управляться, и каждая шлюпка может исполнить своё назначение. Что касается офицеров, то я могу даже сказать, что те, которые способны выучиться, т.е. не вовсе безнадёжные, управляются теперь шлюпками очень недурно, а некоторые далее отлично».

Дубасов весьма гордится своим кораблём и его традициями. Он не без гордости сообщает: «…Ни один самый маленький на „Мономахе“ офицер не смотрит на офицера с другого судна иначе как свысока, и быть битым на „Мономахе“ каждый из них считает большей честью, нежели быть увенчанным лаврами на другом судне».

Из Батавии Дубасов пишет жене: «Переход этот ужасно измучил меня, так как, во-первых, плавание в виду берегов всегда очень беспокойно. А в особенности здесь, где масса мелей и очень неправильные течения, а во-вторых, я должен сказать тебе, между нами, что я совершенно не доверяю штурманскому составу, ведущему „Память Азова“, и несколько раз имел случай убедиться, что моё недоверие вполне основательно, поэтому я очень внимательно слежу за его курсами и должен бесконечно беспокоиться вдвойне — и за себя и за него».

Море есть море, и на больших переходах она выматывает не только тело, но и саму душу. На переходе из Сайгона Дубасов пишет жене: «Плавание в одиночку в густом тумане, конечно, спокойнее, чем плавание в эскадре, но так как мне неотлучно и день и ночь пришлось стоять на мостике и через каждые 15 секунд меня оглушал пронзительный паровой свисток, то под конец суток нервы мои были до того разбиты, что я готов был броситься на человека, стоящего у этого кошмарического свистка, и задушить его. Когда к вечеру вчерашнего числа вдруг задул очень свежий ветер, и фрегат стало порядочно бросать на волнении, то я приветствовал этот шторм как избавителя, и действительно им скоро разогнало проклятый туман. Всю ночь был страшный холод, и на палубе стояла вода по щиколотку; но я, завернувшись в свой тёплый плед, спал на верхней палубе с таким сладострастием, как будто надо мной было спокойное голубое небо, наполненное звуками тихо поющих ангелов».

А впереди по курсу уже вырисовывались в туманной дымке скалистые японские берега…

ИНЦИДЕНТ В ОЦУ

Хотя Япония и считала к этому времени Россию уже своим главным конкурентом на Дальнем Востоке, однако внешне всё было пока спокойно. Петербург старался лишний раз не раздражать своего тихоокеанского соседа. Совсем недавно в российской столице был оказан самый радушный приём путешествующим японским принцам. Теперь настало время и японцам отдать долг вежливости русскому цесаревичу. Последний предполагал пробыть в Японии целый месяц. К визиту наследника российского престола в Стране восходящего солнца готовились заранее. В японских газетах много писали в те дни о дружбе с Россией…

Российские корабли вошли в Нагасаки под гром орудийных салютов. Сойдя на берег, Николай катался на рикше, покупал сувениры. Там же на борт «Памяти Азова» прибыли по его вызову и два мастера тату. Один из них «работал» с Николаем, другой — с его двоюродным братом Георгом Греческим, который сопровождал Николая во время этого путешествия. По окончании визита японского мастера правую руку Николая украсило изображение чёрного дракона с жёлтыми рожками, красным брюхом и зелёными лапами.

Несмотря на секретность визита мастеров на корабль, сведения о том, что на руке наследника русского престола отныне красуется японский дракон, просочились в печать. Теперь уже татуировки наперебой делали себе и офицеры, и матросы. Такого наплыва клиентов у местных мастеров ещё не было.

Посетил Николай и русское кладбище в пригороде Нагасаки — Инасу, которое к его приезду привели в порядок.

После празднования Пасхи, 4 мая цесаревич отправился в Нагасаки уже в качестве представителя русского царя. Николай осмотрел выставку керамики, посетил синтоистское святилище Сува, с удовольствием участвовал в застольях, организуемых в его честь. Ночью официальная программа пребывания сменилась неофициальной. Вместе с Георгием цесаревич посещал ресторан «Волга», где его хозяйка в первый же вечер предложила познакомить уважаемых гостей с местными гейшами. Отныне братья возвращались на борт корабля не ранее четырёх часов утра.

В Нагасаки Николай много общался с офицерами кораблей, в особенности с командирами. Немало времени он провёл и в беседах с Дубасовым, который ему явно импонировал своими знаниями, решительностью, независимостью и, разумеется, Георгиевским крестом в петлице.

Тем временем молодые мичманы и лейтенанты тоже не отставали от высочайших особ и также стремились обзавестись на время стоянки японскими «жёнами». Дело в том, что в Японии того времени были приняты «брачные контракты» на определённый период времени, чем всегда с удовольствием и пользовались европейские моряки. Под воздействием рассказов офицеров и только что прочитанного романа Пьера Лота «Мадам Хризантема» Николай якобы также захотел обзавестись временной женой, но наступившая Страстная неделя помешала исполнению желания молодого человека. Во время Страстной недели Николай выезжал в город инкогнито, никаких официальных встреч японцами также в это время не проводилось из уважения к православным обычаям. Но японские секретные агенты всё равно повсюду сопровождали цесаревича.

Дубасов не препятствовал увлечениям своих офицеров, следя лишь за тем, чтобы они не теряли голову от любви к экзотическим гейшам. Сам он в свободное время знакомился с японской прессой. В те дни командира «Владимира Мономаха» поразило заявление газеты «Нити нити симбун», которая утверждала: «В Европе Россию можно сравнить с рыкающим львом или разгневанным слоном, тогда как на Востоке она подобна ручной овечке или спящей кошке… Те, которые думают, что Россия способна кусаться в Азии, как ядовитая змея, похожи на человека, боящегося тигровой шкуры потому только, что тигр — очень свирепое животное».

— Не знаю, господа, как вы, но я вижу в этой завуалированной попытке нас оскорбить, это залог грядущих столкновений меж нашими державами! — говорил он приглашённым к себе на вечерний чай командирам.

— Но ведь японцы такие улыбчивые! — пожимал плечами командир «Азова» Ломен. — Зачем им на нас нападать?

— Увы, когда на сцену выходит политика и экономика, улыбки быстро исчезают! — грустно покачал головой Дубасов, сворачивая газету.

Из Нагасаки фрегат «Память Азова» доставил Николая в Кагосиму, где он побывал в замке сацумского князя Симадзу на острове Кюсю. Несмотря на то что множество нынешних токийских реформаторов вышли именно оттуда, Кагосима славилась как оплот консерваторов, и этот город никогда не включался в программу пребывания иностранных гостей. Поэтому многие японцы сочли включение этого города в программу пребывания цесаревича несколько странным. Поползли слухи, что русские привезли с собой известного мятежника Сайго Такамори, который поднял антиправительственный мятеж в 1877 году, а впоследствии покончил жизнь самоубийством. Говорили, что он якобы чудесным образом спасся от преследования правительственных войск и нашёл убежище на необъятных российских просторах. И вот теперь русский цесаревич доставил Сайго, чтобы тот снова развернул подрывную деятельность. Эти люди утверждали: флотилия цесаревича огромна — она состоит из семи кораблей. Причём водоизмещение «Памяти Азова» составляет 6000 тонн, «Адмирала Нахимова» — 8524 тонны, «Владимира Мономаха» — 5593 тонны, а сопровождает их «крошечный» японский корабль «Яэяма» всего в 1609 тонн. «Как бы чего не вышло», — беспокоились бдительные подданные тогдашнего императора Мэйдзи.

Официальные власти, как могли, успокаивали волнующихся.

Тем временем цесаревич прибыл в Кобе, где началась уже официальная часть пребывания наследника российского престола в Японии. Первым делом Николай познакомился с Киото. Древняя японская столица произвела на Николая сильное впечатление. Он записал в своём дневнике: «Прибыли в Киото: глаза просто разбегаются, такие чудеса видели мы. Видели стрельбу из лука и скачки в старинных костюмах… Обитательницы чайных домиков — парчовые куклы в затканных золотом кимоно. Японская эротика утонченнее и чувственнее грубых предложений любви на европейских улицах».

По долгу службы во всех официальных мероприятиях приходилось участвовать и Дубасову. Зная его любознательность, вряд ли это было для командира «Мономаха» тягостью.

На 29 апреля (11 мая по новому стилю) намечалось посещение цесаревичем озера Бива. Расстояние до него от Киото небольшое. Николая и его свиту везли на рикшах. После прогулки на катерах по озеру все направились в город Оцу (город представлял собой торговый центр, где находилась рисовая биржа, а окрестности славились своими непревзойдёнными видами). В Оцу был устроен приём в резиденции губернатора. На обратном пути в Киото на одной из узких улочек Оцу произошёл неприятный инцидент. Один из полицейских бросился к Николаю и нанёс ему удар саблей. Клинок скользнул по полям серого котелка и задел лоб. Николай выпрыгнул из коляски и побежал, преступник бросился за ним следом. Георгу удалось бамбуковой тростью, которую он купил накануне, сбить с ног нападавшего. Преступник замешкался, и этого было достаточно, чтобы рикша Николая успел броситься на полицейского. Сабля выпала у него из рук, и тогда рикша Георгия подхватил саблю и ударил ею по спине.

Это был уже международный скандал! Александр III потребовал от микадо немедленных объяснений, а «Память Азова» и «Мономах» привели в полную боевую готовность.

В историю это происшествие вошло как «инцидент в Оцу». Япония оказалась перед лицом скандального дипломатического провала, и даже перед угрозой безопасности страны, так как в то время военным кораблям России, сопровождавшим престолонаследника, ничего не стоило уничтожить жалкий японский флот. О гневе российской стороны говорил факт их отказа от услуг японских врачей, присланных императором, хотя рана наследника и была пустяковой.

Дубасов собрал в кают-компании офицеров:

— Ситуация критическая. России нанесено тягчайшее оскорбление, и мы должны быть готовы постоять за её честь!

— Надо понимать, что всё идёт к войне? — заволновались офицеры.

— Надо понимать, что мы будем драться до конца! — рубанул рукой по воздуху Дубасов.

На «Мономахе» и «Памяти Азова» расчехлили орудия, прислуга сорвала пломбы с кранцев первых выстрелов. Вместе со старшими артиллеристами командиры определили цели.

— Мы готовы! — доложили они наследнику. — И ждём только команды на открытие огня!

Япония замерла в ужасе. Сам император поспешил лично приехать к Николаю Александровичу, проводил его до порта и даже поднялся на борт русского военного корабля — поступок совершенно немыслимый для правящего японского монарха. В события вмешались российский посланник Шевич и православный епископ Николай. Последний особенно усердствовал и, в частности, больше других уговаривал своего тёзку наследника не доводить дело до войны с Японией. В конце концов цесаревич принял извинения японского императора. Инцидент разрешился мирно.

Инцидент в Оцу вызвал большой переполох в правительственных кругах Японии. Приняв на себя ответственность за случившееся, ушли в отставку министры внутренних и иностранных дел. Полицейский Цуда Сандзо был осуждён на пожизненное заключение и в том же 1891 году умер в тюрьме. Двум рикшам, спасшим жизнь престолонаследника, Россия назначила огромную пожизненную пенсию. Оба получили по два ордена: орден Павлония от Японии и Святой Анны — от России. Трость, с помощью которой Георгий Греческий остановил преступника, была через год затребована в Петербург, где её украсили каменьями и отправили обратно в Афины.

…Цесаревич Николай быстро оправился от ран, хотя и страдал впоследствии головными болями. Сразу после покушения Николай записал в своём дневнике: «Всё японское мне так же нравится теперь, как и раньше 29 апреля. Я нисколько не сержусь на добрых японцев за отвратительный поступок одного фанатика».

После покушения программа пребывания цесаревича в Японии была свёрнута. Несмотря на все заверения японцев, что происшедшее с наследником лишь нелепая случайность, Николай по приказанию отца прервал свой визит в Страну восходящего солнца, и корабли повернули форштевни на Владивосток.

И вот, наконец, впереди долгожданный российский берег: залив Золотой Рог, самый восточный форпост России. Цесаревича, а с ним и экипажи обоих фрегатов, встречали во Владивостоке торжественно. В честь Николая устраивались пышные приёмы и балы. Там Николай и офицеры эскадры, в том числе и Дубасов, приняли участие в торжествах по закладке первого «николаевского» сухого дока и Транссибирской магистрали. Цесаревич Николай прошёл через арку, сооружённую в честь его прибытия во Владивосток, — начало строительства Транссибирской магистрали было успешно освящено, в честь путешествия Николая по Востоку фирме Фаберже заказали очередное пасхальное яйцо, в которое была помещена модель фрегата «Память Азова».

Пока же будущий царь катался на тройках по замёрзшему Амуру, корабли ремонтировались, готовясь к неблизкому обратному походу на Балтику. На «Мономахе» провели чистку котлов, переборку машин, замену рангоута.

Отметим, что за месяцы совместного плавания будущий император мог неплохо изучить характер командира «Владимира Мономаха». По-видимому, профессиональные и волевые качества Дубасова произвели на Николая должное впечатление. Об этом, по крайней мере, говорит его отношение к Дубасову во все последующие годы.

А вскоре во Владивосток прибыл из Кронштадта капитан 1-го ранга Старк. Взойдя на борт «Мономаха», он пожал руку своему давнему знакомцу Дубасову.

— Здравствуй, Федя! Приехал принимать у тебя корабль, тебе же велено прибыть в Петербург за новым назначением.

Для Дубасова новость была неожиданной и не особенно приятной. Служба на «Мономахе» ему нравилась, и оставлять корабль он пока не собирался, тем более что вскоре предстоял обратный переход на Балтику. Но что поделаешь! Над флотом тогда довлел пресловутый плавательный ценз, и многие офицеры годами ждали любого назначения на плавающие корабли, что давало какое-то продвижение в чинах…

— Ну что ж, — немного помолчав, ответил Дубасов. — Тогда не будем медлить. Прошу ко мне в салон.

Уже в сентябре «Владимир Мономах» направили в практическое крейсерство под парусами по Японскому морю. После возвращения во Владивосток крейсер ненадолго задержался там — зимовать он ушёл в Нагасаки.

9 апреля 1892 года при выходе с рейда, огибая корму флагманского «Память Азова», «Мономах» выскочил на мель — Старк ещё плохо знал корабль. Через день корабль снялся и взял курс на Балтику. Через четыре с небольшим месяца крейсер отдал якорь в Кронштадтском порту.

А Дубасов в это время пересекал земной шар в обратном направлении. Вместо того чтобы добраться до Петербурга по железной дороге, Дубасов решил отправиться туда кружным путём через Америку. Вначале пароходом через Тихий океан до Сан-Франциско, затем поездом от западного до восточного побережья США, и снова пароходом через Атлантику. По пути любознательный капитан 1-го ранга посетил все американские военно-морские базы и судостроительные заводы.

В июне того же 1892 года капитан 1-го ранга Дубасов подал рапорт в военно-морской отдел Главного морского штаба, в котором он сообщал о результатах своего посещения США в минувшем году. Осмотрев военные верфи, переговорив с секретарём флота Б. Трэйси и оценив растущий военно-морской потенциал США, Дубасов высказал мысль о том, что для знакомства с американским опытом было бы полезно прислать в Соединённые Штаты компетентного морского агента, тем более что «благодаря дружественному расположению к нам, как правительства, так и народа Соединённых Штатов, нигде нужные нам или полезные сведения не сообщаются с такой искреннею готовностью и предупредительностью, как в этой стране».

— Американские штаты вскоре станут мировой морской державой, и мы должны иметь за ними тщательный присмотр! — здраво рассуждал вчерашний командир фрегата. — Пока наши политические интересы ещё не столкнулись, но как знать, что будет лет через пятьдесят?

На основе сведений и соображений, содержавшихся в рапорте Дубасова, начальник Главного морского штаба генерал-адъютант Кремер составил доклад от 30 ноября 1892 года о необходимости учреждения должности морского агента в США, на что генерал-адмирал великий князь Алексей Александрович дал положительный отзыв. В тот же день последовало «высочайшее разрешение», а 21 декабря 1892 года Александр III подписал приказ о назначении морским агентом в США капитана 1-го ранга Мертваго.

Тем временем Дубасов принимает под командование броненосец «Пётр Великий», а затем броненосную батарею «Не тронь меня». Теперь он плавает по Балтике. В 1893 году он становится младшим флагманом практической эскадры. В том же году Дубасова производят и в контр-адмиралы.

НА ВОСТОЧНЫХ РУБЕЖАХ

В конце 90-х годов XIX века резко обострилась обстановка на дальневосточных рубежах России. Шёл делёж между европейскими державами растерзанного и беззащитного Китая, набирала силу и всё агрессивней становилась Япония. Правительство Российской империи укрепляло морские силы Тихого океана. Нужен был деятельный и смелый флотоводец, способный принимать самостоятельные решения. Из всех возможных кандидатур выбор остановился на контр-адмирале Дубасове.

Короткая аудиенция у Николая II — и долгий путь на Дальний Восток. В первых числах августа 1897 года Фёдор Васильевич Дубасов уже принимал во Владивостоке дела командующего эскадрой Тихого океана вице-адмирала Алексеева. Посвятив своего преемника в общих чертах в особенности обстановки, Алексеев вздохнул:

— Много сделано, в этом убедитесь сами. Эскадра в боевой готовности. Не хватает, однако, самого главного — незамерзающего порта. Посему желаю вам, Фёдор Васильевич, счастливо разрешить этот вопрос.

31 августа 1897 года контр-адмирал Дубасов вступил в командование эскадрой. Прежний начальник, успевший стать вице-адмиралом, но сумевший уклониться от решения непростой задачи выбора незамерзающей базы, убывал в Чёрное море на должность старшего флагмана. 29 октября новый начальник эскадры «вывел её в первое плавание, „Всадник“ и „Гайдамак“, занятые дефектными работами, в походе не участвовали».

Свою деятельность на посту командующего эскадрой Дубасов начал с… открытия матросской чайной. Дело в том, что оторванность от дома и необжитость края приводили к тому, что матросы, попадая на берег, тут же старались напиться.

— А что ещё нам делать? — оправдывались они, проспавшись. — С одной стороны окиян, а с другой тайга да тигры! Куды же нам податься?

Пьяниц наказывали, но помогало это мало.

— Служба морская удел трезвенников. С пьянством будем кончать! — решил Дубасов со свойственной ему твёрдостью.

Из сообщения газет: «21 октября 1897 года во Владивостоке состоялось освящение чайной для матросов при Сибирском флотском экипаже. Чайная разместилась в здании бывшей типографии Сибирского флотского экипажа и состояла из двух больших комнат. В одной комнате находились буфет, два самовара и большое количество столов. Во второй были зал, освещаемый десятью лампами, и сцена. Все посетители отмечали приятное впечатление от убранства. В день освящения чайной посетителей собралось много: были матросы эскадры, офицеры, духовенство, морское начальство и несколько дам. После молебствия и освящения, совершённых священником Сибирского флотского экипажа отцом Сусловым, команды матросов были переведены в столовую. Там командующий эскадрой Тихого океана контр-адмирал Дубасов сказал: „Сегодня открыта для вас чайная, с целью доставить вам место, где вы можете проводить время приятно и трезво. От вас зависит, чтобы это было так. Садитесь и пейте чай“».

Занялся Дубасов и обучением матросов. Клипер «Крейсер» он назначил учебным судном для подготовки курсантов — будущих строевых квартирмейстеров. «Крейсер» должен был совершать учебные плавания в Славянском заливе и у берегов Гензана, одновременно исполняя роль стационера.

Как и всякий командующий, принявший ответственный пост да ещё в столь отдалённом районе, Дубасов занимался каждодневными рутинными, но весьма, на самом деле, важными делами. Сохранились его донесения о крайнем недостатке в портовых плавучих средствах: «Для наливки котлов пресной водой имелся в порту только один водяной бот. Наполнение котлов водой на крейсерах „Рюрик“, „Адмирал Нахимов“, „Адмирал Корнилов“ и „Дмитрий Донской“ заняло время с 8 по 19 июля, т.е. 11 дней. Погрузка угля производилась ещё медленнее. Так, например, „Рюрик“ принял 600 тонн в 7 суток… а чтобы принять на 4 упомянутых крейсера 1770 тонн, потребовалось времени 17 1/2 суток».

Свой флаг новый командующий поднял на крейсере «Память Азова». В октябре он вывел эскадру в большой поход.

— Будем искать новую базу для флота. Курс на Корею! — объявил он командирам кораблей.

Вытянувшись на несколько миль, эскадра густо пачкала небо чёрными султанами дымов. Со встречных судов японские рыбаки с тревогой взирали на этот парад морской мощи: «Рюрик» и «Нахимов», «Дмитрий Донской» и «Корнилов», «Память Азова» и канонерские лодки, транспорты и миноносцы…

Не торопясь, порт за портом обходил Дубасов корейское побережье. За портом Шестакова осмотрели Гензан (порт Лазарева), затем Пусан. Наконец эскадра достигла Цусимского пролива. Когда-то адмирал Лихачёв пытался убедить правительство приобрести Цусимскую скалу и создать здесь военно-морскую базу, которая контролировала бы весь Корейский пролив. Но адмирала не послушали…

Корабли эскадры бросили якорь в глубине архипелага Каргодо, что прилепился к южной оконечности Корейского полуострова, на рейде порта Мозампо (ныне Масан). Осмотрев окрестности, Дубасов пришёл в восторг:

— Чёрт возьми, но Мозампо — это второй Гибралтар! Практически неприступный с суши, он может контролировать все здешние воды.

Вдали за отвесными холмами бурлила мутно-жёлтым потоком многоводная река Нактонг. Там же, на рейде Мозампо, Дубасов отписал в Петербург: «…Как порт, который соединял бы в себе качества, коими необходимо должен обладать конечный пункт Великого Сибирского пути и главный выход из всех внутренних частей нашего обширного отечества на берегах Тихого океана, Мозампо… без всякого сомнения, не имеет местности себе равной».

Младшему флагману эскадры контр-адмиралу Реунову он сказал:

— Будем надеяться, что петербургские стратеги наконец-то обретут решимость. Нам же остаётся только ждать.

Однако сидеть сложа руки было не в правилах Дубасова. Он берёт в руки перо и принимается за сочинение политических очерков, которые, по его мнению, могли бы оказать воздействие на общественное мнение в кругах российских политиков. Он активно участвует в политических интригах вокруг престола корейского императора с одной лишь целью — склонить его к союзу с Россией и обеспечить российское влияние на Корейском полуострове.

События меж тем развивались совсем не так, как о том мечтал командующий эскадрой Тихого океана. Всё началось вроде бы с совершенного пустяка. Российский вице-консул в Чифе, некто коллежский асессор Островерхов отправился в частную поездку в разгромленный несколько лет назад японцами китайский город Порт-Артур, что располагался на южной оконечности Ляодунского полуострова. Результатом этого посещения стала записка асессора на имя министра иностранных дел, где Островерхов доказывал «стратегическое» значение порта и крепости. Записке дали ход. МИД счёл умозаключения своего работника весьма компетентными. Министр граф Муравьёв составил на её основе обширный доклад, который вскоре лёг на стол Николая II. Император колебался: уж больно далеко находился от метрополии этот Порт-Артур.

14 ноября 1897 года в Царском Селе собралось особое совещание под руководством императора. Обсуждался вопрос: занимать ли Ляодунский полуостров и Порт-Артур?

Против занятия порта высказался министр финансов Витте:

— Мы заключили с Китаем договор, чтобы защищать друг друга. Как же мы можем после этого захватывать его территории? Порты следует искать на корейском побережье.

Глава российской внешней политики граф Муравьёв был, наоборот, за немедленное занятие порта. Военный министр Ванновский воздержался. Управляющий Морским министерством адмирал Тыртов, уже ознакомленный с бумагами Дубасова, занимать Порт-Артур не желал.

— Этот порт станет камнем на шее флота. У нас на Востоке ещё слишком мало сил, чтобы жить «на два дома»: Владивосток и Порт-Артур, удалённые друг от друга больше чем на тысячу миль. Мы бесцельно будем сжигать запасы топлива, изнашивать механизмы. Но самое главное — в случае войны связь между обеими базами будет легко перерезана.

— А каково мнение на этот счёт командующего Дальневосточной эскадрой? — поинтересовался Николай II.

— Мы в оценке ситуации единодушны, — ответил старый адмирал. — Нам нужен порт в Корее, и лучший из них — Мозампо.

Со своего места буквально подскочил граф Муравьёв:

— Моряки беспрестанно вмешиваются во внешнюю политику и путают нам все карты! В Корее мы ведём тонкую игру, а занятие порта непременно озлобит как Японию, так и Англию. Дело флота плавать, а наше — обеспечивать им условия для этого.

— Не понимаю, — буркнул в седую бороду Тыртов. — Кто для кого: флот для МИДа или МИД для нас? Во всяком случае, расхлёбывать эту кашу придётся именно нам!

Император в спор особо не вмешивался. Сидел молча. В конце совещания коротко заявил:

— Ляодунский полуостров занимать не будем.

Узнав о результате особого совещания, Дубасов воспрянул духом: борьба за Мозампо продолжается! А события на Востоке развивались стремительно. Немцы оккупировали китайский порт Киао-Чау, японцы не менее энергично «осваивали» Корею. Заволновался и Лондон: англичане не привыкли плестись в хвосте событий. В восточных водах появилась мощная британская эскадра, державшая курс на порт Чифу. Агенты докладывали, что англичане заинтересовались Порт-Артуром и вот-вот его захватят. Всполошились Берлин и Токио, нервничали в Петербурге. Все эти обстоятельства и побудили управляющего Морским министерством захватить архипелаг Каргода с портом Мозампо. Дипломатический и военный представитель России инициативу адмирала поддержали. Для гарантии захвата решили сразу же минировать все второстепенные фарватеры Мозампо.

Об этих предстоящих мерах, включая доставку из Владивостокского порта 450 мин в придачу к имевшимся на эскадре 250 минам и на транспорте «Алеут» 200 минам, Дубасов сообщал командиру Владивостокского порта контр-адмиралу Чухнину.

Но петербургская бюрократия успела к этому времени склониться к совсем другой, не предвидимой Дубасовым комбинации. Всё решил обстоятельный доклад министра иностранных дел графа Муравьёва, представленный императору 11 ноября 1897 года. В нём, не запрашивая мнение начальника эскадры и Морского министерства, обосновывалась необходимость для базирования флота занять бухты Талиенвана близ Порт-Артура. Это, как приходится думать, была давняя интрига императорской камарильи, которой сыграло на руку легкомысленное поведение адмирала Алексеева. Он вместо решения трудной задачи выбора незамерзающей базы потерял время на ничего не дававшие флоту экскурсии в Гонконг и Шанхай.

В итоге совершившихся государственных дипломатических кульбитов адмиралу Дубасову 29 ноября 1897 года в 2 часа 30 минут ночи была послана телеграфная директива: «Согласно Высочайшей воли немедленно по получении послать в Порт-Артур с контр-адмиралом Реуновым отряд из крейсеров и лодок, всего в числе трёх судов». Телеграммой от 30 ноября уточнялось: «вопрос о занятии Мозампо не возбуждался».

29 ноября Дубасов поднял пары на своих крейсерах, готовый ринуться в Мозампо. Обстановка накалилась до крайности.

В адмиральском салоне «Рюрика», коротая ночь, командующий нехотя мешал ложкой чай. Напротив сидели командиры крейсеров «Рюрика» Гаупт и «России» Доможиров. Часы показывали 2 часа 30 минут.

— Необходимо серьёзно усилить эскадры, — заметил каперанг Доможиров. — У нас до сих пор нет ни одного броненосца. Случись что, и серьёзного боя нам не выдержать.

— Броненосцы, думаю, скоро нагонят, — вздохнул Дубасов. — Дело в ином. Во Владивостоке мы ремонтируемся кое-как. Если что серьёзное — то гоним корабли в Нагасаки или через три океана в Россию. Так воевать нельзя. А министерство всё режет судоремонтные кредиты. О чём они там думают, не представляю!

В дверь постучал начальник корабельной радиостанции:

— Телеграмма из министерства. Очень срочно!

— Никак, решили всё-таки дело с Мозампо! — обрадовался контр-адмирал, беря в руки бумагу.

Но по мере того как он читал, лицо его бледнело.

— Ну вот и всё, — мрачно покачал головой Дубасов. — Мы вступаем на путь, с которого уже не свернуть до самого трагического конца. Приказано срочно занимать Порт-Артур.

— Не может быть!

— Оказывается, может! Читайте!

Дубасов протянул офицерам телеграфный бланк. Те впились глазами в прыгающие буквицы: «Согласно Высочайшей юли немедленно по получении послать в Порт-Артур с контр-адмиралом Реуновым отряд из крейсеров и лодок, всего в числе трёх судов».

Цепляясь за соломинку, Дубасов сразу же отбил ответную телеграмму: «Как решается вопрос с занятием Мозампо»? Телеграммой от 30 ноября ему уточнили: «Вопрос о занятии Мозампо не возбуждался».

В тот же день младший флагман эскадры контр-адмирал Реунов, подняв свой флаг на «Адмирале Нахимове», повёл часть эскадры к берегам Жёлтого моря.

— На Артур! — говорили беззаботные мичмана, радуясь перемене мест и новым впечатлениям.

— На Артур! — раздражённо досадовали лейтенанты, оставившие во Владивостоке семьи.

— На Артур! — безнадёжно махали руками командиры кораблей, разделяя тревогу командующего по происходящему.

Отныне название Порт-Артур навсегда входило в историю российского флота…

Каждодневно менявшиеся обстоятельства начавшейся порт-артурской эпопеи сопровождались постоянными заданиями и резолюциями императора. Как азартный игрок, он с лихорадочным вниманием следил за деталями разворачивавшейся по его замыслам аннексии. Главными её героями были неустанно действовавший граф Михаил Николаевич Муравьёв и непосредственный исполнитель императорского замысла младший флагман Тихоокеанской эскадры контр-адмирал Реунов, которому ставилась невыполнимая задача — тремя кораблями загородить иностранным кораблям входы на захваченные рейды. С тайным заданием покинувшие Нагасаки 1 декабря 1897 года эти корабли — крейсер «Адмирал Нахимов», «Адмирал Корнилов» и канонерская лодка «Отважный» — пришли в Порт-Артур 5 декабря, там застали лишь два китайских корабля и никаких иностранных.

По счастью, китайские власти, имея предписания своего правительства, помогли русским, расставив в гавани свои корабли. С ними мнимую оборону от иностранцев держала канонерская лодка «Отважный». Два других корабля — «Адмирал Нахимов» и «Адмирал Корнилов» — сторожили внешний рейд. Роль графа Муравьёва настолько была всеохватна, что адмиралу Тыртову оставалось лишь смиренно запрашивать: не обмолвилось ли случаем его императорское величество о намерении послать в Тихий океан (как это давно ожидали в министерстве) из Средиземного моря броненосцы «Наварин» и «Сисой Великий». Оказалось, что никаких указаний об этих кораблях министру преподано не было. В таких условиях, далеко не отвечающих престижу великой державы, совершился в качестве временной меры захват Порт-Артура.

После захвата Порт-Артура связь с эскадрой осложнилась, а посыльные суда, имевшиеся в эскадре, были слабы вооружением и ненадёжны своими машинами. Поэтому в телеграмме от 27 декабря Дубасов настаивал на присылке хотя бы клипера «Всадник» и шести миноносцев. Эскадру, ввиду появления у японцев броненосцев «Фуджи» и «Яшима», следовало без промедления усилить двумя броненосцами, находившимися в тот момент в Средиземном море. «После прибытия лодки „Бобр“, „Всадника“ и шести миноносцев эскадра могла бы смело занять наступательное положение», — писал Дубасов.

Чувствуя, что начальство не слышит его доводов, он в письме от 23 января 1898 года посланнику в Японии барону Р.Р. Розену пытался через дипломатическое ведомство довести мысль о вредоносности «тяжёлых обстоятельств смирения и осторожности» относительно влияния в Корее. Японцев все эти уступки всё равно не умиротворят и к дружбе с Россией не расположат. «Можно подумать, что правительство наше не допускает мысли о войне с Японией, между тем эта страна деятельно и настойчиво готовится к ней». Нужно не отступать в Корее, чтобы «не быть застигнутыми в беспомощном состоянии».

Но власти продолжали держать адмирала в неведении об уже почти окончательном решении превратить Порт-Артур в главную базу флота. Только 14 января поверенный из Пекина сообщил об этом намерении правительства, и адмирал получил приказание со всей эскадрой идти в Порт-Артур. 23 января он вышел из Нагасаки и 26 января прибыл в Порт-Артур. В гавань корабли войти не могли и встали па внешнем рейде. Телеграммой от 2 марта адмирал подробно, как это предписывалось, сообщал об осмотре новоприобретённых портов и с полной откровенностью раскрыл все их стратегические неудобства.

Напоминая об уроках японо-китайской войны, он предостерегал от риска их повторения, так как обширный и удобный Талиенванский залив может стать базой для обеспечения штурма Порт-Артура. Эта опасность заставляет Талиенван укрепить столь же основательно, как и Порт-Артур, т.е. нести на эти цели двойные расходы. В заключении адмирал писал: «Как база для наших морских сил Порт-Артур совершенно не отвечает требованиям, находясь в 560 милях от середины Корейского пролива, узлового пункта сообщения между Сибирью, Китаем, Кореей и Японией, не даёт возможности наблюдать за ними, а тем более командовать над этими сообщениями». Не обеспечивал Порт-Артур (от 600 до 1000 миль расстояния) и защиты отечественной оборонительной линии, идущей вдоль берега Японского моря. Опасно было и 1080-мильное расстояние от Порт-Артура до Владивостока, мало было надежд на ожидавшуюся связь с Россией по железной дороге.

Но император не нашёл нужным задуматься над полностью оправдавшимися в 1904 году предостережениями адмирала. Не взволновала эта телеграмма и смотревшим в рот императору сановникам из Морского министерства. Не шелохнулся и генерал-адмирал великий князь Алексей Александрович. Никакого совещания для обсуждения телеграммы созвано не было. Николай II, упиваясь успехом своей дипломатии, по-ребячески был доволен тем, как ему удалось перехитрить и англичан, и японцев. На полях доклада генерал-адмирала, извещавшего о приходе в Порт-Артур 4/16 декабря отряда контр-адмирала Реунова, он от полноты чувств начертал: «Слава Богу. Я нахожу желательным, чтобы два наших крейсера были посланы в Талиенван, покуда англичане его не заняли. Прошу сообщить об этом Дубасову. По занятию этих двух портов я буду спокойно относиться к дальнейшим событиям на Востоке».

Дипломатия тем временем продолжала лгать. Посланник в Японии барон Розен 13 декабря 1897 года телеграфировал из Токио контр-адмиралу Дубасову: «Японскому правительству сообщено было, что государь император признал необходимость повелеть, чтобы отряд нашей эскадры отправился для временной стоянки в Порт-Артур, на что последовало согласие китайского правительства. Заявление это принято к сведению в том же дружеском духе, в котором оно было сделано».

Сам же Дубасов упрямо оставался во Владивостоке, непрерывно бомбардируя Петербург телеграммами, доказывая ошибочность принятого решения. Наконец строптивцу недвусмысленно сообщили, что «при существующем политическом положении дел на Крайнем Востоке всякое действие наше в Корее, могущее вызвать основательное подозрение японцев, должно быть признано безусловно нежелательным…»

23 января 1898 года над «Рюриком» взвились флаги: «Следовать за мной». Обменявшись салютацией с владивостокской крепостью, главные силы Тихоокеанской эскадры взяли курс на Порт-Артур. Впереди, круша коваными форштевнями волну, шли броненосные крейсера, следом качались в разводьях пены бронепалубные. Вокруг, то забегая вперёд, то уносясь куда-то в стороны, шныряли канонерки и миноносцы.

Дубасов был мрачен, и по этой причине с «Рюрика» в этот раз «фитиляли» командиров кораблей больше обычного.

— Штормит наш адмирал! — обменивались мнением в ходовых рубках. — Не хочет командовать желтоморской эскадрой!

Крепость и порт в Артуре Дубасов нашёл в разорении чрезвычайном. Фёдор Васильевич был удручён. Предстояло соорудить огромный волнолом, чтобы прикрыть рейд, провести серьёзные земляные работы, чтобы хоть немного углубить мелководную гавань. Ведь выйти и войти в Артур можно было лишь дважды в сутки — при полной воде.

— Ни дать ни взять мышеловка! — в сердцах сплюнул контр-адмирал.

В Петербург он отписал: «Как база для наших морских сил Порт-Артур совершенно не отвечает требованиям…»

Столица промолчала. Там вопрос о занятии крепости был решён окончательно и бесповоротно. Дубасов подписал акт на китайский манер: «Адмирал Ду». Так отныне его станут называть китайцы, таким отныне станет его прозвище среди моряков-тихоокеанцев.

Тем временем 10 декабря начальнику эскадры из ГМШ было послано предписание — кораблям в Порт-Артуре остаться на зимовку, для чего следовало подготовить запасы угля, одежды, продовольствия. Всё ещё боясь, как бы иностранные державы не вытолкали русских из вероломно захваченного Порт-Артура, начальник ГМШ 14 декабря запрашивал адмирала Реунова: «Министр приказал сообщить истинные пеленги места „Нахимова“, положение и расстояние других судов от него». Пеленги были сообщены. Надоедливые англичане тем временем не переставали воздействовать на психику русских: за шедшим из Нагасаки в Порт-Артур «Корейцем» в пути из Чифу увязались крейсеры «Иммортейлит» и «Ифигения». Они входили в состав державшейся между Чифу и Чемульпо британской эскадры адмирала Буллера (броненосец «Центурион», крейсера «Эндаунтуд», «Нарциссус», «Феникс» и «Алжерин»). В одно время эти два крейсера-преследователи отдали якоря на внешнем рейде, но входить в гавань не стали. Китайцы держали сигнал: «вход в порт запрещается». И император не выдержал. На всеподданнейшей записке графа Муравьёва от 20 декабря о необходимости усилить оборонительные средства России в Тихом океане он начертал: «Вполне согласен с Вашим мнением, нам необходимо возможно сильнее подкрепить эскадру Тихого океана».

22 декабря начальнику эскадры Средиземного моря контр-адмиралу Андрееву было предписано послать в Тихий океан броненосцы «Наварин» и «Сисой Великий». Идти им следовало соединённо, не задерживаясь в портах. В Порт-Артуре тем временем лихорадочно собирали запасы для зимовки.

9 марта 1898 года пришёл на рейд Порт-Артура, где стояла наша эскадра, под начальством контр-адмирала Дубасова пароход Добровольного флота «Саратов», на котором прибыли из Владивостока: батальон 4-го Восточно-Сибирского стрелкового полка, четыре пушки и взвод Забайкальского казачьего войска.

14 марта, после переговоров с командующим всеми китайскими войсками в Порт-Артуре генералом Сун Чином, выяснилось, что китайское правительство уступает Порт-Артур России и что китайские войска будут выведены оттуда. 15 марта 1898 года была подписана конвенция между Китаем и Россией об уступке России части Ляодунского полуострова. Дубасов и китайский генерал Сун подписали бумагу о передаче порта и крепости.

Не теряя времени, Дубасов поручает снабженцу российского флота на Дальнем Востоке Гинсбургу устройство в Порт-Артуре различных складов. Вскоре начал прибывать гарнизон крепости, который также пользовался услугами складов Гинсбурга.

В этот же день контр-адмирал Дубасов получил известие, что китайские войска уходят из Порт-Артура, почему в 6 часов вечера он приказал «Саратову» войти в порт и высадить войска на берег. Три роты немедленно были двинуты в город для занятия помещений, оставленных китайскими войсками.

16 марта в 8 часов утра великий князь Кирилл Владимирович поднял русский флаг на флагштоке Золотой горы, после чего батарея и эскадра отсалютовали флагу. В этот день весь отряд был высажен на берег. Некоторые жители бежали, но большинство их вскоре вернулось.

23 марта на пароходе Добровольного флота «Хабаровск» прибыл ещё один стрелковый батальон, а 25 марта прибыл генерал-майор Волков, вступивший в командование всем сухопутным отрядом. В этот же день десантом с трёх судов, стоявших в Талиенване, был занят и этот пункт, откуда ушли китайские войска, бывшие под начальством генерала Ма Юйкуна. В углу гавани одиноко дымил трубами китайский крейсер «Хай-Юн» — гость в своём доме.

Так произошло занятие Квантуна. Так состоялся выход России к незамерзающим берегам восточных морей. Минет всего лишь пять лет — и трагические события Русско-японской войны покажут правоту адмирала Дубасова. К сожалению, слишком поздно…

ВРАГИ ИЛИ ДУРАКИ?

Вскоре в Артур перебралась и Александра Дмитриевна. Былая наивная хохотушка давно превратилась в гордую и степенную адмиральшу. Приехав, она перво-наперво распорядилась, чтобы на фронтоне дубасовского дома вылепили фамильный герб — серебряную галеру с золотыми вёслами. Затем взялась и за жён офицерских. И если командиры кораблей вечерами засиживались в кабинете у адмирала, то их супруги получали дельные советы и наставления от адмиральши. Будучи женщиной далеко не глупой и любознательной, Александра Дмитриевна старалась быть в курсе всех эскадренных дел, а иногда даже присутствовала на служебных совещаниях.

У самого Фёдора Васильевича дел меж тем хватало. Не всё шло так гладко, как хотелось бы. Не установились, к примеру, отношения с прибывшим в Артур сухопутным генералом Субботичем. Тучный и надменный Субботич, едва приехав, сразу же объявил себя начальником всех сил, находящихся в порту и крепости. Дубасов промолчал. Генерал, расценив это как свою победу, начал требовать от Дубасова ежедневных докладов о положении дел в эскадре. Это уже был вызов, и Дубасов возмутился:

— Коль крепость для эскадры приобретена, а не наоборот, то моряку здесь и главенствовать надлежит!

Но Субботич был мнения иного, а флотских принялся просто третировать, подвергая не только оскорблениям, но и арестам. Это переполнило чашу терпения решительного «адмирала Ду».

Развязка ждать себя не заставила. В один из ближайших праздников, когда после торжественного построения всех гарнизонных частей и богослужения начальственные особы направились приложиться к кресту, толстый Субботич попытался демонстративно обогнать Дубасова, чтобы оказаться у распятия первым. Но не тут-то было! В самый последний момент, когда тяжело дышавший генерал уже сложил губы дудочкой и тянулся к кресту, подоспевший Дубасов словно невзначай подтолкнул локтем соперника и тот, промахнувшись, смачно чмокнул в пустоту.

Позор получился большой. Разобиженный Субботич в тот же день отписал возмущённую бумагу военному министру, а Дубасов тут же парировал её аналогичным посланием на имя генерал-адмирала. Вскоре для разбирательства из столицы прикатила внушительная комиссия во главе с генерал-адъютантом Доменом.

Дубасов разъяснил ситуацию Домену здраво:

— Я нарочно пошёл на столь мальчишеский шаг, чтобы привлечь внимание к вопросу единоначалия. Обстановку на Востоке вы знаете: не сегодня-завтра грянет! В Артуре же нет до сих пор единого руководителя. И это при том, что у нас за спиной опыт Севастополя! Неужели нужна ещё одна головомойка, чтобы понять столь очевидное!

— Конечно, конечно, Фёдор Васильевич, — кивал головой Домен. — Но каково ваше мнение, кому надлежит руководствовать в Артуре?

— Моё мнение однозначно, — хлопнул ладонью по столу адмирал. — Во главе приморских крепостей должны стоять моряки! Россия помнит Нахимова, но напрочь забыла Остен-Сакена!

Только спустя два года Николай II счёл нужным поинтересоваться результатами работы комиссии. Прочитав бумагу, повздыхал и сказал:

— Видимо, единовластие в Артуре и в самом деле необходимо. Будем думать!

Но ни до начала Русско-японской войны, ни до начала осады Порт-Артура вопрос о единоначалии так и не был решён…

Распрощавшись с Ломеном, Дубасов предпринял ещё две отчаянные попытки, чтобы хоть как-то поправить тяжёлое положение с базированием нашего флота на Востоке. Делал он это на свой страх и риск, без всякого разрешения из Петербурга. На что надеялся? Наверное, на здравый смысл столичных деятелей, которые должны наконец понять, что Порт-Артур — это ловушка и что следует, пока не поздно, искать новые места базирования.

Прежде всего, Дубасов попытался занять архипелаг Миао-Дао, что занимал стратегически важное положение неподалёку от Порт-Артура. Не теряя времени, адмирал выслал туда крейсер «Дмитрий Донской» со строгим приказом отгонять от островов всех, невзирая на флаги. Но и здесь Дубасов не нашёл поддержки. За самоуправство ему был объявлен выговор, а крейсер велели немедленно вернуть. Именно острова Миао-Дао станут в период осады Порт-Артура летучей базой японского флота, что значительно осложнит положение русской эскадры.

«Ладно, — проглотил обиду адмирал. — Попробуем укусить наших друзей с другой стороны». Заручившись частной поддержкой наших послов в Пекине и Сеуле, адмирал принялся выторговывать у корейцев небольшую территорию порта в столь любимом им Мозампо. Официально он объявил, что кусок земли нужен ему исключительно для угольного склада.

— Возьмём участок, значит, не пустим японцев в Мозампо, — внушал он своим штабным. — А там видно будет. По крайней мере, всегда будет где приткнуться по пути из Артура во Владивосток.

О необыкновенной храбрости Дубасова ходили легенды. «Не человек — кремень» — так отзывались о своём командующем, моряки тихоокеанской эскадры. Это мнение разделяла в конце XIX – начале XX века вся Россия. Казалось, что на этот раз храбрость и решимость Дубасова сделают своё дело.

Но снова заработала бюрократическая машина. И хотя всё было уже сделано и оставалось только перечислить корейцам деньги, вмешалось Министерство иностранных дел. Граф Муравьёв чувствовал себя лично оскорблённым.

— Что там у вас происходит?! — выговаривал он новому управляющему Министерством адмиралу Авелану. — Какой-то эскадренный начальник решает за меня дела высокой политики. Задета не только честь моего министерства, но и моя лично! Я требую снятия с должности этого партизана!

Священник Николай Касаткин, обращавший японцев в православие, вспоминал позднее: «„Зачем Вам Корея?“ — вопросил я когда-то адмирала Дубасова. „По естественному праву она должна быть наша, — ответил он, — когда человек протягивает ноги, то сковывает то, что у ног; мы растём и протягиваем ноги, Корея у наших ног, мы не можем не протянуться до моря и не сделать Корею нашею“».

А в Мозампо уже ошвартовалась канонерка «Кореец», наглядно показывая серьёзность российских намерений. Всполошились японцы. А тут и новая телеграмма из столицы: «Предоставить документы для разбирательства. До выяснения всех обстоятельств все покупки прекратить».

И пошла писать губерния! Дубасов бумагу, ему три в ответ, он три, ему восемь! Наконец даже до Муравьёва дошло, что кусок землицы нам не помешает. Граф выдавил из себя: «Да».

Но было уже поздно. Японцы через подставных лиц перекупили землю, а для защиты её от русских посягательств пригнали отряд крейсеров адмирала Хидака. Мозампо был потерян для русского флота навсегда.

Тем временем Дубасов уже вовсю занимался обустройством Порт-Артура. И опять ему не сиделось спокойно! Фёдор Васильевич теперь стремился убедить петербургских стратегов оставить в Артуре китайский флот.

— Мысль проста, — удивляется адмирал несообразительности императора и министров. — Мы за просто так получаем сильного союзника, как на суше, так и на море!

Китайские корабли было велено немедленно из Артура выдворить.

— Будто рок какой-то, — разводил руками Дубасов. — Стоит что-то предложить, как тут же велят делать всё наоборот. Не пойму, то ли враги там сидят, то ли дураки!

Весной 1900 года, оставив в Артуре несколько судов, эскадра двинулась во Владивосток на ремонт. «Рюрик» с «Россией» завернули в Иокогаму. Так русских моряков в Японии ещё не встречали: японцы буквально таяли от улыбок и не разгибали спин от беспрерывных поклонов.

— Русики! Русики! — хлопали они в ладоши. — Наш дом — ваш дом! Заходи, заходи! Дорогим гостем будешь!

— И чего это они так нас вдруг полюбили? — удивлялся мичман с «Рюрика» Петя Вырубов, сидючи с затёкшими ногами на циновке и попиваючи сакэ.

— А того, Петенька, что Мозампо мы им подарили, а такой подарок многого стоит! — отвечал ему командир крейсера Николай Александрович Гаупт.

Помимо всего прочего, с эскадрой Дубасов привёз и много русских орденов, жалованных Николаем II японским вельможам. Ордена адмирал раздавал, сверяясь со списком. Вечером жаловался:

— Вроде вчера уже одному проходимцу Станислава вручал, глядь, а он сегодня уже за Владимиром бежит! Поди их разбери, все как один друг на друга похожи!

В свою очередь от имени японского императора Дубасову был пожалован орден Восходящего Солнца. Орден адмирал принял, но не носил его никогда. Затем была торжественная аудиенция у императора. И наконец, вершина гостеприимства — перенесение традиционного японского праздника «цветение вишен», в связи со скорым уходом русских кораблей, на более раннее время. Но Дубасов насчёт благожелательности японцев не обольщался. В Петербург он доносил: «Главною причиною, несомненно, возникшего нынче в Японии желания установить с Россией добрые отношения является принятая нами в Корее новая политика, которая более не угрожает… интересам Японии».

Наконец, оставив за кормой гостеприимную Иокогаму, корабли устремились к родным берегам во Владивосток. Там Дубасов снова (в который уже раз) вступил в полемику с министерством. Причиной тому стало нежелание столичных флотоводцев серьёзно заниматься судоремонтом на востоке. Наверное, здесь и сорвался командующий эскадрой. Сказалось многомесячное нервное напряжение. Дубасов отправлял резкие телеграммы, получал выговоры и отправлял новые депеши.

Уже после занятия Порт-Артура Дубасов вернулся во Владивосток для ремонта кораблей, ему пришлось телеграфировать в Петербург, что Владивостокский порт по-прежнему, не удовлетворяет потребности эскадры: «Без материалов работать невозможно, а в Порт-Артуре их нет, и во Владивостоке их недостаточно… Все оказавшееся в порту уже разобрано нашими судами, и теперь порт покупает на рынке то, что можно найти, таким образом, уже 1 1/2 года эскадра живёт случайными присылками и мелкими покупками… Большая часть исполнявшихся в этом году дефектов осталась от прошлого года, хотя суда и чинились во Владивостоке до наступления морозов; если бы суда не произвели ремонт в Японии, большая часть их не могла бы теперь двигаться».

— Надо было срочно развивать ремонтную базу на Дальнем Востоке, строить доки, мастерские, заводы. Но денег на это особенно никто не выделяет. Единственный сухой док не в силах обеспечить всё увеличивающуюся эскадру! — злился Дубасов и слал в столицу всё новые телеграммы.

— И что это Дубасов так беспокоится? — раздражённо хмыкали столичные начальники, читая его послания. — Зачем вкладывать огромные деньги в Приморье, когда мы всегда можем перегонять корабли на Балтику и тут всё прекрасно ремонтировать!

В неоднократных донесениях Дубасов пытался обратить должное внимание Петербурга и на приготовления Японии к войне. «Страна деятельно и настойчиво готовится к ней и в виду этого мы, по моему убеждению, не можем связывать себе руки в действиях, которые прямо необходимы, чтобы не быть застигнутыми в беспомощном состоянии. Об этом я не могу и не должен умалчивать перед моим начальством прямо по долгу присяги». Правильность данной им оценки дальневосточного вопроса полностью подтвердилась последующими событиями, вызвавшими неудачную для России войну с Японией.

В конце концов терпение у начальства лопнуло.

— Дубасов устал, и его пора менять! — резюмировал адмирал Авелан после очередного дубасовского послания. — Он прямо-таки хочет поссорить нас с японцами!

— Этого крикуна и паникёра давно пора приструнить! — согласился генерал-адмирал Алексей Александрович, больше известный в морских кругах под прозвищем Семь пудов августейшего мяса.

Император, как это обычно за ним водилось, повздыхал:

— Конечно, Фёдор Васильевич — герой турецкой войны. Но уж больно неуживчив стал. Подавай ему войну, и всё тут! А где мы ему войн понаберём?

Посмеялись. Николай рапорт генерал-адмирала об отзыве Дубасова в Петербург подписал.

В двадцатых числах июля 1899 года, когда командующий готовил эскадру к новому походу в Порт-Артур, во Владивосток прибыл вице-адмирал Гильтебрандт. Немного смущённый ситуацией, он передал Дубасову засургученный пакет.

— Всё ясно и без бумаг высочайших! — буркнул Дубасов, печати срывая. — Ну вот, значит, и отплавался я! Принимайте дела! И поздравляю вас с назначением!

В последний день июля Дубасов спустил свой флаг на своём любимом «Рюрике», на катере обошёл эскадру, прощаясь с командами и кораблями. Через несколько часов паровоз уже уносил его от берегов Тихого океана, уносил навсегда. Горькую пилюлю отстранения от службы Дубасову подсластили вице-адмиральским чином и должностью начальника технического морского комитета.

Справедливости ради следует сказать, что Гильтебрандт, едва приняв командование эскадрой и войдя в курс дела, также стал требовать приобретения порта на юге Кореи и также не нашёл никакой поддержки. Проблема незамерзающей русской военно-морской базы на Тихом океане, пусть крайне неудачно, была решена.

Начало войны с Японией и бандитское нападение на Порт-Артур, закончившееся торпедированием нескольких наших кораблей, Дубасов воспринял как неизбежное зло. Тотчас поехал в министерство узнать: может, ему какую-нибудь должность на действующем флоте предложат?

— Я готов на любое место! — заявил он Авелану. — Могу эскадру, отряд кораблей принять, далее портом командовать. Опыта хватит!

— Успокойтесь, Фёдор Васильевич! Тут и так голова кругом идёт! — не очень вежливо оборвал его управляющий министерством. — Надо будет — позовём!

— А кто назначается командующим Тихоокеанской эскадрой? — поинтересовался Дубасов.

— Государь распорядился определить туда Макарова.

— Что ж, Степан Осипович кандидатура достойная, — заметил Дубасов.

Дубасов и Макаров были старыми друзьями и соперниками одновременно. Оба — герои турецкой войны, оба всё время шли и в чинах, и в должностях, как говорят, «ноздря в ноздрю». Конечно, Дубасову было где-то обидно, что не его, а Макарова определил государь к столь важной должности, но зла на Степана Осиповича Дубасов не держал, и на вокзал проводить его пришёл, и на прощанье обнял.

И Макарову, и Дубасову история отвела своё место. Оба остались в народной памяти, но, увы, по-разному. Вице-адмирал Макаров погиб на броненосце «Петропавловск», подорвавшемся на мине. Судьба Дубасова сложилась иначе.

НА ДИПЛОМАТИЧЕСКОМ ПОПРИЩЕ

С возвращением в Петербург для Дубасова наступил относительно спокойный отрезок его жизни. Должность председателя Морского комитета при всей её важности и хлопотливости всё же была куда более спокойна, чем должность командира отдельной эскадры. Теперь Дубасов мог наконец-то быть в кругу семьи, что для моряка всегда является синонимом настоящего счастья.

В это время в адмиральских кругах европейских государств кипели самые нешуточные страсти. Тон задавали французы. Французская «молодая школа» во главе с адмиралом Оба, отводившая миноносцам главенствующую роль в будущих морских войнах, приковала к себе внимание адмиралов многих стран. Но наиболее ревностные почитатели идей Оба нашлись в России. Принцип противопоставления маленьких и недорогих корабликов неприятельским броненосным эскадрам казался тогдашнему руководству Морского ведомства очень привлекательным. Тем более что Балтика с её многочисленными шхерами, островами и проливами действительно выглядела идеальным театром для применения миноносцев. Последовательными сторонниками «молодой школы» стали адмиралы Дубасов и Макаров, капитаны 1-го ранга Щенснович и Доможиров. В своей книге «Рассуждения по вопросам морской тактики» Макаров недвусмысленно намекал, что главным препятствием на пути превращения мин Уайтхеда в главнейшее наступательное оружие является пресловутая российская «экономия», запрещавшая стрелять торпедами с больших дистанций. Вместе с тем самодвижущаяся мина в 1890-е годы была всего лишь в три раза дороже, чем выстрел из 12-дюймового орудия. Поэтому, по словам Макарова, миноносцам надо, «не дожидаясь сближения на пистолетный выстрел, стрелять минами на всякие доступные им дистанции». Тогда эскадра вражеских броненосцев не сможет противостоять массированной атаке кораблей-москитов и будет разгромлена. Старый миноносник Дубасов полностью поддерживал своего коллегу. Адмиралы были искренне убеждены, что «величина судна не есть сила», и даже предлагали вообще отказаться от строительства больших броненосных кораблей.

Однако теоретические споры были вскоре оставлены до лучших времён. На Востоке сгущались тучи возможной войны, а в самой стране поднимали голову террористы всех мастей. В 1902 году в жизни адмирала и его семьи произошло событие, ставшее зловещим прологом его собственной дальнейшей судьбы. 2 апреля произошло покушение на старшего брата жены Дубасова — министра иностранных дел Сипягина, с которым адмирал был в очень близких отношениях. Террорист-эсер Степан Балмашёв, одетый в мундир адъютанта Генерального штаба, пришёл в Мариинский дворец и, встретив министра на лестнице, вручил ему пакет с вынесенным ему смертным приговором, затем плюнул в лицо и только после этого выстрелил два раза из револьвера в упор. Спустя несколько часов Сипягин скончался.

Циничное убийство родственника и друга произвело на Дубасова тягостное впечатление. Когда же перед самыми похоронами убитого министра стало известно, что террористы собираются взорвать и саму похоронную процессию, чтобы уничтожить собиравшихся участвовать в ней обер-прокурора Святейшего синода Победоносцева и генерал-губернатора Петербурга Клейгельса, Дубасов всё же принял в ней участие и демонстративно шёл рядом с обер-прокурором. Отметим, что от участия в похоронах брата не отказалась и супруга адмирала, хотя он её и отговаривал, ссылаясь на опасность мероприятия.

— Мы не должны дать себя запугать бандитам! — говорил Дубасов в те нелёгкие для него и его семьи дни. — Их террор только на это и рассчитан. Если эти разбойники только почувствуют наш испуг и неуверенность, то они разорвут Россию в клочья!

Как председатель Морского технического комитета Дубасов в то время много занимался кораблями, готовящимися к походу на Восток для усиления Порт-Артурской эскадры. Особенно много хлопот было с броненосцами типа «Бородино». Ещё при строительстве перегрузка этих кораблей превышала восемьсот тонн. Теперь же, заваленные доверху углём и другими припасами, броненосцы имели перегрузку в 1700 тонн каждый.

— Идти в поход, а тем более в бой с таким превышением водоизмещения — самоубийство! — делился мнением с сотрудниками только что вернувшийся из Ревеля Дубасов. — Главный броневой пояс полностью ушёл в воду, а метацентр снизился почти до восьмидесяти сантиметров!

Помощник председателя инженер Кутейников тут же делал на бумаге предварительные расчёты. Закончив, поднял голову:

— Верно, Фёдор Васильевич, столь чудовищная перегрузка гибельна. Броненосцы, лишённые брони, будут простреливаться насквозь и переворачиваться при самых незначительных кренах. Что только думает об этом Рожественский?

— Вины Зиновия в том нет, — мрачно отвечал вице-адмирал. — Он взял то, что ему дали. Истинная причина кроется в поспешности строительства и незавершённости испытаний. Но об этом сегодня из высшего руководства и думать никто не будет, поэтому будем что-то решать сами, сколь хватит сил и времени.

Со свойственной ему энергией Дубасов принялся за дело. А буквально через несколько дней его вызвал к себе на ковёр управляющий морским министерством вице-адмирал Бирилёв.

— Ваши бумажки, порочащие наши новейшие броненосцы, вредны. Неужели вы, Фёдор Васильевич, не понимаете всего вреда, вами наносимого?

— Мне думается обратное, Алексей Алексеевич! Главное — создать условия для достижения победы, остальное неважно.

— Всё это красивые слова, — хмурил кустистые брови Бирилёв. — Ведь вы сами прекрасно понимаете, что существенно изменить мы уже ничего не успеем, а я не смогу докладывать государю, что выход эскадры необходимо задержать, потому что понизился какой-то ему не ведомый метацентр! Кроме того, расходуя в пути уголь, броненосцы со временем несколько подвсплывут. Ну а кроме всего этого, учитывая расклад политических сил, мне видится, что к моменту прихода Рожественского на Восток мы там уже решим все вопросы!

Через несколько недель, покинув ревельский рейд, Вторая Тихоокеанская эскадра перешла в Либаву, а затем взяла курс на далёкий Порт-Артур. С огромным трудом Дубасову всё же удалось уговорить Бирилёва дать циркулярное предупреждение Рожественскому о недопустимости приёмки на броненосцы типа «Бородино» новых грузов выше ватерлинии.

— Разумеется, это что слону дробина, — вздыхал вице-адмирал. — Но уж лучше, чем совсем ничего. Будем молиться, чтобы там всё обошлось!

Уже вовсю гремели бои под Порт-Артуром, из Либавы вышла и держала путь к берегам дальневосточных морей Вторая Тихоокеанская эскадра вице-адмирала Рожественского, когда внезапно Дубасов был вызван лично к императору в Царское Село. О причинах столь внезапного вызова Фёдор Васильевич мог только гадать.

Николай выглядел каким-то помятым. Встав из-за стола, он вышел навстречу адмиралу, протянул руку.

— Вчера ночью в Северном море произошла досадная неприятность, — сказал он, усаживаясь в кресло. — Корабли Рожественского подверглись внезапному нападению каких-то таинственных миноносцев. Ответным огнём Рожественский, похоже, утопил несколько рыбачьих лайб. Поднимается большой международный скандал. Вас я назначаю экспертом от нашей стороны. Надеюсь, Фёдор Васильевич, вы сделаете всё возможное, чтобы загладить это недоразумение, могущее помешать переброске эскадры Рожественского на Восток!

— Сделаю всё возможное, ваше величество! — отвечал адмирал.

Вторая Тихоокеанская эскадра, отправленная под командой вице-адмирала Рожественского, из Балтийского моря на Дальний Восток против Японии, в ночь на 22 октября 1904 года встретила на Доггерской мели близ города Гулля (в Немецком море) английскую рыбачью флотилию и подвергла её бомбардировке. Одно английское судно было потоплено, несколько, человек убито. 5 снарядов с броненосца «Князь Суворов» попали в русский же крейсер «Аврору», убили на нём священника и ранили одного офицера. Причина бомбардировки, по объяснению вице-адмирала Рожественского и русских моряков, состояла в том, что среди английских рыбачьих судов они явственно видели два японских миноносца, по которым они и стреляли и один из которых потопили. Английские моряки, напротив, утверждали, что среди них не было и не могло быть миноносцев. Инцидент вызвал сильнейшее волнение в Англии.

Тайна событий у Доггербанки до конца не раскрыта и до сегодняшнего дня. В версиях недостатка нет, как нет и единого мнения, что же тогда случилось с русскими кораблями.

В общих чертах события развивались так. Личный состав эскадры был постоянно ориентирован потоком информации на происки японцев. В ночь на 9 октября 1904 года в условиях плохой видимости и дождя в районе Доггербанки в Северном море, где всегда полно рыбачьих судов, промышляющих треску, подверглась минной атаке плавмастерская «Камчатка». Затем атакующих миноносцев заметили ещё с нескольких российских кораблей и открыли огонь. При стрельбе потопили несколько рыбачьих судов, среди которых прятались таинственные миноносцы, и поразили свою «Аврору». Англичане подняли вокруг случившегося страшный шум, грозя международным скандалом.

Эта господствующая до сих пор версия «гулльского инцидента» нашла широкое распространение и толкование в трудах большинства известных западноевропейских, американских и отечественных историков. Однако ряд специалистов придерживается другой версии, считая, что инцидент в Северном море мог быть специально спровоцирован Англией, которая у Доггербанки под прикрытием рыбачьей флотилии попыталась произвести несколькими своими миноносцами, проданными Японии, провокационный налёт на проходившую русскую эскадру. Цель этой провокации могла быть одна: задержать русскую эскадру в испанском порту Виго, а затем вернуть её обратно в Кронштадт.

Лондон немедленно объявил о мобилизации своего флота, а эскадра метрополии в спешном порядке перешла в Гибралтар, чтобы оттуда в случае чего сподручней было атаковать корабли Рожественского. Неистовствовали газеты, называя идущие на Восток корабли не иначе как «эскадрой бешеной собаки». В своих требованиях, подкреплённых угрозой войны, Англия в ультимативной форме предписывала России удалить как виновников инцидента весь высший офицерский состав эскадры вместе с командующим вице-адмиралом Рожественским. Одновременно по британскому Адмиралтейству был отдан приказ послать все броненосные крейсеры и эскадренные миноносцы английской Средиземноморской эскадры навстречу русскому флоту и в случае необходимости вооружённой силой преградить ему путь. В телеграмме английского Адмиралтейства от 27 октября 1904 года было отдано чёткое распоряжение командующему английской эскадрой: «…Чтобы вы задержали Балтийскую эскадру убеждением, если это окажется возможным, силой, если это станет неизбежным». В ответ на этот приказ командующий эскадрой лорд Бересфорд запросил Адмиралтейство: «Потопить их или привести в Портсмут?»

Война могла разразиться каждую минуту. Подобная реакция Англии и позволила ряду историков считать, что инцидент в Северном море мог быть спровоцирован «владычицей морей» с целью оказать услугу Японии. Тем более что ещё в январе 1904 года японский посол в Лондоне барон Таями просил у лорда Ленсдоуна не допускать прохода русских кораблей на соединение с Тихоокеанским флотом. Ленсдоун дал требуемое обещание, подтверждённое затем и английским правительством. Провокационный инцидент у Доггербанки мог быть хорошим предлогом для последующего выдвижения России перечня требований, полностью удовлетворяющих просьбу Японии. Отойти впоследствии от своих ультимативных требований Англию, по-видимому, заставило пугающее её быстро растущее русско-германское сближение, и она, вдруг переменив тон, согласилась на передачу дела в специальный международный трибунал, что и было оформлено англо-русской декларацией от 25 ноября 1904 года.

Россия предложила уладить инцидент цивилизованно и собрать международную следственную комиссию, взяв за основу её деятельности принципы Гаагской конференции. Англия приняла предложение.

В силу соглашения между обоими правительствами комиссия должна была произвести расследование и представить доклад об обстоятельствах происшествия, в особенности по вопросу о степени ответственности и порицании, которому должны подвергнуться подданные обеих сторон, подписавших соглашение, или какой-нибудь другой страны, на тот случай, если ответственность будет установлена следствием. Членами следственной комиссии были представитель России адмирал Дубасов и Англии — адмирал Бьюмонт. Россия пригласила в комиссию Францию, которая назначила адмирала Фурнье, Англия — США, представителем которых был адмирал Дэвис. Председателем был избран Фурнье. 22 декабря 1904 года комиссия собралась в Париже и выбрала 5-м членом австрийского адмирала Шпауна. Заседания комиссии продолжались с 9 января по 25 февраля 1905 года.

Адмиралу пришлось нелегко, но Дубасов был калач тёртый, да и дипломатическую школу на Дальнем Востоке тоже прошёл неплохую.

— То, что совершили русские моряки, иначе как пиратством не назовёшь! — начали обсуждение адмиралы европейских держав.

— Почему же? — невозмутимо парировал Дубасов, — История знает примеры недоразумений и почище.

— Например? — откинулся в кресле адмирал Бьюмонт.

— Пожалуйста. — Дубасов разгладил свою окладистую бороду. — В одна тысяча девятисотом году во время Боксёрского восстания в Китае английские моряки убили нескольких русских матросов, хотя мы были союзниками.

Англичанин потускнел:

— Это произошло по ошибке, и мы тут же принесли свои извинения.

— За инцидент у Доггербанки мы тоже принесли свои извинения, а семьям погибших моряков наше правительство выплатило шестьдесят пять тысяч фунтов стерлингов. И это при том, что британское правительство семьям наших матросов не выделило ни копейки.

В конце концов всё упёрлось в неизвестный миноносец, который оставался на месте инцидента в течение всей ночи, но так и не оказал помощи погибающим английским рыбакам.

— Где же ваше человеколюбие? — снова стали напирать на Дубасова адмиралы-эксперты. При этом почему-то больше других горячился австриец, желая, наверное, показать, что и он тоже в морских делах кое-что понимает.

— По моим данным, «неизвестный миноносец» как раз и был одним из тех, кто атаковал ночью наши корабли! — парировал российский адмирал.

— У нас сведения иные! — покачал головой англичанин, закуривая сигарету.

— Кто-то из нас ошибается! — ухмыльнулся Дубасов.— Но дело в том, что в ночь нападения все русские миноносцы уже находились во французском порту Брест, так как шли впереди эскадры. Об этом хорошо известно французским властям.

Представитель Франции тут же полистал бумаги и утвердительно закивал головой:

— Да, мы подтверждаем этот факт!

— Но рыбаки могли принять за миноносец вашу плавмастерскую? — пытался спасти положение англичанин.

— Я думаю, что даже австрийские рыбаки никогда бы не спутали огромную плавмастерскую с 250-тонным миноносцем Что же тогда говорить об английских моряках? — ответил Дубасов.

Следственная комиссия зашла в тупик: адмиралы не знали, что делать дальше. Было совершенно очевидно, что российская сторона в происшедшем не виновата, а за инцидентом кроются какие-то тёмные политические игры, в которые экспертов не посвящали. Англичанин пытался, правда, ещё сохранить лицо и поднял вопрос о том, что для доказательства невиновности Рожественского необходимо найти хотя бы один из неизвестных миноносцев или хотя бы выловить торпеду. Но на этот раз против упрямого британца выступили французский и австрийский адмиралы.

— Найти миноноску в Европе то же самое, что иголку в стоге сена! — одёрнул своего коллегу француз.

— А мина Уайтхеда имеет клапан самозатопления, который срабатывает по прохождении определённой дистанции! — заявил австриец и ядовито добавил: — Странно, что британские моряки об этом не знают!

В итоговом докладе комиссии международные комиссары признали «приятным долгом единодушно заявить, что адмирал Рожественский лично сделал всё, что было возможно, с начала до конца, чтобы воспрепятствовать стрельбе в рыболовов, узнанных как таковых». В заключительном же абзаце документа было сказано, что все проведённые экспертной комиссией разбирательства «не бросают никакой тени на военные способности или на чувства».

Выяснив фактическую обстановку Гулльского инцидента, комиссия сочла свою обязанность исполненной. Остальное, т.е. соглашение Великобритании с Россией относительно размера вознаграждения жертвам катастрофы, было совершено дипломатическим путём.

Работа международной следственной комиссии и поведение на ней представителей Англии и России произвела на непосвящённых весьма странное впечатление. «Вина» России была вроде бы установлена, а это прежде всего и было нужно следственной комиссии, в которой первую скрипку играла Англия. Однако при этом все члены трибунала — четыре адмирала, — категорически отрицая факт присутствия миноносцев близ Доггербанки, также категорически единодушно не подтвердили виновность адмирала Рожественского и офицеров эскадры. С каждым днём заседания трибунала англичане становились всё более сговорчивыми, и дело практически «закончилось ничем», если не считать денежного штрафа в 65000 фунтов стерлингов, который и был выплачен Россией за убытки, причинённые инцидентом. Поиск истины принесли в жертву соображениям политики.

По мнению В. Теплова, автора вышедшей в 1905 году в свет книги «Происшествие в Северном море», русская делегация располагала неопровержимыми доказательствами о закупке японцами английских миноносцев, сведениями об их командах и планах нападения на эскадру, но не могла предъявить на суде ни одного убедительного довода о присутствии у Доггербанки японских кораблей.

Представитель России адмирал Фёдор Дубасов с досадой доносил в Петербург «…В присутствии миноносцев я сам, в конце концов, потерял всякую веру, и отстаивать эту версию при таких условиях было бы, разумеется, невозможным». К числу «таких условий» следует отнести и полную невозможность каким-либо образом использовать агентурные данные Гартинга в качестве доказательств и аргументов русской стороны при судебном разбирательстве инцидента. Русская делегация предполагала вызвать в качестве свидетелей команду шхуны «Эллен», завербованную Гартингом и, по его донесению, якобы видевшую в море японские миноносцы. Однако в ответ на телеграмму Дубасова о вызове в суд указанных свидетелей директор Департамента полиции А.А. Лопухин прислал 26 октября 1904 года начальнику Главного морского штаба письмо следующего содержания: «Ввиду сохранения тайны организованной в датских водах охраны, мною было предложено Гартингу исключить из неё шхуну „Эллен“ вовсе, обеспечив всеми средствами об умолчании при допросе о существовании охранной организации. Ныне Гартинг телеграфирует, что в случае необходимости подвергнуть допросу экипаж названной шхуны не представляется возможным обеспечить умолчание о существовании организации русского правительства».

На этом в Гулльском инциденте была, собственно говоря, и поставлена точка. Почти безнадёжное дело было блестяще выиграно. Сам Дубасов был доволен исходом дела несказанно:

— Какую-никакую, но помощь нашему флоту я всё же оказал!

— Дубасов предотвратил возможное военное столкновение с Англией и спас честь России! — так охарактеризовал результаты адмиральского труда император.

По завершении работы экспертной комиссии все государства сделали вид, что ничего существенного не произошло, и постарались поскорее забыть о случившемся. У каждой стороны на то были свои веские причины.

Наградой за дипломатическое мужество Дубасову стало производство в генерал-адъютанты — высшая милость императора. Но, как оказалось в самое короткое время, большие милости требуют столь же большой преданности престолу.

А затем был ужас и позор Цусимы. Российский флот был практически уничтожен. Его надо было срочно возрождать.

При этом, при обсуждении вопроса о заключении мира с Японией, адмирал выступил за продолжение войны, считая, что по своим ресурсам Япония не в состоянии выдержать продолжительной войны с Россией.

— Да, флот мы потеряли, но армия не только не утратила боеспособность, а наоборот, сильна как никогда! Надо только действовать решительно и смело. Японцы уже на издохе. Одна-две победы — и они не выдержат!

— А как же противодействовать японскому флоту? — ехидно спрашивали его.

— Так же, как мы противодействовали турецкому на Чёрном море! — отвечал им Дубасов. — Миноносок и мин у нас в достатке, а отважных лейтенантов и мичманов тоже не занимать! Если потребуется, я сам готов возглавить минные флотилии на Дальнем Востоке. Опыт у меня имеется, могу ещё стариной тряхнуть!

От адмирала лишь отмахнулись:

— Куда нам японца нынче одолеть, надо искать мира!

— Не мира, а мирной передышки! — оставил за собой последнее слово Дубасов. — Мы должны извлечь уроки из происшедшего и полностью реформировать армию и флот. И делать это следует незамедлительно!

Из воспоминаний Витте:

«Адмирал Дубасов мне рассказывал, что как-то Государь его вызвал и предлагал ему занять пост управляющего морским министерством. Адмирал Дубасов от этого назначения уклонился, ссылаясь, между прочим, на своё здоровье, но главное основание его отказа, как мне объяснил Дубасов, заключалось в том, что при существовавших условиях он считал невозможным исправить наше морское ведомство. Невозможность эта, по его мнению, заключалась в следующем: 1) в крайней дезорганизации морского ведомства, в особенности после всех наших поражений во время Японской войны, после Цусимы, а затем 2) вследствие естественного недоверия ко всему, что касалось морского ведомства, со стороны Государственной думы и Государственного совета и, наконец, 3) вследствие невозможности, по мнению Дубасова, мнению, которое разделяю и я, вести дело при том влиянии, которое имел Великий Князь Николай Николаевич как председатель Комитета Государственной Обороны.

Дубасов — человек очень твёрдого и решительного характера. Он не орёл, — для того чтобы что-нибудь усвоить, ему требуется довольно много времени, но раз он усвоил, сообразил, — тогда он крайне твёрд в своих решениях. Вообще, Дубасов человек в высшей степени порядочный и представляет собою тип военного. При таких его свойствах, свойствах самостоятельности и уважения к самому себе, Дубасов, конечно, не мог ладить с председателем Комитета Государственной Обороны Великим Князем Николаем Николаевичем, про которого, если бы он не был Великий Князь, говорили бы, что он „с зайчиком“ в голове.

Когда Дубасов отказался от поста морского министра, то Государь Император сказал:

— Как вы думаете? Я полагаю назначить на пост морского министра — раз вы от этого поста отказываетесь — адмирала Алексеева.

Когда Дубасов не мог не выказать своего ужаса и сказал Государю, что, по его мнению, после всего того, что произошло на Дальнем Востоке, и той постыдной роли, которую во всём этом деле играл Алексеев, назначить его морским министром — это прямо сделать вызов обществу, Его Величеству благоугодно было заметить, что многие нарекания на Алексеева совершенно неосновательны, неправильны, так как не знают о том, какие Алексеев имел инструкции от него.

Дубасов ответил на это Его Величеству, что если даже оставить в стороне эту часть, то во всяком случае он настолько знает Алексеева как адмирала, что вне зависимости от его деятельности на Дальнем Востоке, он должен сказать, что Алексеев как морской министр, который должен иметь задачу — восстановить русский флот, — немыслим.

В самом деле, Алексеев первым, в свою бытность начальником в Порт-Артуре, стал формировать, прежде всего из флотских офицеров, свой личный „клан“ — на основе личной к себе привязанности — если судить на основе имеющихся данных о продвижении личного состава флота по службе, опередив безобразовцев: поэтому-то те решили присоединить его к себе, а не просто убрать за ненадобностью.

Может быть, этот разговор Государя с Дубасовым повлиял на Его Величество, и, не имея никого, он назначил морским министром Воеводского».

ПОСЛЕДНЯЯ НАГРАДА

Россию уже колотило в лихорадке первой революции. Каждый день приносил всё более страшные вести. В осенние дни Дубасова вызвали во дворец Николай был хмур и краток:

— Вы мой генерал-адъютант, Фёдор Васильевич, и я вправе рассчитывать на вашу помощь в столь смутное для империи время!

— Всегда готов послужить Отечеству, — отвечал адмирал.

— Тогда выезжайте в Малороссию, там надо навести порядок!

Так осенью 1905 года Дубасов был направлен на подавление аграрных беспорядков в Черниговской, Курской и Полтавской губерниях. Вскоре вице-адмирал уже был на месте. Императору Дубасов сообщал, что аграрные беспорядки в Суражском, Черниговском и Городнянском уездах Черниговской губернии начались с антисемитских выступлений, ибо, как писал Дубасов, «антисемитское движение имеет в русском народе глубокие корни. В большинстве имений Суражского уезда находились евреи, служившие арендаторами, управляющими, приказчиками, мельниками и т.д., а отношение их к крестьянам было суровое».

Дубасов действовал решительно. Для подавления погромов он применил войска, и в результате принятых им мер было убито — в том числе и крестьянским самосудом — до 50 погромщиков.

Не ограничиваясь этим, Дубасов настоятельно просил министра внутренних дел усилить состав окружных судов, выступал на крестьянских сходах и перед еврейскими общинами, прося их помогать администрации, а в случае продолжения беспорядков «вернуться с войсками и стереть с лица земли мятежные селения».

— Достигнутое успокоение есть только затишье! — докладывал вице-адмирал в столицу. — С наступлением весны беспорядки могут возобновиться.

Действуя и силой, и уговорами, он усмирил Черниговскую губернию. Затем перешёл в Курскую. Там он распространил объявление, в котором говорилось: «Если сельские общества или хотя немногие из их членов позволят себе произвести беспорядки, то все жилища такого общества и всё его имущество будут по приказу моему уничтожены».

Из воспоминаний графа Витте:

«Дубасов действовал в Черниговской и Курской губерниях с кучкой войск весьма энергично и не вызвал нареканий ни с чьей стороны. Хотя крестьянские волнения на него, видимо, произвели сильное впечатление, так как в бытность его на несколько дней во время этой командировки в Петербурге, он мне убеждённо советовал провести закон до созыва Государственной Думы, по которому те земли, которые крестьяне насильно захватили, остались бы за ними, и на моё возражение против такой меры он мне говорил: „Этим крестьян успокоите и помещикам будет лучше, так как в противном случае они, крестьяне, отберут всю землю от частных владельцев“. Я привожу этот факт как иллюстрацию того настроения, которое тогда торжествовало в самых консервативных сферах. Никто Дубасова не заподозрит ни в физической, ни в моральной трусости. Если он предлагал такую крайнюю и несвоевременную меру, то потому, что был убеждён в её целесообразности и неизбежности… Дубасов, конечно, себя отлично держал в Черниговской и Курской губерниях, где крестьянские беспорядки достигли едва ли не наибольших пределов. Он всюду появлялся сам с горстью войск, справлялся с бунтующим крестьянством, отрезвлял их и достиг почти полного успокоения».

Затем Дубасов неожиданно для него был снова отозван в Петербург. Причина вызова была в том, что премьер-министр Витте рекомендовал вице-адмирала на должность московского губернатора В Москве вот-вот должен был начаться бунт, и нужно было спасать положение.

Едва прибыв, он был тут же принят императором. Николай был бледен и лаконичен:

— Вам надлежит немедля принять должность генерал-губернатора Москвы!

— ?!!

— Я надеюсь только на вас!

К этому времени в Москве обстановка накалилась до предела. Премьер-министр Витте докладывал царю: «В Москве полная анархия власти. Крайне важно скорейшее прибытие нового генерал-губернатора…»

На докладе Витте Николай II начертал: «Сегодня я назначил генерала Пантелеева генерал-адъютантом с поручением отправиться в командировку вместо Дубасова. Последнему следовало бы немедля приехать в Москву…»

Предшественник Дубасова генерал-адъютант Дурново был снят за неспособностью навести порядок в первопрестольной. Николай II был так зол на него, что запретил даже вешать портрет Дурново в знаменитой галерее московских губернаторов.

На душе Дубасова было безрадостно. К трагедии Порт-Артура и Цусимы добавилась и личная. От рук террористов погиб старший брат жены, министр внутренних дел России Сипягин, давний друг адмирала. И вот теперь это назначение в такую лихую пору! Запираясь один в кабинете, адмирал мог часами сидеть неподвижно. Что думалось ему тогда? Вспоминались ли лихие дунайские атаки, проигранная борьба за Мозампо или явственно виделись тонущие цусимские броненосцы? Кто знает!

Адъютантом к Дубасову попросился лейтенант Коновницын, потомок славного генерала восемьсот двенадцатого года. Сам Коновницын прошёл Порт-Артур и, отлежав после тяжёлого ранения в госпитале, решил идти к адмиралу.

— Ну что ж, — резюмировал Дубасов. — По крайней мере, один надёжный человек у меня уже есть.

Дубасов отправился в Москву. Он застал город в состоянии, близком к взрыву: 5 декабря в училище Фидлера прошла Общемосковская конференция большевиков, принявшая решение о немедленном начале всеобщей политической стачки и её скорейшем переходе в вооружённое восстание. В работе конференции участвовали также большевики из разных городов Московской губернии, из частей Московского гарнизона, а также из Твери и Тулы. Правой рукой большевиков был созданный накануне Московский Совет рабочих депутатов, родившийся за месяц до описываемых событий.

В 1905 году Московский Совет рабочих депутатов собирался пять раз, после чего он был разогнан войсками и полицией. Руководство Совета находилось в руках большевиков, а партийная принадлежность его депутатов была крайне узкой — кроме большевиков, там работали лишь меньшевики и эсеры. Никаких партий Центра в Совете представлено не было.

Чем только не приходилось заниматься генерал-губернатору: бракоразводными делами и уборкой улиц, театральной цензурой и трактирными драками. Однако с каждым днём всё больше становилось дел иных, ранее неслыханных: «По поводу пения „Марсельезы“ вместо тропаря „Христос воскресе“ во время крестного хода в деревне Ходлевой Подольского уезда…» Подняли голову и националисты разных мастей.

Членам Городской думы Дубасов объявил:

— Война продолжается. Нанеся нам поражение на фронте внешнем, неприятель стремится теперь взорвать нас изнутри. Но этому не бывать!

Да, революционеров адмирал откровенно ненавидел, как может ненавидеть боевой офицер своего врага, готового в любой момент ударить в спину.

2 декабря в первом номере газеты «Вперёд» Совет опубликовал воззвание ко всем трудящимся бороться против самодержавия. Логическим продолжением этого призыва стало его решение от 6 декабря, когда пленум Совета поддержал инициативу Общемосковской конференции большевиков объявить с 12 часов дня 7 декабря всеобщую политическую стачку и перевести её в вооружённое восстание.

7 декабря началась массовая политическая забастовка, в которой участвовало более 100 тысяч человек. 8 декабря полиция разогнала многотысячный митинг забастовщиков, проходивший в саду «Аквариум». И в этот же день войска обстреляли здание училища Фидлера, где собрались дружинники — большей частью эсеры.

Эти события послужили прелюдией к вооружённому восстанию, которое уже готовилось большевиками, сделавшими Московский Совет легальным органом руководства восстанием.

В бой во многих районах Москвы вступили две тысячи дружинников, поддержанных в ходе борьбы ещё шестью тысячами вооружённых повстанцев. Восставшие захватили все вокзалы Москвы, кроме Николаевского. Особенно упорные бои шли на Пресне, в Замоскворечье, в Рогожско-Симоновском районе и вдоль Казанской железной дороги.

В помощь полиции и жандармерии из 13-тысячного Московского гарнизона на подавление восстания было брошено две тысячи солдат и офицеров, ибо остальные не были достаточно благонадёжны. Необходимо было подкрепление, и Дубасов запросил у царя помощи и объявил Москву и губернию на положении чрезвычайной охраны. Но войск не хватало, и он начал щедро субсидировать черносотенцев.

Из воспоминаний графа Витте: «Просьба Дубасова была исполнена. Через самое короткое время по приезде Дубасова в Москву, он меня вызвал по телефону и сказал, что хотя он и доверяет вполне здешним войскам и военному командованию (потом при свидании со мной, он сказал, что, приехавши в Москву, он убедился, что на войска и командование положиться нельзя, но, чтобы не компрометировать военную власть, он сказал иное), но что войска там мало, что он настоятельно требует усиления воинской силы из Петербурга и просил моего настоятельного содействия. Я обратился по телефону к военному министру, который мне ответил, что выслал полк из Царства Польского и что он через три дня будет в Москве… Но ещё до прибытия этой части в Москву Дубасов опять меня вызвал по телефону и просил настоятельно содействия, чтобы были немедленно высланы войска из Петербурга… Между тем главнокомандующий великий князь Николай Николаевич не желал посылать войск из Петербурга, тоже боясь восстания».

Из хроники московских газет тех дней: «7 декабря. Сегодня в Москве осуществилась всеобщая политическая забастовка, объявленная накануне Советом рабочих депутатов… По всему городу разъезжают патрули. Толпы забастовщиков, собравшихся на Тверской площади, на Страстной площади, на стоянке и у Каменного моста и пытавшихся при пении революционных песен закрывать магазины, были беспощадно рассеиваемы и разгоняемы драгунами и казаками, которые действовали нагайками».

«8 декабря. В течение дня на улицах обычное, даже более усиленное движение, потому что все свободны от всяких занятий. Но как только стемнеет, почти никого не видно. Тверская, лишённая электрического освещения, погружается в глубокий мрак. Газовый завод ещё поддерживает свою деятельность, но ждут, что он завтра забастует, так как рабочие совершенно не желают проникнуться сознанием, что с остановкой газового завода хотя бы на несколько дней он сделается непродуктивным до весны и рабочие лишатся на несколько месяцев всякой работы… Все главные торговые артерии — Тверская, Кузнецкий Мост, Верхние ряды, пассажи, Мясницкая и Сретенка — прекратили сегодня жизнь уже с утра, потому что по улицам разгуливала толпа человек в 300, принуждавшая закрывать магазины. Некоторые закрывали свои торговые заведения и потом открывали их снова, но опять являлась толпа и опять заставляла закрывать. Один торговец на Тверской, фруктовщик Василий Кузьмин, не пожелал закрытия и хотел прогнать явившегося закрывателя. Тот выхватил револьвер, сделал два выстрела, которыми нанёс Кузьмину раны в затылок и ухо, и убежал на глазах растерявшейся толпы и ещё более растерявшегося городового».

«9 декабря. На Страстной площади боевая дружина рабочих, избив городового, стала стрелять в драгун. Драгуны спешились и дали залп. В результате ранено восемь рабочих и двое драгун. Около 8 часов вечера забастовщики устроили на Страстной площади и на Старо-Триумфальной площади баррикады из проволоки, сорванной со столбов электрического трамвая, тротуары они загородили вывесками, снятыми с магазинов. Цель заграждения — не пропускать кавалерию. Немедленно были вызваны казаки и пехота, которые, дав холостые залпы, разогнали толпу и сняли заграждения».

«10 декабря. Сегодня революционное движение сосредоточивается главным образом на Тверской улице между Страстной площадью и Старыми Триумфальными воротами. Тут раздаются выстрелы орудий и пулемётов. Сосредоточились революционеры здесь ещё в полночь, когда войска обложили дом Фиблера и захватили здесь всю боевую дружину… План революционеров заключался в том, чтобы сегодня захватить Николаевский вокзал и взять в свои руки сообщение с Петербургом, а затем боевая дружина должна была идти из дома Фиблера, чтобы завладеть зданием Думы и Государственным банком и объявить Временное правительство».

«11 декабря. В течение сегодняшнего дня борьба шла на многих улицах. Войска везде одолевали. Общее число раненых, вероятно, более тысячи человек».

В тот же день 11 декабря Дубасов в очередной раз потребовал подкрепление из Петербурга. «Положение становится очень серьёзным, — телеграфировал генерал-губернатор, — кольцо баррикад охватывает город всё теснее; войска для противодействия становится явно недостаточно. Совершенно необходимо прислать из Петербурга хоть временно бригаду пехоты».

Декабрьские события в Москве записаны в «Дневнике» Николая II более чем кратко: «11 декабря. Вторник. Вчера в Москве произошло настоящее побоище между войсками и революционерами. Потери последних большие, но не могли быть точно выяснены». И 13 декабря: «В Москве после крупных столкновений начались мелкие стычки и внезапные нападения на войска. Потери всё ещё не выяснены».

Не дожидаясь подкреплений, Дубасов приказал установить орудия у Страстного монастыря и на Сухаревской башне, откуда можно было обстреливать баррикады на Садовом кольце и на Арбате.

На помощь восставшим двинулись дружинники из других губерний, на помощь Дубасову прибыл из Петербурга Семёновский полк.

Командиру прибывших из Петербурга семёновцев генералу Мину прямо на вокзале заявил:

— Я моряк, и из всех видов боя знаю лишь один — артиллерийский.

Именно по его команде выкатывали осатаневшие солдаты на прямую наводку свои трёхдюймовки и били по залитым кровью баррикадам. В те дни его видели повсюду. Адмирал сам руководил сражением. Рядом в коляске верный Коновницын, следом — полусотня конных казаков.

Из московских газет тех дней: «14 декабря. Революционеры выпустили сегодня воззвания и расклеили их на улицах. В одном даётся совет рабочим и дружинникам не скрываться за баррикадами, которые не представляют надёжной защиты против орудийной стрельбы, а прятаться в домах и в подворотнях и оттуда вести партизанскую войну».

«15 декабря. Революционеры, ворвавшиеся в квартиру начальника сыскной полиции Войлочникова, вытащили его на двор и, несмотря на мольбу детей, расстреляли».

16 декабря наступил долгожданный перелом: из Варшавы прибыл Ладожский полк, а утром 17 декабря начался решительный штурм Пресни. Семёновцы наступали со стороны Малой Грузинской, а артиллерия вела огонь по улицам и фабрикам Пресни.

В дни боёв на Красной Пресне Дубасов чувствовал себя как на командирском мостике. Был собран, расчётлив и беспощаден.

— Патронов не жалеть! — таков был его знаменитый приказ карательным частям.

Только после того как Пресня запылала со всех сторон, дружинники стали покидать позиции. Делали это они так умело, что почти никто из них не попал в руки карателей.

Градоначальник Медем в телеграмме Николаю II должен был признаться: «Мятеж кончается волею мятежников, а к истреблению последних упущен случай».

Подавив восстание, Дубасов 22 декабря писал царю: «Отступая, мятежники, с одной стороны, постарались и успели быстро удалить за пределы досягаемости избранных главарей, с другой — они оставили на театре действия, хотя и рассеянных, но самых непримиримых и озлобленных бойцов, которые, заранее обрекая себя на жертву преступной борьбы, видимо, решились продолжать её, хотя бы и одиночными силами, до последней крайности… Я не могу признать мятежное движение совершенно подавленным. Главные руководители его, почувствовав близость поражения, рассеялись и бежали, унося нити заговора и намерение продолжать своё преступное дело». Дубасовское выражение «за пределы досягаемости» стало впоследствии крылатым.

Главари скрылись, но рядовые дружинники стали жертвами военно-полевых судов, по приговорам которых было расстреляно более тысячи человек.

Празднуя победу на встрече Нового, 1906 года, московский городской голова Тучков поднял за генерал-губернатора Дубасова такой тост: «От имени всех нас могу сказать Вам, что в нашем содействии Вы не должны сомневаться. Всякий из нас готов положить за это дело всё своё разумение, все свои силы. Но вместе с тем велико и то значение, которое выпало на Вашу долю в данном деле как нашего руководителя».

Накануне Нового года по приказу Дубасова были открыты все театры Москвы, чтобы продемонстрировать, что город полностью вернулся к нормальной, спокойной, совершенно упорядоченной жизни.

Однако спокойствия не было даже несколько месяцев спустя после подавления восстания на Пресне. В начале 1906 года Центральный комитет партии эсеров наметил две главные жертвы — Петра Дурново, министра внутренних дел, и вице-адмирала Дубасова. Чтобы политический эффект от их убийств был более сильным, оба теракта должны были произойти перед самым открытием заседания 1-й Думы. Генерал-губернатора решили убить первым, и примерно в это же время в Москве распространилась эсерами весьма пошлая шутка: «Молодчина Дубасов, в такую тяжёлую минуту не потерял головы». — «О, не беспокойтесь, он её ещё потеряет».

По решению ЦК партии эсеров руководили им в силу особой важности сразу и Савинков, и Азеф. Бросать бомбу в адмирала должен был эсер Борис Вноровский.

Между тем в губернаторскую канцелярию приходили предостерегающие анонимные письма.

«…Молю всемогущего Бога да сохранит он Ваше драгоценное здоровье на многие лета. Вместе с тем предостерегаю Вас об угрожающей опасности для Вашей жизни со стороны революционеров, преимущественно со стороны женского пола, т.н. курсисток — революционных психопаток. В Москве уже циркулируют слухи о том, что жребий выпал на одну из таковых негодяек, каковая должна сделать покушение на Вашу жизнь… Искренне преданный московский патриот».

В один из апрельских дней, проезжая по улице, Дубасов увидел ковыляющего ему навстречу отставного капитана 2-го ранга. В руках тот держал палочку и какой-то пакет.

— Кто таков? — повернулся к Коновницыну адмирал.

— Первый раз вижу! — пожал тот плечами.

— Может, из черноморцев, — сказал Дубасов и повернулся к казачьему есаулу. — Пропустите!

Моряки оставались его слабостью, и Дубасов не мог не выслушать соратника по морской стезе. Казаки расступились, проситель подошёл вплотную к коляске и внезапно швырнул свой увесистый пакет прямо под коляску.

— Хватайте его! — крикнул было Коновницын, судорожно выхватывая револьвер, но было поздно. Оглушительный взрыв разметал коляску и людей в разные стороны. Сам Дубасов, будучи отброшен на мостовую, зацепился саблей за коляску. Испуганные лошади рванули вперёд и протащили его с десяток метров по мостовой. Когда к адмиралу подбежали, он, отстранив помощь, сам поднялся. Как оказалось, Дубасов по невероятной случайности отделался лишь ранением ноги. Смертельно бледный, смотрел он, как бьётся на мостовой с окровавленной головой в агонии бомбист, как складывают на носилки то, что осталось от адъютанта Коновницына. Наконец адмирал пришёл в себя:

— Коляску!

Через несколько минут он уже хладнокровно давал распоряжения, был, как всегда, собран и спокоен.

Из воспоминаний Бориса Савинкова:

«Под моим руководством устанавливалось наружное наблюдение в Москве за адмиралом Дубасовым (Борис и Владимир Вноровские, Шиллеров). Кроме того, Зензинов уехал в Севастополь, чтобы на месте выяснить возможность покушения на адмирала Чухнина, усмирившего восстание на крейсере „Очаков“; Самойлов и Яковлев предназначались для покушения на генерала Мина и полковника Римана, офицеров лейб-гвардии Семёновского полка…

…С начала февраля установилось правильное наблюдение за Дубасовым Шиллеров и оба брата Вноровские купили лошадей и сани и… соперничали между собою на работе. Все трое мало нуждались в моих указаниях… Они зорко следили за Дубасовым. Дубасов, как когда-то Сергей Александрович, жил в генерал-губернаторском доме на Тверской, но выезжал реже великого князя, и выезды эти были нерегулярны. Наблюдение производилось обычно на Тверской площади и внизу, у Кремля. Вскоре удалось выяснить внешний вид поездок Дубасова; иногда он ездил с эскортом драгун, иногда, реже, в коляске, один со своим адъютантом. Этих сведений было, конечно, мало, и мы не решались ещё приступить к покушению.

….Шиллеров и оба брата Вноровские продолжали своё наблюдение. Они хорошо узнали Дубасова в лицо, отметили все особенности его выездов, но регулярности их отметить не могли. В самом конце февраля Дубасов уехал в Петербург, и мы решили попытаться устроить на него покушение на возвратном его пути, в Москве. Такие поездки совершались впоследствии Дубасовым неоднократно, и в марте мы сделали несколько безрезультатных попыток на улице, по дороге с вокзала в генерал-губернаторский дом…

….В Москве я, как раньше в деле великого князя Сергея, сделал попытку воспользоваться сведениями со стороны, из кругов, чуждых организации. Шиллеров познакомил меня со своей знакомой, гжёй Х. Гжа Х. имела непосредственные сношения с дворцом великой княгини Елизаветы. Во дворце этом она узнала из полицейского источника день и час возвращения Дубасова из Петербурга.

Эти сведения оказались неверными. Я не знаю, сознательно ли она была введена в заблуждение, или полицейский чин, сообщивший об этом, сам не знал в точности намерений Дубасова. Как бы то ни было, я ещё раз убедился, так осторожно следует относиться ко всем указаниям, не проверенным боевою организацией…

…Первые попытки покушений на Дубасова произошли 2 и 3 марта. В них участвовали Борис Вноровский и Шиллеров: первый — простолюдином, второй — извозчиком на козлах. Дубасов уехал в Петербург, и они оба ждали его на обратном пути в Москве, по дороге с Николаевского вокзала в генерал-губернаторский дом, к приходу скорого и курьерского поездов. Вноровский занял Домниковскую улицу, Шиллеров — Каланчёвскую. В обоих случаях они не встретили Дубасова. Вторая серия покушений относится к концу марта. В них принимал участие также и Владимир Вноровский. 24, 25 и 26 числа метальщики снова ждали возвращения Дубасова из Петербурга и снова не дождались его приезда. Опять были замкнуты Уланский переулок и Домниковская, Мясницкая, Каланчёвская и Большая Спасская улицы. Борис Вноровский давно продал лошадь и сани и жил в Москве под видом офицера Сумского драгунского полка…

…Я и до сих пор не могу вспомнить без удивления выносливости и самоотвержения, какие показали в эти дни покушений Шиллеров и в особенности Борис Вноровский. Последнему принадлежала наиболее трудная и ответственная роль; он становился на самые опасные места, именно на те, где по всем вероятиям должен был проехать Дубасов. Для него было бесповоротно решено, что именно он убьёт генерал-губернатора, и, конечно, у него не могло быть сомнения, что смерть Дубасова будет неизбежно и его смертью. Каждое утро 24, 25 и 26 марта он прощался со мною. Он брал тяжёлую шестифунтовую бомбу, завёрнутую в бумагу из-под конфет, и шёл своей лёгкой походкой к назначенному месту, — обычно на Домниковскую улицу. Часа через два он возвращался опять так же спокойно, как уходил…

….29 марта Рашель Лурье приняла личное участие в покушении: она сопровождала Бориса Вноровского на Николаевский вокзал. В этот день Дубасов должен был ехать из Москвы в Петербург. Но и на этот раз Дубасов избёг покушения.

В самом конце марта я съездил в Гельсингфорс к Азефу. Я хотел посоветоваться с ним о положении дел в Москве. Я повторил ему, что, по данным нашего наблюдения, Дубасов не имеет определённых выездов; что наши неоднократные попытки встретить его на пути с вокзала кончились неудачей; что все члены московской организации, однако, верят в успех и готовы принять все, даже самые рискованные меры, для того, чтобы ускорить покушение; что, наконец, срок, назначенный центральным комитетом, — до созыва Государственной Думы, — близится к концу. Я предложил ему, поэтому, попытку убить Дубасова в тот день, когда он неизбежно должен выехать из своего долга, — в страстную субботу, день торжественного богослужения в Кремле. Я сказал, что мы имеем возможность замкнуть трое кремлёвских ворот: Никольские, Троицкие и Боровицкие, и спрашивал его, согласен ли он на такой план. Азеф одобрил моё решение. Я вернулся в Москву и встретил одобрение этому плану также со стороны всех членов организации. Мы стали готовиться к покушению. Борис Вноровский снял офицерскую форму и поселился по фальшивому паспорту в гостинице „Националь“ на Тверской.

23 апреля был царский день. Дубасов неизбежно должен был присутствовать на торжественном богослужении в Успенском соборе Кремля. План покушения, принятый сперва Азефом и мной в Гельсингфорсе, а затем непосредственными его участниками в Москве, состоял в следующем. Предполагалось замкнуть три главных пути из Кремля к генерал-губернаторскому дому. Борис Вноровский в форме лейтенанта флота должен был занять наиболее вероятную, по нашим соображениям, дорогу — Тверскую улицу от Никольских ворот до Тверской площади. Владимир Вноровский, одетый простолюдином, должен был находиться на углу Воздвиженки и Неглинной, чем замыкались Троицкие ворота. Шиллеров, тоже одетый простолюдином, замыкал Боровицкие ворота со стороны Знаменки. Таким образом, единственным открытым путём оставались Спасские ворота и объезд через Никольскую, Большую Дмитровку и Козьмодемьянский переулок к генерал-губернаторскому дому. Казалось, на этот раз успех был обеспечен вполне.

О том, как произошло покушение 23 апреля, я узнал впервые от Азефа, в Гельсингфорсе. Он рассказал мне следующее. Согласно плана, братья Вноровские и Шиллеров, каждый с бомбой в руках, заняли около 10 часов утра назначенные посты. Дубасов в открытой коляске, сопровождаемый своим адъютантом графом Коновницыным, выехал из Кремля через Боровицкие ворота и проехал по Знаменке мимо Шиллерова. Шиллеров случайно стоял спиной к нему и его не заметил. Переулками и по Большой Никитской Дубасов затем выехал в Чернышёвский переулок. Он не остановился около ворот генерал-губернаторского дома, выходящих на переулок, а выехал на Тверскую площадь. Борис Вноровский был в это время случайно как раз на Тверской площади, хотя мог так же случайно находиться и посередине Тверской, и у Никольских ворот, внизу. Не ожидая появления Дубасова со стороны Чернышёвского переулка и уверенный, что Троицкие и Боровицкие ворота замкнуты, он сосредоточил всё своё внимание на Тверской. Тем не менее он заметил Дубасова и мимо дворцовых часовых бросился к коляске. Его бомба взорвалась. Взрывом были убиты сам Вноровский и граф Коновницын. Дубасов был ранен. Азеф в момент покушения находился в кофейне Филиппова недалеко от генерал-губернаторского дома…»

…Обвинительный акт по делу покушения на адмирала Дубасова так рассказывает о покушении 23 апреля: «23 апреля 1906 года в городе Москве было совершено покушение на жизнь московского генерал-губернатора, генерал-адъютанта, вице-адмирала Дубасова. В первом часу дня, когда он вместе с сопровождавшим его корнетом Приморского драгунского полка графом Коновницыным подъезжал в коляске к генерал-губернаторскому дому на Тверской площади, какой-то человек в форме флотского офицера, пересекавший площадь по панели против дома, бросил в экипаж на расстоянии нескольких шагов конфетную, судя по внешнему виду, фунтовую коробку, обёрнутую в бумагу и перевязанную ленточкой. Упав под коляску, коробка произвела оглушительный взрыв, поднявший густое облако дыму и вызвавший настолько сильное сотрясение воздуха, что в соседних домах полопались стёкла и осколками своими покрыли землю. Вице-адмирал Дубасов, упавший из разбитой силой взрыва коляски на мостовую, получил неопасные для жизни повреждения, граф Коновницын был убит. Кучер Птицын, сброшенный с козел, пострадал сравнительно легко, а также были легко ранены осколками жести несколько человек, находившихся близ генерал-губернаторского дома. Злоумышленник, бросивший разрывной снаряд, был найден лежащим на мостовой, около панели, с раздробленным черепом, без признаков жизни. Впоследствии выяснилось, что это был дворянин Борис Вноровский-Мищенко, 24 лет, вышедший в 1905 г. из числа студентов императорского московского университета».

Газета «Путь» от 25 апреля 1906 года сообщила следующие подробности неудавшегося покушения:

«Адмирал Ф.В. Дубасов, отстояв обедню в Успенском соборе, раньше, чем ехать в генерал-губернаторский дом, заехал навестить в Кремлёвском дворце заведующего дворцовой частью графа Олсуфьева, чтобы дать разойтись собравшимся в Кремле богомольцам. Выйдя от графа Олсуфьева, адмирал сел с графом Коновницыным в коляску и поехал в генерал-губернаторский дом по заранее намеченному маршруту, через Чернышёвский переулок, чтобы въехать во двор через ворота.

Граф Коновницын, обыкновенно составлявший расписание маршрута при поездках генерал-губернатора по городу и на этот раз сообщивший, по обыкновению, предполагаемый маршрут градоначальнику, когда коляска миновала ворота генерал-губернаторского дома, не дал приказания ехать во двор. Коляска, вопреки маршруту, поехала дальше по Тверской, миновав установленное у ворот наблюдение.

Когда лошади поворачивали из Чернышёвского переулка на Тверскую, от дома Варгина сошёл на мостовую молодой человек в форме морского офицера. В одной руке у него была коробка, перевязанная ленточкой, как перевязывают конфеты; в ленточку был воткнут цветок, — не то левкой, не то ландыш. Приблизившись к коляске, он взял коробку в обе руки и подбросил её под коляску. Она была в это время против третьего окна генерал-губернаторского дома. Лошади понесли, адмирал, поднявшись с земли, пошёл к генерал-губернаторскому дому; тут его подхватили городовые и ещё некоторые лица, личность которых нельзя было установить, и помогли ему дойти до подъезда. Графа Коновницына выбросило на левую сторону; у него было повреждено лицо, раздроблена челюсть, вырван левый бок, раздроблены обе ноги и повреждены обе руки. Он тут же скончался. Адмирал, войдя в вестибюль, почувствовал такую адскую боль, что просил отнести его наверх, так как он дальше идти не мог. Пользующий адмирала врач Богоявленский нашёл, что у него порваны связки левой ноги. Боли не давали адмиралу уснуть всё время. На ноге оказалась целая сеть мелких поранений, из которых сочится кровь; полагают, что эти поранения причинены мелкими осколками разорвавшейся бомбы; на сапоге адмирала дырочки, точно от пореза ножом; над глазом у него кровоподтёк, на руках ссадины, вероятно, вследствие того, что, когда он упал, коляска протащила его. Когда адмирала внесли наверх, лицо у него было чёрно-жёлтое; от удушливых газов разорвавшегося снаряда он не мог дышать. Человек, покушавшийся на жизнь адмирала, пал тут же жертвой своей бомбы… У него снесло верхнюю часть черепа; при нём найдены два паспорта, оба фальшивые. Один на имя Метца. На вид он молодой человек, лет 27. Мундир на нём совершенно разорван, а под мундиром оказалась фуфайка, которую обыкновенно носят люди достаточного класса. На убийце были чёрные носки и ботинки со шнурками; на погонах мундира был штемпель магазина гвардейского экономического общества; ногти у него тщательно обточены. Всё это показывает, что он человек из интеллигентного класса. Коляска с бешено мчавшимися лошадьми была задержана в Кисельном переулке. Лошади ушибли стоявшего на углу генерал-губернаторского дома городового.

От взрыва пострадал кучер Птицын, получивший лёгкие поранения, и дворник генерал-губернаторского дома, получивший ушибы. Часовой, стоявший на углу генерал-губернаторского дома за рогаткой, оглушён вследствие повреждения барабанной перепонки, и один из прохожих получил ожог под глазом и ожог уха.

В окнах генерал-губернаторского дома выбиты стёкла в IV этаже; в нижнем этаже пострадали больше наружные стёкла, а в верхнем — внутренние. В коляске найдено золотое оружие Дубасова».

По печальным для них итогам покушения на адмирала Дубасова эсеры выпустили следующее воззвание: «Партия социалистов-революционеров. В борьбе обретёшь ты право своё! 23 апреля, в 12 час 20 мин дня, по приговору боевой организации партии социалистов-революционеров, была брошена бомба в экипаж московского генерал-губернатора вице-адмирала Дубасова при проезде его на углу Тверской улицы и Чернышёвского переулка, у самого генерал-губернаторского дома. Приговор боевой организации явился выражением общественного суда над организатором кровавых дней в Москве. Покушение, твёрдо направленное и выполненное смелой рукой, не привело к желаемым результатам вследствие роковой случайности, не раз спасавшей врагов народа. Дубасов ещё жив, но о неудаче покушения говорить не приходится. Оно удалось уже потому, что выполнено в центре Москвы и в таком месте, где охрана всех видов, казалось, не допускала об этом и мысли. Оно удалось потому, что при одной вести о нём вырвался вздох облегчения и радости из тысячи грудей, и молва упорно считает генерал-губернатора убитым. Пусть это ликование будет утешением погибшему товарищу, сделавшему всё, что было в его силах. Боевая Организация Партии Соц. Рев.».

26 апреля новый выпуск сатирического журнала «Спрут» опубликовал провокационную загадку, с явным намёком на только что произошедшее покушение на Дубасова «Вопрос: Какая разница между европейскими министрами и нашими? Ответ: Те падают, а наши взлетают».

Москва (по телефону). «Вчера выехал из Москвы в Петербург московский генерал-губернатор адм. Дубасов, здоровье которого несколько улучшилось. Адмирал всё ещё ходит, опираясь на палку, мелкие раны не все зажили. Дубасов жалуется на головные боли, сильное переутомление. Но в последние дни адмирал уже принимал лиц по служебным делам и вчера имел длительный разговор с главными деятелями московского отдела Красного Креста. Передают, что адм. Дубасов в беседе с одним из приближённых к себе лицом заявил, что он и не думал подавать прошения об отставке, что он чувствует себя достаточно сильным для того, чтобы служить царю и родине».

27 апреля открылось заседание Думы, и Центральный комитет партии эсеров, хотя он и бойкотировал выборы, подтвердил намерение прекратить террористическую деятельность. Косвенно руководство партии, таким образом, спасло жизнь министра внутренних дел, покушение на которого Боевая организация не сумела произвести в отведённое на это время. Она также не смогла осуществить покушение на жизнь министра юстиции Акимова. Провал покушения на Дубасова полностью дезорганизовал эсеровских боевиков. Эти неудачи, а также безуспешные попытки убить ещё двух военных деятелей, которые играли главные роли в подавлении декабрьского восстания в Москве, — генерал-майора Георгия Мина, командира Семёновского полка, и полковника Римана ещё более ухудшили моральное состояние боевиков. Ранение Дубасова было единственным исключением, и многие эсеры начали сомневаться в правильности проведения центрального террора, указывая на то, что целый ряд неудачных попыток, и особенно провал нападения на Дубасова не может быть случайностью. Исследователь истории политического террора в России в 1905 году Анна Гейфман считает, что покушение на Дубасова стало самым громким провалом Боевой организации партии эсеров.

Разумеется, это совсем не означало, что эсеры были готовы отказаться от тактики политических убийств, поскольку Боевая организация не была единственным террористическим отрядом в распоряжении партии эсеров. Эстафету террора приняли от Боевой организации различные провинциальные группы террористов. Однако такой мощной и профессиональной структуры, как Боевая организация, в рядах партии эсеров уже больше никогда не было. Таким образом, сам того не зная, Дубасов ещё раз оказал немалую заслугу Отечеству, поставив на карту свою собственную жизнь.

По невероятному совпадению дебютом террористической деятельности Боевой организации партии эсеров стало покушение и убийство брата жены Дубасова и близкого его друга министра иностранных дел Сипягина. Неудачное же покушение на самого адмирала стало последним делом этой кровавой организации. При этом совпала даже столь важная деталь — покушение в обоих случаях осуществлял переодетый офицером террорист… Может быть, во всём этом была какая-то неведомая нам логика?

Либеральная пресса издевалась над Дубасовым в полную силу. Журналы печатали, к примеру, такие стихи:

ТЕЛЕГРАММЫ

ОТ ДУБАСОВА ДУРНОВО

Нету войска. Нет патронов, нету жизненных припасов.

Море крови, море стонов. Я тону в Москве… Дубасов

ОТ ДУРНОВО ДУБАСОВУ

Море крови?.. Я не стану говорить вам ничего,

Ведь плыву ж по океану. Не тону я… Дурново

ОТ ДУБАСОВА ДУРНОВО

Жду ответа телеграфом. Посоветуйтесь хоть с графом.

Повторяю — нет запасов. Выручайте… Ваш Дубасов

ОТ ДУРНОВО ГРАФУ ВИТТЕ

Адмирал Дубасов пишет, что в Москве он еле дышит,

Что сидит безо всего… Чем помочь бы? Дурново

ОТ ВИТТЕ ДУРНОВО

Я не верю; быть обману: шутит, верно, телеграф…

Чрезвычайную охрану мог ввести он… Виттеграф

ОТ ДУРНОВО ДУБАСОВУ

Граф ответил очень грозно: есть «охрана» для того;

Коль в Москве ещё не поздно, объявляйте… Дурново

ДУБАСОВУ ОТ ДУРНОВО

Граф ответил: слишком поздно, и охрана ничего,

Развилось движенье грозно. Убегайте! Дурново

В сатирической журналистике выработался своеобразный язык, которым обозначалось то или иное лицо: так, усы кольцами обозначали Столыпина; усы кверху — председателя 2-й Государственной думы Головина; плоский лоб и огромные бакенбарды принадлежали Горемыкину; некий дегенеративного вида субъект, сгибающийся под тяжестью орденов, — не кто иной, как адмирал Дубасов…

Тогдашние «демократы» ненавидели адмирала со всей неистовостью, на которую только были способны. Когда на проходившем съезде кадетской партии была получена телеграмма о покушении на адмирала Дубасова, то делегаты разразились бурными аплодисментами.

Из воспоминаний графа Витте: «Несомненно, что единственный начальник, который не потерял головы и духа в Москве, был адмирал Дубасов; его мужество и честность спасли положение. Но он был не только мужественно и политически честен, но был и остался истинно благородным человеком. Как только было погашено восстание, что продолжалось несколько дней, он сейчас же написал государю, прося поставить на всём крест и судить виновных обыкновенным порядком и обыкновенным судом. Одновременно петербургские войска были возвращены обратно. Государь спросил мнение министра внутренних дел Дурново относительно желания Дубасова. Дурново высказался, что нужно судить военным судом. Государь тогда просил меня высказаться, я присоединился, конечно, к мнению Дубасова и до тех пор, пока я и затем Дубасов не ушли, виновные были привлечены к ответственности и судились на основании общих законов».

Едва в Москве спала волна беспорядков, Дубасов подал прошение на высочайшее имя о невозможности дальнейшего исполнения им генерал-губернаторской должности. Получив отставку, адмирал навсегда покидает Москву, с которой связывали его теперь самые тяжёлые воспоминания. Дубасова тянуло на Балтику, к морю! Перебравшись в столицу, Дубасовы сняли квартиру на Сергеевской улице. Тогда же Дубасова производят в полные адмиралы и назначают членом Государственного совета.

Для лечения Дубасов ненадолго уехал за границу, но по возвращении в столицу на него было произведено второе покушение. На этот раз руководители партии эсеров, казалось, предусмотрели всё. В убийстве должны были участвовать лучшие из лучших. Адмирала не только должны были расстрелять в упор из двух револьверов, но и одновременно взорвать бомбами. Выжить после такой атаки адмирал просто не мог.

В первую годовщину подавления Декабрьского вооружённого восстания в Москве эсеры выследили прогуливавшегося в Таврическом саду Дубасова. Два эсера, Воробьёв и Трещенецкий (Березин), стреляли в адмирала тринадцать (!) раз. Помимо этого они бросили под ноги Дубасову бомбу, начинённую мелкими гвоздями. Но вопреки всему Дубасов снова был лишь слегка ранен, а террористы арестованы. При этом Дубасов нагнал одного из своих убийц, сбил с ног, связал, а затем передал приехавшим жандармам. О спасении Дубасова говорили в те дни, как о настоящем чуде.

По действовавшим законам их ждало повешение. Неизвестно почему Дубасов просил царя помиловать его несостоявшихся убийц.

Из воспоминаний графа Витте:

«Я узнал об этом покушении почти сейчас же и приехал вскоре к Дубасову. Он был совершенно покоен, и только беспокоился, что этого юношу, который в него стрелял, будут судить военным судом и, наверное, расстреляют. Он мне говорил: „Я не могу успокоиться, так передо мною и стоят эти детские бессознательные глаза, испуганные тем, что в меня он выстрелил; безбожно убивать таких невменяемых юношей“. Он прибавил: „Я написал государю, прося его пощадить этого юношу и судить его общим порядком“. На другой день я опять был у Дубасова, и Дубасов прочёл мне ответ государя.

Император Николай, поздравив Дубасова со счастливым избавлением, написал следующее: „Мне понятно нравственное побуждение, руководившее вами, — это был порыв благородной души. Но я не могу разделить вашей точки зрения по данному случаю.

Вы — мой генерал-адъютант и бывший московский генерал-губернатор. Ваше имя давно известно во всей России; оно связано теперь с ореолом быстрого подавления мятежа в Москве. Именно поэтому вы сделались жертвою и второго покушения.

Полевой суд действует помимо вас и помимо меня, пусть он действует по всей строгости закона. С озверевшими людьми другого способа борьбы нет и быть не может.

Вы меня знаете: я незлобив; пишу вам совершенно убеждённый в правоте моего мнения. Это больно и тяжко, но верно, что, к горю и сраму нашему, лишь казнь немногих преступников предотвратит моря крови — и уже предотвратила! Желаю вам здоровья и полного душевного спокойствия. Благодарю вас за всё, вами для России и меня сделанное. Николай“».

В это время в России произошло событие, которое до сих пор по достоинству не оценено нашими историками. И это при том, что последствия его могли бы быть самыми катастрофическими для отечественного флота. Суть происшедшего заключалась в том, что адмирал свиты граф Гейден (по отзыву Витте, «порядочный человек, но пороха не выдумавший») решил «реформировать» российский флот, разделив Морское министерство на две самостоятельные части: на морское министерство и генеральный штаб морского ведомства. Независимо от сего учреждались и три командующих флотами — Дальневосточным, Балтийским и Черноморским, которые были подчинены только императору через его военно-походную канцелярию, начальником которой и был Гейден. Таким образом, вместо одного хозяина в морском ведомстве появлялось сразу пять! Это был полный абсурд, но потрясённый Цусимой и «Потёмкиным» Николай II был готов на такой безумный шаг.

Из воспоминаний графа Витте:

«Поехавши на следующий день… я… застал генерал-адъютанта Дубасова, генерал-адъютанта Алексеева (пресловутого главнокомандующего) и не помню ещё кого-то. Оказалось, что все приглашены для обсуждения того же проекта морского министерства. Приехавши в Царское, они были приняты в приёмной государя, где был приготовлен стол для заседания. Государь, как мне рассказывали Бирилёв (тогдашний морской министр. — В.Ш.) и Дубасов, начал с того, что предупредил приглашённых о том, что разосланный проект есть плод его долгих размышлений, что он составлен по его указаниям, и что присутствующие должны это иметь в виду. Затем он пригласил Гейдена прочесть проект указа, при котором он намеревался объявить этот проект как окончательный закон, и доложить основания проекта. Гейден прочёл указ и доложил, что закон намеревается дать ту же организацию, которая существует в Германии и которая существует в военном ведомстве после разделений функции военного министерства и генерального штаба. Затем его величество просил присутствующих высказаться откровенно. Бирилёв высказался против проекта. На указания Бирилёва, что его величество будет не в состоянии в своём лице объединить раздроблённые самостоятельные единицы морского ведомства, проектируемые проектом, государь заметил, что, однако, в Германии Вильгельм это делает. На это высочайшее указание Бирилёв счёл возможным ответить, что он не знает точно порядков в Германии, но думает, что при парламентском правлении в Германии, там императору гораздо менее забот и дела, нежели императору Российскому…

Дубасов высказался совершенно против рассматриваемого проекта со свойственной этому честному деятелю прямотой и определённостью, причём, как бывший морской агент в Берлине, разъяснил, что рассматриваемый проект, в сущности, не имеет ничего общего с тою организацией, которая существует в Германии. Генерал-адъютант Алексеев, конечно, высказался уклончиво. Защищал проект только Гейден. Государь проект в заседании не подписал, как имел намерение в начале заседания, а, закрыв заседание, сказал, что он примет соответствующее решение и благодарил присутствующих».

За проявленное упрямство спустя несколько дней Бирилёв был уволен в отставку, но главное они с Дубасовым всё же сделали — чудовищный проект Гейдена так и не прошёл. Российский флот мог вздохнуть спокойно, избежав ещё одной идиотской реформы.

Бурные события последних лет не могли не отразиться на состоянии Дубасова. Адмирал просит дать ему наконец-то какое-нибудь стоящее и близкое по душе дело.

— Вам лучше бы отдохнуть в Баден-Бадене или в Ницце, да попить лекарств! — настойчиво советовали врачи.

— Для меня лучший Баден-Баден корабельная палуба, а лучшее лекарство — море! — качал головой Дубасов.

— Если вы уж так хотите, дорогой Фёдор Васильевич, то не проветрится ли вам в Ледовитом океане? — предложил Дубасову морской министр Диков.

— Помилуй Бог, — это лучший из курортов! — обрадовался тот. — Я готов хоть на Северный полюс!

17 июля из Кронштадта на крейсере «Алмаз» отправилась экспедиция под командованием адмирала Ф.В. Дубасова. Курс «Алмаза» был проложен в северные воды.

«Цель плавания, — писала газета „Голос Москвы“, — ознакомиться с гаванями Мурманского берега и избрать место для сооружения незамерзающего военного порта. Это чуть ли не первый серьёзный и чреватый последствиями шаг к искуплению неизгладимого Цусимского погрома. Шаг, о котором уже давно следовало подумать морским властям. Мурман, со своими природными незамерзающими портами, со свободным океаном, лежащий так близко к Петербургу, должен заменить для русских моряков балтийскую „лужу“ и служить им суровой и образцовой школой. Прошедшие такую же школу древние норманны были властителями морей… И древний завет норманнов не умер до наших дней по ту сторону Полярного круга. Русские поморы до сих пор остались прирождёнными моряками; на своих лёгких шняках они и теперь умеют ладить с грозными опасностями неукротимого холодного океана. Где же, как не у них, в их привычной обстановке, и учиться нашим морякам своему делу. Пусть идут они в эту почётную ссылку, подальше от петербургских салонов и французских ресторанов. Пусть бодро встретят двухмесячную ночь и снеговые полярные бури, пусть искупят позор Цусимы и Артура. Там, среди гранитных фиордов и исполинских валов океана, из дворянских белоручек выработаются те железные морские волки, какие нужны великому русскому народу. Тогда и с японцами у нас будет другой разговор… Да и жизнь на Мурманском берегу вовсе не так страшна, как это принято думать».

К последнему утверждению присоединяюсь полностью. Привет всем североморцам!

У нас не любят вспоминать, но Ваенгу (будущая главная база нашего Северного флота Североморск) определил для базирования военного флота не кто иной, как адмирал Дубасов. Предсказал он большое будущее и убогому рыбацкому посёлку на Мурмане, заявив, что рано или поздно, но именно здесь будет построен важнейший российский незамерзающий порт на Севере — будущий Мурманск. Надо отметить, что Дубасов обладал каким-то особым чутьём на новые порты и военно-морские базы. Все его прогнозы обязательно сбывались. Так случилось в своё время в отношении Либавы и Порт-Артура, которые принесли России больше неприятностей, чем пользы. Так случилось в будущем с Мурманском и Ваенгой-Североморском, которые и по сей день являются основой основ нашей морской мощи на Севере. О чём это говорит? Только об огромном государственном уме адмирала, способного мыслить стратегическими масштабами на много-много лет вперёд. А такое, согласитесь, дано далеко не каждому!

Для тогдашней общественности экспедиция Дубасова прошла незамеченной. Откликнулась разве что левая пресса, да и то, разумеется, ругательно. Газета РСДРП «Мурман»: «Дубасов на Севере! Две недели назад заходил в Варде, а сейчас плавает по Мурману русское военное судно „Алмаз“. Само по себе это судно не достопримечательность, а на нём плавает славный адмирал Дубасов. Славу приобрёл он не в войне с японцами (таких у нас мало), а в войне с рабочими и крестьянами. В декабре 1905 года он разгромил пушечным огнём Москву и залил кровью её окрестности».

Итоговый доклад адмирала по Северной экспедиции был принят к сведению и положен «под сукно». Однако пройдёт всего каких-то семь лет — и его снова извлекут на свет. С началом Мировой войны наличие незамерзающего северного порта станет для России жизненной необходимостью. Тогда-то и начнётся интенсивное строительство города и порта Мурманск, мурманской железной дороги и Ваенги, как места базирования кораблей создаваемой флотилии Северного Ледовитого океана. Тогда-то пригодятся разработки и советы адмирала Дубасова.

В 1907 году Дубасов стал членом Совета государственной обороны. Одновременно он вошёл в состав Комитета по усилению военного флота на добровольные пожертвования. Спустя ещё год усердие адмирала в «искоренении внутренней смуты» было отмечено вторым по значению орденом империи — святого Александра Невского. Эту награду Дубасов тоже никогда не носил. Она найдёт своё прибежище в шкатулке рядом с японским орденом Восходящего Солнца. В этом адмирал был прав: нельзя носить рядом награды за победы и утешительные регалии за поражения…

Старые друзья не могли узнать своего бывшего сослуживца: Адмирал Ду стал угрюм и нелюдим. Дни напролёт просиживал в тёмной комнате, избегая встреч и приёмов.

О семейной жизни Дубасова сведений крайне мало. Если об Александре Дмитриевне мы ещё кое-что знаем, то о детях информация вообще минимальная. Есть сведения, что адмирал имел сына и двух дочерей. Самуил Маршак вспоминал: «Столичная гимназия (в которой он учился. — В.Ш.), просуществовавшая уже более полувека и сохранившая после недавней реформы полный курс древних языков, считалась гимназией аристократической. В Острогожске на весь наш класс был один только князёк, да и тот захудалого кавказского рода. А здесь в моё время учились и графы Шереметевы… и князь Вяземский, и сын адмирала Дубасова». Известно, что звали сына Дубасова Олегом. Он родился в 1889 году, и к моменту революции 1917 года он был уже вполне самостоятельным человеком. О дальнейшей судьбе Олега Дубасова ничего не известно.

О дочерях адмирала Дарье и Ирине автору известно немногим больше. Есть информация, что старшая дочь Дарья Фёдоровна Дубасова была замужем за Никитой Алексеевичем Татищевым. О младшей дочери Ирине автору известно лишь из записок князя Кирилла Голицына: «Расскажу попутно небольшую, но трагическую историю, связанную с судьбой сына владельца этого магазина. Молодой человек ухаживал за нашей знакомой Ириной Фёдоровной Дубасовой, дочерью небезызвестного адмирала. Вопрос о браке у них был, по-видимому, уже решён, но им хотелось начать совместную жизнь в иных условиях — за границей. Шёл 1919 год. Никаких ОВИРов тогда не было, и уехать можно было только нелегально. Как им удалось преодолеть все препятствия — не знаю. Но финал предприятия стал известен из письма, полученного вскоре в Петрограде. В нём сообщалось — в момент, когда граница и даже сам финский берег были позади, и беглецы находились в шлюпке, идущей из финского порта к стоявшему на рейде пароходу, с молодым Марсером случился припадок падучей — в эпилептических конвульсиях он упал в воду и утонул на глазах своей невесты».

След супруги Дубасова теряется в 20-х годах в Петрограде. Думаю, что пожилая женщина вряд ли интересовала ЧК. Мало ли знаменитых в прошлом старух бродило тогда по улицам бывшей столицы! Напомнить о себе новым властям она вряд ли решилась, ведь она была вдовой знаменитого адмирала-палача! Маловероятно, что последние годы Александры Дмитриевны были счастливыми и спокойными. Скорее всего, уделом последних лет жизни бывшей адмиральши были тиф, голод и нищета послереволюционной России.

В последние годы своей жизни адмирал Дубасов был определён в особое совещание из Георгиевских кавалеров, но практически там не появлялся. Вскоре после окончания Русско-японской войны родственники и друзья погибших моряков начали собираться на молитву о них в скромной временной церкви в Петербурге на Васильевском острове во флотской казарме, и здесь у них возникла мысль о сооружении постоянного храма-памятника. Эта группа лиц, в которую вошли адмирал Дубасов с супругой, вице-адмирал Нидермиллер, вице-адмирал Яковлев, контр-адмирал граф Гейден с супругой — фрейлиной императрицы Марии Феодоровны, сенатор Огарёв и вдова капитана 1-го ранга Шеина, командира крейсера «Светлана», погибшего при Цусиме, возбудила осенью 1908 года ходатайство в Министерстве внутренних дел о разрешении образовать Комитет для сбора пожертвований на постройку храма.

Первое заседание Комитета состоялось в декабре того же 1908 года. Был отслужен молебен и оглашено Повеление государя императора о создании Комитета и Высочайший Рескрипт членам Комитета, в котором Николай II повелел «не предавать забвенью имена на море погибших, считая, что увековечение таковых есть дело совести народа и чтобы Святая церковь поминала и осеняла своей молитвой место вечного упокоения героев, тела коих нельзя было отнять у моря и похоронить в родной земле».

Комитет немедленно приступил к работе. Первые пожертвования были получены от императора и его семьи, а также сразу же стали поступать пожертвования из разных мест и от разных лиц. Министр финансов Коковцов отдал соответствующее распоряжение по всем казначействам империи.

Пожертвования на сооружение храма стекались со всей России, с судов флота, находившихся в плавании, и из-за границы.

Сооружение храма, впоследствии известного как храм «Спаса на водах», было последним делом жизни уже тяжело больного Дубасова. Помогая слабеющему с каждым днём мужу, работала в комитете и Александра Дмитриевна.

Дождаться открытия храма «Спаса на водах» адмиралу Дубасову было, увы, не суждено… Адмирал всё чаще и чаще болел, сказывались ранения.

Каким он был в жизни, грозный и неумолимый адмирал Дубасов? Как много могут рассказать о человеке его личные письма, особенно письма, написанные любимому человеку — жене.

Из письма Дубасова во время плавания на фрегате «Владимир Мономах» в 1889 году в Атлантике:

«…Мичман, который пришёл за мной с вахты, с волнением заявил, что на траверзе и очень близко, неожиданно открылся маяк, который довольно странно меняет цвет из красного в белый. Выскочивши на мостик, я действительно увидел очень яркий огонь маяка, как бы вырисовывающийся из береговой скалы и так близко, что сейчас же послал за старшим штурманом, чтобы решить общими силами, где мы. В это время луна ещё была в полном блеске, почти в самом зените, но на Востоке занималась тёмно-розовая полоса зари, как раз там, где показался маяк, и в этом, несколько фальшивом освещении, представление о расстоянии совершенно искажалось. Пока ходили за штурманом, наш маяк стал так быстро подниматься над горизонтом и свет его стал так прихотливо изменяться, что разгадка явилась раньше штурманского офицера:

— Венера!

Это была Венера, сама богиня любви, которую мы видим теперь так редко и которую твои друзья эллины, в своё время, так умели и боготворить, и любить, и мешать во все дела. Да, это была забытая, чудная богиня любви, которая, со свойственным ей легкомыслием и весёлостью, немножко растрёпанная, поднялась со своего ложа и собралась на поиски счастья, веселья и любви. В это время старик Юпитер, как раз с противоположной стороны горизонта, тихо склонялся вниз, усталый, с несколько помутившимися глазами, немножко вздрогнул у самого горизонта, и потух. Она, Венера, как бы ждала этой минуты. Быстро поднявшись из проутрени, она вспыхнула своим смеющимся, полумерцающим, полуспокойным розовым светом и во всём величии красоты и очарования стала ровно подниматься вверх, оглядывая влюблённым взглядом всё то, что безраздельно расстилалось у её ног. Ты не можешь представить себе, до чего всё это было очаровательно красиво и полно самой высокой, самой чистой поэзии. Как я понимал в эту минуту эту чудную смеющуюся и высокую по своему истинному реализму греческую мифологию».

Согласитесь, если не знать имя автора, можно подумать, что это писал поэт, причём поэт очень талантливый. Нет, он не был надменным и безжалостным адмиралом-карателем, каким его представляли нам многие десятилетия.

В портах, куда заходили его корабли, Дубасов всегда посещал не рестораны и кафешантаны, а музеи, картинные галереи и памятные места. Будучи у Дарданелл, Дубасов изыскивает время, чтобы посетить недавно открытую Шлиманом Трою, пройтись по великим развалинам, опустить ладони в знаменитый троянский источник.

О чём мечтал адмирал Дубасов? Как воин, гражданин и отец он мечтал совершить подвиг во имя Родины, воспитать достойного сына, мечтал о спокойной старости и о внуках: «…Долой крейсеры! Долой убогие фантазии! И вот уже мне грезится, как я веду… флотилию против соединённого флота Англии, Австрии и Италии и беспощадно истребляю этот флот в безнадёжной отчаянной миноносной атаке. В этой атаке мой младший — флаг-офицер, молодой мичман Олег Дубасов получает Георгиевский крест и лейтенантский чин; а я после этой войны уступаю ему своё место и выхожу в отставку, чтобы тихо доживать свою старость в тёплом кабинете „знаменского“ дома (имение А.С. Дубасовой в Тверской губернии. — В.Ш.), где мы с тобою вместе будем нянчиться с внучатами…»

Умер Фёдор Васильевич Дубасов 19 июня 1912 года. Николай II и члены царской фамилии лично выразили вдове почившего соболезнование. А днём раньше в лейб-гвардейском Семёновском полку, где особенно уважали бывшего московского генерал-губернатора, отслужили панихиду по жертвам страшных декабрьских событий 1905 года.

Известного адмирала хоронили 21 июня, в день его рождения, в Александро-Невской лавре в некрополе мастеров искусств. Положили Дубасова в землю рядом с его деверем — министром Сипягиным, подле могилы известного российского адмирала Рикорда.

После 1917 года имя Дубасова было предано анафеме. Если его и вспоминали, то только для того, чтобы заклеймить как «кровавого палача Красной Пресни». Если и печатали изображение адмирала, то исключительно злобные карикатуры. Имя Дубасова стало синонимом неимоверной жестокости и слепой преданности «проклятому самодержавию». Навсегда были забыты все совершённые им подвиги. Сегодня мы уже по-иному относимся к событиям 1905 года, когда волей Дубасова и ему подобных удалось удержать Россию на краю пропасти. Совсем по-иному стали выглядеть и действия адмирала по наведению порядка в бандитской и анархиствующей Москве.

В жизни старого адмирала было немало взлётов и падений. Относиться к нему мы тоже можем по-разному. Неопровержимо одно — Дубасов истою любил своё Отечество и делал всё от него зависящее для блага России.

…После революции не раз глумились и над могилой Дубасова, но она всё же каким-то чудом сохранилась до наших дней. В этом, видимо, есть какая-то высшая справедливость…

ВСЕМОГУЩИЙ БЕССРЕБРЕНИК

Не сожалею, что служил на флоте, —

Так порешила матушка-судьба!

Я не погряз в чиновничьем болоте,

И океан был главный мне судья!

Марк Рейтман

Барановы — далеко не самая редкая в России фамилия. И сегодня у нас живут и трудятся множество представителей этой достаточно распространённой фамилии. Одна из ветвей древа Барановых ведёт своё происхождение от некого Баранова, жившего в начале XVII столетия. Внуки его, Иулиан, Меркулий и Прокофий, служили в детях боярских при царице Наталии Кирилловне. Потомок ветви Меркулия Баранова — Николай Михайлович Баранов навсегда вписал своё имя в историю Отечества во многих ипостасях: как талантливый изобретатель, храбрый моряк и талантливый публицист, энергичный администратор и настоящий патриот России.

НЕУГОМОННЫЙ ЛЕЙТЕНАНТ

Герой нашего повествования был выходцем незнатного дворянского рода. Его дед — отставной секунд-майор Мирон Максимович владел маленькой усадьбой Лучкино в Колгогривском уезде Костромской губернии и исполнял должность уездного казначея. А бабушка — Маремьяна Ивановна была сестрой известного героя при острове Нарген в 1808 году капитана 1-го ранга Гавриила Ивановича Невельского. След в отечественной истории оставили как дядя нашею героя Павел Миронович Баранов, так и его отец Михаил Миронович. Первый дрался вместе со своим дядей у Наргена в 1808 году с англичанами, исследовал Новую Землю, участвовал в кругосветном плавании на шлюпе «Аполлон», в Наваринском сражении был старшим офицером на линейном корабле «Наварин» и, будучи дважды ранен, не покинул своего поста, а службу закончил генерал-майором и командиром Ревельского порта. Николай Миронович тоже ходил вокруг света на шлюпе «Ладога», затем плавал в эскадре адмирала Рикорда в Средиземном море, где дрался с морскими пиратами и был уволен в отставку в чине капитана корпуса флотских штурманов.

Николай Баранов родился 25 июля 1836 года. О детских годах нашего героя известно немного, но ясно, что при такой героической родословной воспитан он был на любви к флоту. А потому нет ничего удивительного, что осенью 1852 года Николай Баранов поступает в Морской кадетский корпус. Обучаясь в корпусе, Баранов проявил способности в конструировании технических приборов и стрелкового оружия. Это было время героической обороны Севастополя, и все кадеты, затаив дыхание, ждали известий с опалённых огнём севастопольских бастионов, где погибали их отцы и старшие братья. Впрочем, Баранову тоже пришлось «понюхать пороху». При нападении англичан на Кронштадт гардемарин Баранов приял боевое крещение, находясь на корвете «Виллагош».

Выпуск Баранова из корпуса пришёлся на 1858 год. Это было не лучшее время для молодых мичманов. Парусный флот к этому времени уже почти не существовал, а новый паровой ещё только зарождался. Плавать по этой причине было практически не на чём. Поначалу Баранову, правда, повезло, и он сходил в заграничное плавание на корвете «Выборг». Однако на этом морская романтика закончилась, и мичман Баранов был надолго оставлен на берегу во флотском экипаже. Кораблей в ту пору было совсем немного. Старые парусные на дрова списали, а новых паровых ещё не настроили. Должности корабельные по этой причине получали лишь по протекции, а таковой у Баранова, увы, не было. Дядька с отцом уже померли, а более за него замолвить словечко было некому. Правда, вскоре появилась отдушина — суда Русского общества пароходства и торговли (РОПиТ). Новые современные океанские суда и дальние плавания, что ещё надо тем, кто бредит морем! К тому же командному составу РОПиТа сохранялись военные чины. Особого выбора, впрочем, и не было: или прозябать в кронштадтских казармах, или плавать под коммерческим флагом.

Поэтому вскоре после выпуска в том же 1858 году Баранов увольняется из действующего флота для службы на коммерческих судах и поступает в Русское общество пароходства и торговли. Служит на Чёрном море. Плавает старшим офицером на пароходах «Херсонес» и «Таврида», затем в 1859 году три месяца командует пароходом «Веста», а затем полгода старшим офицером на пароходе «Аргонавт» — и снова капитаном, но уже парохода «Ифигения». На следующий год плавательный ценз Баранова составил три месяца старшим офицером пароходов «Таврида» и «Керчь». Остальную часть времени молодой офицер провёл при конторе РОПиТа, занимаясь вопросами организации судоходства. В конце того же года он вернулся на военную службу и был причислен к комиссии морских артиллерийских опытов. Но боевых кораблей в русском флоте по-прежнему было мало, и на корабельную должность молодой офицер без связей рассчитывать не мог. Энергичная натура Баранова же требовала реальных дел.

На следующий год Н.М. Баранов поступил кандидатом на должность мирового посредника Кологривовского уезда Костромской губернии. Там, будучи владельцем имения (отец к тому времени уже умер), принял активное участие в делах крестьянской реформы как мировой посредник в решении земельных и имущественных вопросов. Этот, казалось бы, незначительный эпизод впоследствии весьма пригодился нашему герою.

В 1862 году Баранов стал лейтенантом, а через год, с началом Польского восстания и вероятностью начала войны с Англией, был зачислен в строевой состав флота. Но и по возвращении на флот на корабли Баранов не попадает, а служит командиром береговой батареи № 7 в Кронштадте. Служба была скучная и не особо перспективная, а потому Николай Баранов, с детства любивший мастерить, чтобы не погрязнуть в рутине, занялся различными усовершенствованиями: то к прицелу крепление новое придумает, то к орудийному станку крепление удобное. О выдумках Баранова скоро прознало начальство. Приехало, посмотрело, подивилось:

— Никак, у нас новый Кулибин объявился!

— Пойдёшь начальником модельной мастерской? — предложили. — А то предшественник от потребления казённого спирту помер!

— Пойду! — без малейших раздумий согласился мичман. — Всё одно лучше что-то руками мастерить, чем у пушки сиднем сидеть и на Финский залив месяцами таращиться!

После поражения в Крымской войне русские армия и флот переживали сложную пору: отставание России от европейских стран в области вооружения было чудовищным. Не дожидаясь разрешения этой проблемы на государственном уровне, некоторые офицеры, обладающие боевым опытом и достаточным инженерным образованием, предлагали собственные решения по созданию новых или усовершенствованию старых образцов вооружения. В конце 60-х годов, когда в ходе «милютинской» военной реформы с ужасающей ясностью обозначилось отставание России от ведущих европейских держав в вооружении, нужны были срочные меры по развитию военной промышленности, но для этого надо было определённое время.

Что касается лейтенанта Баранова, то он, будучи человеком импульсивным и энергичным, страдал от рутины повседневной службы. Баранов ждать не желал. Его буквально обуревали идеи улучшения военно-морской службы, идеи совершенствования оружия. Как сказал один из его современников, Баранова «била лихорадка остающейся без приложения энергии». Поэтому, попав в модельную мастерскую, Баранов сразу засучил рукава. К начальству он явился с длинным списком требуемого оборудования.

— Нужны мне станки столярные, слесарные и токарные, и чтобы все последних конструкций английских, к ним бы хорошо ещё и пресс помощнее, да и измерительных приборов тоже надобно германских! Вот список! — огорошил он начальство.

— Это ж сколько денег на всё это надобно! — сокрушались начальники.

Кое-что Баранову удавалось выбить из них, кое-что закупал он за свои лейтенантские копейки. Перебивался с хлеба на воду, но мастерскую свою оборудовал как надо и мастеров подобрал — умелец к умельцу. Сам тоже за станки вставал и точил, и сверлил, и клепал, да так ловко, что видавшие виды мастеровые дивились:

— Ахвицер-то наш — светлая голова да золотые руки!

Вскоре беспокойный лейтенант настолько достал своих начальников, что те приложили все усилия, чтобы от него избавиться. Пожалуй, единственным, кто поддерживал инициативы Баранова, был командующий практической эскадрой адмирал Бутаков, но и он был не всесилен.

— Зная вашу любовь к техническим совершенствованиям, полагаем предложить вам место в Морском музее, где вы сможете лучше проявить весь свой талант! — объявили ему в Главном штабе на исходе 1866 года.

— Музей так музей! — пожал плечами Баранов. — Было бы где руки приложить!

Он согласился, и не только потому, что там чин был повыше, а потому, что при музее своя мастерская была и весьма неплохая. Почти десять лет Баранов занимался организацией Морского музея и привёл его в блестящее состояние.

Через год в Париже состоялась всемирная выставка. В российском зале свою экспозицию представлял и Морской музей. А Баранов был определён на выставку в качестве помощника военно-морского представителя адмирала Григория Бутакова. Баранов адмиралу понравился, и между ними завязалась если не дружба, то вполне добрые отношения. Пройдут годы, и Бутаков на деле докажет своё уважительное отношение к Баранову…

С этого времени Баранов организует ежегодные военно-морские экспозиции на различных российских и международных выставках. Там он не столько демонстрировал наши технические успехи, сколько перенимал чужие достижения, чтобы потом как можно быстрее внедрить их в нашем флоте. По существу Баранов занимался в ту пору военно-технической разведкой. И занимался вполне успешно.

Особенно раздражало Баранова положение дел со стрелковым оружием во флоте и в армии. Не одну ночь провёл он, разбирая и собирая винтовки и ружья разных систем, чертя чертежи и рвя их в клочья. Мечтой Баранова была переделка стоящих на вооружении армии безнадёжно устаревших дульно-зарядных винтовок в казнозарядные.

— Всем известно, что мы проиграли Крымскую войну только потому, что могли противопоставить английским штуцерам лишь кремнёвые гладкоствольные ружья! — говорил он в сердцах своим сотоварищам, собравшимся на совместный ужин. — И что же мы видим сейчас! Мы опять наступаем на те же грабли! Зачем нам теперь напрочь устаревшие пистонные штуцера, когда вся Европа переходит на многозарядные винтовки! Случись что, и нас ждёт поражение почище Крымского!

— Но что же можем сделать мы? — удивлялись сотоварищи.

— Мы можем думать, изобретать и предлагать! — отвечал им Баранов, нервно барабаня по столу пальцами.

Не дожидаясь решения проблемы стрелкового оружия на государственном уровне, Баранов предложил переделать старую 6-линейную однозарядную винтовку системы итальянца Альбини в скорострельную многозарядную.

— Я переделал затвор винтовки Альбини для заряжания наших винтовок с казённой части. Делается это элементарно, зато мы сразу получили скорострельную винтовку! Разумеется, что это мера временная, но в случае войны она позволит нашим солдатам на равных драться с пруссаками и австрийцами! — заявил он перед синклитом учёного генералитета.

— Как наименовать ваше изобретение? — спросил профессор баллистики — седенький и лысый генерал.

— Назовём просто — система Баранова! — ответил не лишённый самолюбия изобретатель. — А теперь прошу вас, господа учёный совет, на стенд!

На опытном стрельбище унтер-офицеры стрелковой школы уже ждали наизготовку с ружьями «системы Баранова». По команде и секундомеру началась пальба по мишеням. Ровно минуту спустя стрельбу прекратили. Генералы придирчиво оглядели мишени. Оценили кучность попаданий, определили скорострельность.

— Усовершенствование и впрямь стоящее! — закивали они головами, оценив успешность стендовых испытаний. — Но надобно как-то деликатно доложить о вашем затворе наверх. Ведь ваше изобретение нуждается в финансировании, а лишних денег у нас нет!

— Если это проблема, то я решу и её! — мотнул головой Баранов, забирая свои винтовки.

Вскоре настырный изобретатель действительно изыскал возможность представить «систему Баранова» наследнику цесаревичу Александру Александровичу, после чего, заручившись его полным одобрением и финансовой помощью, убедил известного русского промышленника Путилова начать на своих ижорских заводах выпуск модернизированной винтовки. Увы, до конца продавить свою идею Баранов так и не смог. Разумеется, все видели преимущества его винтовки перед зарубежными образцами и понимали важность изобретения, но дело в том, что все договора на поставку заранее плохих винтовок из-за рубежа были уже подписаны, и русская армия вооружалась заранее устаревшим оружием, несмотря на возможность быстрого перехода на отличные барановские винтовки.

— Ничего не можем поделать! — разводили руками военные чиновники. — Все бумаги уже подписаны и деньги проплачены!

— Ваши бумажки обернутся реками солдатской крови! — гневно отвечал им Баранов.

Увы, самые худшие опасения талантливого изобретателя подтвердились, когда вместо его винтовок на вооружение русской армии поступила австрийская винтовка системы чеха Крнка. Эту винтовку впоследствии будут поминать недобрыми выражениями солдаты Русско-турецкой войны, называя её более понятно и подходяще — «крынка».

Надо сказать, что эта инициатива была воспринята неоднозначно. Так, генерал Милютин в своих воспоминаниях пишет: «Предложенное Барановым ружьё, по осмотре в артиллерийском комитете, оказалось вовсе не его изобретением, а случайно попавшим в его руки ружьём „Альбини“, одним из числа весьма многочисленных образцов, предлагавшихся тогда разными изобретателями в Германии, Бельгии, Англии, Америке. Лейтенант Баранов, способный, бойкий офицер, принадлежал к числу тех личностей, которых в школах зовут „выскочками“; он пробивал себе путь всякими выдумками, самыми разнообразными. Не довольствуясь добытым такими способами благоволением к нему морского начальства, он задумал подбиться к молодому наследнику, оказывавшему особенное расположение к морскому делу и к морякам. Его Высочеству внушили мысль, что он мог бы взять в свои руки ружейное дело, с которым артиллерийское ведомство не умеет справиться». Странно, что генерал в своих мемуарах не пишет, почему же идея модернизации винтовок пришла вдруг в голову «выскочке» морскому офицеру, а не ему самому.

Современные исследователи оценивают вклад Н.М. Баранова иначе. В частности, историк оружия Мавродин указывает, что его винтовка «имела 10 существенных отличий от винтовки Альбини». Однако из-за ряда недоработок (невозможность чистки канала ствола с казны, неполная экстракция гильзы) она поступила на вооружение лишь морских частей. Разумеется, винтовка Баранова не была верхом совершенства, но она была значительно лучше всех имевшихся на вооружении армии образцов, и переделка в неё была не слишком дорогой. В последующие годы на заводе Н.И. Путилова по проекту Баранова переделали для морского ведомства около 10 тысяч винтовок. Их передали в морское ведомство на вооружение флотских команд на случай абордажа. Увы, абордажных боёв в ту войну почти не было, и изобретение Баранова существенной пользы не принесло.

В 1869 году Баранов рекомендует использовать вместо бумажных патронов металлические и даже разрабатывает образец. Общаясь с европейскими инженерами на технических выставках, он знал, что Европа уже готовится к переходу на металлические патроны. И теперь неутомимый Баранов старался сделать всё возможное, чтобы мы здесь не отстали. Генералы как узнали, что желает настырный лейтенант, так чуть из кресел своих не повываливались. Это же сколько металла на ветер! Ну не шельма ли этот Баранов?! Но лейтенант был упрям и, упорно обивая пороги высоких инстанций, доказывал преимущества металлических патронов перед бумажными.

Тем временем он мыслил уже дальше:

— Наш флот мал и стар. Генерального сражения ему не выдержать даже с турками. Поэтому следует поставить пушки на быстроходные торговые суда и послать их под началом храбрых командиров в моря и океаны. Топя транспорта противника, обстреливая его порты, они будут способны поставить на колени самого могущественного врага.

— Но ведь это самое настоящее пиратство, что о нас подумают в Европе? — шарахались от барановских идей благообразные адмиралы.

— Это не пиратство, а новый вид войны на море — крейсерский! — отвечал он им. — А что будут думать о нас в Европе, глубоко плевать! Мы, в конце концов, живём своим умом!

Критически настроенный к Баранову публицист либерального направления, директор Горного департамента К.А. Скальковский «со скрипом» признавал в своих поздних воспоминаниях, что «К.П. Победоносцеву и Баранову принадлежит честь практического осуществления идеи крейсерской войны и первой бреши в Парижской декларации». Одного этого уже вполне достаточно, чтобы имя Баранова осталось в памяти отечественного флота.

1871 год Баранов встречает в должности уполномоченного по устройству морского отдела на московской политехнической выставке. В том же году его производят в капитан-лейтенанты. В 1872 году Баранова командируют в Австрию, где в Вене открывалась очередная Всемирная выставка научных достижений. Там Баранов обустраивает русский морской отдел.

Ещё одним достижением Баранова как изобретателя было принятие на вооружение мелкокалиберной скорострельной пушки, получившей официальное наименование «пушки Баранова». Орудие оказалось столь удачным, что они стояли на российских кораблях ещё и в Первую мировую.

За свои многочисленные изобретения капитан-лейтенант был награждён орденом Владимира 4-й степени и десятью тысячами рублей, которые, впрочем, он тут же употребил на закупку очередных станков. В мае 1876 года Баранов был назначен инспектором северных округов «Общества подания помощи при кораблекрушениях».

Не ограничиваясь всем этим, тогда же он приступил к учреждению общества «Гидротехник», имевшего одною из главных целей углубление фарватеров для прохода в Петербургский порт океанских пароходов, причём намеревался применить к этому делу несколько собственных приспособлений, но недостаток денежных средств и времени помешали осуществиться этому предприятию.

В разгар подготовительных работ по углублению фарватеров в Финском заливе пришло известие о начале войны с Турцией, которая полностью изменила судьбу 40-летнего офицера.

ВЕТРЫ ЧЁРНОГО МОРЯ

В связи с начавшейся войной в Петербурге начали лихорадочно изыскивать средства усиления флота на Чёрном море. При этом обратились к мысли использовать суда Русского общества пароходства и торговли (РОПиТ), обратить которые в «крейсера для борьбы с английской морской торговлей ещё в 1870 году предлагал адмирал И.Ф. Лихачёв». Того же мнения были и другие думающие и радеющие за дело адмиралы и офицеры. В своей записке адмирал Чихачёв, в частности, указывал, что палуба броненосца уязвима навесному огню мортир с расстояния 20–25 кабельтовых, тогда как ответный огонь самого броненосца на такой дистанции неэффективен. Он считал, что, обладая преимуществом в скорости, крейсера могут с такой дистанции обстреливать броненосцы, и даже повредить их, после чего сблизиться для удара миной. Им было предложено поставить по одной мортире в носу и корме, а также одну-две 4-фунтовых (87-мм) нарезных пушки. Для повышения вероятности попаданий Н.М. Чихачёв считал необходимым использовать уже испытанный на батарее «Первенец» прибор А.П. Давыдова, позволявший компенсировать влияние качки при стрельбе. Несмотря на скептическое отношение великого князя Константина Николаевича к предложению директора РОПиТ, он позволил доложить о нём императору. Александр II идею одобрил.

Поначалу для службы «пароходами активной обороны» были приспособлены «Аргонавт», «Владимир» и «Великий Князь Константин», но в полной мере предложения Н.М. Чихачёва на них реализованы не были.

Уже на следующий день после объявления войны Баранов послал бумагу на высочайшее имя, в которой тоже писал, что необходимо срочно вооружить все быстроходные коммерческие суда на Чёрном море и использовать их для нападений на морские коммуникации противника.

Рассуждал Баранов здраво:

— Чем сильна Англия и другие морские державы? Морской торговлей! Прерви её, и Англия будет стоять на коленях! Но броненосцы не годятся для того, чтобы гоняться за торговыми пароходами по причине их дороговизны, а миноносцы — из-за малого водоизмещения. Нужны быстроходные океанские крейсера с большой дальностью плавания. Броня им не нужна. Ибо, чтобы топить торговые суда, никакой брони не надо. Нужно иметь на борту лишь несколько пушек среднего калибра. Однако таких крейсеров должно быть много, так много, чтобы они заполнили собой все океаны. Где же их взять в короткий срок и в таком количестве? Ответ прост, надобно поставить пушки на лучшие наши океанские пароходы, посадить военные команды под началом дерзких инициативных командиров и отправить в океаны. Такого удара по океанским торговым коммуникациям не выдержать даже Англии. Для охоты за нашими «волками» тем же англичанам пришлось бы раскассировать по всему миру свой флот, но и это не даст никаких гарантий успеха. Для нас же такой ход не представляется сложным ни в финансовом, ни в организационном отношениях. Ещё проще будет нам таким образом справиться с турками. Устроим им такой тарарам на Чёрном море, что быстро скиснут!

— Уж больно лихо! — чесали затылки старые адмиралы. — Сдюжим ли?

— Ещё как сдюжим! — убеждал их молодой капитан-лейтенант. — Была бы только воля к победе!

Адмиралы расходились в сомнениях, выросшие на тактике парусной, они с подозрением смотрели на тактику флота парового, уж больно там всё было навыворот.

— Как обстоят дела с моим докладом? — спрашивал Баранов ежедневно дежурного флаг-офицера в министерстве.

— Рассматривается! — отвечали ему неизменно.

Наконец, не выдержав, Баранов при полной парадной форме, в треуголке и перчатках заявился в приёмную товарища морского министра адмирала Краббе.

— Желаю послужить Отечеству на Чёрном море! — заявил он без обиняков.

— Ты, Баранов, видел, сколько у меня таких просителей, как ты, сидит в передней на лавках? — насупил было брови рыжий Краббе.

— Большинство ваших просителей мечтают лишь об орденах и чинах, я же хочу получить возможность проверить на практике свои идеи, а остальное меня не интересует! — бодро отрапортовал адмиралу капитан-лейтенант.

Краббе с интересом поглядел на офицера:

— Ладно, будет тебе вакансия! Посмотрим, какой из тебя практик!

— Вы, ваше превосходительство, никогда не пожалеете о своём решении! — заверил Баранов старика Краббе.

С началом войны на Чёрное море и Дунай были направлены многие офицеры-балтийцы, прошедшие школу адмирала Бутакова и закалённые в дальних плаваниях. В июле на черноморском театре появляется пароход «Веста», один из четырёх пароходов, первоначально уступленных на военное время Русским обществом пароходства и торговли. «Веста» считалась наиболее удовлетворяющей условиям активной обороны в открытом море. Для командования «Вестой» по особому распоряжению и был командирован из Петербурга капитан-лейтенант Баранов.

Как писал историк флота В. Чубинский: «Для командования им по особому распоряжению командирован из Петербурга капитан-лейтенант Баранов».

К чести Константина Николаевича надо отметить, что по ходатайству своих ближайших советников-адмиралов, он не только поддержал инициативу подчинённых, но и назначил Баранова и Макарова командирами крейсеров «активной обороны». Командирам была предоставлена большая самостоятельность действий.

11 июня 1877 года в Николаеве началось вооружение парохода «Веста».

В своих воспоминаниях давний недоброжелатель Баранова адмирал Шестаков, тогда служивший морским агентом в южных государствах Европы (Италии и Австро-Венгрии), писал: «Весьма странно было назначение Баранова, вовсе не служившего на море, командиром в военное время. Лесовский, как мне говорили, должен был уступить августейшим влияниям, ловко приобретённым Барановым. Но задолго до войны лукавый изобретатель негодного ружья, изучавший флот только по моделям музея, которым заведовал, выступил в „Голосе“ с идеей, что броненосцы могут быть легко атакованы не броненосцами. Вероятно, и эта выходка имела в назначении Баранова свою долю».

В своих суждениях Шестаков очень предвзят. О «негодном ружье» Баранова мы уже говорили выше. Что касается знания флота, то в отличие от самого Шестакова, который большую часть службы просидел в посольствах, Баранов к этому времени уже поплавал на Чёрном море капитаном нескольких пароходов, в том числе той же «Весты». Он прекрасно знал и сами пароходы, и морской театр, на котором предстояло воевать. Помимо этого Баранов знал артиллерийское дело, его последние технические достижения и в особенности уникальный прибор Давыдова. О приборе инженера Давыдова следует сказать особо. Это было по тем временам настоящее ноу-хау. Талантливый русский инженер изобрёл прибор, который позволял компенсировать качку корабля при расчёте артиллерийской стрельбы в море, что резко повышало её точность. Как часто бывает, старые специалисты в новинку не очень-то поверили. Баранов же прибор со свойственной ему дотошностью изучил, после чего добился в виде эксперимента установки новинки на «Весту». Кому же как не ему было доверить командование этим пароходом?

На следующий день Баранов уже был в поезде, уносившем его на юг, туда, где в который уже раз решалась судьба России. Вместе с ним делил купе и любимец адмирала Бутакова капитан-лейтенант Степан Макаров. Всю дорогу офицеры обсуждали тактику действий против турок, рвя грифелями бумагу, чертили схемы будущих атак. На столе, позванивая ложками, стояли давно забытые стаканы с холодным чаем.

В Севастополе о приезде офицеров было уже известно. Командующий флотом адмирал Аркас встретил Баранова с Макаровым приветливо. Пожал руку.

— Здравствуйте, Николай Михайлович и Степан Осипович! Много о вас слышал и теперь раз познакомиться! У нас, черноморцев, без церемоний и парадизов, так ещё покойным Павлом Степановичем завещано! Отныне вы, Николай Михайлович, — командир парохода «Веста», а вы, Степан Осипович, — командир парохода «Великий князь Константин». Суда уже почти вооружены. Принимайте дела, знакомьтесь со своими пароходами и командами. На всё про всё — три дня. Потом сразу в море, а то турки нас тут немного поприжали. Надобно и им показать, на что способен русский флот!

Далее Аркас рассказал балтийцам, что для нарушения морских коммуникаций противника на Чёрном море принято решение использовать так называемые суда «активной обороны» — вооружённые быстроходные коммерческие суда.

— Мы знаем, что это, в общем-то, была ваша идея — послать на коммуникации пароходы РОПиТа, — повернулся к Баранову адмирал. — Поэтому, по распоряжению великого князя Константина Николаевича, вам даден под начало именно такой пароход.

Затем Аркас обратился к Макарову:

— Вы, насколько я знаю, разработали «программу минных вылазок», как план нападения на турецкие броненосцы минными катерами, доставляемыми к месту стоянки противника на специально оборудованном судне. Именно этим и будет заниматься ваш «Константин». Надеюсь, господа, что вы на практике докажете то, что уже обосновали теоретически. Желаю удачи!

— Честь имеем! — вскинули головы капитан-лейтенанты.

— Ну что ж, принимаемся за дело! — подмигнул товарищу Баранов, когда они покинули кабинет командующего.

— Врежем так, что чертям в аду тошно станет! — поддержал Макаров.

«Веста» являлась пароходом достаточно почтенного возраста. Была она построена в Англии ещё в 1858 году. Несмотря на это она вполне соответствовала требованиям к крейсерам «активной обороны». При водоизмещении около 1800 тонн «Веста» развивала скорость до 12 узлов. Пароход был вооружён тремя нарезными орудиями образца 1867 года, двумя 107-мм (9-фунтовыми) и одним 87-мм (4-фунтовым) на элевационном станке, двумя малокалиберными (42-мм) скорострелками Энгстрема, а также шестовыми минами. Наряду с орудиями образца 1867 года и недавно появившимися заграничными скорострельными пушками на «Весту» в самый последний момент установили пять 6-дюймовых (152-мм) мортир. Навесной огонь мортир представлял серьёзную угрозу даже для турецких броненосцев, не имевших бронированных палуб. На борту «Весты» имелись также два паровых катера. Кроме этого, на «Весте» впервые был установлен аппарат инженера Давыдова для производства автоматической залповой стрельбы, действие которого в боевой обстановке особенно интересовало Баранова.

Экипаж «Весты» насчитывал 16 офицеров, чиновников и волонтёров и 118 нижних чинов. При этом все они были «охотниками», то есть добровольцами. Многие остались ещё из состава её прежней «ропитовской» команды. Старшим офицером корабля был назначен капитан-лейтенант Владимир Перелешин, а его младший брат Михаил минным офицером. Оба брата из знаменитого рода Перелешиных, верой и правдой служивших России на морях уже не одно поколение, кроме того, костромичи — земляки командира. Остальными офицерами были лейтенанты Жеребко-Ротмистренко, Кротков, князь Голицын-Головкин, мичманы Петров, Рогуля. Их дополняли опытные специалисты: корпуса флотских штурманов штабс-капитан Корольков, корпуса инженер-механиков поручик Плигинский, корпуса морской артиллерии прапорщик Яковлев и его младший брат юнкер.

Едва Баранов ступил на палубу парохода, ему представился лейтенант Рожественский. Лейтенант был настойчив, если не сказать назойлив. Он просил зачислить его в штат команды, сетуя на то, что прозябает у Николаева командиром деревянного плота с пушкой.

— Есть ли у вас какие-то основания к назначению на «Весту»?

— Я отвечал за установку орудий на пароход и полностью изучил аппарат Давыдова!

— Что ж, основания у вас веские! — согласился Баранов. — Я буду ходатайствовать за вас!

В тот же день Баранов попросил Аркаса назначить к нему лейтенанта-артиллериста.

— Рожественский интересуется аппаратом Давыдова и разбирался в нём! — убеждал командующего Баранов. — Именно поэтому он будет полезен на «Весте».

— Хорошо! — кивнул Аркас. — Забирайте к себе!

Так судьба свела Баранова с Зиновием Рожественским. Увы, пройдёт совсем немного времени, и последний во многом испортит жизнь своему командиру и благодетелю.

В последний момент для управления аппаратом Давыдова на пароход специально прибыл офицер артиллерийского отдела МТК подполковник Чернов.

Из биографии Чернова: «Константин Давыдович Чернов принадлежал к числу самых образованных офицеров флота. Он участвовал в опытах при введении нарезных орудий больших калибров. Во время службы в Морском ведомстве занимался испытаниями и усовершенствованиями морской артиллерии. Под его руководством проводились опыты автоматической стрельбы по системе Давыдова. Узнав, что пароход „Веста“ отправляется в экспедицию, он вызвался добровольцем участвовать в походе. Желание его исполнилось…»

С прибытием такого специалиста, как Чернов, всякая надобность в Рожественском отпала, но Баранов всё же оставил его на пароходе на всякий случай.

Вообще на «Весте» подобрались весьма интересные люди. Лейтенант А. Кротков, к примеру, впоследствии станет выдающимся историком флота, мичман Рогуля известным адмиралом. В числе волонтёров был известный в будущем изобретатель и конструктор подводных лодок С. Джевецкий. Наконец на пароход прибыл и сам изобретатель артиллерийского аппарата инженер Давыдов. Можно только себе представить, какие интересные и увлекательные беседы велись в кают-компании «Весты»!

Через три дня «Веста» совместно с пароходами «Константин», «Владимир» и «Ливадия» успешно провела рекогносцировку у берегов Босфора. Вызвав огонь на себя, наши моряки вскрыли систему береговой обороны противника, заставили торговый флот турок спрятаться по портам и продемонстрировали у самого Константинополя Андреевский флаг. Появление пароходов у Босфора было знаком того, что наши принимают вызов турок и готовы к битве за Чёрное море. Приближался час решающей схватки.

Для окончания работ по вооружению импровизированный крейсер 28 июня 1877 года вышел из Николаева в Севастополь. Оттуда вечером 3 июля «Веста» отправилась в свой первый боевой поход, получив задание совместно с пароходами «Великий Князь Константин», «Владимир» и яхтой «Ливадия» уничтожить склад угля в турецком порту Пендеракли (Эрегли), а также суда, которые окажутся в гавани. Однако эта экспедиция оказалась неудачной, и спустя трое суток «Веста» бросила якорь в Одесском порту, где простояла ещё четыре дня. Не теряя времени, Баранов, пополнив запасы угля и воды, опробовал приборы А.П. Давыдова при стрельбе из мортир. Результатами он остался доволен.

При отправлении в очередной поход капитан-лейтенант Баранов был снабжён инструкцией, в которой значилось, что ему «вменяется в обязанность погоня за турецкими военными и коммерческими судами, уничтожение их, осмотр подозрительных судов, взятие и потопление транспортов с военным грузом и вообще нанесение возможно большего вреда неприятелю». При этом он должен испытать в реальной боевой обстановке аппараты Давыдова. «…Но не должен, однако, решаться на открытую встречу с неприятельскими броненосцами и вообще с судами, хорошо вооружёнными артиллерией, и помнить, что доверенная ему часть флота и необходимость сохранять по возможности судно и жизнь вверенных ему людей обязывают его быть как можно осторожнее и атаковать неприятельские суда только в том случае, когда они под силу его судну или когда представляется вероятие на успех атаки».

ЗВЁЗДНЫЙ ЧАС

Вечером 10 июля 1877 года «Веста» миновала линию минных заграждений Одесского рейда и, чадно дымя, взяла курс на Кюстенджи (Констанцу). Инструкция адмирала Аркаса предписывала Баранову уничтожение военных и коммерческих судов противника, осмотр других подозрительных судов и испытания приборов Давыдова. При этом открытых встреч с броненосцами Баранову следовало избегать и вообще вступать в бой с военными кораблями только в случае уверенности в успехе.

На рассвете следующего дня, когда «Веста» находилась примерно в 35 милях от Кюстенджи, сигнальщик с фор-салинга прокричал:

— На левом крамболе чёрный дым!

Из-за горизонта поднимались клубы чёрного дыма. Кто-то шёл, выжимая из своих машин всё, что возможно. Как знать, может быть, это удирает наутёк какой-нибудь насмерть перепуганный купец. Впрочем, крейсерство — есть крейсерство, и Баранов немедленно приказал изменить курс навстречу неизвестному судну. Из-за плохой видимости долго не удавалось установить, какой именно пароход обнаружен, и лишь когда оба корабля сблизились на три мили, туманная дымка спала, и сразу стало ясно, что перед «Вестой» далеко не «купец». Даже без бинокля было видно, что это турецкий броненосец с хорошо различимым центральным казематом.

Из рапорта командира «Весты»: «11 июля, в семь с половиной часов утра, находясь в 35 милях от Кюстенджи, с салинга „Весты“ на зюйд был усмотрен чёрный дым. В машину было отдано приказание: поднять пар до возможно большого давления, курс взять для сближения с судном. Около восьми часов можно было рассмотреть, что встречное судно — сильный турецкий броненосец, который выстрелил по пароходу большим калибром. На „Весте“ был поднят русский военный флаг и дан залп из носовых орудий…»

Вахтенный офицер лейтенант Кротков быстро полистал корабельный справочник турецкого флота:

— Кажется, нам сегодня здорово не повезло! — мрачно констатировал он. — Мы встретились с броненосным корветом «Фетхи-Буленд» под командованием капитана Шукри-бея. Построенный в Англии в 1870 году, «Фетхи-Буленд», при водоизмещении 2806 тонн, развивает скорость до 13 узлов и вооружён четырьмя казематными 9-дюймовыми орудиями Армстронга и одним 7-дюймовым баковым орудием. По весу бортового залпа — 282 килограмма — турки превосходят нас почти в три раза, а, кроме этого, защищены бортовой бронёй и 152-миллиметровой бронёй каземата. В то время как «Веста» не защищена даже от пуль…

— М-да! — покачал головой Баранов. — Драка, судя по всему, предстоит знатная!

Разумеется, что при таком соотношении сил нечего было и думать об атаке. Обменявшись с броненосцем несколькими безрезультатными залпами, Баранов решил оторваться от турка.

— Рулевой! Ворочать на обратный курс! — приказал он рулевому.

Вытащив заглушку с переговорной трубы, крикнул в машину:

— Увеличить ход до полного!

Увидев, что «Веста» отворачивает в сторону, Шукри-бей бросился в погоню. Вскоре выяснилось, что «Фетхи-Буленд» медленно, но неуклонно настигает «Весту». Баранов вытащил из кармана тужурки часы, было всего 8 часов утра. Впереди был целый световой день, и как сложатся дела для «Весты», было ещё совершенно неизвестно. Ситуация складывалась явно не в нашу пользу.

Внимательно следя за манёврами турка, Баранов стремился удерживать противника за кормой, не давая ему возможности выйти на траверз «Весты». В последнем случае сильный бортовой огонь броненосца мог превратить наш пароход в решето и разнести вдребезги ничем не защищённую машину. Находясь на кормовых углах русского парохода, «Фетхи-Буленд» был вынужден стрелять из одного 7-дюймового погонного орудия. «Веста» отвечала ему из 107-мм пушки и двух мортир.

Из-за сильного волнения, после прошедшего накануне шторма, оба противника долго не могли пристреляться. «От первого выстрела до первого раненого прошло ровно три часа», — записал в своём дневнике судовой врач Иван Франковский.

Один из снарядов «Весты» ударил в крышку носового каземата турецкого броненосца, пробил броню и разорвался внутри. На «Фетхи-Буленде» раздались крики ужаса, замелькали фески.

Но и турки в долгу не остались. Вскоре неприятельский снаряд погнул штуртрос, и руль парохода перестал действовать. Гранатой перебило паро-выпускную трубу, капитанский мостик засыпало осколками. Двое стрелков, находившиеся рядом с Барановым, были убиты наповал. Сам Баранов и бывший при нём ординарец юнкер Яковлев контужены. К счастью, рулевая машина, заблаговременно укрытая сверху и с боков матросскими койками, не пострадала.

Вскоре после первого удачного выстрела турок попадания в «Весту» стали следовать одно за другим. На каждый залп «Весты» турки отвечали десятью. Впрочем, наши в долгу тоже не оставались. Огнём наших орудий руководил подполковник Чернов. «Фетхи-Буленд» также получил целый ряд попаданий. На нём была пробита палуба, изрешечена дымовая труба, повреждён один из котлов, но несмотря на это броненосец не отставал.

К полудню дистанция между кораблями сократилась до нескольких кабельтовых. Вызванная Барановым наверх стрелковая партия разогнала турецких матросов от дальномера.

Из рапорта командира «Весты»: «Я ясно видел красные фески в амбразурах орудий, одну феску на мостике броненосца подле какого-то зеркального инструмента, наводившегося на нас несколькими лицами в европейских мундирах синего цвета. Мне сильно хотелось сбить упоминаемый инструмент и европейские фуражки, и я объявил трём лучшим стрелкам и комендору малого оружия премию за успех. Раздался залп: две синие куртки и фески упали, инструмент, к моему сожалению, остался…»

Однако залпы «Весты» давали частые перелёты, между тем как «Фетхи-Буленд» быстро приближался, явно намереваясь таранить русский пароход своим мощным чугунным шпироном.

Баранов внешне оставался спокоен:

— Ежели не уйдём от тарана, то ничего не остаётся кроме абордажа. Все перебегаем на турка и постараемся его захватить.

— Может, атаковать турок шестовыми минами? — предложил минный офицер Михаил Перелешин.

Прикинув в уме, Баранов покачал головой:

— В момент подхода к нам попробуем, но думаю, толку от этого будем не много! К тому же на море зыбь и катерам вряд ли удастся выгрести против неё!

Кормовыми орудиями «Весты» спокойно, как на учениях, распоряжались лейтенант Кротков и прапорщик Яковлев. Экипаж «Весты», несмотря на потери, сражался с завидным хладнокровием и мужеством, но силы сопротивления явно иссякали.

Старший офицер Владимир Перелешин, посланный командиром руководить тушением пожара в жилой палубе, наткнулся на носилки с раненым младшим братом Михаилом. Несмотря на душевную муку, Перелешин не остановился, а пробежал к месту пожара, где с помощью матросов погасил огонь над пороховыми погребами.

Штурман штабс-капитан Корольков стоял всё время у штурвала, не отрывая взгляда от компаса и сердясь на разрывы гранат, заставлявшие прыгать картушку. Во время одного из залпов, не обращая внимания на осколки, штурман приказал сигнальщику убрать упавший к компасу исковерканный ствол ружья, чтобы железо не вносило погрешность в показания прибора.

Особенно мужественно вели себя матросы. Рулевые держали курс, «как бы в обыкновенном плавании», комендоры ни на миг не отходили от орудий, не прятались при разрывах снарядов, даже не нагибали головы. Отлично держались боцман Власов, механик Плигинский и доктор Франковский. У последнего и после боя было много работы.

В момент, когда Кротков наводил орудие, у него за спиной разорвалась граната. Мундир офицера пробило в сорока местах, огонь опалил волосы, сам Кротков получил 23 раны, а, кроме того, контузию в правый бок и в голову, но так и не покинул боевого поста. Превозмогая боль, продолжал драться…

На ходовой мостик поднялся подполковник Чернов:

— Аппарат Давыдова дальше использовать невозможно: проводники перебиты, приборы разбиты! Прошу разрешить мне встать у кормовых пушек. Я опытный артиллерист и смогу поразить турка!

Сам бой лучше всего изобразить подлинными словами капитан-лейтенанта Баранова, который в своём рапорте главному командиру Черноморского флота писал:

«11-го сего июля, находясь в 35 милях от Кюстенджи, имея курс вест-зюйд-вест, в 7 с половиною часов утра… был усмотрен чёрный дым. В машине приказано было пар поднять до возможно большего давления, и курс был взят… дабы можно было рассмотреть шедшее судно и, буде это был бы турецкий коммерческий или слабо вооружённый военный пароход, отрезать его от берега. Около 8 часов можно было рассмотреть, несмотря на некоторую бывшую пасмурность, что встреченное судно — большой сильный турецкий броненосец, который, подняв флаг, выстрелил по пароходу „Веста“ из орудия большого калибра; тогда на „Весте“ был поднят русский военный флаг и дан залп из баковых орудий. Затем, дав машине полный ход, я поворотил и лёг на курс… дабы держать его в невозможности бить „Весту“ поперёк борта и дабы иметь одновременно возможность бить турецкий броненосец из трёх 6-дюймовых мортир и одного 9-фунтового нарезного орудия, могущих действовать почти на корму.

Принимая это положение, я сильно рассчитывал на возможность командовать ходом над противником, предполагая, что он не может иметь скорость более 10 или 11 узлов, и потому я рассчитывал, пользуясь аппаратами автоматической стрельбы Давыдова, или уничтожить его навесным огнём, или заставить сдаться. Я вскоре заметил, что, к удивлению моему, не мы обладаем скоростью хода, несмотря на то, что последняя была развита до 12 узлов, а турецкий броненосец; с каждым моментом он выигрывал в расстоянии и через несколько времени сблизился до того, что 9-фунтовое орудие, поставленное на элевацию 12-кабельтового расстояния, стало брать далее, чем следовало.

Подполковник морской артиллерии Чернов, с неподражаемым мужеством делавший наблюдение за стрельбой и распоряжавшийся огнём кормовых орудий, пришёл ко мне на мостик, где я стоял у штурвала, и шёпотом доложил мне, что его роль, как управляющего индикаторами аппарата Давыдова, кончается, что неприятель так близко приближается к нам, что аппараты эти хотя и действуют прекрасно, но более помочь нам не могут, так как, даже в промежуток полёта нашего снаряда, расстояние делается менее и менее. Видя, что неприятель приближается, снаряды его осыпают шрапнелевой картечью снасти, рангоут, машинный люк и мостик, я согласился на просьбу подполковника Чернова и поручил ему вместе с лейтенантом Рожественским попробовать сделать ещё сосредоточенный залп.

Два залпа сошлись. Снаряды турецкого броненосца, как кажется по осколкам 11- и 7-дюймового калибра, ударили нас в корму; был разрушен капитанский вельбот, затем пробита верхняя палуба и одна бомба лопнула частью в жилой, а частью на верхней палубе. Внизу бомба произвела пожар над самой крюйт-камерой, а на верхней палубе разрыв её был ужасен; он залил палубу кровью, уничтожил одну из мортир и, перебивши все проводники Давыдова аппарата, положил на месте двух артиллерийских офицеров, управлявших действием орудий; прапорщику Яковлеву вырвало часть горла и правое плечо. Подполковник же Чернов, смертельно раненный, прежде чем упасть, сказал: „Прощайте… бейте из правой кормовой… она наведена“ — и упал мёртвый. Пред самым этим залпом, видя безнадёжность продолжать долго маневрирование, заключавшееся в том, чтобы, скрывая борт, подставлять неприятелю корму и отвечать ему выстрел за выстрел, и заметив желание противника меня таранить, я решил приготовить кормовой шест с минами, положить лево на борт в момент его залпа, а пойти прямо на него, дабы абордировать его или, если бы он от того увернулся, взорвать кормовыми минами. Для выполнения этого я попросил к себе на мостик минного офицера лейтенанта Михаила Перелешина и поручил ему осмотреть, не перебиты ли проводники шестовых мин, и изготовить шест. На это Перелешин заявил мне, что он и лейтенант Жеребко-Ротмистренко просят разрешить им броситься на 2 минных катерах в море и атаковать среди белого дня. Несмотря на весь риск, связанный с использованием этой просьбы, я бы её исполнил, но зыбь была так велика, что паровые катера, вероятно, не выгребли бы, а потому я отказал. Едва Перелешин спустился с мостика, как лопнувшая вдоль палубы бомба одним из осколков своих почти оторвала ему ногу у самого паха, и в этом виде несомый раненый желал мне сообщить ещё несколько данных об употреблении минных катеров.

Страшная рана Перелешина, разбитая мортира, два убитых офицера, 4 раненых, пожар на жилой палубе не могли устрашить лихой экипаж вверенного мне судна; офицеры, начиная со старшего и кончая молодым мальчиком, юнкером Яковлевым, братом убитого, явили себя героями; на место убитых артиллерийских офицеров встал лейтенант Кротков, и хотя в тот момент, как наводил орудие, граната, лопнувшая сзади, пробила его платье по крайней мере в сорока местах и опалила все волосы на голове, он, опалённый и с 17 осколками в теле, продолжал наводить мортиру, которая не могла действовать аппаратами Давыдова, ибо проводники у неё не существовали. Лейтенант же Рожественский, занявши место подполковника Чернова, распоряжался действием другой мортиры, стоя на возвышении банкета индикатора Давыдова, и, благодаря ему, брошенная бомба ударила неприятеля в крышку башни и лопнула внутри амбразуры большого орудия. На палубе турок произошло сильное замешательство, которым, к несчастью, мы вполне не могли воспользоваться, ибо осколком бомбы согнуло штуртрос и руль, к ужасу моему, перестал действовать; пароход бросило лагом и дало возможность туркам осыпать нас гранатами, начинёнными всякою гадостью. Одна из гранат перерезала паро-выпускную трубу и обдала осколками весь мостик, убив наповал двух стрелков, взятых мною к себе и действовавших из малокалиберных скорострельных ружей по амбразурам неприятельских погонных орудий. В это же время артиллерийский офицер Кротков был ранен осколками в лицо, я легко контужен в голову и левую руку, ординарец мой юнкер Яковлев тоже контужен в голову, вся машина осыпана осколками, но… блиндировка койками с боков, цилиндров, а матрацами сверху машинного люка спасли машину от порчи. Это был последний серьёзный залп неприятеля. Из своей большой погонной пушки он действовать более не мог, он всё старался лечь к нам лагом, чего, конечно, я ему не давал исполнить, и он заметно стал отставать, так что вскоре, вместо ружейных пуль, перестали долетать до неприятеля и наши 9-фунт. снаряды. Затем у него из палубы повалил густой пар или дым, а после ещё двух-трёх наших выстрелов неприятель… стал быстро уходить».

Командовавший на юте лейтенант Рожественский не растерялся, приняв на себя командование стоявшими там орудиями, громко распоряжаясь с возвышенного банкета под градом осколков и шрапнели. Действуя скорее интуитивно, чем сознательно, он попытался вернуть к жизни аппарат Давыдова и скомандовал к залпу. Один из снарядов этого залпа поразил боевую рубку броненосца. По другим сведениям, на «Фетхи-Буленд» взорвались боеприпасы. Как бы то ни было, но на броненосце начался пожар, и броненосцу стало уже не до преследования и тарана почти потерявшей ход «Весты». «Фетхи-Буленд» заволокло дымом. Какое-то время турок ещё продолжил бой, хотя уже далеко не так активно. Затем Шукри-бей внезапно вообще вышел из боя и отвернул на юго-запад. Бой неожиданно прекратился.

Моряки «Весты», уже приготовившиеся к абордажу, в полном молчании стояли на окровавленной палубе, провожая глазами удалившегося противника. Снизу карабкались наверх машинисты и кочегары, падавшие на палубные доски в полном изнеможении после 5-часовой сумасшедшей работы. Кто-то крикнул «ура», победный клич тут же подхватили десятки голосов. Уцелевшие офицеры спустились в кают-компанию, где на диванах стонали раненые.

Из рапорта Баранова:

«Видя безвредность огня из ружей, я употреблял свои, только когда турок нагнал нас, так что между нами оставалось не более 350 или 400 сажень; в это время я ясно видел красные фески в амбразурах орудий, одну феску на мостике, подле какого-то зеркального инструмента, наводившегося на нас и управлявшегося несколькими гг. в европейском костюме синего цвета. Мне сильно хотелось сбить упоминаемый инструмент и европейские фуражки, и я объявил 3 лучшим стрелкам и комендору Энгстрема орудия премию за исполнение моего желания. Залп ружей и орудия раздался, 2 синие куртки упали, феска исчезла, но инструмент остался. Лишь остаётся добавить, что старший механик подпоручик Плигинский, его помощник и судовой доктор титулярный советник Франковский во всё время боя, а последний долгое время и потом, каждый действовали неподражаемо хорошо. Вели себя также примерно дворяне, Джевецкий и Мельников, два юнги, переводчик греческо-подданный Спирапулло и вольный штурман Викторов, все шесть поступившие на „Весту“ волонтёрами.

Видя два орудия у себя подбитыми, имея в корпусе две пробоины, 2 офицеров убитыми и 4 ранеными и палубу, заваленную осколками и разорванным человеческим мясом, а что главное — видя, что машинисты и кочегары едва держатся на ногах после 5-часового боя, я не решился энергично преследовать убегавшего быстроходного врага, тем более что он поднял какой-то сигнал и на горизонте стали показываться ещё рангоуты судов.

Доносить о подвигах особенно отличившихся гг. офицеров я, по совести, не могу. Как честный человек, могу сказать одно, что кроме меня, исполнявшего свой долг, остальные заслуживают удивления геройству их и тому достоинству, с которым они показывали пример мужества и необычной храбрости.

Старший офицер, лейтенант Владимир Перелешин, был мною послан тушить пожар в жилой палубе; пробегая туда, он наткнулся на носилки со страдальцем, его братом; Владимир Перелешин, несмотря на то что делалось у него на душе, не останавливаясь пробежал к месту пожара и, с помощью мичмана Петрова и гардемарина Казпакова, погасил пожар над пороховыми и бомбовыми погребами. Только сегодня, при осмотре докторами в Севастополе раненых, оказалось, что лейтенант Перелешин контужен в голову. Убиты: подполковник Чернов, прапорщик Яковлев, 9 человек нижних чинов. Умер на другой день после ампутации лейтенант Перелешин.

Долг заставляет меня упомянуть о самоотвержении князя Голицына-Головкина. Заметя, что мостик в особенности осыпается снарядами и что некоторые из них сделали то, что весь мостик, деблиндированный мною от коек ввиду прикрытия ими машины, был залит кровью, Голицын под всякими предлогами старался заслонить меня, желая мне служить щитом.

Штурманский офицер, штабс-капитан Корольков, стоял всё время у штурвала всё задом к неприятелю; не отрывая глаз от картушки компаса и от души сердясь на лопанье гранат, заставлявшие картушку прыгать, и во время одного из неприятельских залпов он, не обращая внимания на то, что сзади его делалось, приказал сигнальщику убрать исковерканный ружейный ствол, брошенный к самому компасу, ввиду того что железо ствола может вредить девиации компаса, и не замечая, что ружьё это принадлежало одному из несчастных стрелков, разорванных бомбой на мостике.

Увидя бегство броненосца, я велел подобрать трупы, и, предполагая, что прибыль воды от пробоин не позволит рассчитывать на сохранение порядочного хода, а, следовательно, мог ожидать повторения атаки от новых турецких броненосцев, я приготовил, насколько мог, судно к новому бою… после чего дружно прокричали троекратно „ура“ вдогонку уходившему врагу, не отвечавшему более на наши выстрелы».

Неравный бой стоил «Весте» 12 убитых, из них 3 офицера, и 24 раненых, из них 4 офицера. Пали на борту «Весты» подполковник Чернов, лейтенант Перелешин, прапорщик Яковлев, матросы, рядовые стрелки.

Из строя выбыл каждый четвёртый член экипажа. Сам Баранов был дважды контужен, хотя до самого конца боя оставался на мостике. В течение всего многочасового боя его заслонял своим чрезвычайно тучным телом волонтёр «беззаветной храбрости», бывший предводитель дворянства князь Голицын-Головкин.

ЛАВРЫ ПОБЕДИТЕЛЯ

Во втором часу ночи 12 июля 1977 года «Веста» благополучно прибыла к Севастополю. До утра ей пришлось оставаться на внешнем рейде, так как береговые батареи затруднились в опознавании и открыли огонь. Зато с рассветом встречать героический корабль на берег бухты вышло едва ли не всё население города. Современники не без оснований сравнивали бой «Весты» с подвигом легендарного брига «Меркурий».

«Честь русского имени и нашего флага поддержана вполне», — докладывал в Санкт-Петербург адмирал Аркас.

Командир «Весты» Баранов в своём рапорте о бое указал: «Доносить о подвигах особенно отличившихся гг. офицеров я по совести не могу. Как честный человек скажу одно, что кроме меня, исполнявшего свой долг, остальные заслуживают удивления геройству их и тому достоинству, с которым они показывали пример мужества и необычайной храбрости… Из нижних чинов мне также очень трудно указать на наиболее отличившихся, отличны были все…»

Из газеты тех дней:

«13 июля 1877 года. Севастополь… Здесь состоялось погребение погибших на пароходе „Веста“, имя которого, должно быть записано в русской военно-морской истории наряду с именем знаменитого брига „Меркурий“.

Впереди несли три гроба — подполковника Чернова, прапорщика Яковлева, лейтенанта Перелешина. За ними девять гробов погибших матросов. Печальную процессию провожал весь город. Во время переправы через бухту на Северную сторону со стороны брандвахты гулко раздались выстрелы салюта, непрерывно звучали мелодии траурных маршей… Последний гроб, в котором лежал самый младший из убитых, всё время нёс командир „Весты“ капитан-лейтенант Баранов. Его бледное лицо, кроме обычного мужества, выражало беспредельную скорбь о погибших товарищах. Вскоре три могильных холма закрыли собой останки павших героев».

В Севастополе, куда пришла «Веста», публика массами посещала геройский пароход, и его экипаж долгое время был предметом самых восторженных, патриотических оваций со стороны севастопольцев.

Подвиг экипажа «Весты» был вознаграждён по достоинству. Баранов стал капитаном 2-го ранга, флигель-адъютантом императора. Все чины «Весты», начиная с командира и до последнего кочегара, вели себя героями и по достоинству награждены… Все офицеры произведены в следующие чины не в линию, а «за отличие», и, кроме того, Баранов награждён орденом Св. Георгия 4-й ст., а все прочие офицеры орденом Св. Владимира 4-й ст. с бантом. Помимо этого два из них, лейтенанты Владимир Перелешин и Зиновий Рожественский, орденом Св. Георгия 4-й ст. Наконец, всем чинам, как офицерам, так и нижним, назначены пенсии в удвоенном размере двухгодового оклада жалованья, равно и родителям убитых пенсия в том размере, какая полагалась бы их погибшим детям…

Громкая реляция, весьма кстати подоспевшая после неудачной попытки русской армии овладеть Плевной и снятия осады Карса, позволила Н.М. Баранову получить не только вполне заслуженную награду, но также внеочередное производство в капитаны 2-го ранга и пожалование флигель-адъютантом.

Известие о подвиге команды «Весты» облетело всю Россию. Имя героев было у всех на слуху. Портреты Баранова и офицеров «Весты» перепечатывались из газеты в газету. Выдающиеся художники-маринисты Айвазовский и Боголюбов создали вдохновенные полотна, посвящённые победному бою парохода «Весты» под командой капитан-лейтенанта Баранова с турецким броненосцем у Кюстенджи. Портреты Баранова были широко растиражированы на спичечных коробках и плитках шоколада.

Увы, было бы наивно думать, что подвиг Баранова пришёлся всем по душе. Особенно негодовали конкуренты, а среди них будущий знаменитый адмирал Макаров. Сегодня образ С.О. Макарова для наших историков почти неприкасаем. Хотя при ближайшем рассмотрении фигура адмирала не столь однозначна. До революции над ним витал ореол мученика, после революции — выходца из народа. При этом все стараются лишний раз не вспоминать абсурдную веру Макарова в силу тарана, его бредовые идеи строить только небольшие безбронные корабли (страшно представить, что бы ждало наш флот, если бы это произошло!). Стараются у нас не вспоминать весьма странную деятельность адмирала во главе артиллерийского управления, в результате которой наши снаряды при Цусиме вообще не взрывались, вопиющую неблагодарность его, как ученика, в отношении своего благодетеля адмирала Попова, недостойный скандал с Менделеевым. И уж совсем стараются не давать оценку вопиюще бездарной гибели (исключительно по собственной вине!) Макарова у Порт-Артура, с потерей одного из мощнейших кораблей эскадры, ставшей поворотным моментом всей Русско-японской войны на море. Да, Макаров был хорошим тактиком, думающим офицером, талантливым изобретателем, прекрасным моряком, но великого флотоводца из него, увы, так и не получилось.

Что касается Баранова, то отношение к нему у Макарова было явно негативное. Скорее всего, причиной тому была обычная ревность. Именно Баранов был главным конкурентом Макарова на пути к славе в начавшейся войне. Они были очень похожи: оба молодые, честолюбивые, жаждавшие славы, при этом оба весьма предприимчивые и талантливые. Но настоящим национальным героем мог стать только один!

И вот, к ужасу Макарова, главный конкурент уже в самом начале войны подвигом «Весты» оставил его далеко позади. Почти всю войну Макарова будут преследовать неудачи, и только в самом конце ему удастся потопить миной турецкий сторожевой пароход. Эту победу Макаров тоже преподаст как надо, получив за неё сразу три награды: чин капитана 2-го ранга, Георгиевский крест и флигель-адъютантский аксельбант.

Помимо этого Баранов был конкурентом Макарову и как талантливый изобретатель, при этом барановский талант был ничуть не ниже макаровского.

Существовали разногласия между двумя капитан-лейтенантами и в тактических вопросах: Баранов верил в силу артиллерии, а Макаров в таран и мины. Если принять ещё во внимание и связи Баранова при дворе, его дворянское происхождение (отсутствие которого угнетало Макарова всю его жизнь), то было очевидным, что именно Баранов, а не Макаров должен был после боя «Весты» олицетворять собой образец моряка-героя и изобретателя на флоте, каким мечтал стать Макаров. Отсюда вся желчь и почти неприкрытая зависть, выплеснутая на страницах макаровского дневника.

Из записной тетради С.О. Макарова за 1876–1878 годы:

«…Я пригласил Баранова в каюту и стаканом шампанского поздравил его со славным делом, которое будет признано целым миром. Баранов уехал, долг мой исполнен, но тяжёлые мысли гнетут и давят меня. Неужели и прежде всегда прославляли тех, кто бессовестно умел себя расхваливать, неужели это знаменитое дело брига „Меркурий“ было такое же фальшивое надувательство, как и дело „Весты“, которое не может выдержать даже слабой критики, из которого можно научиться только тому, что важно не сделать, а суметь рассказать.

Пароход шёл в крейсерство для уничтожения купеческих судов, увидел утром пароход, принял его за купеческий пароход, повернул на дым и, сближаясь двойною скоростью, мало, что он догонял судно, у которого колёса. Увидел, что броненосец, тогда, когда уже было поздно убегать, так что когда повернули, то были от него на очень близком расстоянии. Началась перестрелка, продолжавшаяся 5 1/2 часов. Неприятель, по отзыву всех служащих, стрелял чрезвычайно метко, так что в течение 5 1/2 часов, сделав 108 выстрелов, сделал даже одну пробоину в палубе парохода. Когда командир пожелал употребить мины, то минный офицер лейтенант Перелешин доложил ему, что проводники кормового минного шеста и 4 мины Гарвея были перебиты (замечательна случайность, что штуртрос, проходящий на мостик, остался совершенно цел).

Бомбу разорвало в каюте, при этом ни на полу, ни на стенах ни одного повреждения, только в верхней палубе один осколок. Произошёл пожар, и совершенно нет ни одного обуглившегося места.

Баранов делал следующий манёвр: когда увидит, что били из орудия, то кладёт левее в течение времени от 2 до 6 секунд, когда снаряд летит от неприятеля до него, он успел сделать следующее: скомандовать „лево на борт“, положить руль и уклонить судно так, чтобы снаряд пролетел мимо. Все старания направлены на то, чтобы подвёртывать неприятелю корму и подставлять себя продольным залпам.

Меткость стрельбы поразительная, из 180 выпущенных бомб, по отзывам служащих, 3 попало. Когда броненосец хотел таранить „Весту“, то она залпом, направленным в таран, отвела нос тарана и этим спасала себя от таранного удара. Таким образом, сделано следующее открытие: против таранного удара действовать артиллерией, а против артиллерийского огня действовать рулём (Баранов действовал совершенно логично и правильно. — В.Ш.).

Когда паровые катера с „Ливадии“ готовились для нападения в Пендераклии, то Баранов непременно хотел, чтобы его катера тоже участвовали. Практические упражнения барановских катеров с нашими показали, что они недостаточно умеют скрывать огни, тогда я обратился к Баранову и просил его, чтобы он употребил влияние, чтобы на его катерах было сделано всё возможное, чтобы скрывать огни. Баранов на это сказал мне, что если понадобится, то на катерах рубашками закроют огни. Всё вооружение „Весты“ и их дело — есть затыкание рубашками различных дыр (Макаров явно выгораживает себя, как лучшего специалиста по минам. — В.Ш.). О предварительной подготовке не может быть ни речи, ни мысли; снаряды не лезли в канал (!), сигнальщики не различали судно (!), минёры не могли собрать проводников. Весь расчёт был основан на том, что в данную минуту каждый сорвёт с себя рубаху и ей заткнёт какую-нибудь дыру или пробоину. Если представить себе, что две шлюпки пошли под парусами из Петербурга в Кронштадт, на одной шлюпке сидят моряки (это, надо понимать, шлюпка Макарова. — В.Ш.), на другой люди, совершенно незнакомые с морским делом (это, видимо, шлюпка Баранова. — В.Ш.). Первые проплывут, и с ними не случится на пути ничего интересного, вторые будут штормовать, у них по всей вероятности вырвет парус, лодку повалит на бок, начнёт заливать, рубаху поднимут вместо паруса, шапками будут отливать воду. Словом, плавание будет полно интереса. В Кронштадте их встретят со всевозможными овациями, и люди эти прослывут за истинных героев. Пароход „Веста“ как раз напоминает эту самую шлюпку с авантюристами. Нет ни описания, ни предположений, всё предоставлено воле провидения. Я сказал Баранову, я признаю, что броненосец мог отступить благодаря их огню, но что он не утопил их единственно благодаря скверной стрельбе и счастью. Баранов не хочет слушать и говорит, что неприятель не попал в него потому, что он клал руль. Баранов советует мне оставить мины и заняться артиллерией».

От добровольцев, желающих служить под началом Баранова, не было отбоя. Интересно, что при всём этом сам капитан добился зачисления под своё начало английского консула в Ялте Гардфорда. Последний почти не говорил по-русски, однако попросился на службу, осмотрев в Севастополе покалеченную «Весту» и узнав, что в бою у Кюстенджи на стороне турок участвовали англичане. Отметим, что в ту пору главным командиром турецкого флота являлся адмирал Гобар-паша, некогда британский аристократ и офицер, воевавший против России ещё в Крымскую войну. Это был тот самый Гобар, которому единственному удалось вырваться из Синопского ада, устроенного туркам Нахимовым. Мистер Гардфорд объяснил мистеру Баранову, что просится на «Весту» для того, «чтобы в Англии видели и знали, где настоящее место истинному англичанину ю время борьбы, ведённой Государем Императором во имя прав угнетённого человечества и свободы».

15 июля, сразу после подписания высочайшего приказа о награждении, адмирал Аркас по докладу Баранова телеграфировал в столицу: «…Я считаю своим долгом ходатайствовать о награждении старшего офицера лейтенанта Владимира Перелешина и лейтенанта Зиновия Рожественского орденом Святого Георгия 4-й степени, как лиц, которым подлежит честь спасения парохода и решения боя удачно произведённым выстрелом».

Первоначальный приказ в Петербурге великодушно менять не стали, а на следующий день издали другой, которым лейтенанты Перелешин и Рожественский помимо ордена Владимира были удостоены ещё и Георгиевских крестов в «награду оказанных ими подвигов храбрости». Честь доставить в столицу подробные рапорты Аркаса и Баранова, а также доложить генерал-адмиралу свои «личные объяснения об этом сражении, покрывшем славою наш флаг», была доверена Барановым всё тому же Рожественскому.

Несмотря на желание адмирала Аркаса, капитан-лейтенант Рожественский в Николаев уже не вернулся. Из Санкт-Петербурга он был откомандирован в Нижнедунайский отряд капитана 2-го ранга Дикова. Причины для этого у новоиспечённого капитан-лейтенанта были весьма основательными.

Существует ещё один взгляд на ход боя, несколько отличный от версии Н. Баранова:

«Пароход 10 июля вышел в крейсерство к Румелийскому берегу. Около половины восьмого утра 11 июля 1877 года в 33 милях от Кюстенджи (ныне Констанца) с „Весты“ усмотрели дым по левому крамболу. Н.М. Баранов взял на него курс и довёл ход до 12 узлов. Вскоре стал виден рангоут, а затем и корпус, как показалось наблюдателям, колёсного парохода, двигавшегося одним курсом с „Вестой“. Лишь затем сумели определить, что судно сближается с крейсером, и только с трёх миль опознали большой броненосец. По утверждениям Баранова, опасаясь, что промах или недолёт первого залпа окажет деморализующее влияние на экипаж, он продолжал идти навстречу противнику.

Ровно в 8 часов с подъёмом флага, на „Весте“ пробили тревогу. Согласно инструкции, подписанной главным командиром Черноморского флота вице-адмиралом Н.А. Аркасом, предполагалось при встрече с неприятельским броненосцем вести артиллерийский бой на дистанции не менее 10 кб, причём после пристрелки поддерживать ретирадный огонь из мортир на дистанции 20–22 кб, вне дальности эффективной стрельбы неприятельских орудий. Все расчёты строились на предположении, что „пароходы активной обороны“ имеют преимущество в скорости перед турецкими кораблями.

Судя по рапорту Баранова, сблизившись до 1000 саженей, „Веста“ дала залп из баковых мортир с помощью индикатора Давыдова. Обе бомбы упали сразу за кормой броненосца. После чего Баранов положил лево на борт и успел повернуть, прежде чем турки ответили, затем он подвернул вправо и привёл неприятеля в кильватер. Благодаря стремлению турок отрезать „Весте“ путь на Одессу, расстояние уменьшалось медленно. С парохода открыли огонь из трёх кормовых мортир, наводя их всем корпусом. Заметив это, броненосец вышел на левую раковину „Весты“ и в дальнейшем удерживал эту позицию, стреляя из носового орудия или двух бортовых, для чего отворачивал влево. Несмотря на маневрирование парохода, турок медленно приближался. По направлению он стрелял хорошо, но из-за зыби давал недолеты или перелёты. Постепенно „Веста“ легла на курс к Севастополю.

Около 10 часов утра расстояние уменьшилось до 5 кабельтовых. На мостике парохода решили больше не уклоняться к югу. По утверждениям Н.М. Баранова, вскоре залп кормовых мортир попал броненосцу в корму, однако и ответный залп турок принос много разрушений: был разбит прибор Л.П. Давыдова, убиты подполковник К.Д. Чернов и прапорщик Л.Н. Яковлев, 4 матроса, ранены лейтенант Л.С. Кротков и вся прислуга мортир. Между тем, как вспоминал В.И. Франковский: „От первого выстрела до первого раненого прошло ровно три часа (с половины девятого до половины двенадцатого)“. Лекарь вспоминал, что услышал взрыв и продолжительный треск, идущий с кормы в нос, затем стоны. Первой жертвой стал комендор 1-го Балтийского флотского экипажа Леонтий Каширский, раненный в голову. С ним были ранены ещё два матроса. У подполковника К.Д. Чернова шрапнелью перебило бедренную артерию, смертельное ранение в шею получил прапорщик Л.Н. Яковлев, у лейтенанта М.П. Перелешина оказалось сломано бедро. Н.М. Баранов был контужен в голову и ушиблен в левое плечо.

Один из неприятельских снарядов, как докладывал Баранов, пробил борт и разорвался в жилой палубе. Над кормовой крюйт-камерой разгорелся было пожар, но его быстро потушили. Тогда же турки открыли огонь из ружей и скорострельных пушек. В дальнейшем „Веста“ отвечала только из одной кормовой мортиры, у броненосца не действовало заднее казематное орудие. Расстояние между противниками продолжало уменьшаться. На пароходе была разрушена „минная каюта“, перебиты коммутаторы и проводники от буксируемого шеста и мин. В начале второго часа мортирная бомба попала в носовую оконечность броненосца и, видимо, подбила погонное орудие, которое замолчало. Турецкий же снаряд повредил штуртрос, и „Весту“ поставило лагом к неприятелю, но тот не мог стрелять из крупных орудий. Когда расстояние сократилось до 350 саженей (около 640 м), удачное попадание в переднюю часть каземата неприятельского заставило турок остановить машину, после чего крейсер сумел оторваться».

В своём рапорте на имя адмирала Аркаса, от 12 июля 1877 года, Н.М. Баранов представил дело так, будто «после ещё двух-трёх наших выстрелов неприятель… стал быстро уходить», а он только ввиду повреждений своего парохода, множества раненых и утомления машинистов и кочегаров «не решился энергично преследовать убегавшего быстроходного врага». Действительно, по свидетельству В.И. Франковского, в бою погибло 3 офицера и 9 нижних чинов, было ранено 6 офицеров, гардемарин, юнкер, 21 нижний чин и один вольнонаёмный. Не вызывает сомнения и усталость машинной команды, выдержавшей пятичасовую (с половины девятого до половины второго) погоню.

В БОЯХ И ПОХОДАХ

Удачное столкновение с турецким броненосцем и подвиг «Весты» подвигло флотское командование к новому решению. Было признано полезным иметь в составе Черноморского флота более крупный, быстроходный и, главное, более сильно вооружённый крейсер. Решили вооружить по образцу «Весты» ещё один пароход РОПиТа. Для этой цели правление общества предоставило своё лучшее судно — «Россию», которое и зачислили в состав флота 14 сентября 1877 года. В кандидатуре командира «России» ни у кого сомнения не было. Кому как не герою боя «Весты» возглавить самый мощный корабль Черноморского флота. Вскоре Баранов прибыл в Николаев, где в спешном порядке переоборудовался и вооружался его новый корабль. Свою «Весту» он передал капитан-лейтенанту П.М. Григорашу.

Пароход «Россия» был приобретён РОПиТом в 1872 году. Водоизмещение судна составляло 4200 тонн, мощность паровой машины 1750 лошадиных сил. По просьбе Баранова Главное артиллерийское управление выделило для нового крейсера 9-дюймовую (219-мм) мортиру. Её установкой и монтажом приборов Давыдова средствами Одесского порта в ноябре завершились работы по вооружению. Мастерские Николаевского порта в октябре – начале ноября поставили на «Россию» ещё 2 152-мм мортиры, 6 — 203-мм, 3 — 153-мм и 2 — 107-мм орудия и 5 малокалиберных скорострельных пушек. Кроме того, на его борту разместили паровые катера, вооружённые минами Уайтхеда. Образно говоря, «Россия» была буквально утыкана пушками, установили их где только возможно. С такой артиллерией можно было вполне поспорить с турецкими броненосцами! 7 декабря «Россия» была подготовлена к боевым действиям.

Вскоре Баранов сумел одержать верх над турецкими моряками, направляясь в крейсерство к берегам Кавказа, он 23 августа 1877 года получил в Керчи телеграмму с приказанием адмирала Аркаса идти в Гагры, чтобы принять на борт раненых из отряда генерал-майора Б.М. Шелковникова. Выполняя приказание, пароходы «Веста» и «Владимир» 26–27 августа, действуя в непосредственной близости от неприятельских броненосцев, забрали 18 раненых и до 600 офицеров и солдат, которых 28 августа доставили в Туапсе.

А в декабре 1877 года имя Баранова снова прогремело на всю Россию.

Началось с того, что адмирал Аркас предписал Баранову совершить набег на турецкий порт Пендераклия, чтобы осуществить не удавшийся в июле предыдущего года разгром тамошних угольных складов, а также попутно нанести удар по торговому судоходству неприятеля.

Зная Баранова, он напутствовал его словами:

— Только, ради Бога, соблюдайте осторожность!

11 декабря новоиспечённый крейсер вышел из Одессы и направился вдоль Румелийского берега, минуя Босфор, к Пендераклии. Вместе с ним были верный князь Голицын-Головкин и ставший настоящим другом и соратником англичанин Гардфорд.

В 7 часов утра 13 декабря на подходах к Пендераклии с «России» усмотрели дым, а через полчаса, убедившись, что перед ними не боевой корабль, дали полный ход и начали погоню за крупным пароходом. Спустя пару часов пароход был настигнут. После предупредительного залпа «под нос» турок спустил флаг и остановился. С «России» спустили шлюпку и отправили на пароход призовую команду. Так в руки Баранова попала «Мерсина», перевозившая табор анатолийского низама (батальон регулярных войск), рекрутов и пассажиров.

14 декабря «Россия» привела свой приз в Одессу. Город встретил Баранова орудийным салютом и толпами восторженной публики.

Это была настоящая удача, какой ещё не было ни у кого из наших пароходных командиров за всю войну! Данные о численности пленных в разных источниках расходятся. В большинстве источников называется цифра 893 человека: 19 офицеров и чиновников, 810 нижних чинов, 26 человек команды парохода, 12 женщин, 6 детей, 21 пассажир мужского пола. Есть информация и о двух тысячах пленных. Груз «Мерсины» состоял из небольшого количества продовольствия, было на её борту также золото и 16 пудов (262,08 кг) серебра высокой пробы. Но главным было даже не это. На «Мерсине», помимо всего прочего, был захвачен личный курьер турецкого главнокомандующего Мухтар-паши с портфелем, набитым секретнейшими документами, приказами и картами. Для нашей Дунайской армии это был подарок свыше!

Говорят, император Александр II, ознакомившись с содержимым портфеля, перекрестился и сказал:

— Спасибо за сей подарок Господу и… Баранову!

Наградой командиру «России» стал внеочередной чин капитана 1-го ранга «за отличие». Без всякого преувеличения, к концу Русско-турецкой войны Баранов пребывал в ранге национального героя. Его имя знала не только вся страна, но и Европа.

Как и положено, при взятии приза победителям полагается процент от стоимости захваченного судна и его грузов. Постановлением Николаевского призового суда от 18 декабря было установлен денежное вознаграждение. 19 марта 1878 года последовало высочайшее разрешение личному составу «России» участвовать в разделе призовых денег из расчёта 5/8 общей суммы, причём лично Н.М. Баранову причиталось 10000 руб. Дальнейшие события изложил И.А. Шестаков:

«…Получивши десятки тысяч вместо ожидаемых сотен, Баранов, уже раздражённый решением вопроса, касавшегося его чести, просто сошёл с ума. Ему показалось, что по личной ненависти его хотят лишить даже достояния, и в гневном порыве он подал управляющему записку, по моему мнению, не только непристойную, но глупую. В ней неловко перечислялись все его заслуги, за которые не было никаких наград. Записку, приводившую в негодование всякого порядочного человека, Баранов просил представить на усмотрение Его Императорского Величества. Великий князь Константин был тогда в Париже, но едва ли доклад государю произошёл без его ведома. Я слышал далее, что Орлов советовал генерал-адмиралу потушить дело, но безуспешно, государь велел направить дело судебным порядком.

На исходе декабря Баранов предстал перед военным судом Петербургского порта по обвинению в оскорблении начальства. Аудитория состояла из почтенных лиц морского и других ведомств. Обвиняемое подсудимым министерство блистало отсутствием. Присутствующие знали, что генерал-адмирал не любил Баранова за антипоповочное (т.е. против адмирала Попова. — В.Ш.) настроение и ещё более за то, что к Баранову был внимателен цесаревич. Несмотря на это никакой здравомыслящий человек не мог оправдать Баранова, да и самая личность подсудимого мало в ком возбуждала симпатию. По крайней мере, самые компетентные ценители его, моряки, всегда видели в Баранове ловкого пройдоху только, и слава его подвигов нисколько не изменила сложившегося о нём мнения. Но Баранову во всём удача. Преследовавший по поручению министерства прокурор Никифоров увлёкся до неприличия, придал обвинению характер прежнего, уже вымершего в новых судах кляузничества».

В итоге Н.М. Баранова всё же признали виновным в нарушении дисциплины, и в январе 1880 года он был уволен. Однако благодаря покровительству наследника его вскоре приняли на службу.

ДЕЛО «ВЕСТЫ»

Пока Баранов отважно сражался с турками на «России», бывший его подчинённый лейтенант Зиновий Рожественский успел ещё раз побывать в столице. Там лейтенант проявил большую активность в… опорочивании своего бывшего командира. С подачи Рожественского победный бой «Весты» неожиданно для всех стал поводом для крупного скандала.

Дело в том, что сразу же по окончании войны флигель-адъютант Баранов выступил в печати не только с пропагандой столь любимых им крейсерских операций, но и с критикой высшего руководства флотом. Бывший командир «Весты» и раньше был в числе противников круглых броненосцев прибрежного действия. Теперь же, опираясь на оценку блестящих достижений крейсеров «активной обороны» и будучи незаурядным публицистом, Николай Михайлович прямо указал на то, что выстроенные Морским министерством «поповки» на деле показали своё полное боевое ничтожество и явились только «оправдательными документами к бесполезной трате народных денег». С позиции нынешнего времени можно сказать, что критика Баранова была совершенно обоснованной и справедливой. Но тогда так не казалось, тем более что статьи Баранова задевали многих могущественных мира сего.

В первую очередь попал под огонь барановской критики создатель «поповок» вице-адмирал А.А. Попов, признанный «всесильный временщик» в морском ведомстве эпохи Александра II, а следом за ним и августейший брат императора — генерал-адмирал Константин Николаевич. Ответ последовал незамедлительно. Для начала героя войны оставили без очередного назначения. Баранов был глубоко оскорблён. Листая свежие номера «Морского сборника» с приказами о новых производствах, он негодовал:

— Все, кто турецкую войну в борделях кронштадтских пересидели, уже в адмиралы выкарабкиваются, а я горемычный всё при своём капитанстве остаюсь!

Уже известный нам недоброжелатель Баранова адмирал Шестаков, проведший более времени при дворе, чем в море, на слова такие оскорбился: «Как бы то ни было, фортуна накрепко завязала глаза, и Баранов оправдал пословицу „не родись красив, а родись счастлив“. Его бой на „Весте“, удачно размалёванный в рапорте, доставил ему славу и почести, ещё более вздутые впоследствии взятием турецкого парового транспорта с десантом. По-моему, действительно подвигом можно считать только помощь, оказанную им у Гагр Шелковникову и перевоз раненых с Кавказа в Керчь под турецкими дулами. Всё остальное — блёстки, утешительные для русского самолюбия, но более всего выказывающие турецкую шатию и невежество. Бой „Весты“ был совершенно приравнен к бою „Меркурия“. Те же награды достались на долю счастливцев, но вот разница времени: Казарский остался на своих лаврах скромным офицером, несмотря на аксельбант, а Баранов внезапно силой святого духа преобразился в авторитет».

Дальше — больше, и вскоре Баранов получил ещё один удар, да какой! Не без одобрения свыше на Баранова обрушился капитан-лейтенант Рожественский со своими разоблачениями недавних подвигов. Причины его выступления в открытой печати были вызваны прежде всего желанием показать свою принципиальность высшему начальству, «обиженному» критикой Баранова. Удар Рожественским был нанесён умело и на редкость подло.

Неожиданно для всех Рожественский публично объявил, что подвиг «Весты» не подходит под статус ордена Святого Георгия (поражение сильнейшего неприятеля, взятие орудий и т.п.). После этого он начал обвинять своего бывшего командира в приукрашивании событий. Рожественский писал, что неправдой является то, что Баранов якобы собирался преследовать повреждённый турецкий броненосец и отказался от этой мысли только из-за перебитых штуртросов рулевого управления «Весты». Откуда было Рожественскому знать, о чём думал Баранов, стоя на ходовом мостике в конце боя, когда сам он в это время находился на юте, сказать сложно…

Чтобы нанести удар по Баранову посильнее, Рожественский хотел было заручиться поддержкой знаменитого адмирала Бутакова, но тот в раздуваемой интриге участвовать наотрез отказался, да и Рожественскому посоветовал не марать своё имя столь грязными делами. Но бойкого капитан-лейтенанта, который чувствовал за собой поддержку адмирала Попова и самого генерал-адмирала, было уже не унять. Потерпев неудачу у Бутакова, Рожественский поспешил к Попову. Тот, оскорблённый поносительством своих любимых «поповок» Барановым, принял капитан-лейтенанта с распростёртыми объятиями:

— Врежь сколопендру этому, милок, по первое число! Нечего мои кораблики поносить да имя моё заслуженное по газетам паршивым трепать!

— Не извольте беспокоиться, ваше превосходительство! — кивал головой довольный таким приёмом Рожественский. — Ещё так врежу, что кверху тормашками с флота полетит!

— Уж ты ему врежь, а я за тебя, где надобно, походатайствую!

Вскоре после этой встречи в газете «Биржевые ведомости» от 17 июля 1878 года Рожественский публикует статью «Броненосцы и крейсеры-купцы», где на ряде примеров доказывал очевидную несостоятельность безбронных крейсеров в борьбе с броненосцами. Статья была прямым вызовом Баранову.

«Хотя вся Россия знает, — писал в своей статье Рожественский, — что „Веста“ обратила в бегство турецкий броненосец, но, к сожалению, достопамятный эпизод этот не вполне верно объяснён, т.к. в действительности пароход „Веста“ в течение пяти с половиной часов только уходил перед грозной силой врага со скоростью 13 узлов». В статье капитан-лейтенант Рожественский отстаивал в целом верную мысль о невозможности для безбронных крейсеров успешно противостоять броненосцам. Но это все понимали и без него. Коммерческими пароходами воевали на Чёрном море не потому, что так кому-то захотелось, а исключительно по той причине, что другого флота там после Крымской войны просто не было! Но какое значение имеет правда, когда имеется команда травить неугодного.

Публикация Рожественским такой статьи затрагивала честь героев турецкой войны, причём не только Баранова, но и Макарова, Дубасова, Зацарённого, Скрыдлова и многих других. Авторитет Рожественского среди морских офицеров упал очень низко. Этой подлости ему не простят до конца жизни ставшие впоследствии известными адмиралами Макаров, Дубасов и Скрыдлов.

Одним из первых на статью Рожественского откликнулся капитан 2-го ранга Макаров. К чести будущего адмирала, он, несмотря на личную неприязнь к Баранову, постарался сохранить объективность. 27 июля в газете «Яхта» появилась его заметка под названием «Гражданский подвиг, или Самобичевание Зиновия Рожественского». В заметке Макаров отметил, что автор разоблачительной публикации в «Биржевых ведомостях» имеет целью доказать, «…что Добровольный флот и крейсера сами по себе, а броненосцы сами себе и что без броненосного флота обойтись нельзя». Однако в полемику с младшим по чину по вопросам крейсерской войны командир «Великого князя Константина» не вступал. Зато, язвительно осведомившись, о чём думал «всероссийская известность… г. Рожественский, покупая в прошлом году орденские ленточки и штаб-офицерские эполеты…», Макаров гневно упрекал последнего в том, что тот ни много ни мало как втаптывает в грязь недавние подвиги русских черноморских моряков.

Не менее категоричным в своих оценках, естественно, был и капитан 1-го ранга Баранов, который в рапорте на имя управляющего Морским министерством писал следующее: «Один из бывших моих подчинённых офицеров и затем поступивший состоять при генерал-адъютанте Попове написал в газетах пасквиль, марающий честь дел Черноморского флота, и в особенности мою и судов, которыми я командовал. Не желая допускать мысли о солидарности поступка с действиями против меня главных лиц морского ведомства, не желая верить, что статья г. Рожественского есть ответ морского Министерства на мою статью, напечатанную в „Голосе“, в которой я доказывал… что большинство русских броненосцев суть лишь оправдательные документы к ассигнованиям на флот государственных сумм, я подал рапорт… прося в защиту правды и чести назначить судебное разбирательство дел, оклеветанных г. Рожественским…»

Как видно, бывший командир «Весты» расценивал публикацию Рожественского как выступление продажного карьериста, чувствующего за своей спиной надёжную поддержку высших руководителей Морского министерства. Действительно, назначенное управляющим министерством вице-адмиралом Лесовским следствие не нашло в статье Рожественского клеветы, и Баранову было предложено искать удовлетворение через гражданский суд. Здесь Баранов, известный своей решительностью и самостоятельностью, не выдержал и в докладной записке опять же управляющему Морским министерством перечислил все обиды со стороны высшего начальства, начиная с игнорирования боевых заслуг его подчинённых и кончая отказом реабилитировать его честное имя. Помимо этого он ещё и раскритиковал деятельность самого министерства в ходе войны, допустив при этом такие выражения, которые были признаны «неуместными». Короче, Баранов выдал всё, что думал, особо не стесняясь в выражениях! Разумеется, он прекрасно понимал, что этого ему никто не простит, а потому, предупреждая действия адмиралитета, в заключение своего послания просил Лесовского доложить императору «…всемилостивейше разрешить ему снять морской мундир, продолжая носить который он может только продолжать вредить людям, которых имел честь водить не к бесславию русского флота».

За это Баранов был предан суду, теперь уже за резкие выражения своей записки, признанные оскорбительными для начальства. Последнее и было доказано на состоявшемся в Кронштадте суде, который в итоге закончился для Баранова отставлением от службы, одновременно его лишили и флигель-адъютантских вензелей. В то же время во время судебного заседания Баранов блестяще реабилитировал себя от обвинений в присвоении незаслуженной славы, а само слушание дела наглядно выявило всю закулисную сторону интриги, что было особенно неприятным и для Попова, и для Рожественского.

Что касается последнего, то, вернувшись из командировки в Англию, Рожественскому был объявлен со стороны его бывших сослуживцев настоящий бойкот. Дистанцировался от своего не в меру прыткого прислужника и адмирал Попов. После этого Рожественский пять лет просидел на берегу без всякого повышения в должности. Никто не желал брать интригана к себе на корабль. Впоследствии Рожественский всё же сделает головокружительную карьеру, причём больше в кабинетах, чем на ходовых мостиках. Он дослужится до должности начальника Главного морского штаба и вице-адмиральского чина. А потом будет кровь и ужас Цусимы, куда вовлечёт Россию старый интриган. Погубив пять тысяч офицеров и матросов, он так и не найдёт мужества погибнуть в бою и постыдно спустит флаг перед японцами…

Стремясь опорочить Баранова, его недоброжелатели обратились за поддержкой… к туркам! Разумеется, туркам свара в российских военно-морских кругах была на руку. Можно было попытаться под шумок превратить постыдное поражение в «блестящую победу». Случай обращения к туркам за разъяснением обстоятельств боя сам по себе уникальный. Никогда ещё в истории российского флота не было, чтобы кто-либо пытался умалить подвиги своего оружия и за этим прибегал к помощи врагов! Турки с ответом, разумеется, себя ждать не заставили.

Первое своё опровержение официального сообщения о бое опубликовал в газете «Таймс» от 3 сентября 1877 года не кто иной, как начальник штаба турецкой Черноморской эскадры англичанин Монтон-бей. А в ноябрьском номере «Морского сборника» была помещена небольшая заметка, в которой он описал своё видение боя, в котором он, кстати, не участвовал. Монтон-бей как мог опровергал наше официальное сообщение о сражении «Весты»: «Во время стоянки на якоре у Сулина соединённых отрядов Гобарта и Гассан-паши, 6–18 сентября, по свидетельству корреспондента 6 октября, над капитаном „Фетхи-Буленда“, Шукри-беем произведено было формальное следствие по делу о неудачной его погоне за „Вестою“. Следственная комиссия вполне оправдала Шукри-бея; из шканечного журнала и из показаний офицеров выведено, что „Фетхи-Буленд“ гнался за „Вестою“ в продолжение целого часа после того, как она перестала палить, и что курс „Фетхи-Буленда“ был изменён только в то время, когда не было никакого сомнения, что „Весту“ догнать невозможно». Отказ «Фетхи-Буленда» от продолжения погони Монтон-бей объяснял превосходством «Весты» в скорости (!), хотя и признавал «некоторые повреждения» броненосца. По другим сведениям, турки провели судебное расследование действий капитана Шукри-бея, обвинённого в том, что он дал слабому пароходу уйти. Шукри-бей тем не менее был оправдан, так как действовал в соответствии с обстоятельствами боя, которые сложились для турок «крайне неудачно». Разумеется, это дело самих турок — оправдывать или обвинять своего капитана за военную неудачу. При этом в заявлении турок усматривается явный обман. Документально известно, что погоня продолжалась вовсе не час, как писал Монтон-бей, а более пяти с половиной часов. Так что верить турецкой стороне не стоит и по другим моментам. Тот же капитан-лейтенант З.П. Рожественский, даже в своей скандальной статье о продолжительности погони и боя писал: «…В действительности пароход „Веста“ в течение 5 1/2 часов только уходил перед грозной силой врага со скоростью 13 узлов».

Однако сомнения в честности Баранова были посеяны и ему, герою, приходилось теперь оправдываться непонятно за что.

НА ПЕРЕПУТЬЕ

Глубоко оскорбившись, бывший командир «Весты» уезжает к себе в имение и мечтает всю оставшуюся жизнь посвятить изобретательству. Планов у него было громадьё! Однако заняться изобретательством Баранову так и не довелось. По ходатайству графа Лорис-Меликова он вскоре был переименован в полковники и послан в 1880 году за границу для организации надзора за русскими революционерами.

Новое назначение Баранов воспринял с пониманием.

— Не могу сказать, ваше высокопревосходительство, что я счастлив ловить нигилистов, но если это во благо России, то я готов сражаться и на этом фронте!

Быстро разобравшись в ситуации и нащупав нити, ведущие к главарям радикалов, он уже вскоре информирует руководство о том, что в столице готовится очередное покушение на императора. Однако филёрство пришлось не по душе боевому офицеру. Он мечтает покинуть не слишком приятную для него должность. И вскоре это ему удаётся.

Герой турецкой войны петербургский генерал-губернатор генерал-адъютант Гурко, узнав о скандале вокруг Баранова и уважая его, как боевого соратника по минувшей войне, предложил пойти к нему адъютантом. Подумав, Баранов согласился, после чего был немедленно произведён в полковники и зачислен «в состав полевой пешей артиллерии». Гурко особо поручениями Баранова не докучал.

— Вы, Николай Михайлович, человек опытный и деловой, а потому трудитесь по своему усмотрению. Я же буду обращаться к вам лишь при крайней надобности! — сказал он при первой же встрече.

Но и у Гурко Баранов долго не задержался. О герое «Весты» неожиданно для всех снова вспомнил министр внутренних дел граф Лорис-Меликов. При очередном разговоре с императором, когда тот в очередной раз посетовал на недостаток энергичных и честных людей, граф его огорошил:

— Ваше величество! Испытывая недостаток в таких людях, мы, между прочим, совсем забыли об одном таком человеке, который мог бы принести России ещё немалую пользу!

— Это о ком же? — удивился император.

— О капитане 1-го ранга Баранове!

— Ну, Баранов храбрец и изобретатель известный, но неуживчив и дерзок не в меру! — поморщил нос император.

— Зато честен, деловит и никому на своём посту покоя не даст!

— Это уж точно! — рассмеялся Александр. — Что ты предлагаешь?

— Предлагаю назначить Баранова ковенским губернатором, пусть тамошнее болото немного порастрясёт!

— А справится ли?

— Уж если турка по всему Чёрному морю гонял, то с ковенскими чинушами, думаю, управится!

— Быть по сему! — кивнул после некоторого раздумья император. — Готовь указ!

Так в январе 1881 года Баранов был назначен исправляющим должность ковенского губернатора. Скачок в карьере был огромен — из адъютантов сразу в губернаторы. Былые недруги Баранова мгновенно поутихли, коль отныне он в любимцах императорских, то лучше пока Баранова не задирать. Но и ковенское губернаторство Баранова длилось недолго. Едва он вошёл в курс дела, как грянуло кровавое 1 марта 1881 года. В тот день бомбисты-народовольцы взорвали императора Александра II. Его сын Александр III немедленно вызвал Баранова в Петербург и назначил градоначальником столицы на место небезызвестного Победоносцева. Как утверждали современники, именно последний и рекомендовал императору назначить на свою должность Баранова, как энергичного и преданного России человека.

— Ваше величество, я не имею никакого представления о полицейской службе! — честно признался новому императору Баранов.

— Я не прошу тебя вникать во все тонкости, для этого есть специалисты! — остановил его Александр III. — Я лишь прошу навести в столице порядок, а главное — очистить город от бомбистов!

Историческая хроника донесла до нас следующую формулировку задачи, которые предстояло решить Баранову в Петербурге, — «положить предел дальнейшему развитию преступной деятельности злоумышленников и оградить столицу от позора — быть местом и свидетельницею совершаемых в ней преступлений».

Засучив рукава, Баранов принялся за дело. Историк пишет: «Генерал Баранов, этот „человек с железной волей в вопросах, которым он придавал государственное значение“, бросил все наличные силы на изведение смуты в столице. И вдруг полиция, доселе клятая-переклятая за мешковатость и нерасторопность, как-то воспряла духом, стала вправду „глядеть орлом“, а вскоре и защеголяла в новой форме „в русском духе“; полиция сделалась бичом для всех подозрительных лиц на городских заставах, на железных дорогах, просто на улицах…»

В результате проведённых арестов было схвачено значительное число революционеров различного толка. Полиция совместно с жандармами перевернула город вверх дном и сумела арестовать всех, кто так или иначе оказался причастен к убийству императора. Пятеро главных террористов были публично казнены на Семёновском плацу, остальные получили различные сроки заключения.

Заодно очистили Питер и от уголовников. Баранов ввёл осмотры пассажиров на железных дорогах и некоторые другие подобные мероприятия. С целью привлечения к охране лиц из состава населения, он учредил при градоначальстве особый выборный «совет двадцати пяти», презрительно прозванный либералами «бараньим парламентом». В столице стало относительно спокойно. Однако отныне социалисты всех мастей, а заодно с ними и столичные либералы возненавидели Баранова лютой ненавистью. Будучи человеком импульсивным, Баранов за время своего пребывания в должности градоначальника успел перессориться и со многими влиятельными сановниками.

За время пребывания в этой непривычной для себя должности Николай Михайлович сумел прославиться как минимум двумя делами. Во-первых, под его руководством был предотвращён взрыв Каменного моста, по которому предполагалось следование Александра III, а также подписано разрешение на посещение людьми в «простонародном платье» знаменитого Летнего сада, до того открытого исключительно для великосветских особ. Такого «либерализма» столичному полицмейстеру не простили. Царю нашептали, что Баранов сам не слишком благонадёжен и в душе он «красный». Царь нашёптываниям внял.

Решающую роль в смещении Баранова с высокого поста сыграл министр внутренних дел генерал Николай Павлович Игнатьев, откровенно завидовавший деловой хватке и возрастающему авторитету столичного градоначальника. Именно с его подачи должность градоначальника упразднили, едва положение в столице стабилизировалось. Но гонитель Баранова торжествовал недолго. Вскоре, разобравшись во всём, Александр III имел одну беседу с графом Игнатьевым, долго и допоздна, а на следующее утро прислал сказать ему, что из состоявшегося разговора он сделал лапидарный вывод: «вместе служить России мы не можем». И министр всё понял, как понял его самого год назад и Баранов…

В результате снятый с должности Баранов был отправлен в Архангельск «чиновником по особым поручениям» в бессрочную командировку-изгнание. Архангельск Баранову пришёлся по душе. Рядом порт, суда приходят сюда со всего мира, шум прибоя и крик чаек — всё, что дорого настоящей морской душе. Имея столичный опыт, Баранов быстро навёл порядок и в городе, и в порту. Перевёл дух, теперь, казалось, можно немного и расслабиться. Но не тут-то было. Прибывший фельдъегерь вручил Баранову высочайший указ о назначении его губернатором Нижнего Новгорода. Делать нечего, надо ехать. На берегу Белого моря он пробыл чуть более трёх месяцев.

…Петербургский период Н.М. Баранова — недочитанная строка в истории России. Как остались недочитаны и «барановские 100 дней» в Архангельске. Некое сочетание грубого изгнания с ответственной командировкой. Малый срок и многие труды…

Вещей у Баранова было на пару чемоданов, не более. В день собрался, передал дела с печатью гербовой — и в дорогу. Начинался самый важный этап его беспокойной и удивительной жизни.

ПЕРВЫЙ НА ЯРМАРКЕ

Итак, в середине 1882 года, уже в чине генерал-лейтенанта, Баранов становится губернатором Нижнего Новгорода. Ситуация там была непростая. После отставки нижегородского губернатора графа Кутайсова немногим более года Нижегородской губернией управлял свиты. Его Величества генерал-майор Николай Александрович Безак. Ни городом, ни губернией Безак не интересовался, просто отбывал номер на должности. Это сразу сказалось на положении дел в Нижнем. Кроме этого, Поволжье почти каждый год лихорадило: то неурожаи и опасность возникновения голода, то холера, то массовые грабежи местного люмпена… А потому никто особо не удивился, что для исправления положения дел в столь важной для империи губернии был определён именно Баранов. Впрочем, герой «Весты» был настроен решительно.

Вступая в должность, Баранов объявил нижегородцам, что будет вести приёмы по экстренным делам во всякий час дня и ночи. Каждый в случае надобности имеет право явиться к нему во всякое время и даже обратиться к нему по телефону, около которого даже ночью дежурил неотлучно один из чиновников.

Высокое назначение Баранова было с нескрываемым недовольством встречено его давними недоброжелателями, и в особенности адмиралом Поповым. В письме к великому князю Константину Николаевичу от 29 июня 1882 года Попов признавался: «Понятно, как мне грустно подумать, какая ответственность ляжет на Вашего племянника (речь идёт о великом князе Алексее Александровиче. — В.Ш.), если действительно в Шестакове обнаружится сходство с Игнатьевым, Барановым и тому подобными, которые ищут своей собственной популярности и ничего более».

В другом письме, от 15 июля 1882 года, он высказался ещё резче: «Баранов, на „Весте“, весьма натурально бежал от сильного неприятеля, а в понятиях народа оказался героем, победителем броненосца, способным градоначальником и губернатором; всего этого недостаточно, и нет сомнения, что его надо сделать министром, чтоб убедить всех, что он действительно мерзавец». Увы, предсказаниям ненавидевшего Баранова адмирала-кораблестроителя так и не суждено было сбыться.

Сегодня нижегородские историки единодушно считают, что Николай Михайлович Баранов был самым популярным губернатором за всю историю города. Но это стало ясно лишь по прошествии времени, а тогда нового губернатора Нижний Новгород встретил насторожённо… Кто знает, каков будет новый воевода?

«Закон, как бы точен он ни был, не может всего предусмотреть — те или другие случаи, в которых слепое применение общих приёмов может только принести непоправимое зло, — и смело думать, что в таких случаях дело местного начальника — брать на себя ответственную инициативу распоряжаться, не только не стесняясь мнениями и суждениями газет, но даже служебной ответственностью…» — объявил Баранов в своём первом указе. Этому правилу он оставался верен все годы своего правления в губернии.

Писатель-демократ В.Г. Короленко, лично знавший Баранова в его нижегородский период, так характеризовал его: «Это был человек блестящий, неглубокий, но энергичный, деятельный, решительный, готовый на всякий риск, если это могло обратить на него внимание, настоящий игрок по натуре, сделавший ставкой карьеру. Он живо чувствовал, что времена наступают переменчивые, что самодержавие дало трещины и почва под „существующим строем“ колеблется. Нетерпеливый и нервный, он предвидел, что в такие времена для людей даровитых и умеющих рисковать предстоят интересные шансы, и готовился».

Ещё одна характеристика, данная Баранову Короленко: «Талантливый администратор… игрок по натуре — он основывал свою карьеру на быстрых, озадачивающих проявлениях „энергии“, часто рискованно выходящих за пределы бюрократической рутины, всегда ярких и почти всегда двусмысленных».

Другой литератор той же эпохи дополняет Короленко: «Прибавьте ещё к этой характеристике умение произносить эффектные речи перед либеральными газетчиками, переменчивость характера (до непредсказуемости), заигрывание с „братцами-молодцами“ из толпы — и перед вами будет портрет нижегородского губернатора генерал-майора (так в тексте. — В.Ш.) Н.М. Баранова».

Разумеется, некоторые качества Баранова, данные ему Короленко и его сотоварищем по перу, достаточно субъективны, однако в целом оба они характеризовали Баранова, как действительно незаурядного человека, умевшего и возглавить, и вдохновить массы.

Вскоре Баранов действительно заставил о себе говорить, как о весьма решительном человеке, готовом во имя успеха дела переступать через закон. Это особенно ярко проявилось в неурожайное и холерное время 1891–1892 годов, когда только благодаря решительным и жёстким действиям Баранова удалось погасить эпидемию и спасти тысячи людей от голодной смерти. За одно это Баранов уже засуживает памяти потомков…

О «барановских временах» в Нижнем ходило много рассказов и анекдотов. Да и сам губернатор старался запечатлеть свои действия в прессе. Нижегородские газеты нашли в лице Баранова своего покровителя. Сам прекрасный публицист, Баранов как никто другой понимал важность и силу печатного слова. Именно в его бытность в Нижнем Новгороде была открыта отлично оборудованная типография. Издатели местных газет «Новое время», «Нижегородская почта» привечались Барановым, да и корреспонденты столичных газет, ежегодно собиравшиеся на Нижегородской ярмарке, не были забыты Николаем Михайловичем.

Одним из ценнейших качеств Баранова было умение передавать свою энергию подчинённым. Губернские чиновники считали его «электрической машиной, которая накаливает присоединённые к ней лампочки». Кстати, чтобы эти «лампочки» горели, Николай Михайлович большое значение придавал подбору штата сотрудников. Он всегда искал таланты, но в то же время был неразборчив в выборе. Поэтому на службу иногда попадали люди с весьма сомнительным прошлым — лишь бы был талант. Поэтому в конце концов он очутился окружённым «деятелями», действительно способными на всё, про любого из которых можно было сказать русской поговоркой: «и швец, и жнец, и на дуде игрец» — словом, «талант по всем статьям».

Кроме местных «талантов» ежегодно в Нижний командировались «таланты» столичные. А.П. Мельников писал: «Приезжал некто действительный статский советник. Я, состоявший в штабе Баранова, но обыкновенно живший в столице, — личность весьма сомнительного прошлого, позднее занимавшийся грязными предприятиями, участвуя, например, в компании содержателей развесёлого учреждения. Каждую ярмарку в распоряжение Баранова почему-то командировался ещё от военного ведомства молодой поручик К., который обязанностей никаких не нёс, вечно вертелся в приёмной, представляя собой нечто вроде личного адъютанта».

С девяти часов утра приёмная Баранова всегда была полна народа, причём были здесь и «приехавшие из столицы сановники-звездоносцы, зашитые галунами, и простые серые мужики или рабочие-грузчики с Сибирской пристани». Сам Баранов к этому времени давно уже был на ногах и, вернувшись с объезда ярмарки, вёл в своём кабинете приём докладов.

Завтракал он, по обыкновению, с целой компанией приглашённых — как «имеющих до него дело», так и личных приятелей. Нередко на этих завтраках можно было видеть знаменитого рассказчика Горбунова, который развлекал присутствующих рассказами, которые не исполнялись им со сцены для широкой публики.

Сам талантливый изобретатель, Баранов внимательно следил за всеми техническими новинками. Когда на ярмарке в 1896 году был представлен первый русский автомобиль конструкции Яковлева и Фрезе, Баранов был в полнейшем восторге. Он сам сел за руль и, подавая сигналы клаксоном, совершил круг почёта по ярмарочной площади. Собравшимся он заявил так:

— Многие сочтут меня мечтателем, но пройдёт совсем немного времени, и моторный экипаж станет таким же привычным средством передвижения, как лошадь. На нём будут ездить люди и возить грузы.

— О чём вы мечтаете? — спросили его журналисты.

— О том, чтобы Нижний стал когда-нибудь столицей российских моторных экипажей!

Пройдут годы, и эта мечта Баранова сбудется. На берегах Волги возникнет один из гигантов отечественного автомобилестроения знаменитый «ГАЗ».

Разумеется, что как бывший моряк Баранов не мог остаться равнодушным к делам волжского судоходства. Заниматься речными делами доставляло ему истинное удовольствие. Но случалось принимать и жёсткие меры. Так, после крупного пожара на пароходе «Вера» на Камышинском плёсе с гибелью 200 пассажиров он самолично занялся кадровыми вопросами на волжских пароходах. Теперь капитанов и их помощников Баранов экзаменовал лично. Далеко не всем удавалось выдержать этот экзамен. В ту пору судами и «грузовыми» возами управляли малограмотные лоцманы, не всегда способные к решительным действиям при чрезвычайных происшествиях. Нужны были серьёзные перемены в подготовке речных командиров. Необходимо было специальное учебное заведение, которое готовило бы профессиональных судоводителей.

Поэтому в 1887 году Баранов основывает нижегородское речное училище, которое пользовалось особым вниманием губернатора. Перед преподавателями Баранов поставил следующую цель: «Сообщение озёрным и речным судоходам и пароходным механикам научных сведений, необходимых для улучшения их практической деятельности». На учёбу в училище принимались русские подданные в возрасте не менее 16 лет, служащие или служившие на речных судах и со свидетельствами об окончании трёхклассных уездных училищ.

Про Баранова в Нижнем ходило множество историй, которых никогда не было и которые имели место быть. Например, такая:

«Какой-то молодой человек, представитель иностранной фирмы, кутил с певицами, и у него из кармана исчез бумажник с 7000 рублей денег. Он с жалобой к губернатору. Баранов приказал хозяйке хора немедленно возвратить деньги. Та заупрямилась… Тогда был вызван весь хор с хозяйкой во главе, выстроил в ряд и приказал сначала драть хозяйку, а потом и певиц с первой через одну… Хозяйку отодрали — молчат. Первую певицу отодрали — молчат… Повалили третью.

— За что же меня? Хозяйка с Манькой эти деньги припрятали, — выдала она.

Бумажник вернули, хозяйку вновь с Манькой выдрали, да молодому иностранцу, чтоб не кутил с русскими певицами, дали 25 розог. Не помогли и протесты с его стороны, что он иностранный подданный и пр.».

Что и говорить, жуткая история! Такого на самом деле, конечно, не было, но кое-какие основания для появления подобных легенд всё же имелись. Прогрессивный губернатор Николай Михайлович Баранов был приверженцем кардинальных мер: если виновен — выпороть, и точка! В другой раз неповадно будет…

Ничего и никого не боялся глава губернии. Говорили, что Баранов специально стремился к самой широкой гласности и нередко на разные совещания, деловые заседания приглашал посторонних лиц, как бы «в качестве благородных свидетелей», и представителей прессы. Все свои распоряжения публиковал в газетах, а некоторые из распоряжений приказывал расклеивать на ярмарке на видных местах на русском, французском, немецком и татарском языках. «Последствия неурожая» 1891 года он первым отважился публично назвать голодом, не поверив чиновникам, которые пытались скрыть истинный размах катастрофы. И тут же принялся за исправление дел со свойственной ему энергией. Он заявил, что немедленно отправляется в Лукояновский уезд, где положение было наиболее критическим, чтобы убедиться в положении дел на месте.

«На 29 марта почтовая тройка умчала генерала Баранова по испорченным дорогам на Арзамас, — писал В.Г. Короленко. — Как снег на голову, очутился он в самом центре отложившегося… Здесь он вызвал к себе воинствовавших начальников, заставил господина Пушкина (земского начальника и потомка А.С. Пушкина) в первый раз посетить Пралевку и Дубровку, водил „начальников“ по избам тифозных, причём привезённый им из Нижнего врач Н.Н. Смирнов ставил диагнозы… 2 апреля генерал Баранов ранним утром вернулся в Нижний, экстренно созвал в тот же день губернскую продовольственную комиссию и сделал перед ней энергичный и резкий доклад о своей поездке».

Не менее решительно Николай Михайлович боролся и с очередной напастью — холерной эпидемией, пришедшей в Нижний в 1892 году. По распоряжению губернатора на Волге устраивали плавучие госпитали-бараки, под холерный лазарет отвели даже губернаторский дворец, на волжских островах организовали резервации для заражённых, на собственные средства, закупает тёплые одеяла и лекарства больным.

— Орёл! — говорили о нём нижегородцы, прибавляя: — Да и орёл-то особенный — лихой!

Много рассказов осталось о том, как Баранов ездил верхом. Будучи моряком, он не слишком уверенно и элегантно сидел в седле, зато компенсировал эти недостатки тем, что всегда предпочитал рыси карьер. А потому обыватели не удивлялись, когда видели несущегося верхом на лошади галопом своего губернатора.

— Видать, куда-то поспешает! Ишь, как наяривает! — говорили ему вслед.

Любовь к скорости привела к тому, что Николай Михайлович возглавил нижегородское общество любителей конского бега.

В конце 1887 года в Нижний пришла печальная весть: на Чёрном море во время перехода из Самсуна в Одессу пропала без вести его «Веста» со всей командой в 34 человека. Это известие Баранов сильно переживал. Увы, но тайна гибели «Весты» так и не раскрыта до сегодняшнего дня.

Особой заботой Баранова во все годы его губернаторства была знаменитая нижегородская ярмарка — главная торговая ярмарка империи. На время её проведения Нижний становился неофициальной столицей, куда съезжались купцы и промышленники, помещики и банкиры со всей России и сопредельных стран. Вместе с ними в Нижний валом валили воры и шулеры, грабители и проститутки. Со всей этой публикой надо было разобраться. Кого оградить от посягательств и дать возможность торговать и заключать договора, кому не мешать отдохнуть на широкую ногу, а кого вовремя схватить за руку и не дать совершиться беззаконию. То, что сделал для развития и популяризации Нижегородской ярмарки Баранов, — это отдельная тема. Тогда-то пригодился ему опыт, приобретённый в молодости на международных технических выставках. Именно при Баранове Нижегородская ярмарка обрела свою настоящую всемирную славу, как место демонстрации достижений России во всех отраслях промышленности и сельского хозяйства, и приносила фантастические доходы, из которых к Баранову не прилипло ни копейки.

Разумеется, успех пришёл не сразу. Вначале Баранову пришлось бороться с голодом и холерой, и только устранив эти две старые приволжские напасти, он всю свою кипучую энергию направил на организацию Всероссийской ярмарки, которая и открылась в 1896 году. Что-что, а опыт устройства выставок достижений науки и хозяйства у Баранова имелся!

Всё выставочное устройство и порядок на ярмарке были обязаны исключительно трудам и организаторскому таланту Баранова, но и причиной ухода его впоследствии с поста нижегородского губернаторства послужила, увы, всё та же выставка. Как писали современники, одним из поводов для отставки Баранова послужила его стычка с председателем Ярмарочного комитета небезызвестным меценатом революционеров всех мастей Саввой Морозовым. Вполне возможно, что со стороны Морозова это была хорошо спланированная провокация, имевшая целью устранение не в меру энергичного и популярного губернатора.

Вообще же Нижегородская ярмарка, этот «торгово-промышленный нерв империи», всегда была в центре губернаторских забот Николая Михайловича. В 1884 году он встречал здесь впервые прибывшую в Россию бразильскую торгово-дипломатическую делегацию во главе с маркизом Майя. Через год по инициативе Баранова на ярмарке впервые была организована выставка изделий кустарных промыслов Поволжья.

В 1890 году первый раз прибыли в Нижний Новгород афганские купцы. Закупив товара на крупную сумму, они погрузили его на баржу у Сибирской пристани. Но ещё не успели застраховать, как над Волгой разразилась страшная гроза. Молния ударила в баржу, и весь груз погиб в огне. По просьбе губернатора ярмарочное купечество совершило настоящий «подвиг великодушия», на следующий же день бесплатно выдав «погорельцам» товара на 250000 рублей серебром. Представляете, насколько был велик авторитет Николая Михайловича в обществе?!

В каких только ипостасях не приходилось выступать Баранову за время его губернаторства! Развелось сильное воровство и мздоимство — Баранов устраивает прямо на площади «показательные суды», сам, в присутствии толпы, решая дела как заправский мировой судья, «по совести и беспристрастно». Участились городские пожары — Николай Михайлович не пропускает ни одного, принимая на себя в борьбе с огнём функции брандмайора и лично лазая по крышам с пожарным топором и шлангом. Обветшал старый ярмарочный Главный дом — губернатор составляет архитектурный проект нового (частично использованный впоследствии при перестройке здания)… Кто-то считал, что таким поведением Баранов зарабатывает дешёвую популярность, кто-то говорил о странностях психики губернатора. Однако всем было очевидно, что, вникая во все мелочи, Баранов твёрдо держит руку на пульсе своей губернии.

Необходимо отметить, что Баранов, являясь великороссом и будучи настоящим патриотом России (за что не раз удостаивался звания «губернатора-черносотенца»), не только призывал к национальному согласию, но и решительно выступал против всякого проявления национальной нетерпимости. При этом он не боялся идти на самые крайние меры. Вечером 7 июня 1884 года в Нижнем Новгороде, в заречной слободе Канавино начался еврейский погром. Баранов действует жёстко и быстро, как и положено моряку, не боясь принимать крайне жёсткие и весьма непопулярные меры. Только благодаря энергичным действиям и решительности Баранова погром удалось подавить ещё в самом начале.

В своём рапорте на Высочайшее имя императору Александру III Баранов так сообщал о нижегородском погроме и о своих действиях по его прекращению:

«К числу обстоятельств, о которых считаю долгом своим всеподданнейше подробно доложить Вашему Императорскому Величеству, относится весьма прискорбное событие, бывшее в заречной части Нижнего Новгорода, непосредственно прилегающей к району ярмарки и Московской железной дороге. 7 июня на исходе 10-го часа вечера с телеграфной станции Макарьевской части были ко мне и нижегородскому полицмейстеру отправлены спешные телеграммы: одна — от пристава названной части, а другая — от московского первой гильдии купца еврея Дейцельмана. Обе депеши сообщали, что в момент отправления их начинала образовываться толпа рабочих, угрожающая евреям. Эти телеграммы уже не захватили меня дома, ибо в момент отправления их я, уже получив смутное словесное сведение о каком-то буйстве, будто бы происшедшем в заречной части, поспешил туда уехать вместе с находившимися у меня прокурором Нижегородского окружного суда и нижегородским полицмейстером. В момент отъезда моего из дому я не придавал особенной важности беспорядкам, о которых услышал, объясняя их себе каким-нибудь простым разгромом одного из многочисленных канавинских кабаков, а потому не желал бы и не считал нужным вызывать из лагеря войска. И, садясь лишь на перевоз, так как по случаю разлива рек Оки и Волги мост ещё не был наведён, я с пристани послал начальника речной полиции к начальнику дивизии генерал-лейтенанту Корево просить на всякий случай подготовить две роты к быстрому выступлению из лагеря. В 10 часов с несколькими минутами я был в заречной части города, где ко времени моего приезда успели собраться 18 человек полицейских чинов и одновременно со мной явились прокурор и полицмейстер. Отсутствие луны и освещения в заречной части делало ночь особенно тёмною. Все улицы еврейского квартала были затоплены бушующей толпой, простиравшейся, вероятно, до шести тысяч человек. Первое сборище я застал у разрушенной уже еврейской молельни, около которой было несколько изуродованных трупов и один ещё живой избитый еврей, которого доколачивала толпа. Протискавшись к несчастному и ставши над ним, мне удалось не только остановить остервенелых убийц, но заставить двоих из них помочь полицейским вынести умирающего из толпы и для доставления в больницу положить на приведённого извозчика. Затем толпа послушалась моего приказания и разошлась. Это мне дало надежду, что удастся и в других местах восстановить порядок без употребления военной силы, за которой я послал, как только увидал, что начавшиеся беспорядки имеют серьёзный характер. Подойдя к следующему месту беспорядков, к дому, где помещалась контора названного купца Дейцельмана, все усилия мои, полицмейстера и нескольких подоспевших полицейских чиновников разбились о пассивное сопротивление обезумевшей толпы. Главным образом неуспех свой я объясняю тем, что не было физической возможности перекричать несколько тысяч человек, без умолку оравших „Ура!“ и „Бей!“. В момент моей последней попытки прорваться на лестницу громимого дома в толпе я увидал одного молодого человека, весьма прилично одетого, который ближайшим из толпы показывал окровавленную руку и что-то толковал о пролитии евреями христианской крови. Личность эта показалась мне одним из вожаков и потому было весьма желательно его арестовать. Не будучи в состоянии сделать это силою и не желая бесцельно рисковать горстью бывших со мною полицейских, я сделал вид, что верю в опасность раны на руке, и, выхвативши двух ближайших мужиков, поручил им помочь полицейскому доставить несчастного раненого к доктору на станцию железной дороги. Попытка эта удалась, и мнимо серьёзно раненный, удалённый от толпы, был доставлен в острог. Ныне окончившееся следствие доказало, что сказанный человек был руководителем при разграблении конторы Дейцельмана и ранен был в руку не евреем, а одним из грабителей, по указаниям раненого пытавшимся взломать железный кассовый сундук и впотьмах задевшим топором по руке своего наставника.

Так как имевшимися под рукою чинами полиции по малочисленности их бессмысленно было бы пытаться разгонять толпы там, где они уже успели образоваться, то чины полиции были устремлены для охраны ближайших к месту погрома ещё не тронутых еврейских домов. Боясь, чтобы волнение, возникшее в Канавине, не перекинулось в остальные части города за рекой, речной полиции вменено было в обязанность прекратить на всю ночь сообщение на яликах через реки Оку и Волгу. Благодаря прекрасному исполнению распоряжения этого, толпы рабочих, ночевавших в Нижнем, до утра не знали о буйстве, происходившем в Канавине, и, вероятно, благодаря лишь этому в городских еврейских кварталах всё оставалось в совершенном покое.

В половине второго утра, с наступлением света, бушующая толпа стала стихать, и попытки к новым погромам еврейских жилищ стали до того слабы, что порядок легко мог быть восстанавливаем. В это время появился первый эшелон переправившегося через реку батальона 10-го пехотного полка, и несколько ранее его приехал сам начальник дивизии генерал-лейтенант Корево и командир сказанного полка. Употреблять в дело оружие уже было несвоевременно, и я ограничился расстановкой лишь пикетов солдат и употреблением их для конвоя забранных прежде на месте преступников. Всю же полицию с присоединением к ней взятых со станции железной дороги чинов жандармского корпуса направил для одновременного производства обысков в прилегающих к месту погрома жилищах чернорабочих, кабаках и харчевнях. Обыски эти увенчались полным успехом: найдена и отобрана была масса похищенного имущества и задержано много людей, явно участвовавших как в убийствах, так и в грабежах…

…Счастлив был бы ошибаться, но мне кажется, что если правительство отнесётся недостаточно мощно и строго к происшествиям 7 июня, то событие это может стать первым шагом на пути к новой пугачёвщине. Исходя из этого убеждения, я настоятельно ходатайствовал о применении военного суда, а не суда с присяжными, и просил об ускорении объявления, ежегодно делаемого на время ярмарки Нижнего Новгорода, на правах усиленной охраны и, не ожидая этих прав, со дня же происшествия дозволил себе, превысив власть, применить разные меры, благодаря которым удалось не допустить возобновления так неожиданно и грозно начавшихся было беспорядков.

В последние дни вместо угрожающих писем стали получаться как письменные, так и словесные просьбы об освобождении упомянутых арестантов. В просьбах этих встречаются такие выражения: „Нельзя же наказывать православных за жидов“ и что „беспорядки 7-го июня не были бунтом, а просто народ потешился“. Таковые выражения доказывают только совершенное непонимание народом своих обязанностей, а потому в предупреждение мыслей о возможности начала новых беспорядков, подобно бывшим в Макарьевской части, я прошу господина нижегородского полицмейстера немедленно распорядиться, чтобы участковые пристава и их помощники объявили рабочим, как в помещениях артелей их, так и на заводах и фабриках, находящихся внутри города: во-первых, что жид — человек, а не собака, да и собаку даром не обижают; во-вторых, убийство девяти человек и разграбление жилищ нельзя считать потехой, и, в-третьих, что следует твёрдо помнить, что всякий человек, какой бы веры он ни был, живя в России, находится под покровительством законов царских, и потому покушение на его жизнь и имущество одинаково есть преступление, направленное против воли Государя. Все евреи, живущие в Нижнем Новгороде, крещёные или некрещёные, такие же верноподданные, как и мы все. А потому убийство и грабёж евреев одинаково строго должны быть наказуемы, как такие же преступления, направленные против христиан. При этом господа чиновники полиции должны объявить, что участники в беспорядках 7 июня будут строго наказаны, и из лиц, ныне содержащихся под караулом, несмотря ни на какие просьбы, будут освобождены лишь те, которые судом будут признаны невиновными. И всякие новые попытки к буйству и своеволию толпы будут подавлены самыми крутыми мерами, ибо закон не предоставляет народу права расправляться самому с кем бы то ни было…»

Баранов предпринял самые энергичные меры к недопущению нового погрома, тем более что попытки организации погромов были и в других уездных городах — Балахне, Арзамасе. Он немедленно направил послание духовенству, которое в ближайшее воскресенье в проповедях обратилось с пастырским словом к православным жителям, осуждая и порицая еврейские погромы. Затем Баранов подписал обращение к нижегородскому купечеству с просьбой помочь деньгами пострадавшим семьям, и деньги вскоре были собраны.

В 1891 году, проявив завидное гражданское мужество, Баранов настоял, чтобы «последствия неурожая» были открыто названы голодом и, действуя иногда на свой страх и риск «вне закона», спас Нижегородскую губернию от этого голода.

В 1892 году он в очередной раз принял беспрецедентные меры по борьбе с холерой: создал резервацию на волжском острове и плавучие госпитали-бараки (куда сам, между прочим, бесстрашно наведывался). И уж совсем круто отнёсся генерал-губернатор к первым признакам холерных бунтов, издав категорический приказ со словами: «зачинщиков повешу на глазах у всех и на месте».

Всей этой кипучей и предметной деятельностью Баранов остановил паническое бегство участников и гостей Всероссийской ярмарки, то есть фактически спас «торгово-промышленный нерв России». Проведение этого важного мероприятия, «стоившего казне и частным лицам более двадцати миллионов», оказалось, кстати, и последним крупным делом нижегородского генерал-губернатора в 1896 году.

Практически безраздельно правя в богатейшем городе страны, Баранов так и остался на всю жизнь бессребреником.

«Всё в жизни проделал, — грустно признавался гордый генерал-губернатор, — одно никогда не был в силах сделать — это заплатить долги». Семья Барановых с трудом сводила концы с концами, что, впрочем, не мешало её главе использовать личные деньги на государственные и общественные нужды, как это было, например, при покупке тёплых одеял для холерных больных. Бескорыстие Николая Михайловича заходило столь далеко, что он наотрез отказался даже принять от имени Нижнего Новгорода и его первого богача Бугрова благодарственный альбом, весь усыпанный алмазами «за труды по спасению торгово-промышленной выставки 1892 года». А ведь казна получила в тот год от её проведения более 20 миллионов рублей дохода!

Осенью 1897 года «отцы города» и вся городская общественность в торжественной обстановке прощались с Его Высокопревосходительством генерал-лейтенантом Барановым. Нижегородский губернатор, получивший назначение на присутственную должность в 1-м департаменте Правительствующего Сената, покидал дорогие его сердцу края, где правил властной рукою более четырнадцати лет…

ЭПИТАФИЯ ГЕРОЮ

Некоторое время Баранов ещё стремился вернуться в «большую политику» и посылал «на верх» различные проекты, всегда разумные, а зачастую и весьма оригинальные. Но новое царствование вывело на авансцену российской политики новые лица. Поколение Баранова уже принадлежало истории.

Далеко не все понимали масштаб личности бывшего командира «Весты». Многие современники считали его самодуром. Другие, наоборот, были твёрдо убеждены, что Баранов «своею изумительною деятельностью, неустанным трудом и разумным образом действий показал всей России наглядный пример, что может создать администратор, действительно стоящий на высоте своего назначения и постоянно пребывающий на страже интересов правительства и общества».

Известный отечественный историк костромского дворянства А.А. Григоров в своём очерке о Баранове писал: «Несмотря на заслуженную популярность среди народа, Н.М. Баранов имел и немало врагов и завистников как из лагеря „левых“, видевших в нём защитника самодержавного строя и необузданного самодура, вносившего столько сумятицы в подведомственные ему учреждения, так и среди „правых“, считавших Баранова „красным“ и либералом. По-видимому, Баранов был и в самом деле редким для тогдашней России губернатором, человеком весьма широких и разнообразных дарований, принёсших много пользы».

В «Военной энциклопедии» И.Д. Сытина удачно сравниваются генерал Баранов и адмирал Макаров, авторы находят, что карьера обоих началась почти одновременно на Чёрном море, а главное — оба они «были тружениками, изобретателями в лучшем значении этого слова, настоящими военными людьми, рождёнными администраторами и полководцами». Надо сказать, что такая высокая оценка Баранова была во многом обусловлена прежде всего его деятельностью на посту нижегородского генерал-губернатора.

Скажу честно, что мне очень симпатичен этот неугомонный и бескорыстный, талантливый и конфликтный моряк, изобретатель и государственный деятель — Николай Михайлович Баранов. Какое счастье для страны, у которой есть такие питомцы!

Умер Баранов в курортном местечке на берегу Балтийского моря Гунгербурге в ночь на 12 августа 1901 года. Начиналось совсем иное время и иной век. В некрологе потомкам осталась следующая многозначительная запись: «Баранов был не прожектёр, а исполнитель, и верил в человека, в русского человека». Лучше сказать об этом удивительной личности, пожалуй, нельзя!

Прошли многие годы, но и сегодня даже упоминания Баранова не переносят либералы, именуя его не иначе как отъявленным черносотенцем. Не жалуют Баранова и многие так называемые «государственники», именуя его авантюристом. А он просто любил Россию и старался быть ей полезным везде, куда его направляли.

Вскоре после смерти на Чёрном море был спущен на воду эскадренный миноносец с надписью золотой вязью «Капитан-лейтенант Баранов». Увы, надгробие Баранова в Новодевичьем монастыре до наших дней не сохранилось. Не сохранилось, к сожалению, и традиция давать ныне в нашем флоте имена подлинных героев российского флота кораблям, а потому нет сегодня у нас корабля с именем «Капитан-лейтенант Баранов» на борту и, может быть, уже никогда не будет.

ТРИУМФ И ДРАМА ПОДВОДНИКА ГРИЩЕНКО

Утоплен враг, идём сквозь сталь и пламя,

Пускай бомбят: посмотрим, кто хитрей!

И нет нам твёрже почвы под ногами,

Чем палубы подводных кораблей…

Герой Советского Союза подводник Израиль Фисанович

Когда-то его имя не сходило со страниц газет, его дружбой гордились писатели и поэты, а самые красивые женщины были счастливы, когда он одаривал их мимолётной улыбкой. Ему не было равных в годы войны по количеству уничтоженных вражеских кораблей, а о мастерстве, хитрости и удачливости ходили легенды. Его подчинённые становились адмиралами и пристёгивали к кителям золотые звёзды героев. Он писал книги и научные трактаты. Его ненавидели начальники и боготворила флотская молодёжь. Он так и ушёл из жизни, забытый и непонятый, недоделав ещё многого, что мог бы сделать. Но и ныне его подвиги окружены неким молчаливым табу. Всё это более чем странно, ибо он был не только лучшим из подводных асов нашей державы, но и её настоящим национальным героем…

КОМАНДИР «ФРУНЗЕНЦА»

22 июня 1941 года подводный минный заградитель Л-3, носивший одновременно ещё и более гордое название «Фрунзенец», встретил в Либаве. В те минуты, когда на западной границе ударили первые залпы Великой Отечественной, командир Л-3 капитан 3-го ранга Грищенко получил приказ о немедленном выходе в море.

К моменту начала Великой Отечественной войны Пётр Грищенко являлся уже одним из опытнейших командиров подводных лодок. За плечами бывшего мальчишки из глухой черниговской деревни уже было высшее военно-морское училище, годы службы на различных подводных лодках и военно-морская академия. Выпускников академии в то время командирами лодок не назначали. Флот стремительно рос, и высококвалифицированных кадров не хватало. Выпускники академии шли, как правило, командирами дивизионов, а то и бригад. Несмотря на всё это только Грищенко по окончании академии (причём с отличными показателями) был назначен командиром подводной лодки, причём по собственному желанию. Столь велика была его тяга к морю и «своему» кораблю.

Едва Л-3 начала экстренное приготовление к бою и походу, как новое сообщение — уже о начале войны с Германией. А на выходе из аванпорта подводная лодка была внезапно атакована шестёркой пикирующих бомбардировщиков. Либавский фарватер узок и извилист, но командир Л-3 всё же исхитрился уклониться от атак и прорваться в море.

Первоначальная задача была, на первый взгляд, несложной: нести дозор в районе маяка Стейнорт и в случае появления неприятельских кораблей атаковать их. До Либавы было недалеко, и иногда, поднимая перископ, Грищенко видел над городом багровое зарево пожаров: гарнизон и экипажи стоявших в ремонте и взорванных кораблей из последних сил отбивали атаки наседающего врага.

Тогда произошла первая размолвка командира лодки с военкомом Бакановым. Увидев в перископ, что немцы штурмуют Лиепаю, Баканов заявил Грищенко:

— Хватит нам торчать здесь без дела! Надо всплыть, подойти к берегу и вступить в бой с фашистами, стреляя из пушки!

Разумеется, можно было понять боль военкома, но предложенное им было чистым безумием. Одно семидесятимиллиметровое орудие «Фрунзенца», естественно, никак не могло повлиять на развитие ситуации в Лиепае, при этом сама лодка была бы в несколько минут неминуемо расстреляна прямой наводкой с берега, так и не успев ничего сделать. Кроме этого, Грищенко имел и вполне конкретный приказ. Но убедить в своей правоте Баканова (вчерашнего матроса-моториста, закончившего лишь ускоренные политические курсы) опытному командиру с академией за плечами так и не удалось. Уже по возвращении в базу Баканов напишет донос на Грищенко, в котором обвинит его в трусости, как отказавшегося от артиллерийской атаки немецких позиций на берегу. Абсурдность и надуманность этой бумаги будет столь очевидна, что её не примут всерьёз даже особисты, не говоря уже о непосредственных морских начальниках. Всё это было так, но нервов командиру Л-3 псевдопатриотичность его военкома потрепала изрядно.

А затем новая задача: выставить неподалёку от Мемеля минное заграждение. С этим Грищенко справился блестяще. Минная банка была скрытно поставлена как раз на наиболее оживлённом морском «перекрёстке». И результат не заставил себя ждать. Буквально через несколько дней здесь прогремели два мощных взрыва, и немцы лишились двух своих гружёных транспортов. Позднее, уже после войны, станут известны их названия — «Эгерау» и «Хенни».

Из воспоминаний П.Д. Грищенко:

«Идея комбрига Египко идти… в логово врага и закупорить его — меня поразила. Задача нелёгкая и исключительно важная… Мы шли медленно, с каждым часом приближаясь к цели всего на две мили. В перископ, кроме зеркальной поверхности моря да надоедливых чаек, ничего не было видно. Но вот, наконец, и поворот на курс 90 градусов… До места постановки мин ещё восемнадцать миль, но уже слышны резкие щелчки: это катера-охотники время от времени сбрасывают глубинные бомбы. Первые разрывы настораживают… Ложимся на боевой курс… Не успеваю дать команду — „начать постановку“, как раздаётся сильный взрыв. За ним второй, третий, четвёртый… Многие падают на палубу. Гаснет освещение. Часть электроламп разбита. На этот раз бомбы упали рядом с Л-3. Можно приступать к минной постановке. Глубина моря у порта всего восемнадцать метров. Боцман Настюхин волнуется, ему с трудом удаётся удержать глубину двенадцать метров.

— Пусть лучше старушка тонет, чем покажет свою рубку катерам, — успокаиваю я Настюхина и тут же даю команду — начать постановку мин.

Ритмично защёлкали счётчики. После каждой вышедшей за корму мины слышу по переговорочной трубе голос старшины Овчарова:

— Вышла первая… вторая… третья…

Акустик докладывает:

— Катера полным ходом идут на подводную лодку, пеленг меняется на нос!

— Прекрасно, Дима, — отвечаю громко, чтобы слышали все.

Напряжение растёт. Прямо по носу Л-3 раздаются четыре сильных взрыва, вслед за ними ещё четыре, и наступает тишина. Снова доклад акустика:

— Катера удаляются.

— Вышла двадцатая, — слышу голос из кормового отсека…»

На обратном пути Л-3 подверглась атаке фашистских противолодочных катеров, пытавшихся забросать её глубинными бомбами, но и здесь Грищенко показал себя как опытный командир. Умелым манёвром он уклонился от катеров, и те ещё долго бессмысленно глушили тротилом обезумевшую балтийскую треску. Но подводная бомбардировка всё же не прошла для минзага даром. От близких разрывов лопнул стяжной борт кормовых горизонтальных рулей. Положение было не из приятных. Лодка трижды внезапно проваливалась на глубину. Пришлось всплыть и в надводном положении выходить на малую глубину, уцелели чудом. Над головой то и дело пролетали немецкие самолёты, спешившие сбросить свой смертоносный груз на наши войска. До темноты Грищенко всё же успел положить подводную лодку на грунт. Ночью, когда удалось всплыть, механик лодки Крастелев с матросами исправили повреждение в цистерне. Риск для них был при этом огромный, появись в небе неприятельский самолёт, и лодка будет вынуждена срочно погрузиться, оставив людей погибать в затопляемой цистерне. Но всё обошлось, повреждение устранили, и минзаг начал свой путь в Ригу, где базировался дивизион, куда входила Л-3. Добраться до Риги, однако, не удалось. Обстановка на фронте менялась столь стремительно, что пока минзаг был на позиции, пала Либава и бои вовсю шли уже на рижских улицах. Перевести дух подводникам удалось лишь в Таллине, но и последние сутки возвращения тоже были нелёгкими. Лодку дважды по ошибке едва не атаковали наши сторожевые катера, а затем, в довершение всего, она прошла по нашему же минному полю, о постановке которого штаб Таллинской базы забыл оповестить командира Л-3. Но как бы то ни было, свою задачу минзаг выполнил и его первый боевой поход был уже позади.

Прохлаждаться, впрочем, было некогда. Едва подвезли мины и загрузили их, как «Фрунзенец» немедленно вышел в свой второй боевой поход.

Теперь курс подводной лодки был проложен в самое логово врага — в Данцигскую бухту, где Л-3 предстояло выставить заграждения на выявленных разведкой путях движения противника. Вот скупая хроника отчёта Грищенко о том походе:

«…19.7 — подводная лодка прибыла на позицию.

07.44 — прямо по носу обнаружили два дыма.

08.00 — в расстоянии 50 кабельтов классифицировали цели как 2 тральщика противника, следующие курсом 0 градусов.

08.30 — вступили в кильватер тральщикам и под перископом начали минную постановку.

09.40 — тральщики скрылись.

13.30 — закончили минную постановку и начали отход из района.

18.50 — следуя курсом 340 градусов, слышали сильный взрыв и в перископ увидели на курсовом угле 175 градусов правого борта в расстоянии 60 кабельтовых в районе постановки столб воды и дыма.

Позднее два взрыва в этом районе зафиксирует и подводная лодка Щ-405, находившаяся в смежном районе…

21.7 — весь день на грунте, меняли крышку цилиндра на левом дизеле.

26.7 в 02.19, следуя курсом 360 градусов ходом 10 узлов в режиме винтозарядка, командир подводной лодки обнаружил авиакрейсер „Готланд“… однако подводная лодка от встречи уклонилась погружением, так как топлива оставалось только на переход в Таллин, и командир решил возвратиться в базу.

С 21.00 27.7 до 06.00 28.7 подводная лодка преследовалась одним сторожевым кораблём и тремя катерами, до 23.00 производивших бомбометание в близком расстоянии от подводной лодки. Шумы внутри подводной лодки сокращали до предела, вплоть до остановки гирокомпаса.

…08.00 — осмотрели горизонт и пустили гирокомпас. Согласно приказу командира 1-й бригады подводных лодок начал движение в точку рандеву, где в 12.00 должны встретиться с тральщиками и катерами.

10.30 — начали рваться глубинные бомбы недалеко от подводной лодки, в перископ обнаружили 2 тральщика и 2 сторожевых катера МО (морских охотника. — В.Ш.).

11.00 — всплыли. К борту подошёл сторожевой катер МО. На вопрос „Почему бомбите в точке?“ — ответили: „Пугаем лодку противника“ При таких действиях катеров не исключена возможность потопления своей подводной лодки…

В 17.00 прибыли в Таллин, а в 23.50 1.8 — в Кронштадт».

Даже скупые строки официального донесения не могут не донести всего того, что довелось пережить Грищенко с его экипажем. Чего стоит только минная постановка при следовании в кильватер фашистским тральщикам. Разумеется, риск был огромный, но и расчёт почти гениален, ведь немцы, только-только протралив фарватер, были совершенно уверены в его полной безопасности и тут же попались на хитрость Грищенко!

В сентябре «Фрунзенец» снова в боевом походе. Обстановка была труднейшая: немцы уже изо всех сил рвались к Ленинграду, а у острова Эланд маячил их новейший линкор «Тирпиц» готовый нанести удар по надводным кораблям Балтийского флота, если те попытаются прорваться в Балтику. Этот поход был не только одним из самых трудных за всё время войны, но и едва не закончился трагически. В бухте Сууркюля у острова Гогланд подводная лодка была внезапно атакована двумя фашистскими торпедными катерами. К чести подводников, они открыли огонь сразу же, как удостоверились, что катера не собираются отвечать на позывные. Несколько снарядов поразили головной катер. Уже после войны стало известно, что прямым попаданием был убит командир набеговой операции. Зато катера промахнулись, впрочем, одна из торпед взорвалась совсем рядом с минным заградителем, случайно попав в каменную скалу, оказавшуюся перед самой лодкой. Более не испытывая судьбу, Грищенко тут же погрузился.

Страшный сорок первый год стал для Л-3 суровой, но необходимой боевой школой. В течение его Грищенко совершил три похода, уничтожив четыре вражеских судна. Много это или мало? Ведь каждый из потопленных гружённых военными припасами транспортов равнялся по значению стрелковому полку. Если принять на веру это соотношение, то за первый год войны Грищенко отправил на дно дивизию противника.

Страшную блокадную зиму 1941–1942 годов «Фрунзенец» простоял в Неве у набережной Ленинграда. Матросы и офицеры делились последним куском хлеба с умирающими горожанами. Сейчас много пишут о небывалых по тоннажу победах немецких подводников. Но как можно сравнивать условия, в которых сражались наши балтийские подводники, с тепличными (особенно в первое время) условиями асов кригсмарине? Как можно сравнивать базирование наших лодок в осаждённом и умирающем Ленинграде с курортным отдыхом в кафешантанах французского Лориана? К 1942 году Л-3 осталась единственным подводным минным заградителем на Балтике. Второй минзаг «Лембит», истратив весь запас английских мин, временно оказался не у дел.

1942 год вошёл в историю Балтийского флота как год страшных потерь подплава. Немцы перегородили Финский залив десятками сетей и сотнями минных полей, стремясь прочно закупорить балтийских подводников в устье Невы, но, несмотря на все их потуги, те всё же прорывались в открытое море, хотя и несли при этом большие потери. Как правило, более половины из уходящих на прорыв в Балтику подводных лодок обратно уже не возвращалась. Трагический конец большинства из них навсегда остался тайной…

В течение блокадной зимы экипаж Л-3 вместе с рабочими ленинградских заводов досрочно произвёл ремонт подводной лодки. О том, насколько это было валено в то время и чего стоил этот ремонт офицерам и матросам «Фрунзенца» говорит хотя бы тот факт, что и командир и механик лодки были удостоены за это боевых орденов. Но Грищенко не был бы Грищенко, если бы удовлетворялся лишь рамками необходимого.

В немногие свободные часы в течение всей зимы он посещает кабинет торпедной стрельбы, сотни и сотни раз выходя в учебные атаки. Выкраивая время, успевает прослушать цикл лекций профессора Томашевича по тактике подводных лодок и методах залповой стрельбы веером. Не имея возможности полноценно отработать курсовые задачи, Л-3 произвела лишь несколько пробных погружений в Неве между Литейным и Охтенским мостами, в месте, окрещённом местными остряками «Охтенским морем». К радости Грищенко, начальство убрало с лодки военкома Баканова, с которым у командира так и не сложились отношения. Вместо него прислали старшего политрука Долматова. С ним у Грищенко тоже будет хватать хлопот.

В БОЯХ И ПОХОДАХ

В свой четвёртый боевой поход Л-3 вышла 9 августа 1942 года. На душе моряков было тяжело. Только что наши войска оставили Севастополь, пал Харьков, в огненной мясорубке которого навсегда исчезло сразу несколько армий, и теперь немецкие танковые клинья уже рвались к Волге и на Кавказ. Не легче была ситуация и на Балтике, где что ни день, то гибли наши подводные лодки, пытаясь прорваться в открытое море или вернуться после похода обратно. Теперь настал черёд попытать счастья и для «Фрунзенца». Вместе с экипажем в море напросился и писатель-маринист Александр Зонин. Согласно боевому распоряжению, Грищенко надлежало выставить западнее острова Борнхольм два минных заграждения, а затем уже начать торпедную охоту за неприятельскими транспортами.

Из отчёта Грищенко:

«…10–11.8 подводная лодка находилась вблизи острова Лавенсари, днём на грунте, ночью — у пирса.

12.8 начали движение на позицию, форсируя Финский залив в подводном положении как можно ближе к грунту. Это делалось вопреки рекомендациям — форсировать залив за одни сутки в надводном положении.

14.8 лодка вышла в Балтийское море. Для отработки личного состава командир решил задержаться на 2 суток в районе маяка Богшер…»

А спустя четыре дня произошла встреча, которая открыла счёт неприятельских транспортов, потопленных торпедами. После полудня 18 августа Грищенко обнаружил в перископ большой караван транспортов. Выбрав наиболее крупный из транспортов, он его незамедлительно атаковал. Две выпущенные торпеды буквально разорвали пятнадцатитысячный танкер в клочья. А затем было всё как всегда: неистовая бомбёжка сторожевых кораблей, часы томительного ожидания и отрыв от неприятеля.

Из воспоминаний П.Д. Грищенко:

«Я брился, когда вахтенный офицер Дубинский доложил:

— Обнаружен конвой. Курс сто восемьдесят градусов.

Я бросился в центральный пост к перископу. Обстановка для атаки нелёгкая: нужно прорывать две линии охранения конвоя и с близкой дистанции наверняка, в упор выпустить торпеды. Волнение моря не превышает двух-трёх баллов. Ветер — с берега.

Люди занимают свои места по тревоге… Внимательно наблюдаю в перископ за конвоем. В середине его выделяется размерами большое судно. Зову к перископу помощника штурмана Луганского. До войны он плавал помощником в торговом флоте и хорошо разбирался во всех типах и классах торговых судов…

Луганский только на миг прильнул к окуляру:

— Тут и гадать нечего. Танкер. Водоизмещение — тысяч пятнадцать.

Опускаю перископ в шахту… Акустик доложил, что миноносец быстро приближается к нам. По команде лодка уходит на глубину, нырнув под первую линию охранения. С большой скоростью, шумом и воем гребных винтов над нами проносится корабль, на нём и не подозревают, что разыскиваемый ими враг находится под килем эсминца всего в каких-нибудь 15 метрах. Не сбавляя хода, Л-3 снова всплывает под перископ.

Теперь мы между катерами и миноносцами. Прямо по курсу конвоя — самолёт. Он ищет подводные лодки.

Пасмурная погода нам благоприятствует, но перископом приходится пользоваться осторожно — поднимать его всего на несколько секунд. За это время нужно успеть осмотреться. Иногда это не удаётся. Слышны отдельные разрывы глубинных бомб. Но эта хитрость гитлеровцев — отпугивать возможного противника — нам уже давно знакома.

Не меняя глубины, мы проходим вторую линию охранения — линию катеров. Их осадка незначительна, и опасаться таранного удара не приходится… Л-3 успешно прорвалась через обе линии охранения и теперь находится между транспортами и катерами-охотниками. Голова колонны пересекает наш курс. Дистанция медленно сокращается.

— Аппараты, товсь!

Отчётливо слышен гул работающих винтов. Устанавливаю перископ на пеленг залпа и поднимаю его. Носовая часть огромного танкера чётко обрисовывается на фоне берега. Вот его нос „входит“ в линзу перископа, тёмная стена медленно ползёт в левую сторону, к перекрещённым нитям в центре линзы. Теперь, фашисты, держитесь!

— Аппараты, пли!

Лодка вздрагивает. Передо мной загорается зелёная лампочка — торпеда вышла. Второй толчок — снова зелёная вспышка.

На какую-то долю минуты я забыл об опасности. До боли прижав правый глаз к окуляру, смотрю, как точно идут к цели наши торпеды. В центральном посту Коновалов вместе с Зониным считают секунды: „Ноль пять, ноль шесть… десять, тринадцать…“ — взрыва нет.

— Неужели не попали? — кричит Коновалов мне в рубку.

— На таком расстоянии трудно не попасть, — машинально отвечаю ему, не отрываясь от перископа.

В эту секунду огромный столб огня и дыма взметнулся над танкером. В центральном посту слышу крики „ура“! Ещё взрыв! Снова „ура“! А море горит. На танкере более десяти тысяч тонн горючего — такой огонь не скоро погаснет!

…На лодку ринулись катера. Миноносцы открыли огонь, снаряды падают с недолётом…

— Полный вперёд! Срочное погружение!

…Всё же серия из восьми глубинных бомб, сброшенных катерами, чуть не накрыла Л-3 в момент её ухода на глубину. Нам казалось, что какой-то невероятной силы великан бил по корпусу корабля огромной кувалдой. Часть механизмов подводной лодки вышла из строя. Мы снова в самый ответственный момент остались без гирокомпаса.

Надо было отворачивать от горящего танкера. Нырнуть под него заманчиво: больше шансов оторваться от катеров, но в то же время и опасно — тонущее судно навсегда может похоронить под собой подводную лодку.

— Право на борт!

Взглянув на стеклянную крышку магнитного компаса, я увидел, что она вся запотела, картушки не было видно. Пришлось пустить секундомер и маневрировать „вслепую“ — перекладывать рули через определённое количество времени на определённое количество градусов.

А морские глубины вокруг нас громыхали и рвались… Л-3 стремительно уходила от преследования, и взрывы за кормой становились всё глуше и глуше. Я спустился вниз, в центральный пост. Настроение у всех было приподнятое. Первая победа!.. Иду к себе в каюту добриваться…»

Спустя несколько дней сигнальщики Л-3 обнаружили несколько рыболовных ботов, но от их уничтожения Грищенко отказался.

— Мы ещё не выполнили своей основной задачи, а потому не можем демаскировать район минной постановки! — объяснил он свои действия политруку и писателю.

25 августа подводная лодка прибыла на заданную позицию. С неё наблюдали интенсивное движение неприятельских транспортов, а лёжа на грунте, слышали отдалённые взрывы глубинных бомб и шум винтов миноносцев. Из вахтенного журнала Л-3: «…В 21.03, всплыв под перископ, обнаружил по пеленгу… в дистанции… 4 миноносца и 3 тральщика под шведским флагом, стоявшие на якорях. В 21.53 начали минную постановку. Первую банку из 6 мин в Ш… Д… 7-я мина вышла из трубы… но якорь остался в трубе. Освободились через 30 минут, и она затонула… 26 августа с 00.21 до 00.34 выставили ещё 2 банки: одну из 4 мин в Ш… Д… и вторую из 9 мин в Ш… Д…»

В тот же день Л-3 добилась и боевого успеха торпедным оружием. При этом был атакован конвой из трёх транспортов. Грищенко столь ювелирно рассчитал свой манёвр, что исхитрился 4-торпедным залпом поразить сразу два транспорта. Ещё несколько дней патрулирования — и на горизонте новый конвой. На этот раз это были восемь транспортов в сопровождении двух миноносцев. Естественно, что от такого подарка судьбы Грищенко отказаться не мог. «Фрунзенец» немедленно начал маневрирование под перископом для выхода в атаку. На корабельных часах стрелки показывали 17.12, когда Грищенко скомандовал:

— Носовые торпедные аппараты первый и второй! Товсь! Пли!

От толчка выброшенных смертоносных сигар подводную лодку едва не выбросило на поверхность. Боцману каким-то чудом удалось удержать её на пятиметровой глубине. Отчётливо был слышен взрыв. Когда Грищенко поднял перископ, эсминца на поверхности уже не было. Теперь наступила очередь крупнейшего из транспортов. 4-торпедный залп не оставил ему шансов. Торпеды буквально разнесли его вдребезги. На этот раз подводную лодку особенно никто не преследовал. К досаде командира, оставшиеся транспорты бросились от погибшего собрата врассыпную, и догнать их «Фрунзенцу» не было никакой возможности. Грищенко мог лишь наблюдать в поднятый перископ торчащий из воды нос затонувшего транспорта.

Затем было не менее тяжёлое возвращение домой. При форсировании Финского залива Л-3 не раз была на волоске от гибели. Пять мин взорвались рядом с ней при касании минрепов. Спасло лишь мастерство экипажа и невероятное профессиональное чутьё командира. 9 сентября «Фрунзенец» ошвартовался у пирса острова Лавенсари. Они сходили на берег счастливые, что вернулись живыми… Радость возвращения была, впрочем, омрачена для Грищенко доносом его военкома. Что поделать, ну не везло командиру Л-3 на политруков! Военком Долматов информировал: «…Командир не всегда рационально использовал боезапас — например: по конвою каравана противника выпущено сразу 4 торпеды. (Позднее такой способ атаки будет признан на отечественном флоте наиболее оптимальным!) …Командир после потопления 2 транспортов 29 августа хотел выйти из района позиции на 30–40 миль и дать радиограмму. (Впоследствии эта тактическая находка Грищенко станет аксиомой для всех подводников!)»

Естественно, что бумага Долматова не осталась без внимания. Но после столь победного прорыва Грищенко наказать просто не могли. Его наградили орденом, слегка пожурили, и командир «Фрунзенца» стал готовиться к следующему походу. Именно в эти недолгие дни отдыха между боевыми буднями на лодку к Грищенко прибыл находившийся в то время в Ленинграде писатель Александр Фадеев, поэтесса Ольга Берггольц и Всеволод Вишневский.

Художник А. Гуляев написал большое живописное полотно о торжественной встречи в Кронштадте Л-3 после боевого похода. В центре картины командующий флотом адмирал Трибуц жмёт руку рапортующему о выполнении задач похода Грищенко. В этом не было ничего удивительного, ведь в самом разгаре была война, и пропагандистам был как воздух нужен пример командира героического боевого корабля. Для этого Грищенко подходил как нельзя лучше. Большой природный ум и личное обаяние, в сочетании с потрясающим чувством юмора, академической образованностью и интеллектом, не могли не вызвать восторга у представителей творческой интеллигенции от общения с ним. Ну а если к этому прибавить командирский талант и несомненно выдающиеся боевые успехи, то можно понять, почему Грищенко оказался в центре внимания прессы. Однако к его чести он оказался абсолютно не подвержен звёздной болезни и относился к происходящему с изрядной долей здорового юмора. Как знать, может быть, именно тогда и появилась у кого-то из флотских начальников затаённая чёрная зависть на командира «Фрунзенца», может, именно в тех днях недолгой передышки между боями и следует искать истоки всей последующей драмы выдающегося подводника? Как знать…

В СОСТАВЕ ТРЕТЬЕГО ЭШЕЛОНА

Но отдых подводников был недолог, визиты скоро закончились, и уже 27 октября 1942 года «Фрунзенец» вышел в свой очередной, пятый с начала войны поход в составе третьего эшелона подводных лодок, идущих на отчаянный прорыв в открытое море.

Из боевого приказа на поход: «…Подводной лодки Л-3 занять позицию в районе Утэ и после двухдневной разведки на себя выставить минное заграждение на фарватере Утэ. Затем перейти в район, ограниченный параллелью Виндава-Нидден и меридианом 20 градусов 30 минут, где выставить минное заграждение на подходах к Мемелю и на установленных фарватерах противника, после чего оставаться в том же районе для уничтожения транспортов и военных кораблей противника…»

Начало похода было весьма неудачным. Уже при форсировании Финского залива «Фрунзенец» подсёк мину. Раздался оглушительный взрыв прямо под подводной лодкой. Но, наверное, всё же силён русский бог, каким-то чудом Л-3 не получила повреждений и смогла продолжить свой путь.

Из журнала боевых действий Л-3:

«…2.11, произведя разведку на себя, в 14.15 командир начал минную постановку, которую закончил в 14.23. Выставлено 10 мин. В 22.10 в направлении выставленного минного заграждения слышен сильный взрыв.

3.11 в 08.48 обнаружили 6 тральщиков типа „Фритьоф“, производящих траление в том же районе.

5.11 в 12.18 начали и в 12.21 окончили минную постановку, выставив 7 мин, в районе, где постоянно наблюдались дозорные корабли противника и работа их звукоподводной связи.

6.11 при всплытии вокруг подводной лодки обнаружено много огней, а на курсовом угле 15 градусов левого борта миноносец. В 00.07 с приходом его на угол упреждения 10 градусов с дистанции 4,5 кабельтова произвели 2-торпедный залп. Торпеды в цель не попали, однако через 1 минуту 20 секунд по пеленгу залпа был слышен взрыв, причину которого установить не удалось.

12.11 получено радиодонесение о возвращении в базу.

13.11 в 12.30 обнаружен караван из 4 транспортов… в охранении тральщиков… Начали маневрирование для выхода в атаку на двухтрубный транспорт. Шумы целей сливались, и поэтому акустик давал пеленга с ошибкой. Командир решил подвсплыть с глубины 10,5 метра, безопасной от таранного удара, на перископную 9,5 метра. Через 1 минуту командир определил, что акустик даёт пеленг с ошибкой на 5 градусов. Одновременно увидел в перископ заклёпки корпуса другого корабля. Только успел перископ опуститься на полметра, как последовал сильный удар, из-за которого подводная лодка получила крен до 20 градусов правого борта. Капитан 2-го ранга Грищенко получил ушиб головы и на 15–20 секунд потерял сознание…»

А вот описание происшедшего в изложении самого командира Л-3:

«Рано утром решаю поставить последнюю минную банку и начать движение к Либаве. Но вдруг раздаётся сигнал торпедной атаки. Вахтенный офицер Луганский обнаружил конвой, идущий курсом на юг. Заняв своё место у перископа в боевой рубке, выхожу в атаку. Избираю объектом один из самых больших транспортов. Расстояние до цели примерно четыре мили. Море — полный штиль. От низкой температуры воздуха над морем стелются полосы тумана. Видимость быстро ухудшается, и вскоре цели уже не видно.

Решаю маневрировать по данным гидроакустика. Пеленги на шумящие цели — корабли, Жеведь (акустик Л-3. — В.Ш.) обычно даёт с точностью до градуса. Для атаки этого вполне достаточно. Вначале всё шло хорошо, но на боевом курсе акустик доложил: „Трудно пеленговать“. Л-3, видимо, попала в середину конвоя — со всех сторон шумы, маскирующие основной объект атаки.

Чтобы не попасть под таран, приказываю боцману Настюхину: держать глубину 15 метров. Это обеспечивает безопасность от таранного удара транспортом средних размеров и в то же время даёт возможность наблюдать в перископ.

Приняв дополнительно в цистерну две тонны воды, Крастелев придаёт лодке отрицательную плавучесть.

— Аппараты, товсь! — даю команду в носовой отсек.

Поднимаю перископ, чтобы уточнить пеленг залпам, — нос вражеского корабля настолько близок, что хорошо видны аккуратно зачеканенные заклёпки на форштевне!

Не успеваю опустить перископ, как по нему происходит таранный удар. Транспорт проходит над лодкой. Эти три десятка секунд я лежу на палубе боевой рубки без сознания, с пробитой перископом головой. Очнувшись, слышу голос Коновалова из центрального поста:

— Товарищ командир! Что с вами? Почему вы не отвечаете?

Погружение Л-3 после таранного удара транспорта удалось задержать на глубине 42 метра. Принцип Крастелева — плавать с отрицательной плавучестью — себя оправдал. Мы были спасены от неминуемой гибели. Если бы Крастелев не принял дополнительно две тонны воды, то Л-3 не ушла бы так легко на глубину после таранного удара, а боевая рубка вместе с командиром была бы полностью снесена за борт.

На наше счастье, конвой нас не обнаружил. В отсеке мне оказали медицинскую помощь. Отлежавшись на грунте, приступили к постановке мин. Последние мины мы поставили к северу от Либавы, на прибрежном фарватере врага…»

«…С 13.30 до 13.04 поставили минную банку из 3 мин. После всплытия в надводное положение было обнаружено: тумба ограждения перископа наклонена на правый борт на 30 градусов. Командирский перископ согнут вправо на 90 градусов и развёрнут в корму на 135 градусов. Зенитный перископ не работает. Антенны левого борта сорваны и держатся отвесом на рубке, правого борта — вынесены наружу. В 20.05 по пеленгу 156 градусов в дистанции 5 кабельтовых обнаружили подводную лодку типа „Щ“ в надводном положении. Обе подводные лодки погрузились.

14.11 в 18.57 — всплыли в надводное положение. Шторм. Ветер 10–11 баллов, море 9–10 баллов, пасмурно. Ввиду попадания воды через рубочный люк в центральный пост пришлось идти с задраенным люком….

15.11 в 02.25 — начали форсирование Финского залива, во время которого дважды задевали за минрепы.

18.11 в 12.20 в сопровождении катеров МО вошли в бухту Лавенсари, где ошвартовались к пирсу».

Как не вспомнить здесь стихотворение поэта-подводника Алексея Лебедева, погибшего в походе к полуострову Ханко на Л-2:

Когда мы подвели итог тоннажу

Потопленных за месяц кораблей,

Когда, пройдя три линии барражей

Гектары миннобоновых полей,

Мы всплыли вверх, — нам показалось странно

Так близко снова видеть светлый мир,

Костёр зари над берегом туманным,

Идущий в гавань портовой буксир.

Небритые, пропахшие соляром,

В тельняшках, что зараз не застирать,

Мы твёрдо знали, что врагам задаром

Не удалось в морях у нас гулять.

А лодка шла, последний створ минуя,

Поход окончен, и фарватер чист,

И в этот миг гармонику губную

Поднёс к сухим губам своим радист.

И пели звонко голоса металла.

О том, чем каждый счастлив был и горд:

Мелодию «Интернационала»

Играл радист. Так мы входили в порт.

Именно так возвращалась с моря израненная, но непобеждённая Л-3. Итак, позади у «Фрунзенца» остался ещё один тяжелейший поход. Пока подводники переводили дух и приходили в себя от пережитого, в штабах анализировали результаты их деятельности. Действия Грищенко были признаны грамотными и правильными, даже, казалось бы, его неудачная торпедная атака, закончившаяся сломанным перископом, была признана исключительно полезной, так как ею впервые в подводной войне на Балтике была доказана возможность бесперископной атаки по данным приборов гидроакустики. При этом отмечалось лишь то, что командиру для её успешного завершения следовало бы избрать несколько большую глубину погружения.

Из отчёта о боевой деятельности подводных лодок третьего эшелона: «…В 3-м эшелоне действовало 16 подводных лодок, потеряно 8. По данным разведотдела штаба КБФ и наблюдениям командира, на минах, выставленных Л-3 в районе Утэ, подорвался и затонул транспорт противника водоизмещением 4 тыс. т…»

Ну а как нашла отражение деятельность командира подводного минзага в официальных документах?

Из боевой характеристики капитана 2-го ранга Петра Грищенко за 1942 год: «…В 1942 г. товарищ Грищенко сделал два боевых похода в Балтийское море, длившихся в общей сложности 54 суток. Четыре раза с большой осторожностью и искусно, не обнаружив себя, форсировал Финский залив, преодолев все средства ПЛО противника. Пять раз подрывался на антенных минах, но повреждений не имел. В последнем походе после тарана без перископов привёл Л-3 в базу. Дисциплинирован, смел и решителен в бою, осторожен и расчётлив там, где необходимо. Занимаемой должности вполне соответствует. Достоин выдвижения на должность командира дивизиона подводных лодок среднего тоннажа…»

ГЕРОЙ БЕЗ НАГРАДЫ

Казалось бы, что теперь-то у Грищенко всё будет хорошо. Командир дивизиона — это новая достойная ступень на служебной лестнице. Однако на эту должность Грищенко так и не назначили. Почему? Это одна из многих тайн, окружающих и по сей день судьбу выдающегося подводника. Зато состоялось другое назначение. Приказом наркома Кузнецова в феврале 1943 года Грищенко был назначен старшим офицером отдела подводного плавания Балтийского флота. Должность весьма почётная и важная, но, увы, самая что ни есть береговая. Почему надо было убирать опытнейшего командира корабля, остаётся неясным. Разумеется, что каким-то образом объяснить такое назначение вроде бы можно: кому как не ему, командиру с академическим образованием и огромным боевым опытом, заниматься планированием подводных операций? Всё это так, но ведь в то время не менее острым был и дефицит командиров такого уровня, как Пётр Грищенко, который к тому же и сам не хотел покидать подплав. И если командование флотом так дорожило им, как специалистом по организации и планированию подводной войны, то как объяснить тот факт, что буквально в сентябре того же года капитан 2-го ранга Грищенко был вообще переведён служить в разведотдел штаба флота, в котором и пробыл до самого конца войны. И это при том, что ни единого нарекания на него со стороны начальства не отмечают ни ветераны, служившие в то время бок о бок с командиром «Фрунзенца», ни скупые строки официальных документов, в том числе и личного дела Грищенко. Наоборот, все отзывы и все служебные характеристики самые прекрасные. Кому же и зачем надо было убрать в самый разгар боевых действий с действующего корабля самого талантливого из командиров-подводников, лишив тем самым наш флот не одной победы…

Командира убрали с подводной лодки перед самым присвоением ей звания гвардейской. Бескозырки с георгиевскими лентами матросы «Фрунзенца» оденут в марте 1943 года, буквально спустя пару недель после ухода своего командира. На мостике гвардейского минзага Грищенко сменил воспитанный им капитан-лейтенант В. Коновалов. В дальнейшем он трижды выведет «Фрунзенец» в боевые походы, потопит десять и повредит один транспорт. Вполне заслуженно получит золотую звезду Героя Советского Союза.

Спустя много лет станет известен окончательный итог уничтоженных неприятельских кораблей и судов в бытность командования Л-3 Грищенко. Он более чем впечатляет, даже сравнивая его с безумными тоннажами атлантических побед немецких подводников. Ведь условия, в которых сражался и побеждал Грищенко, не шли ни в какое сравнение с самым настоящим избиением беззащитных транспортов в первые годы войны командирами лодок Дёница. Итог Грищенко — это восемнадцать уничтоженных неприятельских вымпелов, более 65 тысяч тонн отправленных на морское дно — этого рекорда не удалось больше повторить ни одному из отечественных подводных асов Великой Отечественной… Но награждать Грищенко за этот подвиг почему-то не торопились. Более того, сразу же после войны его начали активно вытеснять с действующего флота. Кто? Да те, кто всю войну просидел на береговых должностях, а с наступлением мирных дней стал делать служебную карьеру, расталкивая локтями боевых, но не способных к интригам офицеров. Увы, наш флот здесь не исключение. Так было, к сожалению, везде и всегда.

К чести Грищенко, он не опустил руки. Отстранённый от действующего флота, он начинает серьёзно заниматься наукой, анализируя тактику действий подводных лодок во Второй мировой войне и вырабатывая рекомендации для подводников нового поколения, защищает диссертацию. Затем были годы преподавания в военно-морских училищах.

Шло время, и новые руководители отечественного флота старались не особенно часто вспоминать прославленного подводника. Правда, периодически флотскую общественность будоражили документы некоторых непосредственных начальников Грищенко:

«…1. Достоин выдвижения на должность начальника военно-морского училища.

2. Достоин присвоения звания контр-адмирал.

3. В целях справедливости… считаю необходимым возбудить ходатайство перед ГК ВМФ о представлении товарища Грищенко к званию Героя Советского Союза…

Заместитель начальника ЛВИМУ имени адмирала С.О. Макарова капитан 1-го ранга Недодаев…»

Но все робкие попытки восстановить справедливость не приводили абсолютно ни к чему. Кому и когда перешёл дорогу Грищенко, неясно до сих пор. Среди ветеранов подводного флота до сегодняшнего дня ходят слухи о том, что якобы на одном из вечеров отдыха только что вернувшийся из боевого похода Грищенко увёл первую красавицу Кронштадта из-под самого носа у одного из балтийских адмиралов. И тот, взбешённый, самолично порвал уже подписанное представление к званию Героя Советского Союза на командира Л-3. Как говорится — «ищите женщину»…

Ходят слухи о том, что может быть, свою роль здесь сыграла строка в автобиографии командира подводной лодки о проживании сестры первой жены Грищенко в Нью-Йорке, куда та уехала ещё в далёкие двадцатые годы. Говорят, что возможна и самая прозаическая причина — пресловутая разнарядка. Вначале Грищенко просто не повезло попасть в число представленных на героев, а затем его уже попросту вычёркивали по инерции. Сам же бывший командир подводного минзага в силу своей скромности никогда о себе вопроса не поднимал и о причинах столь длительной нелюбви начальства к себе распространяться тоже не любил.

В чём же искусство командира подводной лодки Грищенко? Что он был за человек и почему власти предержащие не хотят видеть его героем? Выскажемся, пользуясь оценками наших известных писателей о Грищенко, а также его собственными рассуждениями. Может, это поможет понять феномен командира Л-3 — феномен необычной личности, коей является Грищенко, которую не признала ни власть бывшего СССР, ни власть нынешняя. Вот как это выглядит на наш взгляд. Главный критерий искусства командира подводной лодки в годы Великой Отечественной войны — это число одержанных им побед. Но такая категоричность не раскрывает само содержание качеств и достоинств командира, его характерных черт. Конкретно в нашем случае, думается, есть возможность оценить командира Л-3 в другом плане. Можно взглянуть на Грищенко беспристрастно — глазами писателей, которые познакомились с Петром Денисовичем в годы Великой Отечественной войны. Писатель умеет видеть человека «со стороны» и всегда способен «заглянуть в душу» своего героя. Вот поэтому, если говорить о качествах Грищенко, то в дополнение к тому, что он выдающийся командир подводной лодки, обратимся к писателям, их произведениям военных лет. Более объективной оценки, кроме числа побед, очевидно, нам не найти, писатели ещё в годы войны увидели в действиях командира особый почерк, присущий командиру корабля. По их мнению, он остаётся верен своему почерку и в послевоенное время. В 1975 году писатель-маринист Анатолий Ёлкин говорил о Грищенко: «Биография его стала столько же историей флота, сколько и историей советской литературы». Какими же надо обладать качествами, чтобы «войти» в эти две «истории»!

Александр Фадеев сказал о Грищенко просто и исчерпывающе: «Никогда не умрёшь, и из всякого дела вернёшься с победой». Так он подписал своё фото, подаренное Грищенко 4 июля 1942 года. Как же надо было верить в талант командира, разглядеть его мастерство, чтобы сделать такую надпись! Причём более чем за месяц до начала очередного похода Л-3. Оценка писателя полностью подтвердилась. Позднее, уже после возвращения Л-3 из похода, Фадеев в газете «Красный флот» напишет, что деятельность катеров и подводных лодок Балтийского флота, всё героическое, выдающееся, удивительное и прекрасное из того, что произошло на флоте, — это «балтийский почерк».

Известный драматург Александр Петрович Штейн раскроет, почему Грищенко всегда из похода приходит с победой. Штейн конкретно назовёт качества, которые были присущи Грищенко: «Это — воин, лишённый наигранной романтики, это командир концентрированной воли».

Ещё в 1944 году писатель-маринист А. Зонин подчеркнёт эту же характерную черту Грищенко: «Петро одно время мечтал об астрономии. Циолковского читал с увлечением… Хорошая черта — уметь жить с перспективой, глядеть через промежуток времени. Это не все умеют».

Перечитывая страницы о боевых делах командира Л-3, постоянно ощущаешь: экипаж был уверен в своём командире, знал, что его решение — единственно верное, то, которое нужно, что «эти люди (Грищенко и экипаж) любят Родину высокой и светлой любовью».

Пётр Денисович обладал особой манерой отдавать распоряжения. Он никогда не налегал на приказные интонации, говорил спокойно и веско, но самой манерой командования умел добиться порядка подчинения, уважения. У Грищенко — это не просто дар от природы. Пожалуй, здесь многое — от широты и глубины знаний, грамотности военного моряка. Словом, от того, что отличает военного по призванию, про кого говорят «военная косточка». Писатели видели в Грищенко «специалиста по минам, по умению ставить мины прямо под носом врага». Однако они разглядели в нём и образцового навигатора с безупречной штурманской подготовкой, или, как о нём писали, «представителя замечательной штурманской Школы».

Известный военно-морской историк, ученик, друг и почитатель Грищенко контр-адмирал в отставке Г.Г. Костев так пишет о послевоенной жизни героя-подводника: «Во время одной из встреч с адмиралом флота Иваном Степановичем Исаковым капитан 2-го ранга Грищенко высказал несколько предложений о совершенствовании использования подводных лодок. Но эти мысли имели весьма отдалённое отношение к „малюткам“, которыми теперь командовал Пётр Денисович. Исакова как флотоводца порадовала широта взглядов комдива и как учёного заинтересовала. Однако никакой реакции, по крайней мере, внешней, не последовало. И вдруг пришёл приказ: откомандировать в Военно-морскую академию. Так началась работа исследователя».

Анализ, гипотезы, поиск оригинальных решений — это была стихия Грищенко. Появилась возможность изучить опыт действия подводных лодок в годы войны, сделать выводы. Днями и ночами бывший командир Л-3 подбирал материалы, уточнял и сопоставлял факты. По ходу работы возникали сомнения, спорные вопросы, рождались совершенно новые идеи. И, как в прошлом, в боевых походах, было радостно, получал наслаждение, когда удавалось решить какую-нибудь из новых задач. Да ещё прибавляли сил известия о том, что с годами росли победы Л-3. Уходил Грищенко с лодки, когда на счету командира числилось одиннадцать побед, а со временем, благодаря тщательному изучению архивных документов, становилось известным то, что до поры до времени скрывал противник, — потери фашистского флота на минах, выставленных Л-3. Так стало 12, 14, а сегодня 18 побед — это «личный счёт» Грищенко.

Успешно было закончено первое крупное исследование. Блестяще защищена кандидатская диссертация. Новая ступень — Грищенко был назначен начальником кафедры, да ещё в училище подводного плавания. Теперь можно было продолжать научную работу на ещё более высоком уровне: научные статьи, учебные пособия. Приступил новый начальник кафедры и к осуществлению своей давнишней мечты, той, которая не покидала ни в боевых походах, ни на берегу. Доцент, кандидат военно-морских наук Грищенко, собрав обширный материал по оперативно-тактическому использованию подводных лодок Краснознамённого Балтийского флота, пишет монографию о том, как надо воевать подводникам в современных условиях. Монография, разумеется, была сразу же засекречена. На её основе издаётся учебник, тоже секретный. Но потом пришлось уйти с кафедры, хотя, правда, и с повышением. Не угодил своей прямотой суждений старый подводник очередному большому начальнику. Теперь Грищенко перевели первым заместителем начальника Высшего военно-морского училища. Однако вскоре училище попало под сокращение. Петру Денисовичу опять пришлось пойти на новое место. На этот раз в ВВМУ радиоэлектроники им. А.С. Попова. Там он возглавил один из факультетов.

Продолжаются поиски материалов в архивах, мысли постоянно заняты проблемами использования подводных лодок. Уже написаны десятки статей. К этому времени закончен ещё один капитальный трёхтомный труд — «Борьба за советскую Прибалтику». В его создании принял участие П.Д. Грищенко как один из авторов. Много выступает Пётр Денисович перед молодёжью, на флотах, считает своим долгом делиться боевым опытом в службе, в жизни. Но всё чаще и чаще вспоминает слова Фадеева, не раз повторявшего, что ценность опыта — только в напечатанном: «Можно выступать и болтать сколько угодно, можно даже кувыркаться на ораторской трибуне, но главное в литературе то, что написано пером и напечатано…»

В это время готовится роман «Дом и корабль» — первое крупное произведение советской литературы о подводниках. Автор романа Александр Крон, хорошо знавший Грищенко, — отдаёт ему рукопись на рецензию как специалисту-подводнику. Сколько знакомых лиц — не отличить многих в романе от экипажа Л-3. Неделю с раннего утра до глубокой ночи работал Пётр Денисович над рукописью. Вспоминая об этом, он рассказывал, что будто снова побывал на родной Л-3.

А. Крон с благодарностью отнёсся ко всем замечаниям и пожеланиям Грищенко. В 1965 году на читательской конференции в Высшем военно-морском училище радиоэлектроники им А.С. Попова, где Грищенко был начальником факультета, А.А. Крон признался: «В романе „Дом и корабль“ рассказывается о жизни и боевых делах балтийских подводников в годы войны. Основные события происходят в период блокады Ленинграда. В центре повествования командир подводной лодки капитан-лейтенант Горбунов, смелый, волевой офицер. Прототипами героев романа являются люди с прославленной подводной лодки Л-3 и её командир П.А. Грищенко. Конечно, понятие „прототип“ сложное, неоднозначное, однако им всегда является то или иное реальное лицо. Уже потом это лицо как литературный персонаж „обрастает“ разными чертами (характер, внешность), которые могут непосредственно к этому прототипу и не подходить, но в конечном итоге именно им и определяется литературный герой. Он всегда обобщение наиболее характерного в современнике. Это, как говорится, „знакомый незнакомец“».

О сложности выбора писателем прототипов можно много говорить. Если же конкретно о Грищенко, то следует упомянуть ещё одно произведение, в котором образ одного из главных героев «лепился» с Грищенко. Это «Океан» Штейна. Дадим слово автору: «…такие Платоновы есть, но не так уж их много, не будем преувеличивать. Я долго искал этого человека… Нет, Платонов был немного Грищенко и немножко Головко…»

Чем же был притягателен Грищенко для писателей? Можно сказать об этом так: он был резок, прямолинеен. Но была в нём какая-то врождённая органическая неспособность приспосабливаться, он отвергал всегда девизы типа «посытнее есть и помягче спать». Что думал, то и говорил, а отсюда появлялось и темпераментное «нет», и спокойное, но твёрдое «да». Представлялось, что у него нет полутонов. И всё же это не так. Правду, прямоту в суждении Грищенко ставил на первое место.

Однажды в разговоре о характере человека были упомянуты слова Льва Толстого, что он с возрастом каждое утро начинал борьбу со своими недостатками. Их было три: лень, раздражительность и честолюбие. Продолжая эту тему, Пётр Денисович высказал и простую истину, что, мол, многие беды характера человеческого происходят от сравнений:

— Кто сказал, не помню, но, думается, это правильно.

— Я, конечно, не Лев Толстой, поэтому, возможно, и не начинаю утро с борьбы, — продолжил беседу Грищенко. — Лень беда человеческая. Она меня всегда раздражала. Так что можно ещё поспорить о раздражительности. Со своей ленью я тоже стараюсь бороться. И «лекарство» простое, — продолжал Пётр Денисович. — Каждый день стараюсь писать, хотя бы четвертушку, восьмушку, о прошедшем дне, событии. А это непросто, приходится извилины напрягать. Поэтому лень сама собой исчезает.

Пётр Денисович засмеялся:

— А перенял я этот способ от замечательного советского писателя-мариниста Леонида Соболева, когда он стажировался на Д-5, где я был командиром.

— Горжусь я и своими учениками или, если хотите, бывшими подчинёнными. Много среди них имён известных, что, конечно, приятно. Герои Советского Союза, адмиралы… — Неожиданно Пётр Денисович, как будто спохватившись, что не то сказал, оборвал фразу. Даже покраснел и заметил извинительным тоном: — Нехорошо, нескромный рассказ получился. Всё я да я: «Я горжусь», «Мне приятно»…

Такой оборот подталкивал на продолжение беседы о характере человека.

— Пётр Денисович! Вот ещё одна черта человеческой натуры: вы назвали её — скромность. Все считают, что это весьма положительное качество, но вот конкретно о вас Вы — заслуженный человек, а в коммунальной квартире живёте. Как это понимать? Из скромности?

Грищенко неопределённо ответил;

— Жить где-то надо. А живёшь там и в той квартире, что тебе дали.

— Но вам-то уж положено?

— Положено? К сожалению, не положено, — фраза прозвучала глухо, с обидой.

— Не может быть!

— Может, ещё как может, — ещё более тихо повторил Грищенко и замолчал.

— Мне тоже казалось, что положено, — заговорил он через минуту уже спокойнее. — Так получилось, что в жизни я практически и не имел отдельной квартиры. Разве только года три, когда был заместителем начальника училища.

— Пётр Денисович! Надо требовать!

Грищенко встал и, отвернувшись, тихо проговорил:

— Не надо бередить душу, не дают мне пока отдельную квартиру… Молодому учителю или врачу, только окончившему институт и попавшему по лимиту в Москву, квартиру дают сразу же, а мне, ветерану, — не положено.

Квартирная эпопея Грищенко — это отдельная история о том, как национальный герой годами безрезультатно ходил по инстанциям…

Если доведётся быть в Москве, пройдитесь в район Курского вокзала и далее по тихому переулку старой Москвы. Далеко за полночь вы увидите светящееся окно. Это работает бывший командир «Фрунзенца» — «летописец Л-3». К сожалению, ныне его уже нет. Ушёл из жизни в 1991 году. Таких людей иногда называют фанатиками. Но это слово произносят те, кто сам никогда не утруждает себя и кому недоступно упоение трудом. А вот командир Л-3 в труде видел весь смысл жизни и этот свой почерк сохранил до конца своих дней.

В отличие от Александра Маринеско, которого обвиняли во всех смертных грехах, Грищенко официально никто никогда не обвинял Наоборот! Все до одного его бывшие начальники отзываются о нём в самых восторженных тонах. Адмирал Флота Советского Союза И. Исаков: «Причинами боевых успехов Л-3 были мужество командира, отвага и спаянность экипажа».

Бывший командующий Балтийским флотом адмирал В. Трибуц: «…По искусству кораблевождения и использования оружия, по тактике — словом, по всем боевым показателям поход Л-3 (имеется в виду знаменитый четвёртый поход Грищенко. — В.Ш.) не имел себе равных…»

Более тридцати лет после войны один из её выдающихся героев кочевал по коммунальным квартирам и только за несколько лет до своей смерти наконец то получил от столичных властей отдельную квартиру вместо коммуналки. Флот же и здесь почему-то остался в стороне.

Говорят, что корабль не оставляет следа. За кормой волны снова смыкаются в гладкую поверхность. Но Л-3 и её командир Грищенко оставили след — не на воде, а во времени. В годы Великой Отечественной войны — это блистательные победы, сегодня — десятки книг командира Л-3, а ходовая рубка его гвардейской лодки установлена на Поклонной горе в Москве в Парке Победы. Таков был командир самой результативной отечественной подводной лодки во всей истории нашего государства. Но официально этот выдающийся подводник так и не признан героем своей страны.

Известный подводник, бывший командующий Балтийским флотом адмирал Е. Орёл, просто и не таясь, ответил на несправедливость по отношению к трём самым результативным командирам подводных лодок.

— Маринеско не стал героем в 1945 году потому, что ему не следовало пить водку. В войну пили все, но норму надо знать!

На возражение, что тогда непонятно, почему Грищенко не стал героем, ведь он вообще имел правило водку не пить ни на берегу, ни на море.

— Здесь другое дело, — парировал адмирал. — Грищенко надо было уметь ладить со своими комиссарами, а не попрекать их морской безграмотностью.

Трагичность Грищенко даже не в том, что он не стал Героем Советского Союза, а в трагедии последнего года его жизни. Пётр Денисович Грищенко скончался в Москве 14 января 1991 года на восемьдесят третьем году жизни. К сожалению, никто сегодня не знает, что в проекте Указа Президента СССР М.С. Горбачёва в 1990 году, которым Маринеско посмертно отметили званием Героя Советского Союза, был включён и Грищенко. Но для него золотой медали не нашлось — из моряков оставили в окончательном тексте Указа только двоих — Маринеско (посмертно) и медсестру Е. Дёмину, дожившую до признания. А ведь за сутки до публикации Указа Петра Грищенко поздравляли по телефону, присылали телеграммы, что наконец-то он Герой Советского Союза. Сам же Грищенко в это время был уже тяжело болен. До сих пор осталось неясным, кто вычеркнул его фамилию в последний момент из проекта Указа. После Указа 1990 года Пётр Денисович прожил немногим более полугода. Несправедливость ускорила его уход из жизни…

Ныне боевая рубка с надписью Л-3 в Москве украсила мемориал на Поклонной горе. Сама подводная лодка отмечена самой высокой наградой — гвардейским флагом, а командир, приведший корабль к этой награде, почему-то остался забытым. Почему такое возможно? И это при том, что Грищенко представлялся официально к званию Героя Советского Союза и были ходатайства к званию Героя России более 10 раз!!! При этом до сегодняшнего дня ему не только (пусть даже посмертно!) не присвоено звание Героя, но и отказано в праве называться самым великим подводником Отечества. Самое поразительное при этом, что причин такой нелюбви к Грищенко никто из чиновников объяснить не может. От всего этого становится ещё горше…

…Умирал Грищенко на руках своего самого преданного и верного друга — жены. В последний путь из флотских начальников проводить никто не явился. Были лишь старики ветераны да офицеры-подводники, для кого бывший ас морских глубин был кумиром. И это при том, что больше побед, чем Грищенко, не одержал ни один другой подводник за всю историю России!

Тайну своего удивительного везения на войне и не менее удивительного невезения в мирное время он унёс с собой. И кто знает, может быть, всё-таки, настанет время, когда правда о триумфе и драме лучшего из подводных асов нашего Отечества станет наконец известной, а свершённое им будет по достоинству оценено потомками.

ИЛЛЮСТРАЦИИ

Примечания

1

Шпринг (снасть) — заведённый с кормы канат, привязанный к становому якорю, на котором судно стоит. Вытянутый с кормы, шпринг заводят для того, чтобы при всех переменах ветра судно оставалось повёрнутым одним бортом к крепости или форту.

Content

Владимир Виленович Шигин
ГЕРОИ ЗАБЫТЫХ ПОБЕД

ГЕРОЙ ЧЕСМЫ ЛЕЙТЕНАНТ ИЛЬИН

КОМАНДИР МОРТИРНОЙ БАТАРЕИ

ПОД ПАРУСАМИ «ГРОМА»

БОЙ НА ХИОССКОМ ПЛЁСЕ

КОМАНДИР БРАНДЕРА

АТАКА, СТАВШАЯ ЛЕГЕНДОЙ

БЫЛ…

ОТ СЛАВЫ ДО ОПАЛЫ

ВОЗВРАЩЕНИЕ ИЗ НЕБЫТИЯ

ВСЕМИ ЗАБЫТЫЙ ВЕРЁВКИН

КОМАНДИР ПЛАВБАТАРЕИ

ОДИН ПРОТИВ ВСЕХ

ТРАГЕДИЯ «МАРИИ МАГДАЛИНЫ»

КЛЕВЕТА И КЛЕВЕТНИКИ

В ПЛЕНУ

ЗАБВЕНИЕ И СМЕРТЬ

МЕЧТА КАПИТАНА МУЛОВСКОГО

СМЕРТЬ ГЕРОЯ

ПУТЬ МОРЯКА

САМЫЙ МОЛОДОЙ КАПИТАН РОССИИ

ВО ГЛАВЕ КРУГОСВЕТНОЙ ЭКСПЕДИЦИИ

КОМАНДИР «МСТИСЛАВА»

ПАМЯТЬ И БЕСПАМЯТЬЕ

ПОТОМСТВУ В ПРИМЕР

ПОДВИГ, КОТОРЫЙ ПОТРЯС МИР

ОТЗВУКИ ПОБЕДЫ

КТО ОН, ЭТОТ ХРАБРЕЦ КАЗАРСКИЙ?

ТЕНЬ «РАФАИЛА»

АДЪЮТАНТ ИМПЕРАТОРА

О ЧЁМ МОЛЧАТ ИСТОРИКИ

ЗАСТЕНКИ МИЧМАНА ДАЛЯ

АДМИРАЛЫ-КУПЦЫ И КУПЦЫ-АДМИРАЛЫ

ЗАГАДКА ГЕОРГИЕВСКОГО МОНАСТЫРЯ

ТАЙНЫ ЧЕРНОМОРСКОГО КОРАБЛЕСТРОЕНИЯ

СЕВАСТОПОЛЬСКИЙ БУНТ

РЕШАЮЩАЯ БИТВА ЗА ФЛОТ

ПОСЛЕДНИЙ ПОДВИГ КАЗАРСКОГО

СМЕРТЬ ГЕРОЯ

СЛИШКОМ УЖАСНО!

РЕВАНШ АДМИРАЛА ЛАЗАРЕВА

ПАМЯТНИК ГЕРОЮ

ПОБЕДЫ И ПОРАЖЕНИЯ АДМИРАЛА ДУБАСОВА

МАСТЕР МИННЫХ АТАК

ОТСТАВКА И ВОЗВРАЩЕНИЕ НА ФЛОТ

ВОКРУГ СВЕТА С ЦЕСАРЕВИЧЕМ

ИНЦИДЕНТ В ОЦУ

НА ВОСТОЧНЫХ РУБЕЖАХ

ВРАГИ ИЛИ ДУРАКИ?

НА ДИПЛОМАТИЧЕСКОМ ПОПРИЩЕ

ПОСЛЕДНЯЯ НАГРАДА

ВСЕМОГУЩИЙ БЕССРЕБРЕНИК

НЕУГОМОННЫЙ ЛЕЙТЕНАНТ

ВЕТРЫ ЧЁРНОГО МОРЯ

ЗВЁЗДНЫЙ ЧАС

ЛАВРЫ ПОБЕДИТЕЛЯ

В БОЯХ И ПОХОДАХ

ДЕЛО «ВЕСТЫ»

НА ПЕРЕПУТЬЕ

ПЕРВЫЙ НА ЯРМАРКЕ

ЭПИТАФИЯ ГЕРОЮ

ТРИУМФ И ДРАМА ПОДВОДНИКА ГРИЩЕНКО

КОМАНДИР «ФРУНЗЕНЦА»

В БОЯХ И ПОХОДАХ

В СОСТАВЕ ТРЕТЬЕГО ЭШЕЛОНА

ГЕРОЙ БЕЗ НАГРАДЫ

ИЛЛЮСТРАЦИИ

Примечания