Лев Пучков

ПОЛИГОН СМЕРТИ

Все события, описанные в книге, выдуманы.

Не ищите здесь каких-то совпадений с действительностью.

Названия всех объектов, подразделений и структур придуманы автором и не имеют ничего общего с наименованиями реальных аналогов.

…Промышленный городок,

Ни зелени, ни лесов

Из живности лишь коты

И стаи бродячих псов

И только на старом кладбище

Столетних деревьев тень

И на могилах клубника

А нам собирать не лень…

В. Степанцов, песенка про городок.

Или про кладбище?

Впрочем, не будем гадать.

Посмотрим, как получится…

Пролог

— А Волга в этих местах замерзает?

— Понятия не имею. — Феликс на секунду оторвался от изучения карты и озабоченно уточнил. — Мне навести справки?

— Нет-нет, я сам. — ЧП открыл папку с метеорологией в своём ноутбуке и нашёл сводную таблицу по региону.

Феликс — недавно прибывший «офицер по особым поручениям». У него в голове и без того мешанина из колоссального массива информации, которую нужно как можно быстрее привести в порядок и систематизировать, так что не стоит перегружать его второстепенным аспектами.

Последний раз в районе моста Волга замерзала пять лет назад, в конце января — начале февраля, но ненадолго. На фарватере лёд, пригодный для транспортной нагрузки, продержался меньше недели. Надо будет учесть на тот случай, если операция затянется.

ЧП закрыл ноутбук и потянулся. Из окон вездехода, стоявшего на вершине холма, открывался слегка смазанный снегопадом вид на Город, зажатый в речной петле. Несколько наособицу, отдельными массивами, выделялись химкомбинат и Арсенал для хранения боевой химии.

ЧП недовольно нахмурился и покачал головой.

Такие условия никак нельзя назвать «чистыми» и «типичными». Эксперимент будет необъективным и по большому счёту неполноценным.

ЧП — специалист по государственным переворотам, свержению режимов и организации «народных» революций. У него колоссальный опыт работы в странах Африки, Азии и Ближнего Востока.

Впервые в жизни ЧП работает на Родине. Вот уж не думал, что доведётся трудиться здесь по специальности, даже мысль такая никогда на ум не приходила, настолько это было невероятно, невозможно и неправильно.

— Всё когда-то случается в первый раз, — пробормотал ЧП, пытливо всматриваясь вдаль. — Не думал, что так будет…

— Это вы насчёт работы? — живо отозвался Феликс.

ЧП кивнул. Умный мальчик, всё схватывает на лету.

Собственно, мальчику уже за тридцать, но ЧП старше его почти в два раза, так что в сравнительном отношении вполне сойдёт за мальчика.

Это будет не работа в привычном значении. Это эксперимент, обкатка методики, отработка сценария — в общем, можно называть как угодно, но по сути это будет тренировка. Как и в каждом из перечисленных выше уголков земного шара, где довелось работать ЧП, в России бездна своей специфики. Поэтому, прежде чем запустить массовый сценарий в масштабах страны, его необходимо скрупулёзно и методично отработать на полигоне. Выявить все ошибки и неточности, отобрать рабочие схемы и отбраковать негодные варианты, наконец, создать прецедент и включить стартовый механизм ПРОЦЕССА.

ЧП сделал для себя несколько панорамных снимков прямо через стекло и сентиментально вздохнул.

Ему было жаль Город, выбранный в качестве полигона для грядущего эксперимента.

Отсюда, с холма, Город был удивительно похож на толстого неуклюжего щенка, свернувшегося на снегу и с легкомысленной игривостью взирающего на огромного и опасного человека.

Если бы это зависело от ЧП, он никогда бы не выбрал Город в качестве испытательной площадки. Что угодно, только не с такой топографией, удобной для блокирования войсками, и не с таким роялем в кустах, как гигантский химкомбинат.

ЧП не был злым человеком. То, что он собирался сделать с Городом, было для него всего лишь работой. Работой, которой он занимался последние тридцать лет.

— Прости, малыш, — пробормотал ЧП, адресуясь к «щенку». — Это не моя прихоть…

Феликс оторвался от планшета и с недоумением посмотрел на руководителя.

— Да так, просто мысли вслух, — пробурчал ЧП, запуская двигатель вездехода. — Хватит любоваться видами, поехали работать…

Глава 1

АЛЕКС ДОРОХОВ. С ПРИЕЗДОМ, Б…!!![1]

… — «Генеральный» слух звучит примерно так: Штатам отдают концессию на весь «Сентябрь» оптом, со всеми площадками, «дочками» и сопутствующими инфраструктурами. А это, почитай, весь город. И американцы якобы собираются свозить сюда токсины со всего мира и утилизировать их за огромные деньги.

— Хороший слух. Есть от чего кипеть и волноваться. Звучит вполне зловеще, а где-то даже с тенденцией к этакому местечковому апокалипсису.

— Хм… Звучит как бред.

— Почему как бред?

— Ну так это же как дважды два. Хотя да, признаю: для людей со стороны, не местных и не в теме, это может показаться вполне жизнеспособной концепцией.

— Кстати, интересный момент. Правильно говорят, надо почаще смотреть на проблему со стороны. Если кто-то реально генерирует слухи и всё это не просто цепочка случайных совпадений… Думаю, этот генеральный миф — «экспортного» порядка. Он направлен в основном на внешнюю аудиторию.

— А смысл? Зачем внешней аудитории наш заштатный городишко?

— Пока ничего сказать не могу. Будем работать — узнаем. Кстати, просветите, что такого неправильного в «генеральном» слухе?

— Да это долго… В общем, будете знакомиться с комбинатом — сами всё узнаете.

— А если коротко, в двух словах?

— Ну а если в двух словах, тут есть пара ключевых аспектов: характер производства и «семейственность».

— Если не секрет, можно чуть подробнее?

— Да какие уж тут секреты: это знает каждый местный житель. Видите ли, весь комбинат давным-давно поделен между несколькими АОЗТ, которые все без исключения принадлежат «Питерской команде». Декларативно они под контролем государства, но собственно государственными остаются только две лаборатории и Арсенал, это объекты «особого режима». Всё остальное — хозяйство «Семьи», так что о концессии даже и говорить не стоит. Вы же не сдадите другу собственную квартиру со всей утварью, чтобы он там складировал, допустим, экскременты и выпаривал из них натуральные удобрения? Хе-хе…

— А если друг очень хорошо заплатит? Допустим, двойную цену квартиры?

— Это если друг сумасшедший или просто некуда деньги девать. А если нормальный прагматичный пиндос — никогда в жизни. Видите ли, тут овчинка выделки не стоит, кругом будут тройные затраты. Комбинат целиком «заточен» под производство специфической продукции. Для перерабатывающего цикла нужно демонтировать всё оборудование и возводить проект с нуля. Так что будет в разы дешевле выкупить площадь в чистом поле, где-нибудь неподалеку от «железки» — у нас тут хватает укромных местечек — и там уже воздвигнуть базу по переработке. И с хранением «материала» проблем не будет, и с доставкой, и общественного резонанса можно избежать.

— То есть этот слух несостоятелен?

— Да я же говорю — это полный бред…

* * *

Здравствуйте, дорогие мои. Я Алекс Дорохов, штатный картограф подразделения «Бункер» Федеральной Службы по надзору за ВГОиК (Важными Государственными Объектами и Коммуникациями).

Служба наша осуществляет надзор за режимными объектами, а «Бункер» выполняет специфические задачи разной степени тяжести. На этом представление закончим и сразу перейдём к делу.

Суть текущей задачи доведу по ходу повествования (я сам пока толком не понял, чем нам предстоит заниматься в ближайшие дни), а по личному составу доложу прямо сейчас: пока что мы работаем втроём — Ольшанский, доктор Семён и ваш покорный слуга.

Стёпа и Юра сопровождают шефа, шеф убыл на ЧП (чрезвычайное происшествие) в один из стратегических центров России, а Спартак сидит на базе и ждёт команды на выдвижение с экипировкой «под задачу». Как только проведем рекогносцировку и определимся, чем предстоит заниматься, мы его проинформируем и он привезет нам всё что нужно.

Необходимое уточнение: если вам ни о чём не говорят приведенные выше имена, значит, ранее мы с вами не встречались. Это легко исправить: ознакомьтесь с содержанием предыдущих дел команды «Бункер» и все вопросы отпадут. Впрочем, если вам недосуг этим заниматься, ничего страшного, каждое дело команды — вещь в себе, индивидуальная работа на заданную тему, так что по ходу повествования вы легко вникнете в суть и познакомитесь с исполнителями.

Итак, приступим.

* * *

В областной центр мы прилетели тринадцатого января, в пятом часу пополудни. Шел легкий снежок, небо было сплошь затянуто серыми тучами плюс по дороге мы попали в крепкую «болтанку», так что настроение надёжно лежало на нулевой отметке.

Судя по некоторым признакам, коллеги испытывали примерно те же самые чувства. Прибавьте сюда совершенную неопределенность по части предстоящих задач, «тёплую» встречу, и в итоге получится общий для всей команды рабочий фон вот с таким примерно вектором: «Ну и какого дьявола мы сюда припёрлись?!»

В аэропорту нас встречал замначальника областного УФСБ Виктор Иванович Гордеев.

Гордеев решительно не вписывался в эталонный образ чекиста, взлелеянный в массовом сознании патриотическими книгами и идеологически выдержанными фильмами (помните, наверное: этакий рыцарь без страха и упрёка, стройный, подтянутый, ироничный, хладнокровный и т. д.).

Это был низенький толстун с испуганным и злым лицом, неопрятной всколоченной шевелюрой, контрастно оттенявшей солидную плешь, и непроходимо застрявшим во взгляде отвращением — к работе, к людям, ниспосланным этой работой, и, может быть, даже к самой жизни. Он был очень похож на железнодорожника Ванюкина из фильма «Свой среди чужих, чужой среди своих» в блистательном исполнении Калягина, а когда при встрече здоровался с нами за руку, его короткое и невнятное «с приездом» по интонации больше соответствовало среднему арифметическому между «пошли в ж…» и «чтоб вы сдохли».

В общем, он был нам не рад и даже не пытался скрывать это.

Неплохое начало. С этим человеком нам работать как минимум несколько дней.

В VIP-секторе стоянки, рядом с тремя сверкающими внедорожниками класса люкс была припаркована чёрная «Волга» (ГАЗ-24-10), обшарпанная, древняя и неприглядная, как история карательных органов. У меня сразу возникла мысль, что это такая бесхитростная постановка в формате «блеснуть перед столичными гостями чистотой и непорочностью». Смотрите, гости дорогие, на какой развалине мы катаемся, и делайте выводы: тут все правильные и честные, мзду не берем, про коррупцию знаем только из методических разработок, вкалываем исключительно за зарплату.

Возле «Волги» неспешно прогуливался мужчина лет тридцати, в драповом пальто и изрядно траченном пыжиковом треухе. Завидев нас, он трусцой припустил через дорогу и скрылся в расположенном справа от аэровокзала мини-маркете.

— Что за… — насторожился Ольшанский.

— Это наш, — успокоил Гордеев, открывая багажник. — Всё по графику.

Побросав сумки в багажник, мы хотели было сесть в салон, но Гордеев неожиданно спросил:

— Нормальные ездуны есть?

Спросил требовательно, напористо: подразумевалось, очевидно, что если таковых ездунов среди нас не окажется, то мы с ходу завалили какой-то тайный тест на профпригодность.

— Насколько нормальные? — уточнил доктор.

— На «полицейский разворот». По зимнику.

— Думаете, до этого дойдёт? — удивился Ольшанский.

— Обязательно дойдёт, — обнадёжил Гордеев. — Чего спросил: в общем-то, я и сам могу, но… на сухом асфальте. А там будет каток с буграми.

— Сделаем. — Доктор оживленно потер ладони и без приглашения полез за руль. — Движок форсированный?

— Обязательно, — кивнул Гордеев, занимая место рядом с водителем и непринуждённо переходя на «ты». — Уверен, что сделаешь «полицейский разворот» на «зимнике»? Если за обочину вылетим, там сугробы по горло, без эвакуатора не вылезем.

— Сделаем, — уверенно заявил доктор, поворачивая ключ в замке зажигания. — Только предупреди заранее, чтоб в маневр без рывков войти.

* * *

Двигатель «Волги» тянул оборотисто и солидно, словно под капотом сидел приличный дизель, мы быстро разогнались и помчались к городу (аэропорт здесь расположен на выносе, километрах в пятнадцати от городской окраины).

Не успело здание аэровокзала скрыться в слабенькой снеговой завесе, Гордееву кто-то позвонил. Выслушав абонента, чекист с мрачным удовлетворением пробурчал «да кто бы сомневался!» и, посмотрев поочередно в верхнее и боковое зеркала, задал вопрос в пространство:

— Ну что, гости дорогие… «хвост» видим?

Доктор вопрос проигнорировал, Ольшанский делано зевнул, а я с умным видом уставился в зеркало. На магистрали было довольно оживлённое движение, в такой обстановке вот так с ходу вычислить «хвост» непросто даже опытному оперативнику. Однако каких-либо явных признаков «несанкционированного сопровождения» я не обнаружил (например, попыток подстроиться под скоростной режим «объекта», или видимого невооруженным глазом телеметрического оборудования), поэтому добросовестно ответил:

— Нет, не видим.

— А он есть! — уверенно заявил Гордеев.

Ольшанский протер перчатками запотевшее заднее стекло, бегло оценил дорожную обстановку и сообщил:

— Вон тот светлый седан: восемьдесят метров, второй ряд.

— Точно. — В тоне Гордеева негромко звякнула уважительная нотка, и он с интересом посмотрел в зеркало на Ольшанского. — Как определил?

— А что, есть другие варианты? — Ольшанский пожал плечами. — Это единственный кандидат.

Такой ответ Гордеева вполне удовлетворил, а меня — нет. На мой взгляд, за нами катят десятка полтора таких кандидатов, и любой может с равным успехом претендовать на роль соглядатая. Однако в присутствии постороннего я этот вопрос озвучивать не стал, просто сделал себе зарубку на память: на досуге попытать Петровича насчёт методики определения «хвостов» в сложной дорожной обстановке.

А вот по поводу самой ситуации не удержался. Согласитесь, вопрос вполне животрепещущий и актуальный:

— Виктор Иванович, а это, вообще, нормально, что за вами «хвост»?

— Ты хотел сказать «за нами»? — уточнил Гордеев.

— Нет, именно «за вами». За нами-то — ладно, мы приезжие, интересные, непонятные… А вот вы — замначальника УФСБ. И за вами «хвост»? На вашей же «земле»?! Как по мне, так это вообще верх наглости.

— Согласен, — кивнул Гордеев, даже не попытавшись брызнуть амбициями. — Обнаглели вконец, дальше некуда. Когда в первый раз заметил, сам был в шоке. Просто поверить не мог. Думал сначала… гхм… Думал — может, с перепою померещилось?

— И давно? — спросил Ольшанский.

— Перепой? С Нового года. Даже раньше, с католического Рождества.

— Да ладно, это общенациональное, можно сказать, системное, так что ничего страшного, — бодренько ввернул доктор.

— Я про «хвосты». — Ольшанский состроил служебную физиономию.

— Это, вообще, шутка такая была, — засмущался Гордеев. — Хе-хе… Не получилось? Ну да ладно. «Наружку» позавчера заметил. А вообще, вся эта непонятная «движуха» началась перед Новым годом.

— А почему, в таком случае, «сигнал» пошел только позавчера? — спросил доктор.

— Потому что до позавчера всё было просто «непонятное», — шумно вздохнул Гордеев. — А позавчера началось «странное».

— Например?

— «Наружка» — не странное?

— Ну, в общем… А ещё?

— Ещё… Гхм… Начальник мой пропал.

Ольшанский с доктором переглянулись, и у обоих натурально вытянулись физиономии.

Нормальная реакция. Не каждый день, знаете ли, пропадает начальник УФСБ области.

— А почему тогда в сводке об этом — ни слова? — обескураженно уточнил Ольшанский.

Гордеев дал разъяснение по ситуации: начальник в отпуске. Он заядлый рыбак и охотник, тут в окрестностях есть где разгуляться в этом плане, так что частенько катается с друзьями на сафари. Бывает и так, что отсутствует по два-три дня кряду. Но вот нюанс: в машине его оборудована спутниковая связь, так что до недавнего времени с ним можно было пообщаться буквально в любой момент из любой точки земного шара. Работа такая, по-другому нельзя.

А в этот раз начальник уехал на охоту и больше суток не выходит на связь. Шум подымать не стали, мало ли — праздник, каникулы, нирвана, декаданс, решили сначала разобраться своими силами и неофициально отправили три поисковые группы. Результатов пока нет, но вполне отчетливо прослеживается некая нездоровая тенденция. И чутьё подсказывает Гордееву, что будут эти результаты либо неприятными, либо совсем страшными.

Учитывая тот факт, что на неделе в соседних регионах почти одновременно случились три громких и масштабных ЧП, Гордеев не стал дожидаться, когда всё станет совсем плохо, и на всякий случай решил подстраховаться: в формате плановой профилактики по «Красному Коду» (признаки подготовки к насильственному свержению Государственной Власти и саботажа функционирования Органов Управления) запросил помощь из центра. Ждал, что пришлют бригаду матерых «центровых» оперативников из родного ведомства… И маленько промахнулся. Все полезные люди из родного ведомства обслуживают вышеназванные ЧП, так что прислали прокурора, психиатра и картографа (это Ольшанский, доктор и ваш покорный слуга) из не пойми какой недавно созданной службы.

А получилось так потому, что директор этой службы входит в состав Особого Комитета, который как раз курирует всё, что связано с «Красным Кодом». Кроме того, вся нездоровая возня последних двух недель происходит преимущественно в одном из промышленных городков областного подчинения. На территории этого городка располагается крупнейший в России химкомбинат «Черный Сентябрь» с «площадками» особого допуска, а это прямая юрисдикция нашей службы.

Вот, собственно, и все предпосылки нашей командировки. Вот вам и объяснение, отчего нас встретили без должного радушия.

Не нас ждал Гордеев.

Не гости ему тут нужны, тем более из сторонней Службы, а коллеги, мастера-оперативники, которые помогут быстро разобраться со всеми странностями и недоразумениями нынешних «новогодних каникул».

* * *

Добравшись до пригорода, почти сразу съехали с магистрали на примыкающее шоссе, дважды повернули и оказались на неширокой улочке частного сектора.

Гордееву опять кто-то позвонил, он ответил «ага, понял… понял…» и скомандовал:

— Пристегнитесь.

Мы послушно пристегнулись.

Здесь был обещанный «каток», слегка присыпанный свежим снежком. Очевидно, централизованное коммунальное обслуживание до этих мест не дошло, каждый хозяин самостоятельно чистил свой выезд, а дорогу окончательно не занесло только потому, что по ней регулярно катались — в том числе и на санях, судя по недавним следам полозьев.

— Здесь? — спросил доктор.

— Чуть дальше. — Гордеев ткнул пальцем в лобовое стекло. — Метров через пятьсот будет пустырь, там и развернемся.

Доктор дважды притормозил, проверяя, как «Волга» держится на дороге: сначала на малой скорости, потом, немного разогнавшись, ещё разок, с ощутимым заносом, удовлетворённо буркнул «пойдёт» и прибавил ходу.

Мы уже приближались к пустырю, когда в двухстах метрах сзади возник тёмный силуэт внедорожника.

— А вроде был светлый седан? — напомнил Ольшанский. — В «два лица» ведут?

— Точно, — кивнул Гордеев. — Грамотные, мерзавцы. Моя школа.

Затем он позвонил кому-то и сказал одно слово: «Приготовились».

— Что делаем после манёвра? — уточнил доктор.

— Тараним со сносом на обочину, — не стал скромничать Гордеев и испытующе глянул на доктора: — Сделаем?

— Сделаем, — небрежно кивнул доктор.

Гордеев хмыкнул и покрутил головой. Ему явно нравилась уверенность нашего доктора.

Мы въехали на пустырь, и тут Гордеев, спохватившись, спросил, есть ли у нас оружие.

Вовремя. Спросил бы ещё в момент захвата — вообще было бы здорово.

Ольшанский ответил за всех, что оружия у нас нет, и, как бы оправдываясь, добавил: это не потому, что мы беспечные оболтусы, а просто по обстановке. Мы ведь сюда прибыли не воевать, а собирать слухи и проводить рекогносцировку.

— Ясно. — Гордеев жестом фокусника извлек из-за пазухи ПСМ.[2] — Могу поделиться, у меня «запаска» есть. Кто будет ассистировать?

Ольшанский молча кивнул в мою сторону.

Гордеев протянул мне пистолет, я проверил наличие патронов и уточнил:

— Как работаем? Профилактика или «на снос»?

— Никаких «сносов»! — Гордеев неодобрительно покосился на меня и счёл нужным уточнить: — Только пугать, в крайнем случае бить, если будут сопротивляться. Это, вообще, свои. Наказывать будем.

— Ясно.

На пустыре дорога была совсем плохая, сплошь буедобины и колдораки. Вдобавок ко всему, справа, в пятнадцати метрах от обочины тянулся глубокий овраг. Если снесет на ту сторону и сугробы не задержат, будет совсем нехорошо.

— Можно! — скомандовал Гордеев.

Тотчас же завизжали тормоза, нас понесло вправо, резко разворачивая вокруг своей оси, и я рефлекторно зажмурился, вспучив ауру клубком запоздалых сомнений. Зря доктор согласился на эту авантюру, ой зря, сейчас как грохнемся в овраг…

Доктор, однако, не подкачал — он гонщик со стажем почти в мою жизнь, так что и здесь справился блестяще: «Волга» развернулась на 180 как по циркулю, ни одним колесом не выскочив за обочину, взвыла мотором и рванула обратно, навстречу нашим соглядатаям.

— Ух ты! — оценил Гордеев. — Силён, бродяга…

Тёмно-зеленый «Сузуки» принял влево, вежливо пропуская нас, но маленько не угадал. Волга смачно поцеловала внедорожник в правое крыло и спихнула его на обочину. Сугробы тут, как и предупреждали, были глубоки и надёжны, «Сузуки» сильно накренился на левый борт и наполовину утонул в снегу.

— Пошли! — скомандовал Гордеев, и мы все разом выскочили из машины.

В «Сузуки» было двое: бледный худощавый товарищ под сорок и багровый от избытка чувств крепыш примерно моего возраста, лет двадцати пять или около того.

От неожиданности они не успели заблокироваться, так что бить стёкла не пришлось. Я распахнул дверь, сунул ствол в салон и грозно приказал:

— Руки в гору! Да, хорошо: держите свои ручонки так, чтобы я их видел. Выходим по одному, плавно, без резких движений.

Товарищи покинули салон, но в позицию для обыска не встали — хотя я и скомандовал — а замерли по стойке «смирно», повернувшись к Гордееву.

Я хотел было прибегнуть к грубой силе, но Гордеев жестом показал: не надо, и так обойдёмся.

Между тем в той стороне, откуда приехал «Сузуки», показались ещё две машины. Ольшанский указал на них, однако чекист буркнул «это наши» и подошел вплотную к задержанным.

— Ну что, ренегаты хреновы… — Гордеев сунул пистолет в оперативку и сделал мне знак, чтобы опустил ствол. — Мне кто-нибудь объяснит, что это за странные движения такие?

«Ренегаты» опустили головы и синхронно шмыгнули носами, как проштрафившиеся отличники, на ровном месте отхватившие двойку.

— Виктор Иваныч, вы нас неправильно поняли! — Худощавый попробовал сделать честные глаза — получилось из рук вон, наверное, мешала неощущаемая мною харизма Гордеева. — Мы просто по делам ехали…

— А ты что скажешь? — спросил Гордеев молодого.

— Так точно, товарищ полковник! — Крепыш старательно выпучил глаза и верноподданнически рявкнул: — Вы неправильно поняли! Мы тут просто…

— Молчать! — вызверился Гордеев. — Не сметь мне врать, а то в подвал спущу! Кто вас «зарядил» шпионить за мной?

— Вы неправильно поняли… — заканючил худощавый. — Мы просто ехали к моей тёще…

— Может, допросим в режиме «Б»? — предложил я.

— А сумеешь? — Гордеев с интересом уставился на меня.

Скажу сразу: я такими вещами никогда не занимался, но… я видел, как это делается. А сейчас предложил такой вариант просто для того, чтобы надавить на задержанных. Мне почему-то казалось, что раз они свои, то всё это несерьезно, сейчас немного надавить — и запросто расколются, сугубо по-свойски. Нужно лишь небольшое усилие. Поэтому я тщательно выбрал интонацию и примерно так же, как доктор при обещании «полицейского разворота», уверенно и важно кивнул:

— Сделаем.

— Замечательно, — одобрил Гордеев. — Ну что, сучьи дети… Сами покаятесь или отдать вас столичным живодерам?

Я покосился на коллег: доктор с Ольшанским дружно смотрели в серое небо, чтобы не портить впечатления рефлексиями по поводу «столичных живодеров».

Крепыш втянул голову в плечи и, как мне показалось, перестал дышать.

— Виктор Иваныч… — Худощавый с отчетливой тоской посмотрел на меня и нервно сглотнул. — Ну не в чем нам каяться! Я же говорю, вы неправильно поняли…

Тут подъехали ещё два внедорожника, из них высыпали несколько крепких мужчин среднего возраста и испортили торжественность момента недоуменными возгласами в формате «Опаньки, гля, кто тут у нас за „хвостов“?».

— Забирайте, — скомандовал Гордеев прибывшим сотрудникам. — Работайте. Мордовать особо не надо, но… Чтоб через час мне доклад: какого чёрта они тут делали. Не будет результата — отдам их москвичам…

* * *

Мы пересели на служебный «Патрол», «Волгу» с подбитым «глазом» и помятым бампером передали сотрудникам и, спровадив конвой с чекистами-ренегатами, поехали в центр города.

По простоте душевной я полагал, что на этом наши сегодняшние приключения закончились. Дело к вечеру, пора в гостиницу, обустраиваться, немного отдыхать после перелета, планировать праздничные мероприятия.

Сегодня старый Новый год, праздник-парадокс, милый сердцу каждого резидента нашей Страны, так что грех пропускать такое событие, тем более в командировке. Надеюсь, Гордеев сменит гнев на милость и порекомендует нам приличный ресторан без драк и стрельбы, желательно с каким-нибудь специфическим местным колоритом.

Увы, я не угадал. Ввиду сложившейся нездоровой обстановки Гордеев не собирался оставлять нас в областном центре и предупредил, что приключения, собственно говоря, ещё и не начинались.

— У меня задача: обеспечить вам полную конфиденциальность и плотное прикрытие на всё время работы. Если поселитесь здесь в гостинице, вас сразу возьмут под «контроль». Так что потерпите маленько, сейчас «колёса перекинем» и сразу выдвигаемся в конечный пункт.

В центре города мы поменяли машину. Заехали в глухой двор, пересели на тёмно-синий «Nissan X-Trail», а «Патрол» сдали с рук на руки мужчине в пыжике — тому самому, который давеча гулял на парковке у аэровокзала.

«Патрол» выехал со двора первым, спустя полминуты мы на «X-Trail», за нами с интервалом в сотню метров пристроился видавший виды «Опель».

— Это наши?

— Это «сентябрьские», — пояснил Гордеев. — Это ваша «пристяжь» на всё время работы. Они у вас в оперативной подчинении, познакомитесь по прибытии на место.

В таком составе и покатили к выезду из города, регулярно меняя скоростной режим и проверяясь на предмет наличия враждебного внимания.

А наш «железнодорожник Ванюкин», оказывается, вовсе не так прост, как кажется. Всё продумал и предусмотрел, встречу и «вывод» группы из-под «опеки» разыграл как по нотам. Приятно работать с таким специалистом. Был бы ещё немного поприветливее — цены бы ему не было.

* * *

Выехав из города, мы направились на северо-запад, к затаившемуся в закатных сумерках Городу, расположенному в полусотне километров от областного центра.

По дороге Гордеев в общих чертах ввёл нас в курс событий и рассказал о некоторых местных особенностях. Предполагалось, очевидно, что мы прямо с колес начнём строить планы и закладывать алгоритм работы.

Ага, щас! Не знаю, как старшие коллеги, а я слушал вполуха, временами подрёмывая и отвлеченно размышляя насчёт организации праздничного вечера.

Доклад Гордеева условно можно было разделить на две составляющие: «слухи» и «возня» (для любителей терминологии последнее слово можно заменить на «движение» или «активность»).

С генеральным слухом вы уже знакомы: наши жадные и беспринципные вожди отдают коварным америкосам «Чёрный Сентябрь», а к нему в придачу в качестве бесплатного бонуса — весь город.

За генеральным, как флотилия в кильватере за флагманом, тянулся целый выводок слухов помельче, один другого краше и страшнее. Вполне перспективные и реалистичные модели в этой флотилии гармонично уживались с невероятными и фантастическими, а некоторые прямо противоречили друг другу, однако это не мешало им сохранять устойчивость и плавучесть.

Не буду заниматься сортировкой и анализом, просто дам одним пакетом всё, что услышал, а вы уже решайте сами, что тут реалистично, а где фантастика.

Итак, слухи:

— Всех горожан поголовно уволят — с химкомбината, приданных обслуживающих предприятий и «площадок»;

— Город будет ликвидирован, на его месте устроят «закрытую зону», где будут трудиться американские специалисты;

— Для подавляющего большинства горожан химкомбинат и полученные от него квартиры — это всё, что у них вообще есть в жизни. В связи с этим понятно, что добровольно никто уезжать отсюда не собирается. Так вот, для того чтобы не платить компенсации и в массовом порядке не выкупать у людей квартиры (пусть даже и по бросовым ценам), Власть создаст все условия для того, чтобы жители сами бежали из города — вплоть до тайного применения биологического оружия и БОВ (боевых отравляющих веществ), которых в Городе столько, что хватит десятикратно отравить всю Страну;

— Грязные игры с «Чёрным Сентябрём» — это вовсе не сиюминутная забава, всё спланировано ещё при Горбачёве, сценарий разработан аналитиками ЦРУ, и вот с тех самых пор на жителях города… ставят генетические эксперименты. Именно поэтому в окрестных посёлках скопилось столько алкоголиков и наркоманов, лентяев и бездарей, а также некрасивых людей и откровенных уродов. В самом-то Городе люди вполне приличные, но вот в окрестностях… Дураку понятно, что без экспериментов тут не обошлось! Перспектива же такова: когда наступит время «Ч», все эти жертвы эксперимента, зомбированные на определенный алгоритм, восстанут против «нормалов» и в Городе будет жуткая бойня.

Вывод: люди, будьте бдительны! Не доверяйте чужим и пришлым! В соседнем населенном пункте или даже прямо в вашем пригороде через пару кварталов тихо ждёт своего часа Пятая Колонна интервентов…

— На самом деле никто никого выгонять не будет. Просто пустят усыпляющий газ, а когда все уснут, прибудет эшелон с трансплантологами, которые произведут массовый «забор» всех подряд органов, а тела потом пустят на удобрения. Нет, жестокость тут ни при чём: это обычный американский практицизм, мало того что сэкономят на компенсациях и выплатах за жильё, так ещё и денег заработают, за совокупный «ливер» горожан выйдет очень даже кругленькая сумма.

Вот вам основной пакет. Все прочие слухи примерно в том же формате, с небольшими разночтениями и противоречиями, что позволяет с ходу предположить: пакет от одного производителя, работающего в чётко очерченном диапазоне по смутно угадываемому сценарию, конечной целью которого является…

А вот тут и возникает закономерный вопрос: зачем, вообще, вся эта идиотская активность затевалась?

Вот это нам с Гордеевым и предстоит выяснить в течение ближайшего времени. Да, я не оговорился, именно «нам с ним», а не наоборот, хотя нас тут всего трое, а у него за спиной целая Служба. Сами видели, завелись в тутошней Службе коварные ренегаты, и пока что неясно: это только те, кого нам удалось отловить, или есть ещё некий «кадровый резерв»? Так что совершенно очевидно, что Гордеев всё бросит и в ближайшее время будет заниматься чисткой рядов, а со слухами нам предстоит разбираться самостоятельно, и хорошо, если получим хоть какую-то посильную помощь.

Да, всё это очень занятно и актуально, но… Интересно, у них тут есть приличные ночные клубы, в которых не бьют столичных гостей? Меня так и подмывало навести справки, но, закончив со слухами, Гордеев без паузы перешел к «возне», так что задавать такого рода вопросы было неловко.

Итак, наряду с генерацией всевозможных слухов неведомые затейники организовали в Городе ряд мероприятий, результаты которых можно было обнаружить в местной Сети, воочию наблюдать «в реале» и даже пощупать руками.

В Сети висели многочисленные опросы с общей тематикой «Готов ли ты защитить свой дом и семью от интервентов и происков продажной власти?», на недавно образованных ресурсах сурвивалистов (проще говоря, выживальщиков) всерьез и подолгу обсуждались варианты действий в формате оккупации Страны в целом и Города в частности, а также вдумчиво и тщательно муссировались алгоритмы выживания в случае применения БОВ (боевых отравляющих веществ), и не «где-нибудь, когда-нибудь», а конкретно в Городе и окрестностях, во второй половине зимы. Никакого экстремизма и конкретных призывов там не было, но, согласитесь, такая удручающая конкретика несколько настораживала.

— А ваш «Сентябрь» производит БОВ?

— В промышленных масштабах. В частности, это один из крупнейших поставщиков фосгена и хлора для всей страны…

На тех же ресурсах обсуждались грамотные подборки фактов преступного отношения Власти к собственному народу — и разумеется, как вы уже наверняка и сами догадались, с плановым уклоном в боевую химию. Отдельный ресурс был посвящен труду доктора химнаук Льва Александровича Фёдорова «Химическое вооружение — война с собственным народом». Как и все прочие ресурсы подобной направленности, сайт был создан в конце прошлого года, с применением технологий наподобие Tor (The Onion Router), пользовался большой популярностью и мог похвастать отменной посещаемостью.

Я украдкой зевал. Вот же незадача… Такими темпами мы до реально важных проблем никогда не доберемся! Интересно, водятся ли в местных палестинах симпатичные девчата без особых комплексов? Надо будет всесторонне исследовать этот вопрос…

Помимо сетевых экзерциций какие-то затейники активно распространяли в Городе различные брошюры на вышеназванные темы, причём с явно «сопротивленческим» уклоном, а в книжных магазинах вроде бы «спонтанно», но с какой-то нездоровой регулярностью вспыхивали акции: за смешные цены продавали книги по тематике ВП (если кто-то подумал про Президента — не угадали, здесь подразумевается такое скорбное явление глобального порядка, как Всеобщий П…ц, да простят мне дамы мой французский).

— Вот, полюбуйтесь…

Я так понял, что «X-Trail» был личной машиной Гордеева. Он вел себя здесь по-хозяйски, в частности, не глядя открыл «бардачок», в котором была разнообразная печатная продукция и пара кульков конфет «Коровка».

— Конфеты тоже распространяют? — полюбопытствовал я.

— Конфеты мои, угощайтесь. — Гордеев хмыкнул. — Кстати, дельная мысль. Конфеты всегда популярнее брошюр, но… почему-то никто до этого не додумался.

— А зря, — поддержал доктор. — Можно было бы немало юного «электората» поднять такими акциями…

Коллеги стали листать брошюры, а я взял книги (их там было всего две): «Живодёр» Аркема Бель-Ядери и первый том из цикла «Эра Дохлых» Эндрю Круизера.

Гордеев сказал, что с брошюрами, в принципе, всё ясно: это бесхитростные агитки за «активную позицию, бдительность и ответственность человека за свою жизнь и жизни близких перед лицом возможных катаклизмов». Возможных, обратите внимание. Нигде не говорилось, что всё начнётся завтра с утра, именно у нас в Стране, авторы брошюр просто предупреждали, что надо пребывать в готовности и с утра до вечера бдеть. Дабы не проспать.

Распространителей периодически хватали под белы рученьки и предметно общались, но это была сплошь местная молодежь, которой кто-то давал индивидуальные оплачиваемые задания — собственно инициатора поймать пока что не удалось.

— Да и не ловили всерьез, честно говоря. Как-то не было веского повода, чтобы всем резко подпрыгнуть и заняться: до недавнего времени всё было на уровне детских шалостей…

На книгах Гордеев особо не заострялся, пролистал за пять минут каждую и сделал вывод: одна — матерщинный боевик, другая — ужастик про зомби. Зачем их включают в акции, он так и не понял. Вроде бы ничего такого «горячего» по тематике слухов там нет, а вдумчиво читать и вылавливать крамолу между строк совершенно недосуг: наш чекист по нормальному (не по служебной необходимости) книги не читал уже лет двадцать, без уважительной причины заниматься такими глупостями не собирается и подчинённых принуждать не станет, им и без того есть чем развлечься.

Затем он спросил, не читал ли эти книги кто-нибудь из нас или наших знакомых.

Старшие коллеги индифферентно пожали плечами, а я для пущего эффекта взял небольшую паузу и неожиданно для всех выступил в роли эксперта по предъявленным книгам. В своё время я внимательно прочёл обе, причём с изрядным интересом, и теперь мне было что сказать — как раз по специфике местных «новогодних каникул».

Я сообщил коллегам, что это вовсе не «боевик» и «ужастик», как может показаться при беглом ознакомлении. Обе книги с некоторыми оговорками и натяжками можно считать инструкцией по выживанию в условиях пресловутого ВП, и они (книги) являются едва ли ни лучшими среди себе подобных в этом формате. Затем я в тезисной форме изложил общие идеи книг и зачитал по одному отрывку из каждой.

Идеи там простые и во многом схожие, несмотря на разное авторство:

— Власти плевать на Народ, она в любой момент может его продать (не «предать», а именно «продать» — за деньги);

— Если Народ подымает бучу по факту продажи, Власть закономерно даёт команду на выборочный отстрел Народа, а в очагах особо упорного Сопротивления легко и непринуждённо прибегает к методике массового уничтожения;

— Человек человеку — волк. В случае внезапного наступления ВП все мирные граждане быстро превращаются либо в стадо, либо в стаю, так что вменяемый самодостаточный человек может рассчитывать только на самого себя, своих близких и друзей, в общем, на проверенных людей. Поэтому при малейших признаках наступления ВП надо немедля объединяться в боеспособные группы, запасаться всем необходимым для выживания (читай — мародерствовать), искать удобное место для «базы» и превращать его в крепость;

— Власть — это явный враг, поэтому при наступлении ВП (инспирированного как раз таки этой самой Властью) нужно быть готовым к прямому противоборству с представителями Власти и воспринимать их однозначно как Врага;

— Некоторые военные, не вовлечённые в тотальную схему коррупции, могут быть правильными ребятами. Явный признак правильности: эти военные походя отстреливают разных «беспредельщиков», а также публично казнят своих продажных собратьев и представителей Власти. Так что к ним (военным), в случае чего, можно примкнуть для эффективного совместного выживания в условиях ВП.

По мере того как я делился книжными идеями, у доктора с Петровичем в глазах появлялся интерес, а Гордеев всё больше хмурился и мрачнел.

В завершение я с интонацией и не без злорадства зачитал по эпизоду из каждой книги. Для вящей наглядности выбрал сцены казни: в обоих случаях действовали правильные военные, только в одном был расстрелян военный начальник-предатель, а в другом — высокопоставленный представитель Власти (и тоже, разумеется, предатель и мерзкая сволочь, чтоб читателю не было его жалко).

— Ни хрена себе… Вот это манускрипты! — простецки резюмировал Гордеев. — Это что же… это у на ТАКОЕ спокойно продают в книжных магазинах?

— Причём очень хорошими тиражами, — обнадёжил я. — И обе книги пользуются у народа большой популярностью. Так что если кто-то в Городе их до сего момента ещё не читал, после этих акций буду читать все. Читать и… хмм… принимать к сведению. Особенно в части, касающейся обращения с Властью.

— Сегодня же поставлю задачу, чтобы прочли всё до буковки и сделали анализ, — пробурчал Гордеев, отнимая у меня книги и пряча их в «бардачок». — Черт-те что… Разве можно такие вещи — народу? Ещё бы оружие разрешили продавать, вообще было бы здорово…

* * *

Когда мы уже подъезжали к Городу, Гордееву позвонили.

— Слушаю… Угу… Что?! Что за идиотские шутки?! Погоди-ка…

Гордеев резко сбавил скорость, съехал на обочину и, окончательно остановив машину, покинул салон. Дальнейший разговор происходил на улице, судя по интонации и отдельным репликам, можно было понять, что случилось нечто экстраординарное.

Переговорив, Гордеев вернулся на своё место и сообщил нам о происшествии.

— Только что было совершено нападение на конвой с «ренегатами».

— Обалдеть! — бесхитростно отреагировал Петрович. — Интересные у вас тут обычаи…

Ренегатов отбили, увезли в неизвестном направлении, конвой крепко помяли, но, слава богу, никого не убили. Нападение было дерзким и вроде бы безрассудным, но если вдуматься… В сотне метров от Управления, в многолюдном месте, внезапно: сотрудники и предположить не могли, что случится такая вопиющая наглость, так что никто не успел вытащить оружие. А если бы и успели — вокруг люди, десять раз подумаешь, прежде чем стрелять.

— В общем, набили морды, забрали, юркнули во двор — и с концами…

Гордеев выглядел на удивление спокойным, сильных рефлексий не проявлял, но чувствовалось, что он крепко на взводе и очень хочет немедля заняться чем-то полезным. Например пострелять, на худой конец, просто побить кого-нибудь ногами и поорать благим матом. Во взгляде его поселилась угрюмая кровожадность, левая рука нервно тискала телефон, правая нырнула за отворот дубленки и, судя по характерному положению, нянчила рукоять пистолета.

— Что ж, давай тогда дальше мы сами. — Петрович кивнул на остановившийся впереди «Патрол». — Я бы тоже всё бросил и помчался…

Тут Гордееву опять позвонили. Он ответил, пробурчал нам «одну минуту» и, вновь покинув салон, принялся разгуливать за машиной, общаясь с абонентом и активно жестикулируя.

Пока Гордеев утаптывал снежок на обочине, напряжённо общаясь по телефону, мы накоротке обменялись мнениями.

— Ну что, коллеги… — на правах старшего группы спросил Петрович. — Какие впечатления?

— Похоже, что полным ходом идёт подготовка к какой-то непонятной пакости, — высказался я.

— А конкретнее? — Петрович «сделал стойку» и привычно ухватился за слово. — К какой именно пакости?

— К непонятной, — повторил я.

— А если без иронии?

— Да ну, какая тут ирония? Совершенно непонятно, к чему, вообще, вся эта возня.

— Версии?

— Никаких! Даже каких-то отдалённых предположений нет. Но, согласитесь, похоже на подготовку к чему-то такому… Гхм… Непонятному, в общем.

— Похоже, — согласился доктор. — А ещё это похоже на тривиальные клановые разборки и… обычный Новогодний Бардак. В последней декаде декабря все поднатужились, выложились, подвели итоги уходящего года и дружно ушли в загул. И две недели отрываемся так, что дым коромыслом.

— Генерируем слухи, раздаём агитки и проводим опросы на тему «если завтра война»? — усомнился Петрович. — Странный какой-то «дым», не находите? Алекс, что в твоём понятии «дым коромыслом» применительно к новогодним каникулам?

— Пьём до упаду, громко и скандально гуляем, с горки катаемся, деремся, бюстгальтеры рвём в клочья, пиротехнику жжём. Примерно так.

— Да, вот это нормальный такой «дым», — одобрил Петрович. — Вполне в духе традиций. А тут…

— «Сетевая зависимость», — подсказал доктор. — В такой замысловатой, чудно-провинциальной форме.

Не уловив понимания в наших взглядах, доктор пояснил: за последние годы в Стране выросла целая формация, которая буквально живет в Сети. Она (формация) без Сети не может, Сеть для неё стала своего рода образом жизни. То есть и куролесят «юниты» этой формации тоже в Сети и «дым коромыслом» устраивают в Сетевом формате. А различные несетевые акции, агитки и прочие флэш-мобы — это всего лишь рудиментарные проявления. Всё-таки обитатели Сети — это люди, с руками-ногами, так что некоторые вещи делают по старинке, «в реале».

— Ненавижу этих офисных хомяков, — пробурчал я. — Из-за них мы вымрем как вид.

Доктор профессионально заметил, что ненависть крайне разрушительно действует на психику ненавистника, так что не стоит жечь себя вредными эмоциями и понапрасну волноваться, ибо собственно Виду ничего не угрожает. Нас как нацию просто заместят более жизнеспособные соседи, которые за неимением времени в Сети не бывают и с утра до вечера функционируют исключительно «в реале»: трудятся, воюют, грабят, с энтузиазмом занимаются экспансией и аннексией и при этом очень активно размножаются, в том числе и с нашими самками.

То есть Вид в любом случае уцелеет, только уже без нас.

— Итого получается пятьдесят на пятьдесят, — резюмировал Петрович, вернув общий поток сознания в русло темы. — Всё, что здесь происходит, может с равным успехом быть как подготовкой к «какой-то непонятной пакости», так и традиционными клановыми разборками вкупе с «Новогодним бардаком». Вывод, как видите, практически нулевой. Но ничего другого у нас пока что нет. Что скажете, коллеги?

— То есть все согласны, что вероятность подготовки к «какой-то непонятной пакости» достигает пятидесяти процентов? — продолжал я гнуть свою линию. — Пятьдесят процентов… это очень высокая вероятность. То есть нам нужно плотно настраиваться на это направление и как можно быстрее начинать его отработку.

— Разумно, — согласился доктор. — Однако от нас здесь мало что зависит. Нас всего трое, а для масштабов проблемы это считай что ноль. В этой связи — как мы себя видим в плане «отработки направления»?

Петрович сказал, что по этому поводу, собственно, и поднял вопрос: хотел сверить впечатления. Не поворачивая головы, Петрович показал взглядом в сторону нервно разгуливавшего по обочине Гордеева и, понизив голос, поделился сокровенным: увы, как это ни прискорбно, но НБ (Новогодний Бардак) влияет не только на несознательную часть населения, а также на надежду и опору Государства в лице местных чекистов. Судя по тому, что мы наблюдаем, в стройных рядах последователей Чугунного Феликса происходят какие-то нешуточные катаклизмы. В связи с этим все дела закономерно отступают на второй план, в том числе и отработка каких-то диких версий наподобие «подготовки к непонятной пакости».

Иными словами, не стоит рассчитывать, что местные окажут нам какую-то действенную помощь. По крайней мере, до тех пор, пока окончательно не решат внутриведомственные проблемы.

— В связи с этим возникает дилемма. — Петрович озабоченно нахмурился. — Что будем делать, коллеги? Бьём тревогу и рекомендуем «полный пакет» по «Красному Коду»?.. Или ждём развития событий и пытаемся разобраться в обстановке своими силами? Хотелось бы услышать веские доводы в пользу каждого варианта.

С первого взгляда может показаться, что дилеммы-то никакой и нет. Для того чтобы принимать какое-то ответственное решение, нужно в любом случае тщательно ознакомиться с обстановкой, собрать и проанализировать как можно больше информации и только после этого делать далеко идущие выводы.

Небрежность здесь будет непростительна. Полномочий на запрос «полного пакета» у Петровича нет, но наш шеф Владимир Аркадьевич Домовитый к рекомендациям «важняка» непременно прислушается.

А вот у него (у шефа) как раз такие полномочия имеются, поскольку он входит в состав Особого Комитета, ведающего всем, что касается «Красного Кода». Более того, действующих членов Комитета осталось всего трое, остальные до начала событий выбыли по разным причинам (в частности, двоих убили на рождественском балу у Голденбергов), так что шеф теперь там вроде как даже за Председателя, если я ничего не путаю.

Учитывая тот факт, что недавно в трёх регионах России одно за другим случились глобальные ЧП (Чрезвычайные Происшествия), содержащие ряд признаков «Красного Кода», и на одном из таких ЧП наш шеф как раз сейчас и работает, нетрудно предположить, какова будет реакция на подробный доклад с правильно поданными фактами.

В «верхах» сейчас все нехорошо возбуждены, настроены решительно и готовы с ходу дать залп на любой подозрительный шорох.

Так что если Петрович даже просто изложит всё, что мы узнали и увидели, и добавит пару логически вытекающих из общей картины предположений (это я про «подготовку к непонятной пакости», если кто не понял), вполне может случиться так, что завтра сюда примчатся три сотни специалистов разного уровня компетенции для решения внезапно возникающих задач, стянут войска и объявят ЧП (чрезвычайное положение).

А теперь представьте себе, что Петрович ошибся. И всё, что мы сейчас здесь наблюдаем, не более чем местечковые клановые разборки, не имеющие никакого отношения к «насильственному свержению Государственной Власти».

Кто не в курсе, намекну: за такие вещи у нас карают безжалостно. Если сильно повезет и не посадят, то до конца жизни придётся дворником работать, потому что потом ни в одно приличное место не возьмут.

Это одна сторона вопроса.

А теперь представьте себе, что мы не станем нервировать шефа, скажем, что у нас всё нормально, и начнём вальяжно осваиваться и постепенно входить в курс… а в это время здесь полным ходом идут процессы, которые как раз таки попадают в формат «Красного Кода» и через пару дней в Городе начнётся полноценный Государственный Переворот.

Разумеется, вероятность такого сценария ничтожно мала (не стоит брать во внимание прозвучавшее выше высказывание про «пятьдесят на пятьдесят», это образно, для обозначения возможного направления развития событий), но… коль скоро она имеет место, игнорировать её будет глупо и преступно.

Гордеев очень умно поступил, вызвав группу из Москвы. Пусть даже мы не те специалисты, которых он ожидал, но в любом случае теперь вся ответственность за объективность оценки обстановки в регионе ложится на нас. Ещё конкретнее — на Петровича.

Если мы проморгаем формат «Красного Кода», за это покарают ещё жёстче, чем за ложную тревогу. Тут уже вопрос стоит не просто насчёт «посадят», но ведь могут и «положить», по-свойски, без протокола. В назидание всем прочим ответственным товарищам, которые в дальнейшем будут принимать решения и решать шарады такого рода.

Так что, как видите, дилемма место имеет. И неплохо было бы побыстрее определиться, какой доклад уйдёт наверх сегодня до исхода дня.

— Да, нехорошая дилемма, — задумчиво протянул доктор.

А я скромно промолчал. Одно — дело вольно рассуждать в заданном направлении и генерировать версии по поводу «подготовки к непонятной пакости», и совсем другое — решать такие вопросы. Это просто не мой уровень.

— В общем, надо до исхода дня как-то определиться, — тяжело вздохнул Петрович. — В полночь буду «поздравлять», шеф обязательно потребует конкретики…

* * *

Закончив разговор, Гордеев открыл водительскую дверь, но садиться на место не спешил. Он как будто бы решил нас немного поморозить — колючим взглядом и холодным ветром, который сразу же хулигански ворвался в салон и сыпанул на приборную панель пригоршню мелкого снега.

Гордеев коротко довел информацию по нападению: очевидно, это были «свои» (хорошо знавшие повадки и психологию сослуживцев), работали жёстко, но именно по-свойски — никого не убили.

Поскольку нападавшие были в масках и спецодежде, узнать никого не удалось. Есть незначительная «зацепка»: брошенный на месте происшествия грузовик, которым перегородили дорогу конвою. Водитель найден связанным и с кляпом, в соседнем дворе, сейчас с ним работают. Также несколько групп отрабатывают район происшествия, но надеяться на успех особо не стоит.

Учитывая принадлежность нападавших к Службе, вероятность обнаружить их по «горячим следам» ничтожно мала, так что нужно всё бросать и заниматься вдумчивой и кропотливой «работой с кадрами». Иными словами, проводить серьёзное внутреннее расследование с привлечением всех без исключения сотрудников Управления.

— Скорее всего, это из-за вас, — резюмировал Гордеев, глядя на нас без неприязни, но и без должного дружелюбия, которое полагается дорогим гостям. — И «хвосты выросли» аккурат перед вашим приездом, и всё прочее как раз в тему…

Да, это нормальная практика, такое встречается сплошь и рядом. Сам сгенерировал кучу экскрементов, сам заорал «аллё, тут воняет!!!» и сам же тыкаешь обличающим перстом в присланную «сверху» бригаду ассенизаторов — без вас всё было здорово, а как вы приехали, так и началось! А теперь ещё и под ногами тут путаетесь, работать мешаете…

Петрович огрызаться не стал. Стоически кивнув, словно бы соглашаясь с обвинением, он повторил предложение:

— Всё понятно. Давай дальше мы сами. У тебя и без нас есть чем заняться.

Гордеев несколько секунд размышлял, раскачиваясь с пятки на носок и отрешенно глядя в сторону областного центра.

Даже без особого знания психологии было понятно, что ему хочется немедля воспользоваться советом Петровича, бросить нас на произвол судьбы и умчаться в Управление. Вполне, кстати, нормальное желание для любого ответственного руководителя, в отсутствие которого «на рабочем месте» произошло ЧП.

— Ну уж нет. — Гордеев бросил размышлять, решительно сел за руль и захлопнул дверь. — Вы сейчас важнее. Зря, что ли, на вас тут бигуди накручивают? Неспроста это, ой неспроста! Так что я вас как следует «пристрою» сначала, а уже потом буду разбираться со своим свинарником. Там уже вовсю работают, телефоны никто не отменял, а без моего личного участия пока что обойдутся…

* * *

За километр до пригорода шоссе выбегало на вершину полого холма. С этого места, надо полагать, в ясную погоду открывается прекрасный вид на Город, раскинувшийся в излучине Волги, которая образует здесь своего рода полуостров с зубчатыми закраинами, изрезанный узкими протоками.

Признаюсь, что художественное воображение здесь ни при чём, это я перед отлётом специально полюбопытствовал в «гуглокартах», как выглядит то место, где нам предстоит некоторое время работать.

Сейчас Город выглядел как скопление тусклых огоньков, едва видимых сквозь снежную пелену в мутноватом пурпуре заката. Никаких очертаний, контуров и заметно выдающихся деталей, просто утыканное искорками пятно, вид которого почему-то вызывал у меня странную тревогу и учащённое сердцебиение.

Как будто сейчас заедем, а там бой начнётся…

В какой-то момент мне показалось, что это пятно — и не город вовсе, а хищный зверь, который затаился в сумерках и поджидает нас, в нетерпении потирая когтистые лапы. Ну идите же ко мне, мои вкусные столичные гостюшки, торопитесь, у меня сегодня торжественный ужин…

Разумеется, это всего лишь игра воображения, вызванная «тёплой» встречей и многообещающей преамбулой по обстановке, но… В самом деле, до города как-то всё было нормально, а как только он показался вдали, так сразу и засосало под ложечкой, и пошла вразнос система восприятия, всколыхнулось внутри что-то Древнее, не объяснимое никакими рациональным аспектами…

Что-то в этом Городе было нехорошо и неправильно, и мой организм, независимо от воли и разума, чувствовал это и пытался поделиться с моей цивилизованной сущностью своими ощущениями.

— А где «Чёрный Сентябрь»? — спросил доктор странно охрипшим голосом и тотчас же смущенно прокашлялся.

Вот вам пожалуйста, не один я такой впечатлительный. Док у нас весьма интуитивный товарищ, чувствует все нюансы ментального плана куда как лучше и острее меня. Так что мнительность и сентиментальность здесь ни при чём, это такое наше особое общее въездное состояние.

— Вон там.

Гордеев ткнул куда-то пальцем.

Доктор глубокомысленно «угукнул», хотя в том направлении было видно ровно то же, что и в других частях надвигающегося на нас жилого массива: разрастающееся тёмное пятно, усеянное сонмом огоньков, и ничего более.

— Сейчас не видно, завтра всё посмотрите, — мудро заметил Гордеев. — Третий день снег валит. Хм… Как раз к вашему приезду…

Совершенно верно. И тут мы напортачили, грубо вклинились, понимаешь, в метеообстановку. Не гости, а какое-то стихийное бедствие.

* * *

Въехали в пригород, и сразу всё изменилось.

Как и в областном центре, мы свернули с шоссе на неширокую улочку частного сектора (мелькнула дикая мысль, что сейчас опять будем выписывать развороты и кого-нибудь таранить — но, слава богу, обошлось).

К этому моменту наконец-то увял пугающий багрянец заката, многие дворы были освещены фонарями, а в окнах домов мерцали разноцветные гирлянды, напоминая о том, что сегодня последний вечер новогодних каникул.

Проехали мимо ледяной горки, у которой толкалась радостно визжащая детвора. Гордеев остановился, открыл окно и отдал детишкам конфеты. Детишки подношение приняли и воодушевленно заорали «поздравляем, поздравляем!!!» — с чем именно, не уточнили, но, надо полагать, со старым Новым годом, других вариантов не вижу.

Поехали дальше, а окно Гордеев не закрыл и с удовольствием принюхивался. С улицы вовсю несло ароматами выпечки и прочих вкусностей деревенского плана, так что пока ехали, вволю нанюхались, послушали мимоходом гармошку, выводившую лирические рулады где-то неподалёку, и сразу стало на душе хорошо и празднично. В пригороде ветра не было, лениво кружившиеся в свете фар снежинки гармонично дополняли рождественский антураж, и очень скоро недавняя тревога вкупе с нехорошими предчувствиями как-то самопроизвольно сошла на нет.

Да, всё правильно. Думаю, это всего лишь игра воображения, спровоцированная зловещим закатом и странной обстановкой. Всё нормально, всё здорово, вокруг этакая провинциальная пастораль, особенно приятная после шумной и суетливой Москвы…

Так что можно забыть обо всех тревогах, расслабиться и как следует отдохнуть.

* * *

В пункте прибытия был кирпичный дом с мансардой, летняя кухня, баня и гараж на две машины. Всем эскортом во двор заезжать не стали: товарища в пыжике Гордеев отправил обратно в областной центр, а наше местное сопровождение на «Опеле» осталось дежурить на улице. Не думаю, что это вельможная прихоть (пока что Гордеев не давал повода подозревать его в самодурстве и барских наклонностях), больше похоже на необходимые меры предосторожности по факту сегодняшних приключений.

Встречал нас бравый крепкий камрад лет тридцати. Был он в штатском, но держался как заправский военный: изобразил строевую стойку и чётко доложил Гордееву о проделанной работе:

— Протопили, в комнатах прибрали, постели застелили, провизия и напитки доставлены, мясо «дошло», баня готова, мангал раскочегарен. Шашлык мне делать или сами?

— Сами, — решительно заявил Гордеев. — Спасибо Саша, свободен.

— Есть!

Мой деловитый тёзка резко развернулся, прищелкнув каблуками и убыл восвояси.

О как… Наверное, недавно взяли из армии. У кадровых чекистов нет такого пиетета к Уставу, да и отношения между начальниками и подчиненными более либеральные, нежели у армейцев.

Спровадив военизированного чекиста, Гордеев повел нас показывать апартаменты. Дом был сравнительно небольшой, но до общаги дело не дошло, каждому из нас выделили по отдельной спальне.

— Это «явка», а не «Хилтон», — предупредил Гордеев. — Так что особой роскоши не ждите.

Да ничего, мы привычные. Кровать, стол, стул, потолок без щелей — уже неплохо. Для человека, которому доводилось в командировках обходиться «спальником» и палаткой, это вполне комфортабельные условия. А в моей спальне, судя по всему, раньше была «детская». Помимо вышеперечисленных предметов обихода, здесь был целый ящик с игрушками (и куча машинок, а некоторые даже с колесами), детский мольберт, бумага, карандаши, задубевшие кисти и пересохшая краска. «Глухая» стена спальни была сплошь увешана на редкость корявыми и страшными детскими рисунками, заботливо забранными в деревянные рамочки.

Ну вот, совсем хорошо. Если доведется напиться до трансцендентального состояния, обязательно порисую или поиграю в машинки. То есть вполне себе годный досуг, теперь скука нам не грозит.

После того как мы разместились, Гордеев объявил, что далее по графику у нас баня.

Тут мы синхронно замялись. По настороженным взглядам коллег я понял, что наши сомнения примерно совпадают по вектору, и на правах самого молодого и бестактного попробовал покачать права:

— Да мы, в принципе, не грязные, в дороге недолго…

— Не хотите мыться, так попаритесь, — безапелляционно заявил Гордеев. — Зря, что ли, топили?

Мы не стали вставать в позу, покорились Судьбе и, прихватив мыльные принадлежности, отправились в баню.

Не скажу точно, какого рода сомнения терзали коллег, а мои опасения были таковы: «баня» — это такой нехитрый шифр, а на самом деле там будет дикая совково-провинциальная оргия с ящиком водки, марихуаной и непотребными девами, как это частенько показывают в фильмах про разложившуюся номенклатуру. Нет, я не то чтобы пуританин и аскет, но… Видите ли, я в баню хожу, чтобы париться, непотребных дев не люблю, а всё прочее предпочитаю делать в специально отведенных для этого местах.

Спустя несколько минут оказалось, что опасения мои были напрасны. Это была просто баня, без всякого шифра, в традиционном исполнении, причём вполне приличного качества: с дубовыми полками, раскалённой каменкой, мастерски засушенными березовыми вениками (не так, что бросили на чердак, а потом в январе достали голик, — а так, что распарил его в кадушке, а он как живой и почти все листья на месте и зеленые!) и потрясающим духмяным паром с отвара чабреца, ядрёным, продирающим до костей и надёжно выносящим прочь все тревоги и заботы, до полной пустоты в голове.

Единственный минус — не было здесь бассейна, чтобы сигануть туда всей толпой из парилки. Однако рядом с баней возвышался матерый сугроб, который с лихвой компенсировал отсутствие бассейна. Мы ныряли в этот сугроб, барахтались в нём с уханьем и гиканьем и даже пытались на пару с доктором сделать из Петровича снеговика, но безуспешно: Петрович упитанный и крепкий, он нас расшвыривал как щенят.

В общем, было весело. Надеюсь, заборы тут капитальные и соседи не подглядывали сквозь щели.

В итоге набанились мы так, что еле держались на ногах. Уже и не помню, когда в последний раз так ударно парился — разве что в детстве, когда с дядькой и его друзьями доводилось бывать на туристических маршрутах, где попадались поселения со старыми русскими банями.

Гордеев в наших экзерцициях участия не принимал. Отправив нас в баню, он пошел «доводить до ума стол». Я так и не понял, что он имел в виду: плотницкие работы или приготовление пищи.

Пока приходили в себя после бани, Гордеев приготовил шашлык и вскоре кликнул всех за стол.

Для «служебной» сервировки стол был очень неплох. Все соленья и маринады имели качество домашней заготовки, а копчёности и колбасы с местного базара были так вкусны, что я грешным делом подумал: «Не иначе какая-то хитрая химия с „Чёрного Сентября“, что-то типа секретных вкусовых добавок для возбуждения аппетита».

Часок посидели, познакомились поближе, наелись до отвала сочного шашлыка и всяких закусок, выпили отменной настойки на черноплодной рябине. Всем было хорошо и комфортно. Гордеев отмяк, подобрел, перестал быть букой, стал душкой и гостеприимным хозяином и кое-что рассказал о себе.

Насчёт явки он пошутил: это, оказывается, дом его тёщи, ныне имеющий статус летней дачи.

Сам Гордеев считай что местный, после «Вышки» работал «особистом» на химкомбинате и уже оттуда потихоньку, не спеша, за двадцать лет поднялся до второго по рангу чекиста области. Жена здешняя, из Города, сейчас вся семья живет в областном центре, вместе с тёщей, а здесь бывают только летом, до сбора урожая и окончания поры разнообразных «закруток». Зимой усадьбу запирают, и за ней приглядывают соседи. Так что все соленья и маринады на столе — из гордеевского погреба. Настойку тоже сам делал, это чистый спирт, разбавленный в академических пропорциях и разлитый по пятилитровым бутылям в соотношении литр сухой ягоды на четыре литра огненной воды, плюс резаный корень имбиря. Выдержка — полгода.

Настойка, скажу я вам, получилась просто изумительная. Жалко, с нами Спартака нет, он бы это произведение искусства оценил по достоинству.

Гордееву с нами понравилось, всё было нормально, и за этот час он всего лишь дважды позвонил в Управление на предмет уточнить обстановку.

Обстановка, судя по некоторым репликам, развивалась вяло, если не сказать что вообще застряла в исходной точке, потому вскоре Гордеев стал хмуро поглядывать на часы и с грустью коситься на заветную бутыль с настойкой. Чувствовалось, что ему уже никуда не хочется ехать и он бы не прочь остаться здесь как минимум до староновогодних курантов, а то и до утра.

— Да забей. — Доктор, как обычно, влёт определил подспудные чаяния и мотивы. — Что изменится, если ты сейчас туда приедешь?

— Ну как же… Надо же координировать… — неуверенно ответил Гордеев. — Возглавить… Гм… Организовать…

— Ага, самолично займёшься «отработкой»? — поддержал доктора Петрович. — Или от твоего присутствия в Управлении все резко начнут выдавать на-гора результат?

— Да нет, в принципе, там есть кому понужать и педалировать…

— Ну так и оставайся, — проникновенно предложил доктор. — Сейчас пульку распишем, да как засядем до утра, под чудо-настоечку…

— О! — оживился Гордеев. — Вы тоже любители в преф перекинуться?

— «Перекинуться»? — Доктор презрительно выпятил нижнюю губу.

— Это вы тут любители. — Петрович молодецки расправил плечи. — А мы там — мастера!

— Да ладно, — ухмыльнулся Гордеев. — Откуда в Москве мастера? Всех мастеров давным-давно расстреляли, посадили или выслали.

— Ну так… Оставайся, и посмотрим, кто тут любитель, а кто мастер. — Доктор плутовато подмигнул и нервными холеными пальцами провел по крутому изгибу бутыли с настойкой. — Всё равно в праздник толком работать никого не заставишь, зря только время и нервы потратишь.

— Ну всё, убедили! Остаюсь…

Старшие коллеги быстро убрали со стола всё лишнее, оставив только настойку и минимальный набор закуски, а Гордеев в это время сделал пару звонков ответственным товарищам, предупредил, что в связи со сложной оперативной обстановкой вынужден отсутствовать и будет только завтра к полудню.

После этого Петрович притащил карты (он всегда возит с собой пару колод), тетрадь с ручкой, набил любимую трубку, и игра началась.

Помаявшись с четверть часа на фоне великих преферансистов, я резко заскучал. По картам я спец невеликий, разве что в дурака на щелбаны, а преферанс для меня вообще высшая математика.

Начало девятого, весь вечер впереди… ну и чем мне заняться? Так и сидеть дальше, таращиться на азартную троицу — просто чумовое развлечение, челюсть можно вывихнуть от отчаянного зевания. Даже упиться с горя до игрушечных машинок и рисования на детском мольберте не получится: коллеги, когда играют, только легонько поддерживают градус, ибо для этой игры нужен трезвый ум и ясность мышления.

И вообще, со старшими только работать приятно, они всё за тебя продумают и скажут, что делать, так что даже и напрягаться не надо — а вот отдыхать я предпочитаю в своей компании или как минимум с людьми своего возраста и примерно одинаковых интересов.

— Виктор Иванович… Не подскажите, куда тут у вас можно пойти прогуляться?

Я готов был услышать в ответ «до калитки и обратно» и получить напоминание о суровой оперативной обстановке… но Гордеев на удивление благодушно сказал, что если мне с ними скучно, лучше всего будет прокатиться в центр города.

— Город очень хорошо организует праздники. Почти «по-советски». Самодеятельность работает как часы, общественная жизнь бьёт ключом, мэрия и «Сентябрь» пекутся о досуге граждан. Так что есть на что посмотреть. Ну что, поедешь?

— Да, хотелось бы развеяться.

— Хорошо. Собирайся, сейчас тебя отвезут.

Пока я одевался соответственно случаю, Гордеев вызвонил с улицы старшего нашего «сопровождения» и поставил задачу на предмет организовать мне экскурсию по местным достопримечательностям.

Спустя несколько минут я сел в «Опель» сопровождения, и мы отправились в центр города.

Глава 2

ЧП. АДМИНИСТРАТИВНАЯ РУТИНА

К полудню ЧП с Феликсом заехали в тренировочный лагерь «Пятнашки», расположенный в десяти километрах от Города.

До недавнего времени «Пятнашки» принадлежали областному ОНО (отделу народного образования) и здесь размещался круглогодичный детско-оздоровительный центр.

Однако у нас за деньги, а тем паче за большие деньги, можно решить любые вопросы, и накануне операции «Пятнашки» были выкуплены с потрохами и в спешном порядке переоборудованы под тренировочный лагерь.

В данный момент на спортивном городке, где не так давно детишки играли в пресловутые «пятнашки», полным ходом шло тактическое занятие. Несколько отделений наёмников под руководством «стилетов» отрабатывали на добротном макете штурм комплекса административных зданий.

Прежде чем отправиться в коттеджи командного состава, ЧП с Феликсом остановились у спортгородка и некоторое время следили за ходом тренировки.

Наблюдая за слаженной работой бойцов, ЧП вынужден был признать, что его первичная оценка потенциала наёмников была неверной и в какой-то степени предвзятой.

При работе в других странах ЧП регулярно сталкивался с необходимостью решать сложные и ответственные силовые задачи, которые были не по зубам местному «расходном материалу».

В таких случаях всегда приглашали высококвалифицированных специалистов из фирм, наподобие Academi (более известной у нас как Blackwater).

«Blackwater» трудилась, что называется, «под ключ» и приучила клиентов к определённому шаблону: давайте задачу и деньги и можете забыть о вашей проблеме — теперь это наша проблема.

Команды, которые предоставляла «Blackwater», были прекрасно подготовлены, оснащены современным вооружением и отличались высокой слаженностью, что обеспечивало надёжное взаимодействие при проведении операции и минимальные потери.

При планировании Эксперимента на местном Полигоне ЧП сразу наметил ряд важных задач, выполнение которых было бы оптимально поручить ребятам из «Blackwater».

Однако основное правило Эксперимента гласит: «всё своё ношу с собой». Иначе говоря, можно использовать только местные ресурсы, причём не в масштабах страны, а именно на региональном уровне.

Наёмников набирали «стилеты», мастера своего дела, и, разумеется, отобрали самых лучших, каких только можно было найти в этом регионе.

Но по уровню подготовки многие заметно не дотягивали даже до средних международных стандартов, а о какой-либо боевой слаженности можно было даже и не упоминать.

Так получилось, что совсем недавно ЧП довелось работать на Ближнем Востоке с приглашённой командой из «Greystone». Впечатления были вполне свежие, и ЧП имел возможность сравнивать.

Сравнение было настолько не в пользу местных наёмников, что ЧП всерьёз подумывал: а не провести ли все «мероприятия» силами «стилетов»?

Это было вполне реально: дюжина «стилетов» с проработанной группой обеспечения без проблем решила бы все задачи, предназначенные для сотни хорошо подготовленных бойцов.

Однако в этом случае весь Эксперимент летел к чёртовой матери.

Во-первых, потому, что когда ЭТО начнётся в масштабах всей Страны, на каждый областной центр (не говоря уже о каждом городе с популяцией от 50 000) нельзя будет набрать и по паре «стилетов» ввиду их удручающей малочисленности.

Во-вторых, во всех дальнейших схемах основная ставка по ключевым «силовым решениям» делалась именно на региональных наёмников.

Тезисно эта мобилизационная модель выглядела примерно так.

В последние три десятка лет Россия системно участвует в локальных конфликтах как на своей территории, так и «на выезде».

В связи с этим в Стране сформировалась специфическая социальная группа: бывшие военные с немалым боевым опытом, прозябающие в районе черты бедности и люто ненавидящие Власть, которая не оценила по достоинству их службу Родине и не обеспечила достойного уровня жизни или даже хотя бы просто сытое существование.

Счёт таким людям в России идёт уже не на десятки, а на сотни тысяч. Если поставить их всех под ружьё, хорошо заплатить и правильно мотивировать (самый простой вариант: «свержение зажравшейся продажной власти и установление Народного Правления»), это будет целая армия. Боеспособная, обстрелянная, хорошо проплаченная, обеспеченная простой и близкой Народу идеологией и крепко нацеленная на результат.

Поэтому «стилеты» набрали наёмников в соседних районах.

На первой тренировке эти наёмники вели себя как неорганизованное стадо. У ЧП от этого удручающего зрелища крепко испортилось настроение и возникло опасение, что модель в корне нерабочая и теперь её придётся переделывать буквально с нуля.

Но всего лишь за две недели всё изменилось. В ходе совместных тренировок бойцы притёрлись друг к другу, приноровились, стали чувствовать и понимать друг друга и постепенно превращаться в Коллектив. Все команды выполнялись буквально с пол-оборота, бойцы работали слаженно и азартно, с не присущей импортным наёмникам разухабистой удалью и каким-то особым местным куражом.

Спецы из «Blackwater» всегда воспринимали тренировку как необходимую, но тягостную повинность.

Местные бойцы откровенно играли и забавлялись. За игры на свежем воздухе платили вполне боевые деньги, а простейшая формула «Народно-Освободительной» идеологии возводила эти игры в разряд подготовки к «Священной Войне против предателей Отечества» (ни убавить, ни прибавить!).

Отсюда кураж, удаль и готовность к самопожертвованию.

ЧП любовался слаженной работой штурмовых групп и посмеивался над собой — унылым-разочарованным, десятидневной давности.

Наёмники из «Blackwater» с их меркантильным подходом к войне и чёткими понятиями о целесообразности и сопоставимости потерь и результатов нервно курят в сторонке.

Армия нищих ветеранов, мобилизованная на «Священную Войну с Предателями Отечества», яростно и беспощадно сметёт существующую Власть ценой любых потерь и жертв. Дай ей только две недели для отработки боевой слаженности — и вперёд.

* * *

В дальнем от въезда коттедже расположилась группа «Арсенал».

В группу входят шестеро «стилетов» и специалисты — двое химиков и двое инженеров-ракетчиков. Способ формирования группы явно противоречит правилам Эксперимента, но в силу сложившихся обстоятельств ЧП предпочёл закрыть на это глаза.

Арсенал можно без проблем захватить тремя отделениями наёмников. Однако захват будет происходить до начала общей операции и, как следствие, до тотального отключения связи. При работе наёмников высока вероятность прохождения сигнала тревоги в батальон. А это уже не просто неудобство и «побочный эффект», а прямая угроза всей операции в целом. Тут надо всё сделать молниеносно и тихо, поэтому работать будут «стилеты». На общую методическую картину это никак не повлияет: в других местах аналогичные объекты пусть захватывает кто угодно, по плану руководителей локальных операций.

В отличие от своих собратьев, которые сутками напролёт занимаются с наёмниками, группа «Арсенал» тренировками себя не утруждала и по факту била баклуши. Объект изучен вдоль и поперёк, девять вариантов захвата отработаны до мельчайших подробностей, экипировка подобрана и подогнана, а тратить время на боевое слаживание «стилетам» не нужно. Они не просто понимают друг друга с полуслова, с одного жеста и одного взгляда — у них взаимодействие отработано буквально на ментальном уровне.

Командир «Арсенала» сдержанно поприветствовал ЧП, по-братски обнял Феликса и предложил гостям чаю.

ЧП «стилетам», в общем-то, не чужой, доводилось работать под его «опекой» на выезде (вне территории России), но, в отличие от Феликса, и не совсем свой.

ЧП — это рабочий псевдоним, по основной легенде: Чрезвычайный Представитель. Между собой «стилеты» зовут его так же — ЧП, но подразумевают под этой аббревиатурой пару других наименований: Чрезвычайное Происшествие и Чёрный Паладин.

«Стилеты» и «паладины» родом из одного Инкубатора, и у них одно предназначение — служение Верховной Власти.

Предназначение одно, а функции разные. «Стилеты» исполнители, а «паладины» — орган надзора и контроля для всех остальных «инструментов» Верховной Власти.

«Чёрный Паладин» — это вовсе не из-за цвета кожи или предпочтения аксессуаров всех оттенков Тьмы. Просто ЧП признанный специалист по отработанной в других странах модели «Чёрная Дыра». Той самой модели, которая сейчас готовится к воплощению в полигонных условиях Города. Отсюда и негласное прозвище.

* * *

Попили чаю, пообщались. ЧП изложил суть проблемы.

По результатам изучения контингента «партнёров» аналитики выдали неутешительный прогноз: во время предстоящей встречи в Курково существует почти стопроцентная вероятность возникновения острого производственного конфликта.

Есть два варианта решения проблемы: подъехать с большим количеством бойцов, продемонстрировать силу и таким образом избежать конфликта. Однако этот вариант полностью не устраняет конфликтогенные факторы и в процессе последующей работы придётся в экстренном порядке решать вопросы «на местах», что потребует непродуктивного использования силовых ресурсов и в конечном итоге может привести к полной утрате контроля над «партнёрами».

Второй вариант: акция устрашения. Внезапная, эффектная, ошеломляющая, наглядно демонстрирующая, кто в доме хозяин и что будет с каждым, кто попробует выступить против.

ЧП склоняется ко второму варианту как к наиболее продуктивному, не требующему привлечения большого количества бойцов.

— Когда работать? — уточнил командир «Арсенала».

— Через пару часов.

— То есть без подготовки?

— Да, это будет экспромт, — подтвердил ЧП.

Командир на секунду задумался. В рамках подготовительного этапа к операции все подступы к Городу тщательно исследованы (и Курково в том числе), так что быстро подобрать удобные позиции — не проблема.

— Высока вероятность незапланированных потерь, — предупредил командир. — Видите ли, там рядом нет ни одной приличной высоты, везде будет небольшой угол.

— Да хоть дюжину лишних положите, не жалко, — царственно разрешил ЧП. — В начальной фазе мы можем спокойно списать до четверти всего руководства «партнёров». Зато будет наглядно, и в будущем это избавит нас от массы проблем.

— Отлично! — командир оживлённо потёр ладони. — С удовольствием прокатимся, разомнёмся. А то скоро снеговиков начнём лепить от скуки…

Глава 3

АЛЕКС ДОРОХОВ. ХУДОЖЕСТВЕННЫЕ ИЗЫСКИ

«Сопровождающие» выглядели ненамного старше меня. Они вряд ли занимали высокие должности, но вели себя так, словно им выпала честь представлять нашу великую Страну на высоком международном форуме, причём как минимум на уровне глав Правительств.

Это были очень ответственные, строгие и уверенные в своей неограниченной власти товарищи: без тени сомнения припарковались прямо напротив крыльца мэрии (места на служебной стоянке справа и слева от крыльца были заняты) и принялись дотошно и вдумчиво меня инструктировать.

За это время в здание вошли-вышли несколько персон. Хорошо одетые и заметно нетрезвые, они были вынуждены бочком обходить нашу машину, но возмущаться никто не стал, из чего я сделал вывод, что либо «сопровождение» делает всё правильно, либо здесь всем глубоко по… ммм… скажем так: либо в мэрии трудятся на удивление добродушные и неконфликтные люди.

Вместе с инструктажем на все случаи жизни я получил список телефонов, куда следовало звонить при каких-либо происшествиях, а также несколько фамилий, на которые можно было сослаться при «разборках» любой сложности в отсутствие связи.

В общем, как видите, всё было очень серьезно и солидно.

В завершение у меня спросили служебное удостоверение, внимательно его рассмотрели и зачем-то сняли на мобильный.

Совсем в завершение выяснилось, что вполне можно было обойтись без инструктажа.

— А вообще… ты особо не напрягайся, гуляй спокойно, — как бы оправдываясь за вынужденные меры предосторожности, сказал старший «сопровождения». — У нас тут спокойно, все друг друга знают, милиция и ДНД за всем приглядывают…

— ДНД? — удивился я (почему-то сразу всплыл клубный аналог с TNT и MDMA).

— Добровольная Народная Дружина, — расшифровал второй «сопровождающий». — Сознательная местная молодежь.

— И что она делает, эта молодежь?

— Дежурит, чтобы пресекать, — коротко посвятил меня старший.

— С повязками, — добавил второй. — Да сам всё увидишь.

— В общем, если что — в обиду не дадим, подскочим по первому звонку, — резюмировал старший. — Ну и, как надоест гулять, подходи к мэрии, звони. Подъедем, заберем. Вопросы есть?

— Нет.

— Ну всё, счастливо отдохнуть.

После этого я покинул салон, и «сопровождение» убыло восвояси.

* * *

Для заштатного промышленного городка центральная площадь была довольно просторной и представляла собой почти правильный круг с диаметром примерно в пару сотен метров.

По окружности теснились административные здания сталинской эпохи, не выше двух-трёх этажей, несколько магазинов и внушительный ДК (дом культуры) с ярко освещенными витринами фойе, украшенными разноцветными гирляндами и нанесенными на стекло новогодними рисунками.

Играла музыка, в разных местах разная, сразу из нескольких точек с бодрой хрипотцой орали мегафоны, горело множество фонарей, почти во всех зданиях светились окна, а народу было столько, что казалось — сегодня здесь гуляет весь город от мала до велика. Публика была в основном неплохо одетая, сильно пьяных я не заметил, так, навеселе, женщин было больше, чем мужчин, а детей, пожалуй, больше, чем женщин. Или просто они больше двигались, бесились, носились, визжали, поэтому казалось, что их много.

Оценив общую картину, я условно разбил массовку на очаги активности и отправился на экскурсию.

Первым делом попробовал блины и поглазел на ближние ко мне конкурсы.

Ближе всего дрались подушками на буме, под которым был расстелен толстый слой сена. Чуть поодаль прыгали в мешках, ещё дальше с воплями и гиканьем метали какие-то дрыны, по-моему, это были «городки», но не поручусь, я не особенно разбираюсь в народных игрищах. Всё делали с большим азартом, под свист и улюлюканье возбуждённой публики, которая частенько перекрывала извергаемые мощными колонками напевы: рядом с «городками», насколько я понял, был конкурс в формате «кто кого перепоёт» — песни доносились как раз оттуда, а на грузовике с откинутыми бортами виднелись приплясывающие фигурки.

Блины раздавали бесплатно, так же как и варенье нескольких сортов, разлитое по фарфоровым пиалкам, и горячий душистый чай. Я был сыт по горло, но блины пекли тут же, на газобалонной печке, задорные молодые женщины, сыпавшие шутками-прибаутками, и выглядели они так аппетитно (эмм… это, пожалуй, про блины), что я не удержался и слопал три штуки и выпил чашечку чая с вареньем.

И сразу стало веселее, не знаю, от чая с блинами и печкиного ароматного жара, от ласковых женских взглядов и двусмысленных шуток, от азартных воплей толпы или от всего этого разом и от общей энергетики праздника, пронизывающей всё окружающее пространство и без промаха стреляющей в каждого прохожего зарядом радости и счастья.

Хорошо-то как!

Сейчас вот так сразу и не вспомню, было ли у нас в Москве такое, чтобы всех подряд бесплатно кормили блинами. У нас ведь бесплатно разве что на пинках выносят, и то без души, сугубо по гостевому протоколу.

Гуляя между конкурсами-соревнованиями, я обратил внимание на исполинскую ёлку, увешенную безразмерными гирляндами и, пожалуй, целой тонной разнообразной мишуры.

Судя по тому, что я видел, когда мы ехали из областного центра, реликтового хвойного леса тут отродясь не было, а в основном преобладают невысокие березы и осины, и то не сплошным массивом, а небольшими рощицами.

Так что, надо полагать, ёлку привезли по спецзаказу из другого региона.

Это я к тому, что местная власть проявляет трогательную заботу о населении: праздники устраивает («по-советски», как сказал Гордеев), блинами кормит, ёлки таскает за тридевять земель… значит, какую-то вину за собой чувствует? Всё-таки химкомбинат, в связке с сопутствующими предприятиями и Арсеналом для хранения БОВ, это не кондитерская фабрика, наверняка тут масса подводных камней и вредных побочных эффектов…

Вскоре я оказался возле ДК и обнаружил за украшенными новогодней графикой витринами фойе душераздирающее зрелище: десятка два детишек шести-двенадцати лет сосредоточенно корпели у мольбертов, словно это были плановые занятия в изостудии, а на улице в это время не кипела общегородская гулянка.

Руководила всем этим безобразием троица девиц репродуктивного возраста, одна из которых так мне понравилась, что я решил немедля познакомиться поближе.

* * *

По сравнению с улицей в фойе было тихо и несуетно. Справа расположились несколько киосков с предметами «народных промыслов» и солидный буфет с разными плюшками, слева был гардероб и рисовали дети, прямо по курсу виднелись двустворчатые массивные двери, ведущие, по логике, в зрительный зал.

Из-за дверей доносилась мелодия в исполнении детского хора: множество звонких голосов нестройно, но с неподдельным энтузиазмом, выводили «У дороги чибис…».

На мой взгляд, тема песенки не совсем соответствовала формату новогодних каникул, да и двери были плотно закрыты (возможно, намёк, что все кому надо давно на месте, а посторонних не приглашают), поэтому в зал я не пошел, а сразу устремился в левый дальний угол, к рисующим детям. Вот это мне гораздо ближе по духу.

Вдоль стен стояли стенды с готовыми «работами». На стене висел плакат с условиями конкурса, где в числе прочего сообщалось, что первые три места получат путевки в детские лагеря отдыха разного статуса.

Однако при ближайшем рассмотрении оказалось, что это вовсе не конкурс, а плохо замаскированная благотворительная акция из разряда «подарок в обмен на каракули».

При мне двое редкозубых близнецов сдали на диво бездарные рисунки (запусти на планшет пьяную мышь с вымазанным краской хвостом, и то лучше выйдет) и получили из рук обольстительной снегурочки по увесистому пакету с конфетами-печеньем-яблоками-апельсинами. Надзиравшая за близнецами надменная старуха — по-видимому, их бабушка — имела наглость уточнить, когда будут подводить итоги конкурса и куда потом победителям подойти за путевками.

Для особо любопытных в самом низу плаката жирным шрифтом было написано, что подведение итогов состоится 17 января в семь часов вечера, в этом самом ДК, но моя избранница вежливо ответила на все вопросы и ни разу не возмутилась.

— Чего тянуть-то? — пробурчала старуха. — Могли бы завтра с утра объявить, дурное дело нехитрое…

Близнецы меж тем бесцеремонно рвали пакеты и тащили из самой сердцевины особо привлекательные конфеты.

Экие отморозки, однако. Как видно, химкомбинат это не просто градообразующее предприятие, а также местный вариант Кармы и Предопределения. Одним словом, химия — в массы.

Пока моя избранница работала с желчной патронессой редкозубых бездарей, две другие снегурочки живо отреагировали на моё присутствие и подошли узнать, чего я желаю.

Обе девицы были милы и вполне привлекательны в своих голубеньких снегурочкиных кафтанчиках, но я уже сделал выбор, поэтому сказал, что желаю, в принципе, много чего, однако сейчас у меня конфиденциальное дело к девушке, которая разговаривает с пациенткой… эмм… с куратором участников конкурса.

Снегурки с некоторым разочарованием вернулись к художественно озабоченным детишкам, а я дождался, когда, наконец, удалилась вредная старуха с зубастиками, и решительно подошел к Екатерине Солнцевой, арт-мастеру. У неё в петлице висел бейдж, а я глазастый, вовремя рассмотрел.

Поздоровавшись, я представился московским художником-передвижником, отрабатывающим провинциальные площадки для грядущих экспозиций.

Тугая коса до пояса, глаза — бездонное небо над Русской равниной, ангельское личико, и едва ли не идеальная фигура: вряд ли в комплекте к такой внешности прилагается смекалка Эйнштейна и неприступность Пенелопы (для тех, кто не читал Гомера, но смотрит разное кино — я имею в виду не Пенелопу Крус, а верную жену Одиссея, правителя Итаки). Такое сочетание будет уже вопиющей диспропорцией и вообще исключением из правил. Прибавьте к этому следующие обстоятельства: глухая провинция, полная безнадёга в плане брачных перспектив на фоне суровой рабоче-крестьянской массы, и вдруг откуда ни возьмись появляется младой московский живописец, симпатичный, интересный, во всех отношениях свободный и галантный.

Да это ведь просто принц из сказки, ни убавить, ни прибавить!

Нет, я не рассчитывал, что девушка по первому зову всё бросит и помчится за мной на край света — разве что как вариант, но к радушию и теплому приёму был вполне готов.

Поэтому, представившись, я изобразил давно и тщательно отрепетированную улыбку Леонардо (от великого, но скромного мэтра — восхищенным простушкам) и царственно скрестил руки на груди, приготовившись получить щедрую порцию немедленного обожания.

— Это к заведующему. Второй этаж, третья дверь налево. — Красавица смерила меня равнодушным взглядом, ткнула пальчиком куда-то в недра ДК и, развернувшись, отошла к рисующим детям.

Упс. А что-то не сработало…

Может, я одет не по формату? Беретка набекрень и модный шарфик навыпуск наверняка бы добавили аутентичности, но сейчас уже поздно, раньше надо было думать.

Получив отлуп (понятие архаичное и насквозь провинциальное, но в данном случае вполне уместное), я стоял столбом и уныло размышлял, как поступить.

Бежать следом и рассказывать, какой я замечательный и необычный, было уже неловко: даже при самых веских доводах это явная назойливость и моветон, девица, судя по всему, своенравна и избалована вниманием, так что на знакомстве можно будет сразу ставить жирный крест.

Собирать подробную информацию и оборудовать удобные подходы некогда, мы сюда не навечно прикомандированы, так что расчёт был на внезапную атаку.

Атака сорвалась, и что теперь делать — просто ума ни приложу…

Не знаю, может быть, я так бы и ушел несолоно хлебавши, однако Судьбе было угодно, чтобы моё бестолковое стояние было вознаграждено сторицей.

Заметив, что я никуда не ушёл, снегурочка было нахмурилась, затем шлёпнула себя ладошкой по лбу, вернулась ко мне и сказала:

— Извините, забыла! Поздно уже, заведующего нет сейчас. Он где-то на площади или в мэрии. Так что ищите там. Но… гхм…

— Что?

— Ну, они сейчас уже пьяные все, там банкет, в мэрии… В общем, не лучшее время для всяких дел. Вы завтра после обеда подходите, тогда всё и решите.

— Хорошо, спасибо вам. Могу я взглянуть, что там рисуют ваши Врубели-Крамские?

— Скорее, Ван-Гоги и Пикассо. — Девица впервые за всё время озарилась улыбкой. — Да, конечно, смотрите на здоровье. А вы в каком формате работаете?

— Видите ли, Катерина, я своего рода универсал. Мастер широкого профиля.

— А вы откуда знаете?..

Я показал на бейджик.

— Ах, да, на мне же написано! Совсем замоталась, ничего не соображаю…

Вот так, собственно, всё и разрешилось. Спустя минуту мы уже непринуждённо болтали обо всём понемногу, прохаживаясь вдоль нестройных рядов малюющих киндеров. Точки соприкосновения были выбраны верно, этикет соблюден, осталось только развивать успех. Это на заметку всем бледным юношам, получившим пресловутый «отлуп»: не стоит сразу ретироваться, можно попробовать с несчастным видом постоять в сторонке, глядишь, какие-то варианты и образуются.

Ещё минут через пять мы закономерно подошли к контрольной точке: возник вопрос, много ли у меня работ и когда на них можно будет посмотреть.

Интересный вопрос. Для тех, кто не в курсе, сообщаю, что «работа» — это полотно, которое не стыдно выставлять на вернисаж (впрочем, бывает и так, что у некоторых давно почивших коллег по цеху и эскизы за миллионы уходят, но это уже явно не наш случай).

Так вот, работ у меня нет вообще, как-то всё недосуг было сконцентрироваться и выдать законченный шедевр. Однако, полагаю, вы прекрасно понимаете, что рассказывать об этом всем подряд симпатичным девицам не стоит. Особенно если ты ведешь охмурение не в родном городе, где этот факт нетрудно проверить, а где-нибудь в глухой провинции.

Поэтому первую половину вопроса я благоразумно опустил и ответил по существу второй половины:

— С собой ничего нет, но… посмотреть можно будет где-то через полчаса.

— Это как так? — удивилась арт-мастер Катя. — Через полчаса про вас будут передачу по телику показывать?

— Нет, не в этот раз, — заскромничал я.

— А как же тогда? Может, вы волшебник?

— Нет, я только учусь. Но это очень простая магия, так что я с удовольствием продемонстрирую вам пару нехитрых секретов. Бумагу с карандашом дадите?

— А-а-а, так вы прямо сейчас нарисуете? — с некоторым разочарованием протянула Катя.

— Совершенно верно. Если это не вступает в противоречия с вашими планами и не доставит каких-либо неудобств…

— Ой, да какие тут неудобства? Малюйте на здоровье, не жалко.

Катя отвела меня к освободившимся после ухода зубастиков мольбертам, выдала аксессуары и с любопытством уточнила, что я собираюсь изобразить за полчаса. По интонации прозвучало примерно так: «Разве можно за полчаса сделать что-то стоящее?»

— Будем работать ваш портрет, — решительно заявил я. — Без вариантов.

— Почему мой? — удивилась Катя. — Это принципиально? Тут и без меня хватает персонажей…

— Это не принципиально. За объект можно взять кого угодно. Но тут есть один важный нюанс: у нас мало времени.

— Ну так я про это и спрашивала, — с лёгкой ноткой раздражения напомнила Катя. — Что можно нарисовать за полчаса? Разве что натюрморт.

— Понимаете, Катя… Обычно, чтобы более-менее точно передать характер эмм… «персонажа», как вы изволили выразиться, нужно довольно долго наблюдать за ним, узнать его поближе, разобраться в особенностях, уловить «изюминку», в общем, постичь его индивидуальность. За полчаса вряд ли управишься, согласны?

— Совершенно верно.

— Однако если человек понравился тебе с первого взгляда, что называется, сразу запал тебе в душу, задача значительно облегчается. В этом случае всё рисуется как бы само собой, по наитию.

— ???

— Да-да, именно так… Поэтому я буду рисовать именно вас. С любым другим из здесь присутствующих всё будет намного дольше и труднее.

Всё это я говорил, набрасывая первые штрихи и делая вид, что уже всецело сосредоточен на работе, а собственно Катя меня интересует исключительно как объект отображения.

От неожиданности девушка стала краснеть и с минуту молчала, не зная, что сказать. Вроде бы такое прямолинейное и отчасти грубоватое признание, хоть сразу отшивай, и в то же время всё по делу, попробуй придерись.

Я продолжал рисовать, бросая на неё короткие быстрые взгляды, преисполненные сугубо профессионального интереса, без малейшего намёка на чувственность.

— Но… Я не могу полчаса позировать, — смущённо заметила Катя. — У меня тут дети…

— Не надо позировать, — милостиво разрешил я. — «Позировать»… Хм… Это, вообще, архаика, сейчас всё делается значительно проще, динамичнее. Занимайтесь своими делами, достаточно того, что вы будете находиться у меня перед глазами. А насчёт «статики» — это очень просто. Разрешите-ка…

Я запечатлел девушку на мобильный в четырех ракурсах, отпустил заниматься своими делами и, засучив рукава, принялся за работу.

* * *

Скажу сразу, что никаких мытарств не было, работалось легко и приятно, я был, что называется, в ударе, и вдохновение буквально плескалось через край.

Коллектив принял моё вторжение относительно безболезненно. Две другие снегурочки подошли к Кате и что-то спросили, — получив ответ, отошли с вытянутыми физиономиями и стали украдкой посматривать в мою сторону. А как же, московский художник. Местами даже передвижник.

Детишки на моё присутствие в большинстве своём вообще не обратили внимания, словно участие взрослого в детском конкурсе в этом химическом царстве было нормой.

Справа «рабочее место» пустовало, слева заседал шустрый вихрастый бутуз, весьма талантливо рисующий вороватого Фредди Крюгера-трансвестита (чудище было в гротескном сарафане с меховой оторочкой, с огромным мешком на плече, и от кого-то убегало, затравленно озираясь).

Бутуз проявил некое подобие беспокойства.

— Ты тоже подарок хочешь? — Он кивнул в сторону коробки с заветными пакетами и напористо сообщил: — Там на всех не хватит. Там только детям. И путевки тоже детям.

— У меня будет другой подарок. — Я кивнул в сторону Кати, но вовремя понял, что бутуз всё равно ничего не поймёт, и скорректировал посыл: — Эмм… В общем, это подарок для взрослых. Я на ту коробку не претендую. И на путевку, кстати, тоже. Я вне конкурса, сам по себе.

— А, ну тогда ладно, — успокоился бутуз. — Я Денис.

— А я Саша.

— Саша, тебе ластик подарить? У меня лишний есть.

— Спасибо, ты настоящий Бэтмен…

Через четверть часа я понял, что портрет состоялся. Говорю же, я сегодня в ударе, обычно всё получается гораздо труднее, со скрипом и истериками в формате «эту позорную мазню надо сжечь!!!».

Катя вроде бы ненароком просквозила мимо, желая подсмотреть, как у меня получается. Я решительно прикрыл «заготовку» своим телом, сказав, что это непрофессионально и нечестно, надо запастись терпением и в указанное время готовый результат будет предъявлен на суд широкой общественности.

— Да нормально получается, — успокоил её Денис-бутуз. — Он хорошо рисует, лучше всех здесь.

— Не коряга? — совершенно серьезно уточнила Катя. — В смысле, не под Пикассо?

— Нет, нормальная такая тётка, — сообщил бутуз. — Даже не страшная. И похожа на тебя.

— И на том спасибо, — кивнула Катя, отходя от нас.

Разумеется похожа, а как же иначе. В своё время арбатский портретист Кожедуб под хорошее вино и умные беседы давал мне мастер-класс и, в числе прочего, поделился несколькими секретами мгновенного схватывания индивидуальных особенностей объекта. Это известный мэтр пятиминутного карандашного портрета; то, что он делает, больше похоже именно на волшебство (это Катя верно подметила), и люди несведущие частенько испытывают шок, видя, как буквально на глазах на мертвом листе появляется их живой образ, со всеми особенностями и чувственными оттенками. Так что мне в этом плане повезло: многие опытные художники всю жизнь трудятся в поте лица, тратя массу времени на тщательную прорисовку портретов, и даже не в курсе, что есть некие особые техники, значительно облегчающие ремесло.

— Должен заметить, у тебя тоже неплохо получается, — заметил я, желая отблагодарить бутуза. — Твой Фредди очень крут, я таких раньше не видел.

— Какой Фредди? — Денис в недоумении нахмурился.

Я ткнул карандашом в его мольберт.

— Саша, ты вроде такой большой… а такой тупой, — неодобрительно пробурчал Денис. — Это Дед Мороз, не видно, что ли?

— Упс… Что ж, маленько промазал, бывает. А что у него в этом здоровенном мешке?

— Всякие подарки. Ты это… посторожи мой рисунок, я в туалет сбегаю.

— А зачем сторожить?

— Чтоб не испортили, — понизил голос Денис и с тревогой посмотрел по сторонам. — Конкурс, сам понимаешь…

Денис быстро вернулся, поднатужился и закончил своего вороватого Фредди-Мороза раньше меня, чем остался очень доволен (как будто мы стартовали одновременно и работали в одном формате).

— Ну ты тут копайся дальше, а я пошел за подарком. Кстати, ты только тёток рисуешь или мужиков тоже?

— Тебя нарисовать?

— Нет, батю моего. Ну, если будет время… Я вижу, у тебя хорошо получается.

— Спасибо, твоя похвала согрела мне душу. Но вот насчёт портрета… Гхм… Понимаешь…

— Мы с ней соседи, — плутовато подмигнул мне Денис, указав на Катю. — На одной площадке живём. И она у меня группу ведет.

— Ух ты! Что ж, это меняет дело. Если будет время, обязательно нарисую.

— Тогда я тебя с предками познакомлю. Надо будет чтобы они разрешили тебе прийти ко мне в гости.

— О как… А без подобного разрешения в вашем городе в гости не пускают?

— «В городе» — не знаю, а у нас точно не пускают. У меня батя ветеран-инвалид, в Чечне воевал. Ещё не знаю, он даст себя рисовать или нет. Надо будет уговаривать.

— Ветеран, говоришь… Синдром присутствует? В смысле, буйствует иногда?

— Нет, он спокойный. Но очень строгий.

— Ну и правильно. А то сейчас развелось всяких… Хорошо, я готов познакомиться с ветераном. Только рисовать будем несколько позже. Сегодня и завтра я буду занят.

— Договорились.

Катя переговорила с Денисом — общались они по-соседски, как свои люди, и пошла в зрительный зал. Я так понял, что пока киндеры рисуют в фойе, их родителей в зале развлекают детской худсамодеятельностью, чтобы не толпились за спинами конкурсантов и не мешали.

А интересно у них тут всё устроено, хоть и кондово, местечково, но в то же время с заботой о людях.

Денис неотрывно торчал возле стенда и охранял свой рисунок, исподтишка бросая тревожные взгляды на правый фланг рисовальщиков. Там сидел толстый веснушчатый мальчуган, не сказать, чтобы на вид явный злыдень и хронический уничтожитель нетленных полотен, но… в сторону Дениса и его рисунка посматривал с явной неприязнью.

О как… Значит это не фобия и не игра детского воображения.

Интересно, вроде бы совсем маленькие, а уже столько нюансов в отношениях, что хоть сейчас садись и пиши книгу по прикладным аспектам детской психологии.

* * *

Едва Катя скрылась за дверью зрительного зала, с парадного входа впёрлась та самая активная молодежь, про которую давеча рассказывали местные чекисты.

Их было трое, от обычных обывателей они ничем не отличались, разве что у каждого на левой руке красовалась кумачовая повязка с белыми буквами «ДНД». Лица у ребят были вполне добродушные и даже где-то сельскохозяйственные, с этаким простодушно-сермяжным оттенком. То есть у человека с воображением, приехавшего в глубинку из столицы, сразу могло сложиться впечатление, что это те самые комбайнеры из одноименной песенки Игоря Растеряева. В будни они как следует поработали, а в праздничный вечер, перед тем как основательно принять заслуженную дозу С_2Н_5ОН, решили добровольно помочь родному городу в соблюдении общественного порядка.

Возглавлял троицу невысокий голубоглазый крепыш, этакий забавный краснощекий боровичок, по местным меркам вполне даже симпатичный, с ответственностью во взоре и с неким намёком на принадлежность к Власти в интонациях.

Хлопнув по плечу Дениса, он по-хозяйски спросил «Где Катюха?» — и, получив ответ, направился было к дверям зрительного зала… но Денис что-то негромко ему сказал и безапелляционно ткнул пальцем в мою сторону.

— Вот так ни хрена себе! — простецки удивился боровичок. — А ну…

Он подошел поближе и с минуту безмолвно смотрел на мою работу.

Портрет был почти готов, осталось нанести завершающие штрихи. Я счёл, что такое красноречиво-молчаливое созерцание — это закономерное восхищение моим талантом, и не стал выговаривать непрошенному соглядатаю за вмешательство в процесс.

Поглазев на портрет, он всё с теми же хозяйскими интонациями уточнил:

— Это для чего?

Как и подобает творческой личности, я воспринял этот вопрос в самом широком аспекте: перспективы, планы на будущее и прочие нюансы, которые внезапно открывает перед Катей внимание великого московского художника, ненароком забредшего в этот забытый богом уголок.

В общем-то понятно, что я не обязан отвечать на такого рода вопросы, но моё развитое художественное чутьё подсказало, что боровичок — это Катин брат. Он был похож на неё и вполне по-братски проявлял заботу о ней, беспокоясь, не повредит ли Кате такое неожиданное знакомство. Поэтому я не стал вставать в позу и задаваться, а запросто объяснил, что Катя — удивительная девушка и для любого уважающего себя художника было бы страшным преступлением пройти мимо такой выдающейся натуры.

По поводу же ближайших перспектив пояснил следующее: то, что он видит, вовсе не портрет, а всего лишь примитивный эскиз (пусть сразу проникнется, каков я мастер, если у меня такие эскизы). В своей московской студии я напишу с него полноценный портрет маслом, и если он хорошо «пойдёт» на вернисажах европейских столиц, то Катю наверняка ожидает большое будущее.

То есть если у нас с ней удачно сложатся отношения, её ожидает головокружительный успех на мировом уровне.

В общем, красиво соврал, складно и эпично, такие посулы должны впечатлить любого деревенского братца.

Боровичок, однако, на всю эту мишуру даже и ухом не повел, а расплывчатое и вроде бы безобидное понятие «отношения» вызвало у него странную реакцию:

— Не понял… Это что же получается, сырок ты гамбургский… Это ты, кур-рва мааскоффская, мою Катюху клеишь?!

Сказано это было очень негромко, в диапазоне свистящего шёпота, но я всё тщательно расслышал и страшно удивился такой вульгарной трактовке развития событий.

— Что значит «клеишь»? Что вы себе позволяете?! Она, вообще, вам кто?

— Она мне — всё, — решительно заявил боровичок и, приняв меня под локоток, кивнул куда-то в дальний угол: — Пойдём, я те щас всё популярно растолкую.

В дальнем углу была железная дверь, над которой в соответствии со всеми социалистическими нормами горел плафон и зияла бросающаяся в глаза надпись «Пожарный выход».

— А, то есть вы хотите бить меня втроём? — Я невольно возвысил голос.

— Да не сцы, пад-донак, — презрительно процедил боровичок. — Всё будет честно, один на один. Чисто мужской разговор, ты и я. Ты идёшь или как?

— Ну, если «чисто мужской»…

…и мы направились к пожарному выходу.

Вот вам и приключение. А что-то у меня сегодня «чуйка» работает из рук вон… И с чего я взял, что боровичок — Катин брат? Наверное, переутомился после перелёта, акклиматизация началась.

Товарищи боровичка остались в фойе, а мы вдвоём вышли во двор.

Это был своего рода патио. ДК, оказывается, построен буквой «П». Здесь было тихо и чисто, справа у стены здания стояла пара здоровенных металлических контейнеров для крупногабаритного мусора. Фонари отсутствовали, но из-за множества светящихся окон во дворе была вполне сносная видимость.

Скажу сразу, я вообще-то не любитель случайных драк, но постоять за себя умею. Меня регулярно натаскивают двое мастеров боевых действий, и в числе прочего я неоднократно отрабатывал умерщвление врага на поле боя при полном отсутствии экипировки — проще говоря, голыми руками. И я, конечно, не мастер боевых искусств, и до моих учителей мне как до провинции ПиСюань в коленно-локтевой позе, но… кое-что умею.

То есть если бы боровичок встретился мне в бою в сходной ситуации (оружия нет, остались только руки, ноги и зубы), я бы не раздумывая прислонил его височком к острому выступу мусорного контейнера, на выходе вогнал бы личиком в косяк или попросту перебил трахею одним точным ударом. Ну, по крайней мере, на тренировках у меня это получалось без проблем.

Но крепыш врагом не был. А был он обычным деревенским увальнем, который вполне справедливо собирался проучить приезжего нахала за приставания к местной красавице.

Мы встали друг против друга в панораме мусорных баков, как два дворовых пса, один местный, а второй пришлый, случайно заскочивший на чужой участок и в связи с этим несколько сконфуженный и отчасти признающий свою неправоту.

Не тратя времени на взаимное обнюхивание, крепыш двинул спич:

— Значит так, художник, слушай внимательно. Я человек незлой, калечить тебя не хочу. Сделай всё правильно, и мы разойдёмся без проблем.

— «Правильно» — это как?

— Это так: забирай свой вонючий эскиз и вали отсюда куда глаза глядят. В свою вонючую Ма-аскву. И больше чтоб к Катюхе на пушечный выстрел не приближался. Увижу рядом — убью. Ты всё понял?

Такая вульгарная постановка вопроса возмутила меня до глубины души, и я хоть и чувствовал себя отчасти виноватым, но довольно жестко ответил, что мы с Катей люди взрослые и в своих отношениях разберемся без стороннего арбитра. В конце концов, пусть дама сама выберет, кто ей больше по сердцу, это будет самый правильный вари…

— Ну и дурак, — не дослушав, буркнул боровичок и решительно бросился в атаку.

Я даже не успел принять боевую стойку — боровичок тараном снёс меня наземь, взгромоздился сверху и принялся окучивать сразу с обеих рук, азартно покрикивая:

— Нна тебе, сцуко! Нна, пад-донак ма-аскофффский! Нна!! Нна!!!

Нет-нет, это нечестно, это неправильно!

Мы должны были выписывать боксёрские круги по двору, красиво маневрируя и гарцуя, как рыцари на турнире… а этот скот просто бросился мне в пояс и даже ни разу ударить себя не дал!

Ну разве это драка?

Разве так поступают настоящие джентльмены?

Это что за деревенская дикость?!

— Нна! А вот в нагрузку! Эть!

От ударов голова гудела как чугунный котел, перед глазами всё плыло, я пытался прикрываться, однако неистовствующий боровичок ловко совал мне под руки, не на убой, но вполне ощутимо и ошеломляюще.

Не знаю, чем бы всё закончилось, вполне возможно, ещё через полминуты я бы благополучно отключился… но тут где-то рядом с нами раздался возмущенный женский вопль и боровичка кто-то принялся стаскивать с меня, ругая на чём свет стоит и беззастенчиво награждая оплеухами.

— Катюха, ну прекрати…

— «Шлеп!!!»

— Кать, мы тут просто шутили…

— «Шлёп!!!»

— Да всё, всё, я всё понял, не трогаю я его… Ай! Больно же, прекрати!

— Никита, ты совсем дурак? Что ж ты делаешь, сволочь?! Ты чего на людей бросаешься?! Я тебя предупреждала?! Да я тебя прямо сейчас сдам Семёнову! Всё, уже звоню!!!

— Катюха…

— Никита, у тебя десять секунд!

— Кать… ну всё, всё, ухожу!

— Пошел вон отсюда! Считаю до десяти — и звоню!

— Всё-всё, уже пошел…

Освобожденный своевременным женским милосердием от увесистого боровичка, я сел, мотая головой и восстанавливая дифферент, и увидел, что мой супротивник торопливо удалялся прочь, за ним в кильватере пристроились двое помощников с повязками, а у пожарного входа столпилась вся арт-группа в полном составе: снегурочки, возглавляемые Катей, и киндеры-рисовальщики.

В общем, все, кто был в этом крыле, выскочили посмотреть, как мы тут развлекаемся. Наверное, шумно получилось, боровичок оказался на диво звонким, да голосистым.

— Ну всё, нечего тут глазеть! — шикнула на детвору одна из снегурочек. — Не видели, что ли, как парни балуются?

— Это гомосеки балуются, — солидно пискнул кто-то из толпы. — А парни дерутся.

— Семёнов, следи за языком! — прикрикнула Катя. — Девочки, давайте все по местам. Так, внимание: считаю до десяти, кто останется — не получит подарка. Раз!

Угроза возымела действие: спустя несколько секунд арткиндеры, подгоняемые снегурочками, исчезли за дверью, и мы с Катей остались одни.

Какая замечательно строгая девушка. Всем даёт по десять секунд, и Никите и детям. А мне сколько дадут?

— Семёнов… — На фоне кровавой соли во рту и басовитого гудения в голове меня посетила гротескная догадка: — Это вот тот Семёнов… которому грозили сдать Никиту?

— Это его отец. — Катя помогла мне подняться. — Начальник Никиты. А это Егорка Семёнов, и он Никиту не сдаст. Понимаете, это у них такая пацанская этика… Как вы?

— Как я? Жив, и слава богу. Спасибо за гостеприимство… Ох… Пойду-ка я в мэрию… Десять секунд…

— При чём тут десять секунд? Зачем в мэрию? — Тут Катя не на шутку переполошилась: — Нельзя вам в мэрию, в таком виде! У вас кровь…

— Ну тогда в больницу. Далеко отсюда больница?

— Ой… И в больницу вам нельзя…

В течение следующей минуты мы мучительно соображали, что со мной делать. Катя скороговоркой выпалила свои доводы, и я вынужден был признать, что в логике ей не откажешь.

В мэрии сейчас банкет, там собралось всё городское начальство (и Семёнов тоже!). Если туда ввалится дорогой гость — избитый и окровавленный московский художник, непременно будет большой скандал и пострадает немало хороших людей. Чёрт с ним, Никиту сразу загребут, но и Кате тоже попадёт как организатору конкурса, где всё и случилось.

Если я в таком виде пойду в больницу, врачи сразу позвонят в милицию. Здесь с этим делом строго, все друг друга знают, а я чужой, так что это сразу станет общенародным достоянием.

Собственно, на банкет к начальству я не собирался, просто чекисты сказали: если надоест гулять, чтобы подошел к мэрии. Гулять, как вы наверное догадались, мне уже надоело, но ясно было, что в таком виде шарахаться у мэрии не стоит, да и чекисты сразу поднимут шум, когда увидят меня такого красивого. С больницей тоже всё ясно. И пусть за всеми этим девичьими тревогами видна в первую очередь забота о непутёвом Никите, зловредном боровичке, которому за унижение высокого гостя грозят большие неприятности, но я всё же не настолько подлец, чтобы мстить ему через «верхи» и тем более доставлять неудобства такой замечательной девушке.

— Ну и что же мне делать? — гнусаво вопросил я. — У меня, по-моему, бровь рассечена и хорошо нос разбит, я весь в крови…

— Я знаю, что мы сделаем! — внезапно озарилась Катя. — Тут неподалёку есть уютное местечко, там хорошая врачиха, она вас осмотрит и окажет помощь. Пойдёмте, я вас отведу.

— А в этом уютном местечке тоже банкет?

— Нн-нуу… да, вроде того… Но там много не пьют, интеллигенция, можно сказать, местная творческая элита, так что можете не сомневаться, помощь окажут обязательно… Пойдёмте, пожалуйста, вам понравится! Там очень интересные и замечательные люди, они будут вам рады. Это рядом.

— Хорошо, пойдёмте.

Катя сбегала за курткой, заодно прихватила свой портрет в моём исполнении, и мы отправились в «уютное местечко».

Глава 4

ЧП. ПАРТНЁРЫ И К «"»

По дороге в Курково ЧП с Феликсом пересеклись со специалистом по общественным организациям Иннокентием, чтобы обсудить один насущный вопрос.

Иннокентий (оперативный псевдоним, разумеется) выглядел озабоченным. В его «хозяйстве» назревали серьёзные проблемы, требовавшие скорейшего решения.

Случилось так, что постепенно накапливающиеся противоречия между двумя лидерами патриотической молодёжной организации ДНД (Добровольная Народная Дружина) вошли в свою конечную фазу и трансформировались в непримиримую вражду.

Проще говоря, лидеры бросили все дела и самозабвенно бодаются, как два тупых барана. А поскольку за каждым стоят люди, дело идёт к расколу организации.

В общем, ДНД на пороге гражданской войны, и с этим нужно немедленно что-то делать.

И вроде бы всё это звучало смешно, с этакой местечковой наивностью… если бы не ряд серьёзных обстоятельств.

В ходе предшествующего Эксперименту подготовительного этапа специалисты ЧП по общественным организациям проделали немалую работу.

Им удалось создать из ДНД, этой «секции профилактики правонарушений», сохранившейся как рудимент Советской Эпохи, полноценное молодёжное движение — структурированный, удобный, хорошо управляемый инструмент влияния. Этот инструмент неплохо зарекомендовал себя в сфере распространения слухов и формирования общественного мнения, так что ЧП рассчитывал использовать его и в дальнейшем, чтобы разгрузить основные силы и не тратить людской ресурс на ряд второстепенных задач.

Ну и вот такой неутешительный итог: как только движение оформилось и обрело конкретные очертания, оба лидера, которые до сего момента вроде бы шли рука об руку и вместе делали общее дело, почувствовали, что им тесно в одной лодке, и начали непримиримую борьбу за власть.

— Идиоты малолетние! — не удержавшись, возмутился ЧП. — Молоко на губах не обсохло, а туда же… Власть им подавай!

— Надо срочно что-то делать. — Иннокентий озабоченно нахмурился. — Иначе, когда НАЧНЁТСЯ, мы вместо помощи получим две воюющие группировки и в итоге потеряем Движение.

ЧП призадумался. Нет, всё пока идёт по графику, но в последний день почему-то проявляются все шероховатости и неровности. По-видимому, это тоже часть местной специфики: пока готовились, вроде бы всё было нормально и гладко, а перед самым стартом побежали нюансы.

— То есть я так понял, что обоих сохранить не удастся?

— Нет, никак не получится. — Иннокентий с искренним сожалением вздохнул.

Очень жаль. Оба — перспективные лидеры, каждый хорошо прикормлен и крепко сидит на крючке, за каждым стоят люди, часть формации.

— Кого оставим?

Иннокентий назвал имя. Назвал не колеблясь, уверенно и чётко, и ЧП не стал уточнять и перепроверять по своему информационному массиву. Иннокентий спец в своей отрасли, если не сомневается, значит, выбор продиктован целым рядом веских аргументов.

— Но грубо убирать нельзя, — спохватился Иннокентий. — Подставим под удар оставшегося, у него мотивы, возникнут недомолвки, слухи…

— Хорошо. — ЧП посмотрел на Феликса. — Надо сделать тонко.

— Сделаем. — Феликс протянул Иннокентию флэшку. — Подготовь информацию по «объекту». На обратом пути заберу.

— Есть.

Феликс был не в курсе проблемных вопросов общественных организаций, он включился в процесс совсем недавно, в подготовительном периоде практически не участвовал и занимался в основном «силовыми» вопросами.

— Не жалко? — спросил на прощание ЧП.

— Жалко, — признался Иннокентий. — Я в него, мерзавца, столько труда вложил… Конечно жалко…

* * *

Курково можно назвать деревней с большой натяжкой.

Это именно посёлок, поселение: скопище разнообразных пристроек, вагончиков, времянок, бытовок, ветхих лачуг и даже землянок, со всех сторон прилепившихся к центру — бывшей зоне, ИТК № 121, возведённой в незапамятные времена специально для постройки химкомбината «Чёрный Сентябрь».

Сейчас в посёлке наблюдается немалое скопление постороннего транспорта. Со всех соседних районов сюда съехался уголовный сброд, слетелось вороньё на кровавый пир, обещанный местными «авторитетами», которые глубоко и надёжно вовлечены в Эксперимент несгибаемой волей ЧП.

Вернее, даже не волей отдельно взятого человека, это будет не совсем верное утверждение, а универсальной схемой, отработанной в других странах и оптимизированной под местную специфику.

В других странах для самой грязной и неблагодарной работы используются беднейшие племена и кланы-изгои, отброшенные от Государственной Кормушки более сильными конкурентами.

В этом регионе воленс-ноленс пришлось привлекать криминалитет. Племена здесь перевелись ещё во времена большевиков, а структура местной клановой иерархии на удивление однополюсная: все существующие кланы прочно сидят во Власти.

Кланы, по каким-то причинам отлучённые от Власти, здесь просто не выживают, их сразу же загрызают насмерть, без права на апелляцию и последний вопль.

Для ЧП, привыкшего к азиатской жестокости и восточной хитрости, это было ошеломляющим открытием. До углубления в местную специфику он искренне полагал, что в бывшей Стране Победившего Социализма всё устроено более цивилизованно и гуманно, чем в горах и пустынях у «варваров».

ЧП человек воспитанный и по-своему добропорядочный, он не любит криминалитет. Будь его воля, он бы дал команду наёмникам, и следующим шагом после захвата Арсенала и Центра стала бы ликвидация Курково «под ноль».

Однако всему своё время. В схеме Эксперимента четко определено место для Курково. После того, как этот расходный материал отработает своё, он неизбежно будет уничтожен.

* * *

Поставив вездеход на въезде в посёлок, проверили связь с «Арсеналом» и уточнили диспозицию.

Феликс предложил ЧП одеть миниатюрную гарнитуру рации, чтобы быть в курсе всех переговоров и в случае необходимости иметь возможность вмешаться в ситуацию.

Затем они оба вдели в воротники булавки-камеры, чтобы рассевшиеся на позициях бойцы «Арсенала» могли видеть обстановку. Кроме того, камеры — это одновременно и «маяки», которые показывают на планшетах снайперов местонахождение ЧП и Феликса, снижая риск случайного поражения до минимума.

— Готовы ли мы к крайнему варианту? — уточнил ЧП.

— Вопрос «эФ» или мне? — задушевно прожурчал в ухе голос командира «Арсенала».

— Обоим.

— Готовы, — не раздумывая ответил командир.

— Угу, — поддержал Феликс и без тени рисовки добавил: — Мы убьём их быстро.

Крайний вариант — это массовая ликвидация «авторитетов». Если во время акции устрашения возникнет групповое неповиновение, ЧП с Феликсом нужно будет укрыться в первом попавшемся укромном уголке и «Арсенал» за минуту уничтожит ВСЕХ авторитетов. Огневой мощи для этой задачи хватит с избытком.

ЧП с Феликсом надо будет только продержаться эту минуту, а затем скорректировать огонь по «пристяжи», которая наверняка будет ошиваться где-то рядом, на улице.

— Хорошо, — одобрил ЧП. — Однако, надеюсь, что до этого не дойдёт. Это будет очень грубо и… крайне нецелесообразно.

Затем минут двадцать дремали, выдерживая «понятия». Приедешь раньше — несолидно, опоздаешь — нехорошо. Надо прибыть точно в срок и зайти спокойно и уверенно, как к себе домой.

* * *

К бывшей зоновской столовке, в которой собрался пришлый и местный криминальный ареопаг, вездеход подъехал за полминуты до назначенного срока.

Возле столовой скопилась немалая толпа. Здесь курили и тихонько перешёптывались приближённые «авторитетов», не допущенные на «толковище».

ЧП с Феликсом степенно вошли в столовую и поздоровались за руку с вождём самой сильной местной «семьи» — Кареолом Маярдрой, который на правах хозяина взял на себя роль распорядителя мероприятия.

Столы были сдвинуты к центру буквой «П». По внешнему периметру плотно, локоть к локтю, сидели «авторитеты». Сервировка была как на конференции, никакой выпивки-закуски, только графины с водой, стаканы, листки бумаги и ручки.

Напротив основания буквы «П» стоял стол «президиума», в который входил сам Кареол, ещё двое авторитетных представителей Курковской «общины» и собственно «спонсоры» — ЧП с Феликсом.

Сели, осмотрелись. Феликс кивнул назад, в левый угол. Там был проход на кухню. Если ситуация свалится в край, надо будет резво двигать туда, это самое удобное место.

— Картинка нормальная, — раздался в ухе ЧП голос командира «Арсенала». — Готовы к работе. «эФ», указку подготовь, на всякий пожарный.

— Угу. — Феликс достал из кармана массивную стальную ручку, щёлкнул колпачком и положил перед собой на стол.

Кареол призвал публику к тишине, напомнил, зачем собрались, и без проволочек передал слово ЧП.

ЧП коротко, простыми словами, довёл правила и рубежи: перспективы, дивиденды, последовательность работы, что можно, что нельзя, на каких этапах «можно и нельзя» будут варьироваться. Затем перешёл к вопросам «карательного формата»:

— Я понимаю, что вы не армия, но… Попрошу чётко и в срок выполнять все наши распоряжения. За невыполнение приказов будем карать, за косяки — штрафовать, причём неслабо. Работать начнём уже сегодня вечером, так что с этого момента ни один человек за пределы посёлка не выезжает. Чтобы не допустить утечки информации. Ни один, понятно? Это приказ.

Основная масса присутствующих приняла слова ЧП спокойно: предварительные переговоры были проведены, примерные требования и условия все знали, никого силком сюда не тащили, сами подписались.

Но тут же обозначилась группа недовольных — и как раз те, о ком предупреждали аналитики.

— Слышь, начальник! Ты давай так резво не гони, осади мальца, — борзо выступил от имени всех недовольных огромный, как гора, Блязидури Тхвобадзе. — Что надо, будем делать, не вопрос. Но мы люди вольные, куда хотим, туда едем, тут ты нам не указ. Ты чо тут, в натуре, кичу, что ли, хочешь устроить?! И потом, ты чо там прогнал, я не понял: какие, нах, штрафы? Ты кого, нах, карать собрался? Ты сам понял, вообще, что прогнал, нет? Ты щас сам такого косяка упорол, что дальше просто некуда!

Все присутствующие притихли и насторожились.

Тхвобадзе был известным беспредельщиком и славился дурным нравом, многие из братвы его знали и побаивались, поскольку за ним стояла многочисленная и кровожадная «семья». А ЧП был организатором всего этого сборища, и на его стороне выступали все авторитетные «семьи» Курково.

Все понимали, что сейчас кому-то придётся «прогнуться», или добром дело не кончится: намечался производственный конфликт с самыми непредсказуемыми последствиями, который в перспективе обещанных дивидендов никому был не нужен.

— И что вы предлагаете? — деловито и спокойно спросил ЧП.

— А ты чо, сам не допёр? — удивился Тхвобадзе. — Я чо, на мегрельском говорю?! Я ж русским языком сказал: осади, бл…! Никаких, нах, приказов, никаких штрафов, никаких «кар»! И будем ездить и ходить куда хотим, ты нас на цепь не посадишь.

— Есть люди, которые поддерживают это мнение? — уточнил ЧП. — Если да, прошу поднять руки.

Тотчас же взметнулись четыре руки плюс пятая самого Тхвобадзе, хотя его никто и не просил.

— Да, вижу, — тихо доложил командир «Арсенала». — «эФ», будь ласка, пометь «объекты».

Бунтари сидели в левой перекладине буквы «П», причём некомпактно: трое — и Тхвобадзе в том числе — в верхней части, рядом, и двое в розницу, где-то посерёдке, с интервалом в три лица.

Феликс взял свою ручку и «ткнул» в каждого из протестующих.

— Есть захват, — доложил командир «Арсенала». — Спасибо, цели взяли.

Движение Феликса не осталось незамеченным: Тхвобадзе привстал и с детской непосредственностью полюбопытствовал:

— Я не понял… Это чо такое сейчас твой пацан сделал?

— Маркеры поставил, — буднично сообщил Феликс. — Теперь вы в «сетке».

— Итак? — запросил командир «Арсенала».

— Работайте, — разрешил ЧП.

— В какой, нах, се…

Слово оборвалось на первом слоге: стена напротив столов вдруг плюнула щепой и обзавелась сразу пятью отверстиями, непредусмотренными строительными нормативами.

Пятеро бунтарей были отброшены далеко назад, вместе со стульями. Троим начисто снесло головы, они раскололись и разлетелись вдребезги, словно взорвались изнутри, а в телах двоих образовалось по огромной сквозной пробоине. Кровищи вокруг было — словно на хорошей скотобойне.

— Спасибо, это было наглядно, — поблагодарил ЧП командира «Арсенала» и всё тем же спокойным тоном обратился к ошеломлённой аудитории: — Ещё вопросы есть?

В столовой стояла мёртвая тишина, разбавляемая прорывающимся в нескольких местах рвотными позывами. Люди завороженно смотрели на обезображенные тела, переводили взгляды на отверстия в стене, через которые бодро сквозили лучи света, и… нет, никто из присутствующих не роптал и не призывал к немедленной мести.

Вопросов не было.

— Замечательно, — констатировал ЧП. — Будем считать, что обо всём договорились.

Глава 5

АЛЕКС ДОРОХОВ. ДИВНАЯ НОЧЬ НАКАНУНЕ ВП

— Это очень старый дом, — с гордостью сообщила Катя. — Он входит в реестр культурного наследия области. До революции это была контора заводоуправления промышленника Сабурова, а сейчас здесь проживает творческая элита нашего города.

— Угу…

Дом выглядел как все прочие здания в округе: ничем не примечательная трёхэтажная «сталинка», однако я не стал возражать и почтительно «угукнул». После Москвы с мемориальными табличками едва ли не на каждом здании местечковое культуронаследие воспринималось как детская наивность, но я был не в том состоянии, чтобы участвовать в дебатах об особенностях местной архитектуры.

Уютное местечко притаилось на третьем этаже.

Привычная равносторонняя площадка отсутствовала, здесь был широкий длинный коридор, насквозь пронзавший весь этаж, заставленный всякой всячиной: детскими колясками, санками, лыжами, большими деревянными лопатами для чистки снега, коробками и ящиками, старыми стиральными машинками и прочей атрибутикой советской эпохи.

Коридор был отчаянно обшарпан и на всём протяжении освещен единственной тусклой лампочкой. По обеим сторонам располагались что-то около десятка дверей, из-за которых щедро сочились звуки разухабистого досуга. Судя по всему, за каждой дверью широко и душевно гуляла вот эта самая творческая элита.

Замечательно. На мой взгляд, это больше похоже на химкомбинатовскую общагу, нежели на объект культурного наследия.

Пока мы пробирались к заветной двери, лавируя между атрибутикой советской эпохи и вдыхая отчётливый сивушно-табачный фимиам, сочившийся в коридор совместно со звуками досуга и органично плюсующийся к ароматам местно-кошачьего доминирования, меня терзали противоречивые чувства.

Хотелось всё бросить к чертовой матери и удрать отсюда. Мне это местечко не нравилось, сами видите, как тут всё скверно. Было такое чувство, что меня втягивают в какую-то неприятную авантюру, и кто-то осторожный в глубине моей души подсказывал, что пока не поздно, надо побыстрее удирать отсюда.

Хотелось быть с Катей. Быть как можно ближе к Кате, желательно очень-очень близко… и как можно быстрее, несмотря на моё плачевное состояние.

Вот это последнее желание пока что перевешивало здравую оценку обстановки и удерживало меня от немедленного бегства. Думаю, любому мужчине знакомо это состояние, так что большинство читателей меня поймут.

Катя позвонила. Дверь открыли не сразу, пришлось настойчиво и тягуче продублировать.

В конце концов дверь распахнулась, и мы оказались в просторной прихожей, интимно освещенной пурпурным ночником.

Встречал нас невысокий… (хотел сказать «мужчина», но передумал) индивид в атласном халате цвета спелой вишни и с ажурным шёлковым шарфиком, повязанном бантом. На голове у него была сеточка, в глазах недовольство, испуг и отчасти даже брезгливость — и всё это сразу, хором, как только увидел меня.

Видимо, индивид категорически не приемлет насилия, оно глубоко чуждо его трепетной и чувственной натуре. Ну и реагирует соответствующим образом.

— Ой, ну что это такое?! — гнусаво, нараспев, возмутился индивид, с неприязнью рассматривая меня и нервно теребя кружевной платочек. — Катюша, ты в своём уме?

— Нинель здесь? — напористо поинтересовалась Катя, не реагируя на недовольство индивида.

— Ну а где же ей ещё быть? Ты мне скажи, что это…

— Давай её сюда, живо!

— А что у вас такое…

— Бегом, я сказала! — бесцеремонно поторопила Катя. — Не видишь, у нас тут раненый?

— Одну минуту…

Индивид торопливо испарился, а Катя стала расстёгивать мою куртку. В принципе, мне и самому нетрудно, с руками, слава богу, всё в порядке… но в тот момент я был слегка придавлен нахлынувшими впечатлениями и пребывал в прострации.

В прихожей господствовал тот самый сивушно-табачный фимиам, отголоски которого мы ощущали, пробираясь минуту назад по коридору. Здесь он был концентрированный, ядрёный, да ещё и с заметным вкраплением каких-то густых маринадов. В прихожей было несколько дверей, и из-за каждой доносились возбужденные нетрезвые голоса: где-то тянули песню, кто-то надрывно спорил, сердитыми криками перекрывая нехватку аргументов, из длинного коридора, ведущего на кухню, раздавался звон стаканов и дружное «будем!», за дверью с рифленым стеклом слышалась невнятная возня и сдавленное хихиканье, а в «служебном» помещении — то ли в ванной, то ли в туалете — можно было услышать весьма характерное ритмичное постукивание и даже азартное повизгивание!

Катя привела меня в притон?!

Не может быть — такая девушка… Такая… Эмм… Чистая и светлая… По крайней мере, на вид. Чертовщина какая-то…

— Может, нам лучше пойти в другое место? — ошеломленно пролепетал я.

— Не волнуйтесь, всё будет нормально, — пообещала Катя, стаскивая с меня куртку. — Тут просто застой, весь дым скапливается, так всегда бывает. В комнатах нормально, вот увидите. Сейчас Нинель вами займётся, через десять минут будете как новенький…

— А кто у нас Нинель?

— Нинель врач «Скорой помощи». Отличный врач, у неё рука лёгкая, просто прирожденный клирик.

— Прирождённый кто? А, понял, простите, не сразу сообразил… А этот…

— Это Виталик.

— ???

— Да дядя мой! Прекрасный человек, но… гхм… с некоторыми странностями. Но это ничего, вы быстро привыкнете и полюбите его. Его все любят, он у нас такой обаятельный…

Я хотел был возразить, что насчёт привыкнуть — ладно, бог с ним, но любить таких типов у меня не получится при всём желании, ибо это противоестественно мужской натуре, но тут в прихожую ворвалась коротко стриженная пышка, затянутая в чёрную кожу, и с ходу приступила к погрузке:

— Пациент!

Я машинально вытянул руки по швам и кивнул: да, это я пациент.

—. Вижу, хорошо. Свет!

Семенивший следом за пышкой Виталик включил верхний свет.

— Вижу, хорошо… А ну-ка… Так…

Она быстро покрутила меня во все стороны, ощупала с ног до головы, задала пару вопросов и сразу всем поставила задачи. Кате вручила ключи и отправила за медикаментами — насколько я понял, речь шла о соседнем доме, а Виталику было приказано забрать из ванны «чудовище» и вывести на прогулку.

— Но я сейчас не планировал…

— Ты не слышишь, как просится? Хочешь, чтобы он весь санузел обгадил? Шевелись!

Катя убежала за медикаментами, а Виталик, недовольно ворча, надел пальто, взял поводок с ошейником и выволок из ванной огромного сенбернара. Впрочем, кто кого выволок — это ещё вопрос, судя по целеустремленности, с которой сенбернар бросился к входной двери, ему давно хотелось на улицу.

Что ж, по поводу непотребств в ванной я ошибся. Наверное, просто воображение разыгралось. Но вот за дверью с рифлёным стеклом совершенно точно происходило что-то нехорошее, это даже к гадалке не ходи.

Мы прошли в ванную, которая была ненамного меньше прихожей, я дисциплинированно выполнил команду раздеться до пояса, после чего Нинель смыла с меня кровь, навела в ковше соляной раствор и заставила прополоскать нос. Процедура была весьма болезненной, я попробовал было отказаться, но не преуспел: Нинель обладала несгибаемой волей, а о таком понятии, как сострадание, ей, похоже, никто не удосужился сообщить.

Пока мы развлекались таким образом, Нинель с дотошностью следователя выпытала, кто я такой и какие у меня планы на будущее. Я не стал придумывать ничего нового, выдал великохудожественную версию, присовокупив, что разглядел в Кате большие перспективы (а какие именно, не сказал).

Не успел я закончить процедуру, прибежала Катя с набором первой помощи. Нинель быстро обработала мои ссадины и в завершение зашила рассеченную бровь на фоне местной «заморозки».

В этот момент мы были в ванной одни, и я воленс-ноленс пялился на грудь Нинель.

Не подумайте плохого, я не тайный эротоман (ну разве что самую малость), но не пялиться было сложно: Нинель — вполне привлекательная пышка, сдобная, розовая, в районе тридцати, грудь у неё очень даже выдающаяся и красивая, вольготно выпирающая из выреза кожаного блузона… А в процессе швейных работ она (грудь) была настолько близко, что несколько раз… хмм… задела моё лицо.

— Тебе нравится моя грудь? — заметила Нинель.

— Эмм… Гхм-кхм… Ну… В общем…

— И чего мнёшься? Ты можешь внятно ответить?

— Ну, в общем…

— Ты меня хочешь?

— Простите… не понял?!

— Ты идиот? Я задала простой вопрос. Конкретнее: ты хочешь, чтобы я отдалась тебе?

— Хех… — Я нервно хихикнул. — Эмм… Оуэм… В общем, вы очень привлекательная женщина, но… понимаете…

— Идиот. Это тест, неужели непонятно? Ты мужик или «кудряшка»?

— А, вы про ориентацию! Понял. Я глубокий натурал. Глубочайший.

— Ну слава богу! — радостно воскликнула Нинель. — А то, понимаешь, у этих «творческих» куда ни ткни — везде «кудряшки».

— Нет-нет, я натурал. Да и вообще, если честно, я не особо-то и творческий. Так, между делом, на подхвате…

— Ясно. То есть у вас с Катериной…

— В общих чертах — да, но…

— «Но»? Что это за «но» такое?!

— Нет-нет, всё «да», но… гхм… Понимаете, говорить об этом пока что преждевременно.

— А чего тут преждевременно? Ты одевайся, а я тебе всё расскажу…

Сразу после установления мужского статуса на меня обрушился поток жизненно важной информации.

Катя замечательная, удивительная, уникальная девушка, другой такой в жизни я никогда не встречу, и потому мне нужно немедля на ней жениться и забрать её с собой в Москву. Здесь у неё никаких перспектив, кругом быдло, гопота и престарелые хмыри-неудачники. Если я не увезу Катю, у неё два варианта: конченый отморозок Никита — одноклассник и крест её жизни либо унылый Коробов.

— А кто такой Коробов?

— Клубный художник, эгоист и унылый м…к. За пятьдесят, дважды разведен, и, всё время, сволочь, вьётся вокруг Катьки, силки расставляет! Да ты его увидишь, хмырь ещё тот…

Про Никиту я спрашивать не стал. Вы в курсе, мы с ним уже некоторым образом сами познакомились, без сторонних рекомендаций.

В качестве бонуса я получил краткий расклад по всем персонам, что сейчас находятся в квартире. В числе прочего выяснилось, что Виталик — это Катин родной дядя (брат матери), отчим Нинели и артист местного драматического театра. В прошлом он был вполне себе «нормалом», но, по-видимому, чрезмерная артистичность и глубокое погружение в театральные пучины, стали поводом для печально известной гендерной флуктуации. Изъясняясь словами Нинели, «был мужик, а стал кудряшка!». Виталик с матерью Нинели де-юре являются мужем и женой, ведут совместное хозяйство вот в этой самой квартире, но давным-давно живут каждый своей жизнью и не мешают друг другу. Нинель здесь тоже вроде как живёт, но у неё ещё есть отдельная квартира от местной больницы, неподалёку отсюда, и мы непременно у неё погостим, когда познакомимся поближе. И вообще, я могу на неё положиться во всех отношениях, она всячески поможет мне в моей непростой миссии. Совершенно бескорыстно.

— Ага, обязательно…

Зачем мне гостить у Нинели? Как именно «положиться»? Спросить не успел, весь массив информации был выдан с пулеметной скоростью, без права на вопросы, буквально за минуту, пока я одевался и рассматривал себя в зеркало.

Увы, увы… Полюбовавшись на своё дрянное отражение, я удручённо констатировал, что о донжуанских подвигах пока что придётся забыть. Мерзавец Никита так меня разукрасил, что со мной сейчас не станет общаться ни одна приличная девушка. На скулах красовались качественные шишки, правый глаз заплыл и опух, над левым владычествовал живописный пиратский шов. Нос тоже распух и «поплыл», Нинель вставила в ноздри тампоны, смоченные раствором, и сказала, что хотя бы часик надо подержать, а то будет нехорошо.

В общем, ещё тот уродец. Я сам, например, с таким разукрашенным типом не то что дружить — даже общаться не стал бы. Пусть сначала придёт в норму, потом видно будет.

Сердечно поблагодарив Нинель за помощь, я собрался было тихонько покинуть «уютное местечко», но не тут-то было.

Оказывается, пока мы шептались с Нинелью, Катя разрекламировала меня как выдающегося московского живописца и в гостиной уже вовсю шла презентация моего эскиза. В общем, публика настойчиво требовала моего присутствия на презентации, и такие мелочи, как избитая внешность, никого не волновали.

— Подумаешь, внешность! — заметил Виталик, отнимая у меня куртку. — Главное в человеке — душа и глубокий внутренний мир. А внешность — величина изменчивая, от события к событию и даже от возлияния к возлиянию. Некоторые после банкетов умудряются поутру так опухать, что никаких побоев не надо. Хи-хи… Вот посмотрите завтра на Коробова, сами убедитесь…

* * *

Итак, я был препровождён в гостиную и чуть ли не под овации торжественно отрекомендован полутора десяткам представителей местной творческой интеллигенции. Никого, впрочем, особо не запомнил, кроме художника Коробова, и то только потому, что Нинель заблаговременно предупредила о нём как о возможном конкуренте.

Публика была в основном среднего возраста. Исключение составляла сухонькая старушка в чёрных кружевах, молчаливой тенью притаившаяся в дальнем углу и пристально рассматривавшая меня через антикварный лорнет, и гармоничная молодая пара: готического вида девица с ярко-чёрными губами и пирсингом где только можно, и живописный рокер-металлист, густо-волосатый, в рваных джинсах и кожаной жилетке с обилием массивных стальных клёпок.

Унылым хмырём Коробов не выглядел. Это был высокий мужчина очень интеллигентной наружности, с тонкими чертами лица и вислым чувственным носом, с тщательно крашенной и завитой под цыгана шевелюрой а-ля «Кузьмин после наркодиспансера», в ковбойской клетчатой рубашке и с нежно-голубым газовым шарфиком на шее. Вообще, присмотревшись, я обратил внимание что почти у всех особей мужска полу имеются разнообразные шейные аксессуары. За исключением разве что младого металлиста, расхристанного почти что до пупа: но у него был такой мощный подшерсток, что здесь шарфик без надобности, и так хорошо.

Видимо, шарфик — это такой местный тотемный признак принадлежности к творческой интеллигенции. Своего рода тайный знак. Надо будет взять на заметку, не зря я давеча в ДК про шарфик подумал.

— Валерий Коробов. Карикатурист, мастер плаката. Мы некоторым образом коллеги.

Голос у Коробова был низкий, можно сказать, трубный, а вид какой-то печально-отстраненный, как будто ему недавно сообщили некую страшную весть и он до сих пор не смог прийти в себя. Очевидно, именно это имела в виду Нинель, когда говорила, что он унылый.

Признаюсь, мне даже стало его жалко, ибо имелись подозрения, что Коробов переживает из-за моего внезапного появления.

Пока знакомились и расшаркивались, выяснилось, что Катя убыла обратно в ДК. В общем, воспользовалась моментом и удрала под шумок. Я несколько растерялся и даже сделал движение к выходу, но Нинель немедля среагировала и жарко нашептала на ухо, что беспокоиться не стоит, Катя будет через полчаса и просила непременно её дождаться.

— «Дождаться», значит… — печально прогудел подслушивавший Коробов. — Всё ясно…

— А ты не подслушивай, хмырь, — неприязненно пробурчала Нинель. — Тебя это не касается.

— Да где уж мне… Подслушивать… — печально прогудел Коробов и с достоинством отошел подальше. — Я старый и немодный…

Нет, я не утрирую, Коробов не говорил, а именно гудел. Думаю, если его как следует раскормить и выгнать лишнюю томность батогами, получился бы прекрасный бас-профундо.

Немного поспорили, звать ли на велико-Московского гостя (на меня, стало быть) публику с кухни.

Виталик был категорически против:

— Господа! Вы настолько пьяны, что готовы допустить такое непотребство?

Из скоротечных дебатов я понял, что на кухне заседает компания Валентины, мамы Нинель («торговая мафия», как с презрением отзывался о компании Виталик), сплошь мужланы, плебс, а местами даже выродки. У них тут, по-видимому, было некое разделение сфер влияния на период крупных междусобойчиков, и Виталик не хотел нарушать статус-кво даже ради такого высокого гостя, как я.

— Этому быдлу попробуй хотя бы разок уступи — оно сразу подумает, что всё теперь можно, и будет тут постоянно топать своими коваными копытами и гадить прямо на пол! Ненавижу!

О как. Грубовато в силу указанных выше флуктуаций, но зато какая экспрессия.

В итоге сошлись на том, что пригласят только Валентину, а остальные пешком постоят, не маленькие.

Нинель сбегала на кухню и через пару минут вернулась с мамой и кучей тарелок с разнообразными домашними маринадами и закусками.

Мама Валентина — такая же пышка как и Нинель, только чуть погабаритнее (а в районе бюста дважды чуть или даже совсем не чуть) и, естественно, постарше, была уже заметно навеселе, поэтому на мой странный внешний вид внимания не обратила.

Видимо, Нинель отрекомендовала «высокого гостя» в самых выгодных тонах: Валентина без преамбул обняла меня с не женской силой, чуть не придушив колоссальным бюстом, расцеловала куда попало и с чувством воскликнула:

— Поздравляю! Шикарный выбор! Молодец, какой молодец!

— Ну вот… уже и «поздравляю»… — печально прогудел Коробов.

— Заткнись, хмырь! — неожиданным хором воскликнули Нинель с мамой, а мама ещё и добавила: — А то я те ща здоровье-то поправлю!

— А ну, кому там поправить? — раздался хриплый голос из дверного проёма.

За Валентиной, оказывается, притащился здоровенный мужлан с лицом профессионального убийцы и с кулачищами двух вместе взятых братьев Кличко. Мужлан в гостиную не вошел, видимо, блюдя некую договоренность, стоял, покачиваясь, в дверях и преданно смотрел на бюст Валентины. Кровожадным он не выглядел, скорее, верноподданным и готовым к любой работе, и про поправку здоровья уточнил не агрессивно, а старательно, примерно в том же аспекте, как «а не надо ли вам что-нибудь тяжёлое передвинуть?».

Виталик немедля спрятался за Коробова.

Коробов ссутулился, стал меньше ростом и принялся старательно рассматривать незатейливые пейзажи, висящие на западной стене.

— В общем, Сашок, — если ЭТИ тебе надоедят, приходи к нам, — не обращая внимания на рефлексии публики, сказала Валентина. — У нас там хорошо, не то что с ЭТИМИ.

— Обязательно, — пообещал я. — Вот Катю дождусь… Как только… Так и сразу…

После этого Валентина ещё разок обняла меня и удалилась на свою территорию. Преданный мужлан неотвязной тенью следовал за ней.

— Мер-р-рзавцы! — шёпотом прорычал Виталик, выдвигаясь из-за спины Коробова. — Какие мерзавцы! Быдло…

— Да, замечательная компания, — грустно прогудел Коробов и, протяжно вздохнув, присовокупил: — Александр… может, вам в самом деле пройти на кухню? У вас с ЭТИМИ наверняка масса общих интересов…

— Ну, это не тебе решать, — буркнула Нинель, доставая из серванта хрустальный бокал и наполняя его рубиновым нектаром из хрустального же пузатого графинчика. — Сашка, держи, с тебя штрафная.

Я было усомнился, стоит ли мне сейчас нагружать и без того траченный организм, но Нинель с компетентностью врача заявила, что это будет только на пользу: анестезия, релакс, снятие комплексов по поводу побитой внешности, уравнивание в градусе с компанией…

— Короче, пей, не сомневайся!

Я пожелал присутствующим всяческих благ и по-гусарски опрокинул бокал (а там было грамм сто с довеском).

Хорошо пошла! Живительная влага была сладковатой и душистой, с выраженным послевкусием спелой сливы, и почти сразу в голове приятно зашумело.

Я спросил, чем меня только что опоили, и мне наперебой стали объяснять, какой это замечательный напиток, во всех отношениях полезный и приятный, проверенный рецепт, чистота, гарантия качества…

В итоге оказалось, что это разведенный ровно пополам спирт, настоянный на сливе и приправленный мускатным орехом. Я сразу вспомнил настойку Гордеева и простодушно спросил, почему местные виноделы не гонят самогон, а предпочитают вульгарный спирт. Ведь правильно сделанный домашний самогон во всех отношениях лучше фабричного суррогата для массового потребления, которым родина травит население…

Тут меня вежливо поправили, что я забываю о местной специфике. Самогоном в Городе сто лет никто не балуется, потому что спирт гонят на химкомбинате, в каких угодно количествах, и он здесь настолько хорош, что, пожалуй, во всей России такого не сыскать. И стоит сущие гроши. Самый распрекрасный самогон в сравнении с таким чудо-спиртом — третьесортная сивуха, и до тех пор, пока стоит «Чёрный Сентябрь», никому из местных даже в страшном сне не приснится домашнее самогоноварение. Аминь.

Ну и ладно. А наливка в самом деле была настолько хороша, что по прошествии незначительно времени я не стал отказываться от второго бокала. Анестезия, сказано же…

Под наливку и вкуснейшие маринады живенько обсудили мой эскиз. Все слащаво хвалили мой талант, а бас-профундо… эмм… Коробов, в смысле, наоборот, всячески изругал. Такая полярность показалась мне нарочитой, результат, скорее, был где-то посередке, в прямом смысле: эскиз получился средненьким, выехал на одном вдохновении (увы, с портретистом Кожедубом мне никогда не сравняться).

Умиротворенный и расслабленный, я не стал спорить с Коробовым, намекнув только, что это всего лишь эскиз, а в Москве я сделаю полноценный портрет маслом, выставлю его на вернисаж и вот тогда уже прошу любить и жаловать…

Нинель, однако, яростно вступилась за меня: по делу ничего путного не сказала, но благополучно засыпала Коробова аргументами в формате «сам дурак» и в качестве особо веского довода присовокупила:

— Слышь ты, хмырь: сначала сам нарисуй Катьку, а мы посмотрим, как у тебя выйдет! Критиковать все мастера, а ты сам попробуй!

Коробов гордо заявил, что он не портретист, а мастер плаката и с его специализацией нельзя рисовать Катю, ибо это будет натуральное кощунство по отношению к ТАКОЙ натуре.

Общество восприняло это заявление как добровольный «слив» и дружно освистало моего оппонента.

Получив такую тотальную обструкцию, Коробов обиженно поднял руки:

— В таком случае прошу считать, что я полный профан в ИЗО и ничего не понимаю в портретах. Всё, я пристыженно умолкаю…

Должен заметить, что бас-профундо слово держать умеет: он молчал весь вечер, сидя в уголке и грустно созерцая сполохи фейерверков за окном. Между вторым и третьим бокалом наливки я ещё вполне осмысленно воспринимал обстановку, так что чувствовал некоторую неловкость и поглядывал в сторону унылого мастера плаката, скажем так… несколько виновато.

Наблюдательный Виталик заметил это и язвительно пробурчал:

— Вы что, чувствуете неловкость? В смысле, «понаехал тут варяг и порушил весь местный уклад»? Не стоит, уверяю вас! Он заслужил это.

— Но, понимаете… Я ведь и в самом деле…

— А! Может быть, вы полагаете, что это некое глубокое трансцендентальное переживание? Вы почти не ошиблись, только это явление несколько иного плана. Я вам скажу, что это такое, я знаю этого типа с детских лет. Видите ли, Александр, это… это глубокое самолюбование. Это крайний эгоцентризм, плавно перетекающий в солипсизм. Я вам переведу, что значит эта загадочная грусть: «Вы все меня недостойны! Не мешайте мне, я любуюсь собой! Не прикасайтесь ко мне, Великому, пойдите все вон!»

С того момента, как Коробов принял обет молчания, в нашей компании воцарились мир и относительная благодать. Относительные — это потому что Коробов никуда не делся, он был рядом и безмолвно сочился тяжёлой энергетикой, направленной преимущественно на меня.

Я находился в центре внимания, старался по мере сил быть скромным и посконно-кондовым, а как получилось на деле, не мне судить, но вроде бы всё было гармонично и естественно. После третьего бокала мне уже было так хорошо, что даже в своей родной компании в «Шалаше Мусагета» вряд ли было привольнее и комфортнее. Кроме того, в «Шалаше» я числился на общих правах, а тут оказался этакой столичной знаменитостью.

До прихода Кати ничего особенного не происходило, разве что заметил некую забавную дуэль между расхристанным рокером и старушкой в чёрном. Мы все оживлённо беседовали, а рокер добровольно взял на себя заботу о фоновой музыке и постоянно втыкал в проигрыватель диск со сборником металлических баллад. Запустив «The Unforgiven», он включался в беседу, а через пару минут старушка под шумок ставила свой диск с «Judas Priest». Пока звучали первые такты «Painkiller», старушка успевала лихо сплясать, загораживая дорогу к проигрывателю, а когда спохватившийся металлист таки оттаскивал её от стереосистемы и вновь ставил свой диск, она расстреливала нас указательным пальцами, весьма аутентично изображая звуки выстрелов — «ты-дыщщ!!!» «ты-дыщщ!!!».

Публика на эту возню внимания не обращала. Наверное, это было для всех обыденностью, а я сделал вывод, что у бабушки в чёрном явные проблемы с головой и надо с ней того… поосторожнее.

* * *

Вскоре пришла Катя, груженная внушительным тортом и пакетами с конфетами: подарками от спонсоров конкурса.

Компания встретила арт-мастера восторженными возгласами, а Нинель отправилась на кухню за чайником (я заметил, что кроме Нинели на кухню никто не ходит, видимо, для всех прочих это некая заповедная зона).

Пока Катя разоблачалась и выкладывала сладости, я критически смотрел в огромное настенное зеркало, пытаясь оценить своё состояние.

Увы, толком так и не оценил. В зеркале покачивалось и расплывалось нечто опухшее и невнятное, но уже без тампонов в носу, видимо, потерял где-то.

Вот это химия! Хмм… Оказывается, местная наливка имеет интересный эффект.

Де-юре я пьян чуть меньше чем в стельку: всё вокруг плавает и качается, я как будто под водой, в висках слегка постукивает, а звуки окружающего мира заходят в меня через макушку, а не через уши, причём с заметным опозданием — движения губ окружающих не совпадают со «звуковой дорожкой».

Де-факто я мыслю вполне здраво и ясно и даже с ходу придумал модель поведения, которая в этой непростой ситуации, пожалуй, была единственно верной.

Модель была такая: «стыдливое отстранение».

Я пьян, что само по себе огромный минус в глазах любой приличной девушки, кроме того, я отвратительно выгляжу (даже без тампонов — ещё тот уродец). В связи с этим мне стыдно и неловко перед Катей, и как человек чрезвычайной скромности я не стремлюсь в таком состоянии навязывать ей своё общество. Я стыдливо отстраняюсь по примеру унылого баса-профундо и отдаю всю инициативу в Катины руки. Захочет общаться — пожалуйста, не захочет — нормальное желание, я бы и сам с таким пьяным крокодилом не стал любезничать.

Методика сработала. Катя выпила наливки, подсела ко мне поближе и стала живо интересоваться, что занимательного произошло в её отсутствие, и как я нахожу местную «культурную элиту». Понемногу мы разговорились, быстро нашли общий язык и вскоре у меня было такое чувство, что мы с Катей давно знакомы и у нас масса точек соприкосновения.

Я с глубоким удовлетворением отметил, что у нас с Катей вполне многообещающие перспективы: если девушка позитивно воспринимает меня, такого страшного и пьяного, то что будет, когда я протрезвею и обрету нормальный вид? Думаю, всё будет как нельзя лучше.

Мой унылый оппонент так и хранил гордое молчание и старательно от нас отворачивался, наполняя окружающее пространство флюидами презрения и скорби.

Что ж, извини, дружок, но… ты должен объективно оценивать себя и свои позиции в этом мире.

Эта девушка не для тебя. Прими это как данность. Ты уж стар, ты уж сед, с ней тебе не… Пфф… В общем, ты не выдерживаешь никакой конкуренции с таким московским принцем, как я, — даже слегка побитым и опоенным местной химией на сливах… Икхх! Ой…

Катя немного «потусила» с нами, час или больше, время не считал, не до того было. Мы с ней даже разок станцевали: металлист удружил, откопал где-то вечнозеленый «Клён», поставил и торжественно объявил:

— Дамы приглашают кавалеров!

Не помню, приглашала меня Катя или я сам проявил инициативу, но пока «шумел клён», мы потоптались в толпе, стеснительно прижимаясь друг к другу, и это было прекрасно. Совсем как на школьном вечере, впервые в жизни с девочкой из параллельного, с которой до сей поры только тайком обменивался взглядами и смущённо краснел при этом. В общем, романтика и ностальгия — спасибо местным рокерам.

* * *

После танца Катя неожиданно засобиралась домой. Я решил было, что это на неё так повлияли пять минут в обнимку со мной, и чуть было не впал в депрессию, но Нинель успокоила: Катя весь день на ногах, очень устала, переела сладкого, её тошнит, болит живот и, кажется, даже небольшая температура. Так что ей в самом деле лучше всего сейчас пойти домой, а Нинель её проводит.

Что ж, раз врач так говорит… А нельзя ли мне тоже пойти провожать Катю?

Нинель сказал, что это не обязательно. У них тут не шалят, девушки без опаски гуляют по улицам в одиночку, и Катя живет совсем рядом. Но если я настаиваю…

Разумеется, я настаиваю!

Мы пошли в прихожую, Кати там не было, но из санузла (здесь он совмещенный, это я заметил, когда Нинель обрабатывала мои раны) доносились вполне характерные звуки. Что ж, в самом деле тошнота, а я-то уже начал подозревать, что это всё придумано, чтобы отвязаться от меня.

Спустя несколько секунд в прихожую следом за нами этаким живчиком вывалился Коробов и принялся перебирать вещи на вешалке.

— И куда это ты намылился? — подозрительно спросила Нинель.

— Домой, — Коробов прервал обет молчания. — А тебе какое дело?

— Ну уж нет, вот это ты напрасно, — решительно заявила Нинель. — Поворачивай оглобли, без тебя как-нибудь обойдёмся.

— Попрошу не вмешиваться в мою личную жизнь! — с достоинством прогудел Коробов. — Я свободный человек и имею право поступать так, как сочту нужным!

— Имеешь право?! Ну уж нет, хмырь, это тебе только так кажется…

Тут они с Нинелью устроили перепалку, в ходе которой выяснилось, что Коробов живёт в одном доме с Катей, только в другом подъезде.

На мой взгляд, аргументы у Коробова были вполне почтенные: человек имеет право в любое время уйти из гостей и отправиться к себе домой, и никто не вправе удерживать его.

Нинель, однако, аргументы не воспринимала вовсе и настаивала, чтобы Коробов вернулся в гостиную. На шум из гостиной прибыли Виталик с двумя наиболее трезвыми ассистентами и принялись с интересом наблюдать за перепалкой.

Воспользовавшись присутствием Виталика, я уже вполне свойски поинтересовался, что таится за дверью с рифлёным стеклом (именно оттуда раздавались странные звуки, когда я впервые вошел в эту прихожую).

— Это спальня Валентины, — почему-то шёпотом ответил Виталик и заговорщицки подмигнул: — Хмм… Понимаете, да?

— Эмм… Не совсем.

— Я там Шаляпина запер… Хе-хе…

— Эмм… Простите…

— Да сенбернара же! — удивился моей непонятливости Виталик. — Представляете, она туда ввалится со своим Михуилом, а там… Хе-хе… А он его не любит… Хе-хе…

— А, понял! — не понял только, кто именно кого не любит, ну да ладно, общая картина вполне прослеживается. — Ннн-да, весьма забавно… Хи-хи…

Перепалка продолжалась недолго. Упрямство Коробова ввергло Нинель в боевой транс, и она выдвинула ультиматум:

— Короче так, хмырюга. Или ты сейчас идёшь обратно, или я зову Михаила… и он тебе ввинтит твою тупую башку до самой ж…пы. Думай, упырь, у тебя десять секунд.

«Десять секунд»… Это, наверное, от Кати. Заметно, что девчата выросли вместе. А может, это у Кати от Нинель. Да, скорее всего так, бой-баба в этой схеме именно Нинель.

Коробов умолк и стал покачиваться с пятки на носок, испепеляя Нинель взглядом, преисполненным скорбью и презрением.

— Думаю, пора вмешаться, — тихонько сказал я Виталику. — Иначе будет кровопролитие.

— Какое кровопролитие, о чём вы? — Виталик презрительно хмыкнул. — Я знаю этого типа с детских лет. Представляете, даже я, существо нежное и ранимое, при случае могу драться, царапаться, кусаться… А этот — интеллигент до мозга костей, не приемлет насилия ни в каком виде. Так что сейчас гордо посопит, развернётся и как миленький уберется в гостиную, вот увидите…

В самом деле, через несколько секунд Коробов перестал излучать в сторону Нинели волны скорби и презрения, развернулся и молча убрался в гостиную.

— Как же задрал меня этот унылый м…дак, — без всякого торжества в голосе пробурчала Нинель. — Гардина в ДК ему бы на голову упала, что ли… А то ведь упорный такой, гад, так и трётся вокруг Катьки, сволочь, круги нарезает… Виталик, ты на фига его всё время зовешь?

— Да никто его не зовёт, сам приходит! Ты, вообще, помнишь, чтобы он хоть один фуршет когда-нибудь пропустил?

— То есть вы не желаете, чтобы этот человек приходил в ваш дом, а он всё равно вламывается? — удивился я.

— Ну как — «вламывается»… Понимаете, Александр, мы ведь выросли вместе, всю жизнь были в одной компании. Помню, по молодости…

Тут вышла бледная Катя и избавила нас от истории художественно-артистических отношений уездного города: мы быстро оделись и покинули «уютное местечко».

* * *

Когда выкарабкались на улицу (именно «выкарабкались», вы же помните этот длиннющий коридор-ловушку, заставленный всякой дрянью), мне было дозволено идти рядом с Катей, и она даже взяла меня под руку. Чем не романтическая прогулка? Нинель, правда, взяла меня под ручку с другой стороны, но такое трогательное равновесие длилось недолго: едва вышли со двора, мне позвонил Петрович и в меру нетрезвым голосом стал интересоваться, как проходит мой вечерний променад и ждать ли меня домой к шампанскому.

— К шампанскому? — удивился я.

— Полночь. Куранты. Вся Страна дружно встречает старый Новый год. — Петрович был благодушен и не стал ругать меня за тугоумие. — Ну так что?

— Поручик, не увлекайтесь местной экзотикой! — где-то рядом с Петровичем воскликнул доктор, судя по голосу, тоже уже неслабо вквашенный. — Для непривычного московского организма эт-та может быть губительный опыт!

Видать, уже изрядно употребили гордеевской чудесной настойки. Местная химия — страшная сила, я вам скажу.

— В общем, я уважаю выбор всей Страны, но… у меня тут важное дело, — торопливо завершил я сеанс связи. — Петрович, у меня всё пучком, доктору передайте — никакой экзотики, позже перезвоню.

В самом деле, сейчас я занят провожанием Кати, это приоритет номер один. Так что пусть Страна развлекается как ей угодно, а у меня другие планы.

* * *

Увы, томная прогулка была недолгой. Катя в самом деле жила недалеко, буквально метрах в двухстах от «уютного местечка». Так что хоть мы и двигались с черепашьей скоростью, но вскоре прибыли в пункт назначения.

Дом был, по-видимому, такая же сталинка, только покороче, чем обитель «творческой элиты», с двумя нормальным подъездами и лоджиями на каждом этаже. Да, лоджии — это что-то не в эпоху, девиация какая-то.

— Лоджии?

— Да, лоджии! — с гордостью подхватила Нинель. — Это дом повышенной комфортности.

— А в чём комфортность?

— Лоджии и грузовой лифт.

— Зачем в трёхэтажном доме грузовой лифт?!

Тут девушки молча переглянулись, Катя недовольно прокашлялась, а Нинель стушевалась, как будто сказала что-то лишнее.

— Да ладно, лифт — это здорово, — великодушно заметил я. — Независимо от этажности.

— Угу, — кивнула Нинель.

Да, заметно, что дамы росли вместе. Катя расхваливала Уютное Местечко, преподнося его как «культурное наследие», а Нинель расхваливает дом Кати. Милые мои провинциалки, как же вы трогательны в своей дремучей наивности…

У подъезда Катя сообщила:

— Всё, я дома.

— Мы проводим до квартиры, — решительно заявил я. — В подъездах и лифтах частенько орудуют маньяки-насильники. Знаете, сколько случаев за последний год?

— У нас не орудуют. — Катя вымученно усмехнувшись. — Но как скажете.

В подъезде было светло, чисто и пусто. Приятный контраст по сравнению с «объектом культурного наследия». Показалось, что лестничный марш несколько шире обычного, но я не придал этому значения. Да, и на подъездной двери не было привычного для жителей столицы номерного замка. Вообще, насколько я заметил, в местных подъездах нет никаких замков, ни номерных, ни простых. Этакая советская архаика.

Мы поднялись на второй этаж и здесь распрощались.

— Пригласила бы на чай, но… — Катя виновато улыбнулась.

— Ничего, у вас ещё все чаи впереди, — подбодрила Нинель. — Отдыхай, поправляйся… Завтра встретимся, да?

Тут Нинель со значением посмотрела на меня, потом перевела взгляд на Катю и, как мне показалось, едва заметно ей подмигнула.

— Конечно встретимся, — преувеличенно бодро заверила Катя. — Но — завтра. Отдохните там за меня как следует…

Когда она скрылась за дверью, я спохватился:

— А телефон?!

— У меня есть, — успокоила Нинель. — Я же сказала, держись за меня — не пропадёшь.

— Это хорошо. Ну что… Думаю, пора и честь знать.

— Чего знать?

— В смысле, домой пора. Поздновато уже, да и… Кати нет, так что особого смысла не вижу…

Нинель категорически возразила, что веселье ещё даже и не начиналось, у нас всё впереди, а если я сейчас отчалю, то здорово огорчу всю компанию, которая, затаив дыхание, ждёт не дождётся возвращения высокого московского гостя. Кроме того, у меня есть отличная возможность узнать о Кате побольше. В «уютном местечке» все знают Катю с детских лет и каждый может сказать о ней как минимум пару добрых слов.

Немного подумав, я не стал вредничать, и мы благополучно вернулись в компанию.

* * *

Старый Новый год встречали домашним шампанским. Это такой чудесный напиток с выверенными пропорциями: четверть местного ректификата на три четверти родниковой воды, особо вкусный карамельный сироп (попробуйте только не угадать, на каком предприятии Города его производят), и всё это крепко газировано в трёхлитровом сифоне. Эмм… по-моему, в три партии газировано, по крайней мере, мне досталось три фужера.

Под настроение шампанское показалось на вкус куда лучше «Кристалла», а по ударному воздействию даже несколько опережало чудесную наливку.

Ох, моя голова… Представляю, каково мне будет завтра с утра…

После «шампанского» стало совсем хорошо и комфортно. Стало ясно, что мне уже никуда не надо, мой дом здесь, и все вокруг на редкость замечательные люди. Даже… Даже… Так, а где бас-профундо?

Тут выяснилось, что Коробов таки втихаря удрал, а когда именно, никто даже и не помнит.

Бинго! Молодец, давно бы так. Вроде бы он ничего такого не делал и молчал как истукан, но его присутствие меня заметно тяготило. Без него стало совсем вольготно и как-то даже празднично.

Я щедро сочился любовью, желанием всех подряд облагодетельствовать и как минимум троим пообещал какие-то масштабные протекции в Москве через свои связи (и всем, разумеется, наврал — нету у меня никаких связей, могу только бесплатно на экскурсию по нашему бункеру сводить).

Когда в глазах уже не двоилось, а даже троилось, выяснилось, что у кого-то есть пиротехника, и мы пошли запускать фейерверки с крохотного балкончика в детской. Туда влезает максимум двое, но мы умудрились набиться впятером и даже прыгали от восторга. Фейерверки оказались качественными, ни один не сработал вхолостую, и даже самому пьяному гостю не было нужды объяснять, на каком предприятии города их производят.

Виталик и Нинель держали меня из комнаты за пояс. Боялись, наверное, что я вывалюсь. Меня это смешило и забавляло. Было очень весело и радостно, разноцветные огоньки взрывали насыщенную хлопьями снега ночную мглу, и почему-то казалось, что теперь всю оставшуюся жизнь будет сплошной праздник, без перерывов на будни и проблемы.

А-а-а-а, бл…!!! Я люблю этот город! Я люблю старый Новый год! Я люблю всю местную интеллигенцию! Икх! Ой…

* * *

В третьем часу ночи внезапно кончилась выпивка.

Причём кончилась не только у элиты, но и у плебса.

Нинель сходила на кухню и привела маму-Валентину, которая сообщила следующее: увы, резерв уничтожен, последние настольные запасы торговой мафии подходят к концу, и она (мафия) уже деловито пребывает в первой стадии решения проблемы.

На праздник, да в большой компании — это вполне ординарное событие, и проблема обычно решается на три счёта: скинулись, прогулялись, вернулись с пойлом. Или, если все в такой кондиции, когда деньги уже никто не считает, а гулять своими ногами уже проблематично, то на четыре счёта: набрали номер, заказали, привезли, расплатились. Это я озвучил привычно московские варианты.

Здесь же, как выяснилось, была некая местная специфика: ночью в Городе алкоголь официально не продавали. А тех, кто пытался продавать неофициально, ловили и жестоко карали.

Разумеется, как и в любом уважающем себя населенном пункте России, в Городе существовала целая система лазеек и хитростей, позволяющих обойти эти суровые правила.

Перебрав ряд вариантов, самые дешевые, но дальние (путешествие к «Чёрному Сентябрю», на одном из КПП которого сейчас дежурил друг рокера, и поездка в гипермаркет у моста, где трудилась мама Нинели), забраковали и остановились на дорогом и близком, расположенным почти что в шаговой доступности. В паре кварталов отсюда затаился гастроном «Сюрприз», в котором работает сердечный друг мамы-Валентины, Миху… эмм… простите, Михаил, конечно же, это у меня просто под влиянием Виталика слегка язык заплетается. Гастроном работает с десяти до двадцати двух, сейчас он закрыт, но Михаил может зайти туда и взять всё что нужно, не отключая сигнализацию и не беспокоя отдел охраны, а со сторожем проблем не будет, свой человек.

Единственный нюанс: в благодарность за такую полезную и своевременную услугу интеллигенция оплачивает половину пойла для плебса.

— Вот список. — Томно икнув, Валентина твердой рукой начертала в блокноте какие-то цифры и предъявила Виталику.

— Это грабёж! — Виталик от негодования чуть из сеточки не выпрыгнул. — Это возмутительно! Люди, посмотрите, что нам предлагают!

Разумеется, немедленно возникли дебаты. Интеллигенция категорически не желала платить за плебс, резонно мотивируя, что он (плебс) пьёт в три раза больше, чем приличные люди, и для всей честной компании выйдет сплошное разорение.

Тут я, будучи внезапно обуян благородным порывом, решительно заявил, что готов проспонсировать проект и заплачу за всё пойло сам. Типа, жест доброй воли, от московских художников — местной интеллектуальной элите… эмм… ну и всем, кто случайно оказался с этой элитой в одной квартире.

Валентина, растрогавшись неожиданным актом широко-душевного меценатства, сказала, что по такому случаю контрибуции отменяются и каждая компания будет платить за себя.

Интеллигенция разразилась восторженными воплями и все бросились меня обнимать. Кто-то крикнул, что меня следует выбрать человеком года и его единодушно поддержали.

Ну и замечательно. Нет, это не про «человека года» (понятие не имею, что здесь даёт это высокое звание, но в Москве мне это точно не пригодится). Это я про деньги. Не помню уже, но по-моему, у меня не было с собой суммы, достаточной для закупки алкоголя на такую толпу.

Быстро собрали деньги, составили свой список, стали решать, кому идти. От плебса был Михаил, в одно лицо, а от нас — Нинель, но, разумеется, к ней в придачу нужен был относительно трезвый мужчина для транспортировки огненной воды (там только одного шампанского заказали пять бутылок плюс вино и фирменную водку «Чёрный Сентябрь» местного производства — сказали, очень качественная).

Самым трезвым был рокер-металлист, но он наотрез отказался идти с Михаилом. Вообще, неожиданно выяснилось, что из нашей компании никто не хочет идти с Михаилом, мотивируя тем, что он уважает только Валентину и Нинель, а всем прочим от него можно ожидать всё что угодно, ввиду изрядного градуса и на редкость дурного нрава.

Что ж, вы наверняка уже догадались, что я предложил Нинели сопровождать её в походе за пойлом и таскать любые грузы, как и подобает настоящему мужчине. Не оставлять же её одну в такой непростой ситуации.

Нинель обрадовалась, чмокнула меня в щёку, и вскоре мы убыли в компании с Михаилом курсом зюйд-зюйд-гастроном.

* * *

Михаил оказался тем самым верзилой с лицом убийцы и огромными кулачищами, который сопровождал Валентину, когда она вышла со мной знакомиться.

Не знаю, почему культурная элита так его боялась — в процессе нашего совместного путешествия он вёл себя вполне прилично… разве что временами выпадал из обстановки:

— Так… Нинок, это ты?

— Я, я, иди ровно!

— Понял… А это кто?

— Это Сашка.

— Кто такой Сашка?

— Жених Кати, наш парень!

— А-а, понял…

Да, ещё он довольно своеобразно реагировал на посторонних. Завидев у подъезда одного из домов небольшую компанию курящих мужчин, Михаил радостно воскликнул:

— Оп-па! — и решительно направился к ним, разминая кулачищи.

Нинель, однако, вовремя схватила его под руку и потащила на противоположную сторону улицы. Михаил её беспрекословно слушался и не сопротивлялся, что не могло не радовать.

Народу на улицах было немного. Кое-где небольшие группки покачивались у подъездов, мерцая сигаретными огоньками и старательно держась за предметы обстановки и друг за друга. Далеко впереди шла большая компания с гармошкой, и почему-то с детьми (а время было, напомню, отнюдь не детское), но без песен. Гармонист, очевидно, был самый трезвый: задорно пиликающий аккомпанемент звучал сам по себе, без хора.

Судя по подавляющему большинству чёрных окон, основная часть граждан уже спала, и только у отдельно взятых неугомонных компаний вроде нашей праздник продолжался. В центре, на площади, похоже, нацелились гулять до утра: там звучала музыка и периодически пускали пышные фейерверки.

Погода по-прежнему была праздничной. В свете фонарей лениво порхали крупные пушистые снежинки, создавая сказочный антураж и навевая романтическое настроение, и только беспокойно дремлющий в глубине моей пьяной души городской житель мимоходом заметил «снегопад… дорогу основательно занесло, завтра у коммунальщиков будет много работы».

С другой стороны, какое нам дело до проблем коммунальщиков, верно?

Пока топали до гастронома, Нинель, умело и грамотно управлявшаяся с Михаилом, мимоходом успела со мной пооткровенничать. Очевидно, она уже считала меня своим в доску, так что слегка приоткрыла своё бескорыстно-трепетное участие в Катиной судьбе.

Интрига была выдержана вполне в провинциальном стиле, и, в общем-то, не было там никакого коварства, а всего лишь здоровый житейский расчёт.

Своих детей у Виталика нет, Катю он любит как дочь и собирается оставить ей всё, что нажил. Нинель очень надеется, что «большой московский художник» увезет Катю в столицу и она там осядет навечно. В этом случае Кате вряд ли будет нужно наследство — вот это самое «уютное местечко» (четырёхкомнатная квартира на двух хозяев — Валентину и Виталика). Катя — девушка добрая и душевная, если у неё будет в Москве дом полная чаша, то она, разумеется, не станет претендовать на свою долю в «какой-то третьесортной халупе на задворках империи» и, когда дело дойдёт до дележа наследства, широким жестом подпишет отказ в пользу Нинели.

А если Катя останется здесь и выйдет за голодранца Никиту (или, не дай бог, за унылого Коробова), обязательно придётся делиться.

Вот такой бесхитростный расчёт. Моё появление пришлось как нельзя кстати и пока что всё складывается очень удачно.

Такая житейская логика почему-то вызвала у меня приступ сплина. Захотелось вдруг немедля всё бросить и удрать обратно в Москву. Или как вариант залпом опрокинуть сразу пару бокалов местной наливки, которая чудо как хороша в качестве антидепрессанта.

Увы, наливка кончилась, так что надо было торопиться в гастроном. Опытным путём установлено, что ректификат местного производства вполне годится для релакса, это ведь то же самое, что и наливка, только без приятных для вкуса добавок.

* * *

К пункту назначения мы подобрались с тыла, по-партизански.

Шли по широкой, хорошо освещенной улице, я увидел спереди типичный такой гастроном советской эпохи, можно сказать, эталонный: одноэтажная коробка со сплошными витринами по фронту и неоновой надписью «Сюрприз» над крыльцом, и, не дойдя метров пятьдесят, зачем-то свернули в переулок.

Когда уже сворачивали в переулок, моё пьяное боковое зрение зафиксировало некое странное излишество…

На фасаде гастронома, прямо над вывеской, болтались три верёвки.

То есть понятно, что были видны только три тёмные линии на фоне светящихся букв, но я сразу, не вдаваясь в подробности, подумал, что это верёвки.

Видите ли, эти тёмные линии были не статичны.

Они свободно болтались, с довольно большой амплитудой, а поскольку ветер был более чем умеренный, сразу возникла мысль, что их прицепили минуту назад и они (линии, верёвки, тёмные полоски, если хотите) сохранили импульс и энергию тех, кто их вешал.

— Зачем на гастрономе верёвки? — удивился я.

— Сань, какие верёвки, ты о чём? — Нинель хихикнула и потащила меня в тёмный переулок. — Это у тебя глюки. От недопоя. Хи-хи… Надо срочно вмазать…

— Да, надо, — подтвердил Михаил.

* * *

Переулок оказался недлинным и заканчивался тупиком.

Единственным освещением здесь была полоска света, просачивавшегося между створками слегка приоткрытых ворот, ведущих в хоздвор гастронома.

Мы уже приблизились было к этим воротам, как вдруг шагавший впереди Михаил замер как вкопанный, жестом заправского спецназовца вздел сжатый кулак и на диво осмысленно прошипел:

— Тихо! Там чужие. Замрите тут, я гляну — вдруг какая-то проверка…

Михаил подкрался к щели между створками, присел на колено и осторожно заглянул во двор.

Мы с Нинелью замерли, как и было приказано, и стали прислушиваться.

Из хоздвора доносились странные звуки.

Слышались негромкий деловитый говорок и характерная возня, как будто небольшая слаженная бригада что-то таскала и перекладывала.

Ещё был один звук, заметно выбивавшийся из общей такелажной тональности. Кто-то там надсадно мычал, с прорывающимся хрипом, надрываясь и — не побоюсь трагичного сравнения — как будто бы заходясь в последних конвульсиях.

Вот это мычание показалось мне настолько неожиданным и несовместимым с какой бы то ни было «проверкой», что я нарушил приказ, подкрался к затаившемуся у щели Михаилу и из-за его плеча заглянул во двор.

Дверь чёрного входа, над ней яркий галогеновый фонарь, небольшое крыльцо.

Справа от крыльца стоял чёрный фургон, возле него несколько человек… в комплектах ХЗ (химзащиты), грузили в кузов какие-то баллоны и ящики.

Слева трое в рабочих спецовках вешали человека.

Вся эта сцена была настолько дикой и нереальной, что я невольно зажмурился. Показалось мне, что это игра отравленного местной химией воображения, некий трансцендентальный мираж.

Увы, когда я вновь открыл глаза, всё было на месте: люди в химзащите всё так же деловито укладывали в фургон свои баллоны, а трое в спецовках вешали человека, одетого в такую же химзащиту. Двое держали веревку, перекинутую через какую-то балку, а третий, крепко обхватив удавливаемого за пояс, рывками тянул его вниз.

Человек был не слабый — связанный по рукам и ногам, он изо всех сил тужился и бился в петле, стараясь удержать мышцами шеи вес двух тел.

Это я вам рассказываю долго, а на деле для восприятия всей этой мерзкой картинки нам понадобилось буквально несколько секунд.

По прошествии этих секунд у нас с Михаилом включилась реакция, почти одновременно, но с разными векторами.

— Валим отсюда! — помертвевшими губами прошептал я, делая шаг назад.

— Да вы ох…ели, твари! — взревел Михаил, вскакивая и бросаясь во двор. — Да я вас…

То что было дальше, я не видел, потому что схватил Нинель за руку и молча повлёк по переулку прочь от страшного места — но звуки со двора раздались вполне ожидаемые: два торопливых сочных шлепка, крик боли…

И ещё один шлепок — итоговый.

— Что, что там?! — Нинель послушно влеклась, но без особого энтузиазма, она ещё не поняла, что происходит, не успела проникнуться всем ужасом ситуации.

— Там людей убивают! — отчаянно всхлипнул я. — Бегом, бегом!!!

* * *

Мы пулей вылетели из переулка, шарахнулись вправо и на мгновение замерли на месте, лихорадочно оценивая обстановку.

Прямо перед нами, через улицу — арка во двор, в глубине двора неспешно бредут двое, чуть дальше видны вторая арка и пятачок прилегающей улицы, так что это сто процентов «сквозняк».

Слева по улице, на границе видимости, движется большая компания, по-моему, та самая, что мы видели недавно, с гармошкой.

Первый порыв был — метнуться в арку и мчаться во все лопатки через «сквозняк». Спустя мгновение я понял, что даже если побежим как из ружья, не успеем, какое-то шестое чувство подсказало верное решение, и мы с Нинелью влетели в первый подъезд ближайшего к нам дома на этой стороне улицы.

Земной поклон всему местному «советскому»: В Москве нас наверняка остановил бы номерной замок на подъездной двери.

В подъезде горел свет. Слава богу, выключатель был рядом с дверью. Хлопнув по выключателю, я прислонил тяжело дышащую Нинель к стене, а сам птицей взлетел на площадку между этажами и приник к окну.

Спустя пару секунд из переулка выскочили двое.

Они не таясь держали в руках оружие (в свете уличных фонарей я не сумел рассмотреть, что именно, но судя по характерным позам, это были пистолеты).

Двое быстро осмотрелись, затем один показал на арку на противоположной стороне улицы, а второй направился в нашу сторону.

Я оцепенел от ужаса: ну всё, допрыгался, стратег хренов…

Тот, что показывал в сторону арки, нетерпеливо повторил свой жест и что-то сказал, возвысив голос.

Человек, идущий к нам, остановился, несколько мгновений смотрел прямо на меня (как мне показалось), затем развернулся, и оба наших преследователя побежали в арку.

Я на ватных ногах спустился вниз. Выждав несколько мгновений, мы с Нинелью выбежали из подъезда. Полста метров вдоль дома, поворот — и мы во всю прыть припустили прочь по прилегающей улице…

Глава 6

ЧП. МЭРИЯ

Без четверти два пополуночи, ЧП с Феликсом в сопровождении двух командиров штурмовых групп вошли в вестибюль мэрии.

У всех четверых были представительские кейсы, только у ЧП и Феликса поменьше, а у командиров побольше.

В вестибюле витали отнюдь не административные ароматы: если не знать, куда зашёл, можно было подумать, что это фойе хорошего ресторана.

Откуда-то сверху разухабисто низвергалась песенка в хоровом исполнении: «Ой, Самара-городок». «Беспокойная я» зачем-то модифицировали в два новых отдельных слова (получалось «беспокой — найайаа»), причём «найайаа» орали визгливо, громко и хулигански, как будто кого-то хотели напугать, и в конце слышался пробивающий перекрытия истерический смех.

— Весело у них тут, — заметил Эд.

— Праздник, однако, — поддержал Глад.

Собственно, командиров звали несколько иначе, но на время операции им присвоили позывные по сокращённым наименованиям их штурмовых групп: «Эдельвейс» и «Гладиолус».

Пожилой охранник с лоснящимся красным лицом и плавающим взглядом, не вставая из-за конторки, крикнул:

— Чего хотели, ребята?

ЧП приблизился к конторке и строго спросил:

— Вы что, пьяны?

— Ну так… Хозяин наливает, чего ж не выпить? — засмущался охранник, почуяв в посетителе немалое начальство. — Да я так, слегка… Гхм… Службе не мешает…

— Пошлите кого-нибудь, пусть мэр спустится, — распорядился ЧП.

— Да некого послать, я тут один, — виновато признался охранник.

— А позвонить?

— Они сейчас в зале, там телефонов нет. А мобильный его не знаю.

— Так… И как нам теперь…

— А вы проходите, — радушно пригласил охранник. — Они там все, наверху. В чемоданах у вас что?

— Подарки. — ЧП свойски подмигнул охраннику.

— Понял! Проходите на здоровье, там у них всё в самом разгаре…

* * *

Гуляки расположились в конференц-зале.

Чтобы не привлекать преждевременно внимание, все заходить не стали. ЧП заглянул и оценил обстановку.

За сдвинутыми вместе столами заседали более двух десятков человек. Стол ломился от яств и питья. У стены была ещё одна конструкция из сдвинутых столов, а на ней — внушительный запас для нескончаемого банкета: бутылки, колбасы, копчёности, коробки конфет, стеклянные банки с красной и чёрной икрой и прочее и прочее.

ЧП бегло сверил красные физиономии с запомненным накануне списком руководства и пришёл к выводу, что за некоторым исключением почти все на месте.

Замечательно. Сэкономим время на сборы.

В общем бедламе ЧП таки удалось привлечь внимание мэра и посредством простейших пантомимических манипуляций показать, что неплохо бы выйти в коридор.

Мэр нетвёрдо вышел и тотчас же был огорошен: ЧП представился и предъявил удостоверение.

Рассмотрев удостоверение, мэр переменился в лице и обрёл крайне несчастный вид. Внезапное появление в самый разгар праздничной пьянки человека с таким страшным сочетанием, как «Чрезвычайный Полномочный Представитель Президента», было не просто неприятной новостью, а натуральным ЧП (Чрезвычайным Происшествием). Правильнее будет сказать, ЧП в квадрате: «Чрезвычайный Представитель — Чрезвычайное Происшествие».

Через пару минут продолжили знакомство в кабинете мэра и уже в присутствии спешно выдернутых из-за стола «силовиков» — начальника городского отдела ФСБ и начальника местного ГОВД.

Специально для бдительного чекиста ЧП шлёпнул на стол предписание, и пока тот озабоченно шевелил губами, пытаясь выстроить в ряд скачущие перед уставшим взором строки, набрал номер и передал ему трубку. В довесок к предписанию.

На том конце «провода» был начальник УФСБ области, обстоятельно подготовленный к короткой беседе по существу вопроса.

Выслушав начальника, местный чекист, даром что был пьян, вытянулся в струнку и на удивление чётко произнёс слова:

— Есть… Так точно… Никак нет… Я всё понял… Можете быть уверены!

Отговорив с начальством, чекист вернул трубку хозяину и укоризненно развел руками:

— Да, я, собс-но, и не настаивал… И так всё ясно…

Подтвердив личность, ЧП довёл совершенно секретную новость: здесь и сейчас будет проведена инспекция готовности городского руководства к работе по «Красному Коду». Нет, всё подряд проверять не будем, но основные аспекты непременно затронем: оповещение, боеготовность, мобильность, взаимодействие, и, разумеется, эффективность работы городского антикризисного штаба.

Силовики и мэр были настолько огорошены такой новостью, что сгоряча начали едва ли ни хором говорить глупости. Время, дескать, выбрано не самое удачное… Сейчас праздник, все поголовно пьяны, так что каких-либо толковых действий вряд ли от кого дождёшься… В связи с этим, может, есть смысл перенести проверку на завтра? Завтра к вечеру все будут как огурчики, вот тогда и можно будет проводить учения…

— Господа, это не учения, — осадил затейников ЧП. — Вы плохо слушали? Это инспекция. За пьянку карать никого не станем, а вот за халатность и нерасторопность — пожалуй. А теперь быстро собирайте всех недостающих из антикризисного штаба и начнём работать. Кстати, не увидел командира батальона. Где он?

Чекист доложил, что комбат сегодня дежурит, но его немедленно вызовут, будет через полчаса. Остальных тоже соберут примерно за это же время или даже быстрее.

После этого ЧП отправил чекиста и милиционера за мобилизационными планами, а мэра озадачил на предмет оповещения недостающих участников антикризисного штаба.

— А я, если не возражаете, поработаю здесь с документами.

— Разумеется, располагайтесь, — радушно предложил мэр. — Покушать и выпить — прошу в зал, если неудобно, скажите, сюда принесём.

— Спасибо, мы сыты, — отказался ЧП. — А вот от кофе не откажемся.

Мэр самолично запустил в приёмной импортный кофейный аппарат и хотел было остаться в роли официанта, но Феликс прогнал его, сказав, что с аппаратом разберется сам, и напомнил о необходимости собрать недостающее руководство.

— Конечно, конечно! — Мэр поспешно припустил на выход. — Сейчас, сейчас всех соберём, они тут все рядом, буквально в шаговой доступности…

* * *

Пока Феликс разворачивал блок спецсвязи, ЧП по-хозяйски устраивался на рабочем месте мэра. Убрал со стола всё лишнее и разложил свои аксессуары, отрегулировал угол наклона спинки кресла, полюбовался в окно и задёрнул шторки. Здесь ему предстоит работать несколько дней. Кабинет удобный, очень важно, что окна выходят во внутренний двор, а не на площадь. В ближайшие сутки это будет весьма актуально.

— Готово. — Феликс положил на стол гарнитуру спецсвязи, шифр-таблицы и список элементов боевого расчёта с индивидуальными частотами и позывными.

ЧП взял кофе, уселся поудобнее и начал проверять готовность вверенных ему сил к началу операции. Душители-отравители, коммунальщики-аварийщики (только не те, что аварии устраняют, а немного наоборот), связисты, энергетики и так далее…

Проверка заняла не более десяти минут. Все знали свои задачи и были готовы к работе.

Следующая четверть часа прошла в напряжённом ожидании: с минуты на минуту должен был поступить доклад от «Арсенала».

Наконец, когда ЧП уже стал хмуро поглядывать на часы, в эфире нарисовался командир «Арсенала»:

— Мы «в домике»!

— Как всё прошло?

— Как планировали. Чисто. Тихо. По графику. Ждём «гостинцев».

— Ну, слава богу. — ЧП с облегчением перевёл дух. — Спасибо, молодцы. «Гостинцы» будут через полчаса.

Ну всё, гора с плеч. Арсенал (не группа захвата, а объект) — основной рычаг в предстоящей операции, а также гарант и страховка. Теперь можно запросто диктовать условия всему региону… Или даже всей Стране, если вдруг Эксперимент нечаянно свернёт на другие рельсы…

ЧП позвонил в лагерь, дал команду на отправку «гуманитарного конвоя» для Арсенала.

Вот, собственно, и всё: можно считать, что операция началась.

Глава 7

АЛЕКС ДОРОХОВ. НЕКОМФОРТНОЕ УТРО

По мере удаления от адского гастронома страх стал понемногу отступать и проснулось гражданское сознание: мы почти одновременно достали мобильные и попробовали устроить сеанс связи.

Не знаю, кому собиралась телефонировать Нинель, а я намеревался позвонить Петровичу. У него там под боком второй чекист области, а то, что мы видели, по-моему, как раз попадает в юрисдикцию государственной безопасности. Согласитесь, на тривиальный грабёж это как-то не очень похоже.

Связь отсутствовала.

Наши телефоны дружно «не видели» сеть.

Сюрприз!

Я выдернул и вставил обратно «симку» — не помогло. Невольно напрашивался вывод: либо поломка базовой станции, либо… Гхм… В общем, если сложить такое «своевременное» отсутствие связи с происшествием в хоздворе гастронома, возникают самые странные, я бы даже сказал, абсурдные предположения.

На вопрос, есть ли в городе телефонные будки, Нинель сказала, что есть, но проще будет добраться до дома. Ближайшая будка неподалёку от гастронома, а ещё одна в квартале за Уютным Местечком. К гастроному, сами понимаете, мы не рискнули бы возвращаться даже под угрозой расстрела, поэтому поспешили к Уютному Местечку.

Сразу заходить не стали. Прежде чем подняться на третий этаж, с минуту стояли в подъезде и чутко прислушивались.

Час назад нам обоим такое поведение показалось бы смешным или даже идиотским, но сейчас вопросов не возникло: когда я придержал Нинель за рукав и приложил палец к губам, она понятливо кивнула и обратилась в статую.

Наконец мы набрались смелости, поднялись на третий этаж и, прокравшись на цыпочках меж хаотичного нагромождения атрибутов советской эпохи, добрались до заветной двери.

После третьего звонка дверь распахнулась, и мы ввалились в тёплую и прокуренную прихожую.

Слава богу, мы дома!

* * *

В прибежище творческой элиты нас ждал непростой разговор.

Не пробовали объяснять сразу двум пьяным компаниям, которые послали вас за пойлом, почему вы вернулись пустые, без денег, и без основного добытчика, от которого зависит, будет продолжение банкета или нет? Если у вас есть опыт такого рода, то и рассказывать ничего не надо, а если нет — не стану травить вас трансляцией истеричных воплей и замысловатыми конструкциями из местного сленга, скажу проще: публика была очень недовольна и под наплывом эмоций не сразу поняла, что же, собственно говоря, произошло.

А когда поняла, не поверила. И правильно, я бы тоже вряд ли поверил человеку, которого послал с деньгами за алкоголем, а он вернулся с пустыми руками и в оправдание наплел бы фантастическую историю, что угодил в какую-то странную спецоперацию (по крайней мере, из наших объяснений выходило именно так), поэтому с выпивкой получился полный облом, а деньги безвозвратно утрачены.

Хорошо хоть Нинель меня поддержала: она истерично крикнула, что Михаил убит, это главное, и с этим надо срочно что-то делать — а всё остальное мелочи. Примечательно, что сама она не видела, что происходило в хоздворе гастронома, и всё, что было до бегства, воспринимала с моих слов, так что большое человеческое спасибо за доверие и поддержку, а то бы я в глазах публики выглядел полным балбесом.

Далее последовал хаос и масса ненужных телодвижений, как это часто бывает, когда случается что-то экстраординарное, никто не знает, что нужно делать в такой ситуации, и все поголовно пьяны чуть менее чем в дупель (а некоторые и без «чуть менее чем»).

Люди некоторое время производили манипуляции с мертвыми мобилами, громко сокрушались и задавали друг другу глупые вопросы, кое-кто обиделся и ушел, а оставшиеся создали сразу два оперативных штаба и принялись наперебой генерировать продуктивные идеи разной степени тяжести, в диапазоне от «вооружиться чем попало и всей толпой бежать в гастроном на разборки» до «бить в набат и поднимать горожан на борьбу с зажравшейся Властью, которая убивает честных тружеников».

Не совсем понял, при чём тут Власть, но вот эта последняя идея нашла немало откликов среди творческой интеллигенции (почему-то вооружаться и срочно бежать в гастроном люди из гостиной не пожелали — это была идея непосредственно из кухни).

Были, впрочем, и конструктивные движения.

В кухонной компании, оказывается, присутствовал некто Яша, немалый милицейский чин, мимоходом забредший сюда из мэрии и надёжно застрявший, — так вот, Валентина сотоварищи пыталась привести его в чувство, надеясь, что он сможет во всём разобраться и принять исчерпывающие меры. Всё это происходило с шумом и криками, так что со стороны казалось, будто на кухне дерутся.

А Нинель вдруг вспомнила про такое архаичное и вроде бы утратившее актуальность средство связи, как городской телефон, и попробовала позвонить.

Увы, попытка оказалась безуспешной.

— Воет, сволочь, — пожаловалась Нинель, протягивая мне трубку. — То ли ветер, то ли волки, не разберу…

Я послушал: только тихое потрескивание и ничего более. Никто там не выл, скорее всего, у Нинели от переживаний просто подскочило давление, но я не стал её разочаровывать и кивнул:

— Ветер. Это ветер.

Отсутствие связи сразу в двух системах отчасти подтверждало моё неприятное предположение о какой-то надвигающейся пакости глобального характера. Нет, я понятия не имел, что это за пакость такая, но в городе явно творилось нечто странное и смертельно опасное.

Мне нужно было как можно быстрее добраться до «явки» и рассказать обо всём Гордееву Он-то уж точно сделает правильные выводы и примет какие-то срочные меры.

* * *

Итак, на волне всеобщего хаоса и брожения меня посетила здоровая мысль: самое время уйти по-английски. Публика в полном ажиотаже, до велико-Московского гостя никому нет дела, так что пора удирать.

Увы, совсем по-английски не получилось. Ввиду отсутствия телефонной связи мне была нужна хотя бы минимальная информация по средствам передвижения, поэтому пришлось побеспокоить Нинель.

— Какая-такая «стоянка такси», ты о чём? — удивилась Нинель. — У нас такси нет. И вообще, у нас тут по ночам никто не ездит, все пешком ходят.

Кто-то из присутствующих её поправил: осторожнее в формулировках, гость ведь может неправильно понять… Ездят тут, конечно же ездят, и по ночам тоже — цивилизация всё-таки, но… Гхм… Да, в самом деле, такси работает до полуночи, как и все прочие городские структуры. После полуночи жизнь в округе замирает: это такое дурное наследие комендантского режима. До недавнего времени весь город был режимным объектом, «распечатали» его буквально год назад и перестроиться ещё не успели.

Так что, увы, придётся либо просить кого-то из знакомых подвезти, либо топать пешочком, либо оставаться на ночевку.

— Ну так а я о чём говорю? Уехать не получится.

Тут Нинель по-быстрому дала мне расклад по «транспортному цеху»: у тех, кто в гостиной, машин ни у кого нету, потому как все интеллигенция и по сути голь перекатная. Машины есть кое у кого из компании на кухне, но там все — в дупель, кататься с такими водителями равносильно самоубийству.

— А на своих двоих ты и до утра не дойдёшь. Хи-хи…

Похоже, её эта ситуация забавляла. Хотя, вполне может быть, это такая своеобразная реакция на пережитый стресс.

— А если попробовать частника поймать? — предпринял я робкую попытку.

— Какого частника, ты о чём? — возмутилась Нинель. — Ты вообще хоть одну машину на улице видел?

Верно, пока мы гуляли, я не наблюдал ни одного движущегося транспортного средства, но это вовсе не значит, что тут по ночам вообще никто не ездит. Это могло быть из-за того, например, что центр перекрыли на время народных гуляний — по крайней мере, во дворах и около учреждений машины стояли.

— В общем, только на своих двоих, — с победным видом резюмировала Нинель. — Ну что, Сашок… попрёшься пешком через весь город?

Так… От гордеевской дачи до центра мы ехали минут двадцать, при этом особо не гнали. Так что теоретически до «явки» можно добраться пешком за два-три часа.

Однако мне уже не хотелось наслаждаться пешими прогулками по ночному городу. После всех треволнений и беготни на свежем воздухе я пригрелся и разомлел в тепле, здесь было хоть и накурено, но вполне комфортно и безопасно. Между тем где-то совсем неподалёку — если брать за радиус расстояние до гастронома — затаились в ночи очень странные люди в химзащите и спецовках, готовые без разбору палить в любого, кто станет невольным свидетелем их жутких и непонятных деяний.

С другой стороны, эти странные люди в лицо меня не знают, маршрут можно проложить с хорошим запасом удаления от опасного места, и два-три часа прогулки по такой сказочной погоде для крепкого молодого человека — не проблема.

Некоторое время во мне боролись две неразъёмные составляющие личности: ответственный сотрудник государственной Службы, желающий во что бы то ни стало добраться до начальства и доложить о происшествии, которое может иметь самые непредсказуемые последствия, — и пьяный повеса, перепуганный, уставший и не желающий покидать уютное местечко.

Борьба была недолгой: словно бы ставя жирную точку в моих метаниях, погас свет.

Причём разом во всей округе.

— Конец света! — демоническим голосом возопил рокер. — Осанна, бл…!!!

Ну вот, сюрприз. Не многовато ли странностей для одной ночи?

Эмоционально отреагировавшая публика рассредоточилась у окон и стала делиться впечатлениями. Судя по докладам с наблюдательных пунктов, в обозримой видимости не было ни одного огонька, если за таковые не считать несколько запоздалых фейерверков, взлетевших где-то в стороне центральной площади.

Отовсюду сыпались привычные версии в формате: «каскадное отключение — перегрузка — авария — диверсия — персонал станции упился в дым и куролесит», но была одна нестандартная — электростанцию «Черного Сентября», питавшую заодно и весь город, уже продали американцам и как раз сейчас они отключили нас от линии.

— Видишь, а ты хотел пешком! — воскликнула Нинель с такой интонацией, будто это она специально всё подстроила и теперь у меня нет иного выбора, кроме как остаться на ночевку.

В принципе, можно было возразить, что по улице можно гулять и без света, особенно если раздобыть хороший фонарь…

Но я решил сдаться на милость победителя. Пьяный повеса, не желавший переться чёрт-те куда по тёмным улицам, уверенно победил ответственного сотрудника государственной Службы. В конце концов, за ночь мир не перевернется, завтра с утра я непременно доберусь до «явки» и тогда уже доложу о случившемся.

— Что ж… Придётся ночевать, — сокрушенно вздохнул я. — Если это, конечно, вас не обременит…

— Какое «обременит», ты о чём?! — обрадованно вскинулась Нинель. — Тут после каждой попойки целая толпа ночует, никто ни разу не жаловался.

Под покровом темноты публика стала распадаться на фракции. Ближние пошли по домам (это те, кто жил в «объекте культурного наследия» и по соседству), а дальние принялись укладываться на ночевку в гостиной. Укладывались вполне творчески: откуда-то появились свечи и гитара, пыхнула самокрутка и пошла по кругу, запахло сладким, маслянистым дымком, кто-то уверенно затянул лирическую песенку про трудности советских туристов, а прочие подпевали ему негромким, но слаженным хором.

В районе кухни тоже наблюдались некие миграции: тамошним обитателям удалось-таки с грехом пополам привести в чувство милицейского Яшу, и теперь оттуда доносились странные команды, которые без должной подготовки не сразу поддавались осмыслению. Грубый начальственный голос в категоричной форме требовал немедленно прислать наряды, произвести оцепление, ввести в действие план «Перехват», «Вихрь-Антитеррор», «Вулкан», «Тайфун», «Циклон», и прочую боевую метеорологию.

— Все ко мне! Бегом! Бегом, я сказал!

— Да не работает телефон, дурак! — раздался наконец сердитый крик Валентины, отчасти объяснявший ситуацию. — Сколько раз тебе говорить: НЕ РА-БО-ТА-ЕТ!!!

— И тем не менее я настаиваю… — продолжал бубнить начальственный голос.

— Дурак!

— Это вы мне? Офицеру?!

— Дур-рак! Дебил!! Долбо…!!!

— Я требую объяснений…

— Какие, на хер, объяснения?! Собирайся, надо идти!

Под это умиротворяющее бормотание Нинель постелила мне в детской и сообщила, что на правах высокого гостя я буду спать, как белый человек, один-одинёшенек на целой двуспальной кровати.

Ну и замечательно. У меня есть опыт ночёвок на ковре гостиной после массовых попоек. Впечатления поутру, скажу я вам, самые ужасные, особенно если тебя неграмотно сгрузили у раскаленной батареи, а форточка открыта настежь (если же закрыть, дальним будет душно, так что выбор режима вентиляции отсутствует).

* * *

Уснул я быстро, как в омут провалился. Набегался, устал, переволновался, да и релаксанта во мне сидело как минимум пара доз для среднего пациента.

Спустя какое-то время, очевидно, под наплывом эмоций и переживаний, был мне ниспослан свыше (или сниже?) чудесный эротический сон.

Снился мне пышный бюст Нинели. Но отнюдь не в виде миража, не в сказочной дымке, на предельной дистанции визуального контакта, а в самой что ни на есть непосредственной близости.

И дозволено мне было с этим восхитительным бюстом вытворять всё что душа пожелает.

И разумеется, я воспользовался этим дозволением в полной мере и допустил в отношении него (бюста) самый изощрённый произвол и волюнтаризм.

Ну и не только в отношении бюста.

Сон ведь, а во сне всё можно.

Ощущал я себя… ммм… пожалуй, мустангом, ага.

Этаким богатырским фантастическим мустангом, кроющим не отдельно взятую кобылицу, а, пожалуй, сразу весь табун, или даже всю прерию в один присест.

И мчался я галопом к умопомрачительно яркому финишу, радостно крича в голос, под аккомпанемент ответных сладостных воплей и каких-то сторонних реплик на заднем плане:

— Это что там у них такое? Убивают кого?

— Скажешь тоже — «убивают»… Это московский художник Нинку пришпоривает!

— Ух ты, какой шустрый художник!

— Эт-точно…

Когда я более-менее пришел в себя, стало понятно, что это вовсе не сон, а самая что ни на есть похотливая явь. Мы с Нинелью проникновенно и неистово скакали на кровати, как будто это была и не кровать вовсе, а гимнастический батут, при этом синхронно покрикивали в такт нашим слаженным движениям, и остановить этот галоп не было никакой возможности, разве что убить нас обоих одним выстрелом из трехлинейки.

Вскоре, как и следовало ожидать, всё кончилось — очень бурно и взаимообразно: у нас с Нинелью по этой части получилась удивительная синхронность.

Окончательно обретя ясность мышления, я не стал терзать себя угрызениями совести и сделал неожиданно-предутренний вывод: мне нравятся пышки!

По сравнению с нашими заморенными диетой куклами-драчуклами с их эрзац-страстью и фальшивыми псевдоэротическими стенаниями провинциальные пышки просто вне конкуренции. Такой трогательной искренности и огненной экспрессии хватит на добрую дюжину субтильных клубных нимф, а то и на пару дюжин.

Резюме: да здравствуют пышки!

В общем, всё получилось прекрасно и вдохновенно…

Единственно, запоздалым отголоском возник вполне житейский вопрос: ну и где логика? Нинель вроде бы так старалась для Кати, всячески способствовала завязыванию наших отношений (с Катей) и вдруг…

— Слушай…

— Мрр?

— А ты как здесь?..

— А это, между прочим, моя комната. Я тут выросла.

— Нет, я понял, но… Мы же вроде договорились, что я буду один.

— Да просто забыла, забрела нечаянно… Мрр?

— Ты уверена, что мы всё сделали правильно?

— А тебе что, не понравилось?

— Насчёт «понравилось — не понравилось», думаю, ты сама всё почувствовала…

— Ну так и…

— Я не то имел в виду. Мы вроде как с Катей…

— И как это вам теперь помешает? На тебя что, штамп поставили «был с другой»? Или на мне все силы кончились? Завтра восстановишься, и будешь как огурчик. А я никому не скажу. Сам понимаешь, не в моих интересах.

— Да, но…

— Что?

— Там какие-то люди шептались. По-моему, всё было слышно…

— Насчёт этого ты не переживай. Это наши люди, я с ними разберусь.

— Уверена?

— Уверена. Спи давай, уже утро скоро.

Ну и ладно. Я с удовольствием прижался к роскошному бюсту и тотчас же забылся блаженным сном младенца. И откуда-то из глубин моего ошарашенного мировосприятия рыжий чёрт-соблазнитель тихонько мурлыкал мне колыбельную:

Под солнцем южным, как под грудью у мадам

Немного жарко, но до одури приятно

И все фланируют под им туда-сюда

А я фланирую под им туда-обратно…

* * *

Спал я чутко и тревожно.

После ударных экзерциций с Нинелью вроде бы следовало с головой погрузиться в царство Морфея, но где-то в недрах моего организма включился сторожевой пункт, и сквозь сон я слышал все звуки, доносившиеся со двора.

Звуки, скажу я вам, были совсем не праздничные.

Машины во дворе то и дело пищали и улюлюкали сигнализацией, слышны были какие-то удары и скрежет, а также крики разной степени дальности, но все примерно с одним подтекстом: похоже, кого-то сначала ловили, потом били, местами жестоко, навынос. Где-то вдалеке стреляли, несколько раз хорошо бухнуло, то ли гранатами, то ли особо тяжкими петардами, и всю ночь напролет по всей округе жутко выли и лаяли собаки. Возникало такое ощущение, что это не промышленный городок (ни зелени ни лесов), а заброшенный посёлок в дремучей тайге, где дворовые псы загодя отпевают свои лохматые души в предчувствии нашествия дикого зверья.

Более-менее нормально уснул уже утром, когда окончательно рассвело и стали видны тисненые лепестки лотоса на обоях.

Примерно в это же время понемногу начались утренние движения просыпающейся публики: стукали двери, в прихожей бубнили и ругались, сначала тихо, затем громко — всё перекрывали и доминировали возмущенные вопли Валентины, потом кто-то стучал молотком, яростно, но недолго.

Я прилежно спал. Сторожевой пункт моего организма всю эту активность вполне воспринимал, но вяло, вполуха, как уставший за ночь часовой, которому лень реагировать на движения мелких утренних хищников, шляющихся возле лагеря в поисках объедков.

Когда в книгах рассказывают о состоянии персонажа после тяжкой ночной оргии, пишут примерно так: «пробуждение было ужасным». Поскольку большинство читателей как минимум раз в жизни бывали в похожей ситуации, необходимость в детальных пояснениях отпадает. Всем и так понятно, что у персонажа болит голова, порой болит адски, просто трещит по швам, и его (персонажа) в лучшем случае просто тошнит, а зачастую буквально выворачивает наизнанку. Если же в процессе оргии персонажа хорошо помяли, вдобавок ко всему ещё и болят разные части тела, как вариант боль такая, что самостоятельное передвижение даётся с большим трудом. Добавьте сюда муки совести, в том случае, если персонаж спьяну серьезно набедокурил, например, спал с кем-то не по фэньшую, и в сухом остатке вот это «пробуждение было ужасным», вполне может соответствовать состоянию, из-за которого немедленно хочется застрелиться.

Так вот, спешу вас разочаровать: мне было немного нехорошо, но в целом я чувствовал себя вполне приемлемо. Слегка штормило и качало, негромко гудело в голове и ощутимо саднил и отказывался дышать опухший нос. Вот и всё, собственно, ни адской головной боли, ни даже привычного в таких случаях давления — ничего этого не было. Стало быть, особые лечебные процедуры не требовались: принять контрастный душ, выпить пару чашек чая с лимоном и малиной, и всё будет в норме.

Выходит, интеллигенция не зря нахваливала местный ректификат. Не скажу за весь спектр продукции «Черного Сентября» (чтобы не заподозрили в рекламе), но спирт они делают просто замечательный. Прочим городам и весям стоит поучиться.

Итак, я проснулся ввиду простой естественной надобности, бегло оценил самочувствие и, вопреки отягчающим обстоятельствам, нашел его вполне сносным.

Однако прежде всего мне нужно было в туалет, причём сразу во всех аспектах.

Торопливо натягивая брюки и футболку, я полюбовался на себя в зеркало и даже не ужаснулся. Шишки на скулах почти рассосались, опухоль с правого глаза спала. Вообще, явно опухшим оставался только нос, под глазами уже проступали аккуратные такие «очки», а шрам над левой бровью при дневном свете отнюдь не выглядел пиратским и казался вполне себе нормальным мужским аксессуаром.

В общем, не красавец, конечно, но не так уж и страшен, вид как у обычного забулдыги.

В прихожей воняло прорвавшей канализацией. Даже опухший нос не спасал, я эту концентрированную вонь почувствовал сразу, как вышел из детской. Дверь санузла была залеплена по контуру лентой для заклейки окон, и, похоже, забита гвоздями. В прихожей стоял полумрак, мне пришлось настежь распахнуть дверь детской, чтобы добавить немного света, после чего стали заметны проступающие из-под ленты шляпки гвоздей.

Очевидно, для того, чтобы исключить какие-либо вольные трактовки случившегося, к двери была пришпилена кнопками вырванная из тетради страница, на которой то ли жирным красным фломастером, то ли губной помадой было начертано: «Засрано!!!»

Я на всякий случай подёргал ручку… Увы, дверь была забита качественно и надёжно.

Сюрприз, однако.

Если до сего момента у меня было чуть более чем обычное утреннее желание побыстрее попасть в туалет… то сейчас мне в этот самый туалет, забитый гвоздями, вдруг захотелось остро и невыносимо. Так остро, что пришлось тесно сжать ноги и напрячься.

Все двери закрыты, кроме детской, из кухни доносятся негромкие голоса… Самая ближняя ко мне — входная дверь.

Бегло разобравшись с замками, я отомкнул входную дверь и постарался как можно аккуратнее её распахнуть.

Увы, совсем уж аккуратно не вышло, эта проклятая дверь была железная, а петли, похоже, не смазывали чёрт знает как давно.

В коридоре было темно. В самом конце коридора, ближе к выходу на лестницу, горел тусклый свет, что-то типа керосиновой лампы, рядом мерцали два сигаретных огонька и слышался деловитый такой стукоток, как будто что-то складывали. Или, напротив, раскладывали, растаскивали, в общем, там занимались каким-то трудом.

Кто-то из трудяг живо отреагировал на скрежет открываемой двери и негромко, но по-хозяйски, властно и строго, спросил:

— Это кто у нас там?

Хоть у меня и шумело в голове, но дальнейшее развитие событий я спрогнозировал моментально. Сейчас придётся долго и мучительно пробираться по тёмному коридору, спотыкаясь на каждом шагу о залежи советских рудиментов, и попутно отвечать на идиотские вопросы, рассказывая, кто я такой и какого черта здесь делаю.

Нет, такой вариант меня совершенно не устраивает. Я не расположен отвечать на вопросы, мне надо держать зубы крепко стиснутыми, это некоторым образом помогает… И вообще, я вряд ли успею добраться до конца коридора, а о том, чтобы спуститься по лестнице, не может быть и речи!

Тихо взвыв от досады, я захлопнул дверь, защелкнул замок и прислонился к стене, ещё сильнее сжав ноги. Дело явно шло к нехорошему.

Скрежет открываемой двери был услышан не только сторонней публикой. Из кухни тотчас же выскочила вчерашняя старушка — только теперь она была не в кружевах, а в плюшевом душегрее, — и взыскательно уставилась на меня через лорнет.

— Мне бы… Мне бы цветочную вазу какую-нибудь… — без всякой надежды пролепетал я. — Или хотя бы баночку, что ли…

Старушка вдруг понятливо кивнула, побежала в детскую и спустя пару секунд призывно помахала кипой пожелтевших от времени газет.

Я мучительно улыбнулся и хотел было возразить, что в принципе, дико обожаю краеведение и не прочь погрузиться в перипетии советской хроники, но именно сейчас мне немного не до этого, есть заботы поважнее… Однако старушка показала, что предлагает использовать газеты отнюдь не для чтения: ловко свернув кулёк, она изобразила пальцем движение извне в недра кулька и издала вполне аутентичный звук:

— Пссс!

Затем бросила одну газету на пол и живо изобразила нечто вроде пикирующего бомбардировщика в конечной фазе бомбометания и опять же всё очень аутентично озвучила:

— Тю-ю-юууу… Бу-Бухх!!!

Отбомбившись, старушка изобразила брезгливость, двумя пальчиками взяла газету и показала, что теперь её следует выбросить. После этого старушка распахнула балконную дверь, выбросила кулёк и газеты на балкон и поощрительно мне кивнула.

Точно, а я и забыл: в детской есть балкон! И вроде бы даже мы с него ночью пиротехнику пускали, вот этот момент помню как-то смутно.

Выскочив на балкон, я прикрыл за собой дверь, разложил газеты, вооружился кульком и стремительно удовлетворил все прихоти организма. Да простят меня эстеты, но всё получилось в самом деле примерно так, как показала старушка на предварительном инструктаже для внезапных засранцев: и движение извне в кулёк, и собственно бомбометание (да ладно скромничать: это была натуральная ковровая бомбардировка).

Воровато озираясь, я убедился, что поблизости никого нет, и произвёл отгрузку балласта. Слава богу, вокруг дома обрадовался толстый сугроб, что с относительно высокой надёжностью гарантировало сокрытие результатов бомбометания.

И сразу утро перестало быть тусклым и заиграло свежими красками. Жить стало проще, жить стало веселее.

— Вот так-то лучше…

* * *

Собрав с балконных перил горсть снега, я «помыл» руки, следующей горстью в забывчивости хотел было «умыть» лицо, но разбитый нос тотчас же дал о себе знать.

Нет, так не пойдёт, мне сейчас надо умывать личико тепленькой водичкой, аккуратно и бережно.

А старушка-то, оказывается, житейски мудрая и вполне башковитая, даром что ведет себя как сумасшедшая.

— Я вам очень признате… — проникновенно затянул я, входя в детскую, и осёкся на полуслове.

В детской никого не было. Вот же шустрая бабуся: вроде уже в таком возрасте, что только неспешно гулять и сидеть у камина, а столько энергии, что на дюжину юных компьютерных оболтусов хватит. Одно слово: «Сделано в СССР».

Ну и ладно, и в общем-то, ничего особенного (хотя две минуты назад мне так не казалось). Я бы тоже с готовностью помог страдающему гостю, если бы с ним приключилась такая беда в моём доме.

Решив главную проблему, я пошёл добывать информацию.

Активность прослеживалась только в кухне, оттуда слышались негромкие голоса. Но вчера кухня была своего рода запретной зоной, поэтому я по инерции направился в гостиную.

Людей в гостиной не было, но следы ночёвки присутствовали. Повсюду валялись подушки, одеяла, пледы и окурки, форточки были закрыты и ощущался ядрёный перегар, так что сразу и не скажешь, где лучше — в ароматной прихожей или в этой берлоге празднично переночевавшей интеллигенции.

Несмотря на закрытые форточки, в гостиной было стыло. То ли отопление плохо работает, то ли просто слишком большое помещение, но в маленькой детской было не в пример теплее.

В смежную с гостиной спальню я войти не решился: немного постоял у двери, послушал добротный храп и, набравшись смелости, отправился на кухню.

Слава богу, торговая мафия благополучно разбрелась, на кухне присутствовали только местные дамы.

Запах здесь был получше, чем в прочих помещениях. На примусе закипала турка с кофе, форточка была слегка приоткрыта, Нинель с мамой, закутанные в шали, негромко сокрушались и охали по поводу каких-то неурядиц, а старушка-инструкторша через лорнет читала жёлтую газету. Очевидно, гуманитарная помощь ректально озабоченному гостю вызвала у неё припадок ностальгии по советским временам. Или даже по военным временам: на вид она вполне древняя, может, ещё и революцию помнит.

Умыться не получилось.

Первая новость: в доме нет воды.

Меня напоили кофе и довели прочие новости, вразброс, без какого-либо порядка очередности и важности.

В общем-то, это были даже и не новости, а перечисление отсутствующих удобств. Газа нет, тепло отключили, батареи уже холодные, света нет, воды нет, связь отсутствует. Про связь и свет я в курсе, это было ещё ночью, а вот всё прочее уже похоже на некую странную упорядоченность.

За окном слышался негромкий треск, перемежаемый нечастым уханьем. Это с равным успехом могла быть стрельба, а также запускаемые недогулявшими гражданами фейерверки, петарды и прочие пиротехнические излишества.

По треску и уханью комментариев не было. Дамы не знали, что это за странные звуки, но особо не переживали. Судя по всему, это далеко, так что пока беспокоиться не стоит. Будет поближе, тогда и начнём волноваться, а пока что и своих проблем хватает.

Между делом выяснился небольшой протокольный нюанс: представители торговой мафии в полном составе дисциплинированно сходили до ветру во двор. А обезвоженный клозет загадила как раз таки интеллигенция, трепетная натура которой не позволила справлять постыдные надобности в публичном месте.

Да, вот это, пожалуй, сойдёт за новость. Не ожидал я такого вероломства от культурной элиты.

Пока пил кофе и слушал сводку новостей, Нинель обтерла мне лицо влажными салфетками. Сделала она это по-свойски, этак по-супружески, нежно прижимая мой затылок к своему роскошному бюсту, и в завершение чмокнула меня в макушку.

Было неловко, помимо нас тут присутствовали ещё двое, так что…

Однако на этот мимолетный жест никто не обратил внимания. Валентина была вся в себе, нервничала и переживала, глядя в заледеневшее окно, а старушка усердно читала газету.

Я осторожно уточнил насчёт происшествия у гастронома и судьбы Михаила:

— А по ВЧЕРАШНЕМУ что-нибудь прояснилось?

Увы, получилось неосторожно. Валентина сказала, что Яша как ушёл, так и с концами, так что о судьбе Михаила ничего не известно. Тут у неё задрожали губы, и она расплакалась.

Выждав, когда хозяйка успокоится, я решил увести разговор от неприятной темы: кивнул на ведро, на четверть наполненное водой, и спросил, есть ли поблизости колонка. Если есть, я могу натаскать воды.

Нинель сказала, что колонок в городе не было сроду, а воду брали у знакомых на первом этаже. Там пока что слабенько так капает самотёком, но, судя по всему, скоро кончится.

Допив кофе, я решил, что пора выдвигаться, и уточнил, не может ли кто из торговой мафии подбросить меня до окраины. Я тут вчера слышал, что вроде бы у каждого второго из кухонной компании есть машина, так что…

Дамы подтвердили, что машины в самом деле есть и все до единой стоят во дворе, но подбросить не получится при всём желании. Какие-то негодяи ночью проткнули колеса ВСЕХ машин, стоящих во дворе, и вдобавок ещё уволокли аккумуляторы. Так что автовладельцы из кухонной компании убыли по домам в пешем порядке.

А вот это в самом деле новости. Если автовандализм поставить в один ряд с прочими неурядицами, что случились за ночь…

Это уже не просто похоже на странную упорядоченность, а вполне тянет на некую зловещую целеустремленность и явную организованность.

Непонятно только, к чему это? Никак не могу взять в толк, чего добиваются организаторы всего этого мракобесия. В том, что организаторы есть, я теперь ни капли не сомневался, единственно, мне были совершенно непонятны их цели и мотивы. Разве что взять за версию, что это отмороженная банда сумасшедших во главе с каким-нибудь Джокером, который собрался устроить в отдельно взятом промышленном городке репетицию Конца Света.

* * *

Выяснив, что с транспортом ничего не получится, я заявил, что, в таком случае отправляюсь пешком, причём чем скорее, тем лучше, чтобы засветло успеть добраться до пункта назначения.

— Если дамы будут столь любезны оказать мне помощь в прокладке маршрута, я буду очень признателен.

Дамы в общей массе не возражали, но ситуацию осложнял тот факт, что я не мог ответить ни на один из конкретных вопросов по местоположению пункта назначения. Иначе говоря, я не знал номер дома и название улицы, а также не помнил ни одного более-менее приметного ориентира, к которому можно было бы «привязать» дачу Гордеева.

Вот это картограф, да? Впрочем, в оправдание могу сказать, что при наличии телефонной связи и стандартной обстановки всё это было бы не нужно. Звонок, пара слов, машина к подъезду… Кто же предполагал, что всё так получится?

Единственно, что я знал, — это направление. Мы заезжали в город с юго-востока, это я помню совершенно точно.

«Гадание на картах» отпадало, в доме не было ничего похожего на карту, схему или план города. Дамы доверительно сообщили, что все местные карты являются секретными, поскольку до недавнего времени город был режимным объектом, так что в продаже ни планов ни карт нет и никогда не было.

Старушка с газетой при таком заявлении прервала чтение, посмотрела на меня через лорнет и важно кивнула: точно, так и есть.

Тем не менее общими усилиями мы таки «подняли» маршрут. Пользуясь советами и подсказками дам, я вычертил на листке кратчайший путь от юго-восточного въезда до «уютного местечка», нанёс наиболее заметные ориентиры, видимые издалека, а также названия улиц, по которым мне предстояло пройти.

Затем мне вручили вязанную шапку Виталика, пакет с бутербродами и пластиковую бутылку с водой. Отказываться не стал, зима, а я без шапки, а бутерброды могут пригодиться, если вдруг путешествие по каким-то причинам затянется.

Хоть я и возражал, мотивируя неопределенностью и опасностью обстановки, Нинель прихватила свечку и пошла меня провожать: сказала, что доведет до конца квартала, это недалеко, а её тут все знают с детства, так что опасаться за неё не стоит.

Когда уже собрались выходить, в спальне Валентины затряслась дверь и раздался низкий трубный вой, как будто какой-то пьяный бас решил распеться перед выступлением.

На секунду у меня мелькнула дикая мысль, что это ненароком рассекретился наш вчерашний бас-профундо, которого Валентина временно пустила на должность сердечного друга в отсутствие Михаила.

На самом деле, слава богу, обошлось без похабщины: это был сенбернар Шаляпин, который подслушивал под дверью и понял, что мы собираемся на прогулку.

Нинель без колебаний взяла Шаляпина с собой. Пусть это и родной квартал, где тебя все знают с детства, но сейчас в самом деле на улице творится что-то непонятное и опасное, так что гораздо комфортнее гулять с большой собакой.

* * *

Коридор проходили со свечкой.

Сказал как про полосу препятствий «проходили», но примерно так и было. Ночью тут кто-то похозяйничал, то ли разгулявшиеся жильцы, то ли непрошеные гости, замка-то на входе нет, в общем, часть из того, что вчера более-менее ровно стояло и лежало, сейчас было разбросано и развалено.

Да уж… Оказывается, в суровую минуту я интуитивно принял верное решение. Недолго бы я тут путешествовал без света, со сжатым очком и стиснутыми зубами.

У двери на лестницу Нинель удивилась:

— О! Дрова попёрли.

— Какие дрова? — удивился я. — Дрова в городе?

Нинель объяснила: тут в нескольких аккуратных ящиках мирно покоились дрова поэтессы Оганезовой. Её семейство частенько устраивает во дворе шашлыки и барбекю, вот и держат запас. Семейство две недели назад в полном составе уехало в Армению, в гости к родственникам, в квартире никого нет. Ночью, когда мы возвращались, дрова лежали (они вообще никому не нужны, кроме Оганезовых), а сейчас их нет.

Вывод: попёрли. Вместе с ящиками.

— Надо же… А я видел. Точнее, слышал. Ещё так по-хозяйски спросили, «кто там»…

— Да кто-то из соседей забрал, — сделала вывод Нинель. — Чужие сюда не ходят.

Вот так, люди уже запасаются дровами. Однако, быстро перестраивается мышление сонного горожанина, вроде бы окончательно развращённое коммунальным раем.

Вышли на улицу, немного постояли, прислушиваясь. Да, не показалось, где-то в центре то прекращалась, то вновь лениво вспыхивала перестрелка, и теперь уже понятно было, что это не пиротехника.

Шаляпин между тем убежал по своим делам, бросив нас на произвол судьбы.

— Ты это… Обратно пойдёшь — собаку далеко не отпускай, а то мало ли…

— А он далеко не убегает, рядом крутится. Ляпин!

— Ав! — из-за угла немедленно последовал басовитый ответ, через секунду показался сенбернар и вопросительно уставился на нас.

— Гулять, Ляпин, гулять, — разрешила Нинель.

Сенбернар вновь удрал по своим делам. Надо же, какой толковый пёс.

Только собрались идти, в окне квартиры на первом этаже, справа от входа в подъезд, раздался стук. Из-за стекла были видны двое субтильных мужчин, один махал рукой, дескать, заходи, не пожалеешь.

— И чо?! — Нинель изобразила жест недоумения. — На фига мне к вам идти?

— Ты их знаешь? — насторожился я.

— Конечно знаю. Это пианист Ковригин и певун Васькин, то ли тенор, то ли… как его… никак не запомню. Но оба ещё те обалдуи.

— А чего зовут?

— Да на бухло сшибают, другого от них не дождёшься… О, придётся зайти — Иваныч.

Видимо, отчаявшись дозваться неуступчивую даму, люди искусства привлекли некоего авторитета: в окне показалась усатая физиономия, шире двух предыдущих вместе взятых, и что-то недовольно крикнула.

— Кто такой Иваныч?

— Управдом.

— У вас и такое сохранилось? Это что, официальная должность?

— Эмм… Ну, не знаю официально, не официально, в общем, выбирали его. А вообще-то он заведующий ДК, в котором вы с Катей познакомились.

Входная дверь была не заперта, нас никто не встречал, а в прихожей мой мимолетный взор отметил наличие каких-то ящиков. В квартире было дымно, пахло костром, но не приятно-туристическим, а безалаберно-городским, когда его жгут в неприспособленных для этого помещениях.

В гостиной было четверо мужчин. Пианист и тенор в верхней одежде дежурили у окна, усатый толстяк в дерматиновом фартуке мешал мастерком цемент в тазике, а невысокий кудрявый брюнет в ажурных очочках возился возле чугунной буржуйки, пытаясь что-то сделать с гофрированной оцинкованной трубой, по-моему, позаимствованной от вытяжки газовой колонки.

— Ну разве это колено? — сокрушался кудрявый. — Я тебе говорю, не пойдёт!

— Нормальное колено, ты только руки в кучу собери, и всё получится…

В углу, у окна, стояла двустволка, рядом валялся набитый патронташ.

Народ вооружается помаленьку.

В другом углу был открытый ящик с противогазами, рядом на полу лежали несколько свернутых комплектов Л-1.[3]

При виде Л-1 я невольно вздрогнул. Да уж… Я теперь долго буду шарахаться при виде этого вроде бы безобидного предмета индивидуальной защиты. Слишком уж страшные ассоциации он вызывает…

— Так это вы у Оганезовых дрова попёрли! — весело возмутилась Нинель, как только вошла в гостиную. — Молодцы, нечего сказать!

— Не попёрли, а реквизировали, — рассудительно поправил Иваныч. — Их всё равно нету, а у нас тут штаб будет, для людей стараемся. Здравствуй, Ниночка, с прошедшими тебя.

— Да в гробу я видала такие праздники, — буркнула Нинель. — Устроили тут, понимаешь, чёрт знает что…

— А это кто? — строго спросил Иваныч, кивнув в мою сторону.

— Это Сашка, наша московская родня, — уверенно соврала Нинель. — Студент, в гости приехал, на каникулы.

— Да уж, господин студент… Не самое удачное время вы выбрали для каникул, — заметил Иваныч. — Думаю, в столице сейчас не в пример комфортнее, чем у нас.

— Кто же знал, что так всё выйдет. — Я сокрушённо пожал плечами. — Теперь уже ничего не поделаешь. Придётся, как говорится, делить все радости и невзгоды…

— Ну, насчёт радостей не знаю, а невзгоды предоставим, делите на здоровье. — Иваныч взыскательно осмотрел меня и задал вполне резонный вопрос: — Это кто же вас так отделал?

— С Никитой подрались, из-за Катьки, — неожиданно наябедничала Нинель. — Никита, дурак, приревновал!

— Ну, это дело молодое, — с каким-то даже одобрением кивнул Иваныч. — Если парни дерутся из-за девчонки, значит, ещё не всё потеряно. Значит, жив наш народ и дух его не сломлен!

Далее последовала вдохновенная тирада, что невзгоды и неурядицы — это ерунда, у народа огромный потенциал, мы всё переборем и переживём, и неважно, что сейчас творится что-то совершенно непонятное, мы в любом случае выйдем победителями из этой неравной схватки с Судьбой, нам не впервой!

Мы живо поинтересовались, что же именно такое непонятное сейчас творится и нет ли какой конкретики по обстановке.

Увы, информацией по обстановке Иваныч не располагал, у него были только лозунги и версии. За информацией надо топать в центр, а там сейчас стреляют. Кто в кого — совершенно непонятно, но надо быть полным идиотом, чтобы идти туда, где стреляют. Так что ждём, когда всё утихнет, и на всякий случай начинаем на местах помаленьку заниматься самоорганизацией. На всякий случай. Мало ли, вдруг вся эта ерунда кончится не скоро, надо же как-то приноравливаться, чтобы дожить до благополучного разрешения проблем…

— Кстати, чего позвал: напоминаю, по плану ГО при ЧО[4] ты у нас начальник медпункта и заодно главврач.

— Вообще-то, я тут не живу, — попробовала было «откосить» Нинель. — У меня квартира в другом месте.

— Ты мне саботаж не разводи. — Иваныч внушительно погрозил пальцем. — Ты здесь выросла, прописана здесь и всё время торчишь здесь! А в «другом месте» ты бываешь от силы раз в неделю. Так что попрошу никуда не отлучаться и быть в шаговой доступности. Возможно, если всё так пойдёт и дальше, будут раненые и обмороженные.

— Не вопрос, — с ходу сообразила Нинель. — Мне нужны помещения под лазарет, приёмную, операционную и аптечный склад. Ещё надо кровь из носу бензоагрегат, а лучше дизель, обслуга — механик, электрик, слесарь, плотник, повар; медсестры, а у нас их нет, так что просто две-три свободные бабы, я обучу наскоро; кислород, оборудование, а также целая машина медикаментов и ещё целая куча всякого всего. В общем, список я предоставлю.

— Эмм… — Иваныч замялся, похоже, для него такие требования были большой неожиданностью. — Но…

— Что?

— Да нет… Гхм… В общем, мы подумаем…

— Думайте, — милостиво разрешила Нинель. — А я пока ненадолго отлучусь, родственника на экскурсию выведу.

— А вот это очень плохая идея, — неодобрительно покачал головой Иваныч. — В такую пору лучше дома сидеть и не высовываться. Вон, послушайте, что в центре творится!

— Да мы в центр не собираемся, — успокоил я его. — У нас свой маршрут, довольно безопасный.

— Да тут и без центра хватает всяких гадов. Оружие есть?

— Откуда у студента оружие?! — Я кивнул на прислоненную в угол двустволку. — Может, одолжите на пару часиков? Вернем в целости и сохранности, обещаю патроны зря не жечь.

— Ну и шуточки у вас, молодой человек! — интеллигентно возмутился кудрявый камрад, безуспешно мучивший трубу. — У нас тут одно ружьё на весь дом. Если вдруг незваные гости пожалуют, чем отбиваться будем?

— От кого отбиваться? — заинтересовался я. — И зачем, вообще, оружие? У вас тут вроде бы все свои, насколько я знаю… или вы чего-то не договариваете?

Иваныч подтвердил, что здесь в самом деле все свои и горожанам пока что нет резона опасаться друг друга, обстановка до такого накала страстей ещё не дозрела.

Однако… Вот тут под утро по дворам пробежались «курки», будь они трижды прокляты, и раскурочили все подряд машины: прокололи колеса и утащили аккумуляторы. И самое главное, никакого практического смысла в этом вандализме нет, из вредности они это, что ли, делают, сам чёрт этих гопников не разберет…

— Почему именно «курки»? — недоверчиво прищурилась Нинель. — Кого-то видели, поймали за руку?

— Видели, но не поймали. — Иваныч кровожадно сверкнул глазами. — Если бы кого поймали, он бы уже висел на подъезде.

— Это однозначно «курки», — выступил от окна кто-то из дежурной пары. — Без вариантов.

— Да, это они, — поддержал его второй. — Больше просто некому.

— То есть это всего лишь предположение? — с умным видом уточнил я, совершенно не понимая, о ком вообще идёт речь.

— Это очень веское предположение, — подтвердил мучитель трубы. — Основанное на монументальной и незыблемой аргументации.

— Кстати, а вы почему без противогазов? — спохватился Иваныч. — Забыли нормативы при ЧО?

— Иваныч, ты тоже без противогаза, — заметила Нинель.

— Я в помещении, — возразил Иваныч и кивнул на ящик с противогазами. — Если вдруг что, всё под рукой. А вот вы вроде как гулять собрались. Забыли, в каком городе живёте?

— Мы ненадолго, — отмахнулась Нинель. — За час-другой ничего не случится.

— Очень надеюсь на это, — совершенно серьёзно кивнул Иваныч. — А всё-таки лучше бы носить с собой, он ведь не тяжёлый…

Как видите, мы только зря потратили время. Полезной информацией нас не снабдили, оружие не дали (хм… а никто и не рассчитывал, представляете, если бы Иваныч этак запросто сказал: да берите, не жалко, наиграетесь — вернете…), ничего конкретного не посоветовали. Только попугали вволю да выдали свежую версию про каких-то курков-вандалов.

В общем, спустя пятнадцать минут мы вновь оказались на исходной.

Постояли немного у крыльца, прислушиваясь. В центре было тихо, видимо, воюющие стороны взяли тайм-аут или кто-то там окончательно победил. Свистнули Шаляпина, помахали дежурным в окне и отправились по маршруту.

* * *

По дороге Нинель ввела меня в курс насчёт «курков». Вряд ли мне пригодится такого рода информация, но просто было интересно, что это за ночные вандалы и откуда они тут взялись в такое неподходящее время.

Город и все градообразующие предприятия располагаются на правом берегу. А сразу за мостом притаился посёлок Курково.

С этого посёлка, по большому счёту, Город и начинался. До революции в Курково жили рабочие, трудившиеся на заводе промышленника Сабурова, расположенном на правом берегу, а позже там был оборудован «трудовой лагерь», в котором проживали зэки, строившие химкомбинат и сопутствующие инфраструктуры.

Строительство было долгим и масштабным, трудились на нём не только зэки, но и многочисленные сезонные рабочие, так что вскоре вокруг лагеря образовалось целое поселение. Когда всё было закончено, зэков увезли куда надо, а лагерь ломать не стали, и он стал своеобразным центром поселения, в котором после завершения строительства осталось немало народу.

Подробно обо всех фазах формирования курковского сообщества Нинель доложить не может, поскольку всё происходило ещё до её рождения, а потом она была маленькой. Когда же она выросла и отрастила бюст, это самое сообщество уже вполне сформировалось и состояло сплошь из маргиналов: цыгане, гастарбайтеры, уголовники, наркоманы, алкоголики — в общем, натуральный притон, а не посёлок. Удивительно, как они там не вымерли: по наблюдениями горожан, «курки» никогда не утруждали себя постоянной работой, и вообще непонятно, за счёт чего им удавалось выживать.

До недавнего времени такое соседство горожан практически не беспокоило. Когда здесь была режимная зона, КПП стоял на той стороне у первой опоры моста и всех ненужных и некондиционных бесцеремонно заворачивали в соответствии со строгим пропускным режимом, так что криминальные элементы в город не попадали.

Когда же «закрытый» статус отменили, «курки» стали появляться в городе, за короткий период снискали себе дурную славу и заработали всеобщую ненависть горожан, которые привыкли при режиме жить в полном покое и безопасности (понимаю, что звучит дико, но Нинель утверждает, что в былые годы здесь многие даже двери на ночь не запирали!).

Вот, собственно, и всё, теперь понятна мотивация трагического противопоставления Город — «курки».

Кстати, вспомнились местные агитки: там открытым текстом предупреждали о «пятой колонне» из пригорода. Видимо, агитки составлялись с учётом местной специфики.

Информация о «курках» навела меня на одно интересное умозаключение.

Вы можете себе представить, чтобы неорганизованная уголовная вольница устроила массовый рейд с целью распороть колеса и утащить аккумуляторы у всех подряд машин в Городе? Я, например, себе такого представить не могу, хотя отсутствием воображения не страдаю. На мой взгляд, эта дикая акция не имеет никакого смысла.

Такое возможно только в том случае, если эта акция совсем не дикая, а как раз таки целенаправленная и вполне организованная. Для чего именно она организована, это уже другой вопрос (и на него я пока что ответить не могу, не мой уровень), но… резонно предположить, что устроители всего этого хаоса используют уголовников в своих целях.

В общем, надо будет взять это на заметку и сообщить Гордееву, когда доберусь до явки.

* * *

Мы медленно топали по узкой тропинке… нет, даже не по тропинке, а по неровной цепочке следов, протянувшейся по сплошному сугробу от одного дома к другому.

Мела лёгкая позёмка, мучными клубами ссыпаясь с крыш домов, снег продолжал падать, не так щедро как ночью, но с роковым постоянством.

Ещё неделя такой погоды, при отсутствии какой-либо активности коммунальных служб, и город завалит так, что в подъезды придётся заходить через окна на площадках между первым и вторым этажом.

В то утро я стал следопытом.

Я мгновенно и вполне исчерпывающе прочёл мотивацию этой цепочки, по которой мы двигались: кто-то любопытный сбегал в соседний дом узнать новости и вернулся обратно несолоно хлебавши. Готов побиться об заклад, что новости были примерно такие же, какие мы услышали от управдома: в центре стреляют, «курки» шалят, в Городе творится чёрт знает что, в общем, полная неопределённость…

Через два дома был перекрёсток, здесь уже можно было увидеть несколько вполне внятных тропинок. Наиболее отчётливая из них вела к центру.

Шоссе покрывал медленно, но верно растущий слой снега, на котором не было ни одной колеи. Создавалось такое впечатление, что весь транспорт в городе внезапно впал в кому.

Это было странно и необычно. Мы некоторое время стояли на перекрёстке и молча любовались позёмкой. Да нет, ни фига мы там не любовались, это я по привычке сказал, как надо бы, а на самом деле мы просто растерянно глазели по сторонам и пытались разобраться в своих ощущениях.

Возникало непередаваемое чувство заброшенности, безысходности и даже какой-то апокалиптичности, что ли…

Представьте…

Вы выходите утром из дома.

Везде сугробы, которые никто не убирает.

Непрерывно падает снег и в округе царит тишина и пустота.

Никого и ничего нет, ни машин, ни людей, только цепочки следов между домами и тропинки, на глазах засыпаемые снегом.

Как будто это и не город вовсе, а какая-то заброшенная деревня.

Или как будто все умерли, а вы остались одни на всем белом свете.

Жуть, короче…

* * *

Сразу за перекрёстком Шаляпин выкинул номер: сел в дворовой арке и вдруг завыл сочным басом, высоко запрокинув морду.

Нинель прикрикнула на него, но пёс не унимался.

Во двор была протоптана припорошенная свежим снегом тропинка, мы подошли поближе и посмотрели, по какому поводу наш сенбернар тренирует вокал.

В метре от тропинки лежал засыпанный снегом труп.

Я и забыл, что Нинель — врач «Скорой помощи», то есть, человек бывалый и повидавший всякое, и когда понял, на что воет Шаляпин, схватил её за руку и предупредил:

— Не стоит тебе на это смотреть. Забираем собаку, уходим…

Нинель молча выдернула руку, проваливаясь в сугробе, приблизилась к трупу и стала ворочать его, желая, по-видимому, рассмотреть лицо. Пришлось помогать ей, хотя по своей воле я никогда бы не стал этого делать.

Убедившись, что мы правильно отреагировали на его находку, Шаляпин прекратил выть, отбежал в сторону и сел в сугробе, наблюдая за нами.

Лицо мертвеца было размозжено и сплошь покрыто сгустками замерзшей крови. О каком-либо опознании не могло быть и речи. Труп был твёрдый как дерево, наверное, он тут валялся уже несколько часов.

Какое стремительное формирование нравов «под обстановку».

На выходе из двора лежит мёртвый, люди успели протоптать мимо тропинку…

И никого это не заботит?

Это что-то новое.

— Ни фига не понятно, — сокрушённо пробормотала Нинель. — Надо зайти в дом, спросить. Может, кто-то что-то знает…

— А по-моему, не стоит, — усомнился я. — Я понимаю, что ты врач, но… Ты ему уже ничем не поможешь.

— При чём здесь «врач», «поможешь — не поможешь»? Всё равно надо спросить.

— А смысл?

— Смысл? — Нинель нахмурилась, досадуя на мою непонятливость. — Саш, смысл в том, что это мой район. Это может быть кто-то из моих близких или знакомых. Пошли, мы быстро.

Далеко, однако, идти не пришлось.

Пока мы возились с трупом, из первого подъезда вышли четверо и теперь внимательно за нами наблюдали. А Шаляпин, лоботряс, даже не предупредил. Хоть бы гавкнул для острастки, что ли!

Молодой человек примерно моего возраста, пожилой крепкий мужчина и две девицы весьма бравого вида — компания была вооружена, настроена решительно и смотрела в нашу сторону с подозрением, грозящим в любое мгновение перейти в агрессию. У девиц были пожарные топоры с красными ручками, парень держал в руках образцово крашенный багор, по-видимому, с того же щита, а мужчина целился в нас из двустволки.

Ага, двустволка, это веяние времени. Или непреложная деталь обстановки. Тоже, поди, одна на весь дом.

И у каждого из этого квартета был противогаз, в штатной сумке через плечо. Вот так, сразу видно, что люди чтят нормативы ГО при ЧО и даже непосвящённому ясно, какое здесь градообразующее предприятие.

— И чего ощетинились? — свойски спросила Нинель, стаскивая вязаную шапку и являя народу личико.

— Нинка! — хором выдохнула компания.

Мужчина опустил ствол и с явным облегчением ругнулся:

— Тудыт твою… Чуть не постреляли вас! Смотрим на ЭТОГО, рожа битая… Думали, «курки» за своим пришли.

ЭТОТ стало быть я. Надо шапку по самый нос натянуть, действительно, с презентабельностью у меня сейчас проблемы.

— Это кто с тобой? — уточнил парень, бесцеремонно рассматривая меня.

— Это Сашка, наша московская родня, — заученно отбарабанила Нинель. — Рассказывайте…

Заниматься розысками очевидцев не было нужды, информацию нам выдали прямо на месте и в полном объёме.

Дело было так.

Под утро во дворе заголосила сигнализация. Нашёлся кто-то бдительный и не шибко пьяный, выглянул в окно и увидел целую банду «курков», которая потрошила стоящие во дворе машины. Нет, на разбойниках не было тужурок с флуоресцентными буквами, обозначающими принадлежность к лихому сословию, но и дураку понятно, что это были именно «курки», поскольку ни один горожанин такими мерзостями заниматься не станет.

Бдительный товарищ толкнул жену, кратко сообщил о характере происшествия, а сам вооружился туристическим топориком и побежал во двор, оглушая окрестности громкими воплями по существу вопроса. Жена ещё громче и пронзительнее осуществляла информационную поддержку с балкона второго этажа, а поскольку в доме нашлась большая компания, которая ещё не спала, буквально через минуту во двор выскочили полтора десятка воинственных мужчин и женщин с подручными предметами и вступили с разбойниками в рукопашную схватку. Спустя ещё минуту к ним присоединились наиболее расторопные жильцы, вооруженные преимущественно кухонным инвентарём, и под натиском численного и духовного превосходства банда в панике бежала, оставив на поле боя двоих раненых. Одного забили насмерть, валяется в арке, второй куда-то уполз.

С нашей стороны тоже есть потери. «Курки» отстреливались из обреза, попали в Серёгу из шестой квартиры. И очень кстати, что мы сюда завернули: пусть теперь Нинель поднимется, посмотрит раненого.

— У вас что, ни одной санитарки нету? — удивилась было Нинель и сама же ответила: — А, ну да, у вас нету. Ну сходили бы в соседний дом, там Анфилова живёт.

— Ходили, — кивнул парень. — Она в больнице, на дежурстве. Да Серёга вроде двигается, жив, ему в ногу попало. Просто там всё спьяну делали, ты бы посмотрела.

— Хорошо, сейчас посмотрим. Значит, точно не наш? — Нинель кивнула в сторону арки.

— Сто пудов «курок», — заверил мужчина. — Наши все на месте, мы потом по квартирам перекличку делали.

* * *

В шестой квартире была немаленькая компания (видимо, та самая, что не спала ночью и выступила в роли группы быстрого реагирования), которая то ли ещё праздновала старый Новый год, то ли уже похмелялась. Стол был заставлен всякой снедью, и в гастроном никого посылать не требовалось: у них была такая внушительная батарея, что можно было безвылазно сидеть до 23 Февраля, а то и до 8 Марта.

Компания заседала в гостиной, раненый лежал в спальне. Был он мертвецки пьян, и попытка его разбудить успехом не увенчалась. Более-менее вменяемые сотоварищи объяснили, что когда обрабатывали раны, он орал, так что в него влили разом поллитра водки, чтобы унять боль.

— Идиоты, — констатировала Нинель. — Теперь, ко всему прочему, ему ещё и детоксикацию придётся делать.

Нинель бесцеремонно сорвала бинты и осмотрела рану: заряд картечи попал в бедро и ягодицу. Рана Нинели не понравились, так же как и оказанная первая помощь. Оценка работы самодеятельных санитаров была краткой, но весьма исчерпывающей:

— Коновалы х…вы! Руки бы оторвать за такую «первую помощь»…

Вытащив несколько картечин, Нинель обработала рану подручными средствами, которые нашлись в доме, в буквальном смысле построила (в одну кривую шеренгу) всех, кто мог стоять на ногах, и поставила задачу: немедля брать санки или делать волокушу из лыж и доставить раненого в больницу. Тут не так уж и далеко, за час можно спокойно доволочь.

— Лыжи есть?

— Найдём!

— Ну так вперёд, одевайте его, тащите лыжи и бегом в больницу!

— А она работает, больница-то? — усомнился кто-то из шеренги. — Вон, вроде как всё встало, света нет, газа нет, воды нет… икх!

— Тепло отключили, — подсказал кто-то из товарищей.

— Тепло отключили? — удивился сомневающийся. — Нихерасе, а я и не заметил…

Нинель твёрдо заявила, что больница будет работать, даже если на Город упадёт атомная бомба, и для этого там всё есть: люди, дизель, НЗ и вообще всё необходимое, так что надо быстро собираться и тащить.

— А если оставить как есть? — уточнил сомневающийся.

— Значит, к полуночи он умрёт, — безжалостно выдала Нинель.

— Ну… Тогда потащим, куда деваться…

Тотчас же нашлись лыжи и санки, раненого начали одевать и готовить к транспортировке. Убедившись, что инициативная группа вполне сформировалась и действует довольно проворно, мы покинули квартиру и выдвинулись на свой маршрут.

Проходя под аркой, Нинель даже не посмотрела в сторону трупа.

Создавалось такое впечатление, что, получив информацию о кастовой принадлежности покойного, моя бравая врачиха вычеркнула его из списка особей, на которых распространяются такие понятия, как элементарное человеческое отношение и сострадание.

Ещё через дом начинался участок маршрута, помеченный на моей схеме как основной, и отсюда я собирался идти в одиночку.

Мы немного поспорили.

Нинель хотела проводить меня подальше, но я настаивал, чтобы она возвращалась. Мотивировал тем, что у меня сердце будет не на месте, когда я буду думать, как там она доберется обратно с бестолковым сенбернаром, и эта тревожная озабоченность не даст мне сосредоточится на маршруте.

Такая мотивация моей даме понравилась: она даже слегка зарделась и пустила слезинку.

Мы постояли немного, обнявшись. Заполняя тягостную паузу перед прощанием, я спросил, почему здесь все ходят с противогазами. Спросил просто так, я и сам давно всё понял.

Нинель охотно объяснила, что в Городе так заведено, в каждой квартире хранятся противогазы и комплекты химзащиты, из расчёта на каждого члена семьи, а также резерв, один комплект на квартиру. Плюс по одному комплекту у каждого на рабочем месте. Получается, у каждого работающего горожанина как минимум два комплекта, на работе и дома. Раньше с этим было строго, проверяли, проводили учения: как сирену включат, так все хватают противогазы. В последний год как-то запустили это дело, но привычка осталась…

Выслушав доклад про ИСЗ (индивидуальные средства защиты), я стал плавно переходить к собственно прощанию: пообещал, что как только решу все свои вопросы, сразу же вернусь обратно, независимо от того, будут какие-то перемены к лучшему или этот бардак и хаос продлятся целую вечность.

— Я вернусь в любом случае. Так что вполне возможно, завтра или послезавтра увидимся.

Честно говоря, я был уверен, что всё будет как раз наоборот: если удастся благополучно добраться до «явки», больше мы никогда не увидимся. Однако такое оптимистичное заявление Нинели понравилось так же, как и мотивация моего беспокойства, и она сказала, что будет меня ждать.

Мы расцеловались на прощание, потом Нинель повернулась и пошла обратно. Шаляпин грузно волочился следом, часто оборачиваясь в мою сторону. По-моему, он уже привык ко мне, и теперь ему было непонятно, почему мы разделились.

Я немного постоял, глядя на удаляющуюся даму с собачкой, затем ещё раз изучил схему маршрута и отправился в путь. Впереди было несколько часов путешествия по чужому городу, отключенному от всех благ цивилизации и погружённому в хаос и сумятицу.

Я очень надеялся, что это экскурсия пройдёт без осложнений и к наступлению темноты мне удастся добраться до дачи Гордеева.

Глава 8

ЧП. АНТИКРИЗИСНЫЙ ШТАБ

Вскоре прибыли начальники ОВД и ОФСБ с мобилизационными планами, чуть позже подъехал командир батальона.

С комбатом ЧП пообщался приватно. Подполковник Сергей Павлович Пархоменко — высокий, статный, в отутюженной форме и на удивление трезвый, — чётко и обстоятельно доложил по всем пунктам своей работы при объявлении «Красного Кода». Там был один интересный момент: по плану мобилизационного развертывания («Красный Код» имел полный эквивалент с «Военной Опасностью») комбат становился комендантом гарнизона и де факто старшим военным начальником в Городе. Не начальник ОФСБ или ОВД, а именно комбат. При определенном развитии сценария Эксперимента это было существенной деталью.

ЧП спросил о прохождении сигнала при полном отключении всех видов обычной связи. Комбат сказал, что есть резервный проводной канал из бункера на химзаводе, заглубленный на всём протяжении линии примерно на пять метров. По документации он должен без проблем работать даже после применения ядерного оружия. Кабельный коллектор протяжённостью двадцать пять километров выходит на ЗПС (защищённый пункт связи), проще говоря, ещё один небольшой бункер, а оттуда уже идёт отвод к обычной линии правительственной проводной связи.

То есть если на месте города останется большая воронка, но при этом бункер на химкомбинате уцелеет, можно будет связаться с внешним миром и получить извне любой сигнал… При условии, конечно, что внешний мир в двадцатикилометровой зоне от Города останется нетронутым.

— Замечательно, — одобрил ЧП. — То есть, можно сказать, что вы получите сигнал из области даже в условиях атомной войны?

— Теоретически — да, — подтвердил комбат. — Но… Никто же ведь не проверял, как оно будет, в этих условиях… И, надеюсь, никогда проверять не придётся.

— Замечательно, — подтвердил ЧП. — Спасибо, вы молодец.

* * *

Выпроводив комбата, ЧП ещё раз перечитал текст ультиматума, проверил свои списки, схемы и… ощущения.

Последние минуты покоя перед долгой напряжённой работой. После того как он войдёт в конференц-зал, времени на неспешные размышления не будет, по крайней мере, в течение ближайших суток.

Вроде бы всё нормально. Нигде не давит, не тянет, не жмёт, интуиция не вопит, подсказывая, что где-то что-то не так.

Разве что…

Тут в дверь постучал мэр и подобострастно доложил, что недостающие члены антикризисного штаба собраны. Можно начинать.

— Да-да, сейчас иду.

Так и не додумав, что же его не устроило, какая шероховатость не понравилась на общем благополучном фоне, ЧП быстро раздал задачи и направился в конференц-зал.

Эд и Глад взяли свои чемоданы и пошли с ним, а Феликс спустился в вестибюль.

Совещание было недолгим. ЧП не стал с умным видом вещать о сложной обстановке и важности грамотного руководства в условиях чрезвычайной ситуации, а сразу приступил к делу.

Проверил по списку личный состав антикризисного штаба — все руководители и их первые замы, провёл краткий опрос, кто и чем конкретно занимается при объявлении «Красного Кода», уточнил задачи структур и ведомств и сделал для себя пометки по ряду вопросов, не представленных или не до конца раскрытых в добытом ранее информационном массиве.

Совещание получилось коротким, но полезным: ЧП почерпнул для себя кое-что новое, причём из разряда «критически важная информация».

Затем ЧП озвучил основной недостаток, явно бросающийся в глаза. Всё, в общем-то, неплохо, но получается, что высшее Городское начальство много на себя берёт. Иными словами, вся организационная нагрузка по «Красному Коду» целиком ложится на плечи начальников и первых замов, и нигде нет дублёров второго эшелона. Если по каким-то причинам первый эшелон «вылетит из схемы», Город в буквальном смысле останется без руководства и получится натуральный коллапс Власти.

— Это вы неправильно тут устроили, ребята, — пожурил руководителей ЧП. — Нельзя Власть концентрировать в таком узком управленческом сегменте! Машина должна работать даже в том случае, если полетит половина механизмов, тогда да, это эффективная модель. А у нас получается, две шестеренки сверху выбили — и коллапс.

— Ну, в принципе, у меня НШ может порулить, если вдруг что, — промямлил начальник ОВД. — Толковый парень, в курсе по всем аспектам…

Главный чекист города заявил, что у него, в принципе, тоже есть «толковый парень», но на фоне всеобщего смущённого молчания это прозвучало очень скромно и неубедительно.

Все понимали, что ЧП прав, однако в формате инспекции эта правота была некритичной: не война же, в конце концов, «вылет из схемы» — это не более чем методический нюанс, и все прекрасно понимают, что такая ситуация возможна только в теории.

Затем ЧП уточнил ещё пару вопросов с командиром батальона: по порядку оповещения городского руководства и силовых ведомств при получении экстренного сигнала по плану мобилизации. Комбат и здесь ответил чётко и грамотно, чем немало порадовал ЧП. Приятно работать с таким пунктуальным и дисциплинированным товарищем, меньше будет проблем.

После этого ЧП сказал, что совещание, в принципе, закончено, и предложил сделать совместный снимок на память.

Пока руководство, крайне довольное такой «грозной» инспекцией, выстраивалось в два ряда у южной стены, ЧП позвонил в область и сказал всего одно слово:

— Выпускайте.

* * *

В три пополуночи перед крыльцом областного УФСБ остановился чёрный джип.

Из джипа вышли двое, вывели начальника УФСБ полковника Стравинского и, бережно поддерживая его под руки, вошли в вестибюль управления.

Оставив полковника в вестибюле, двое тотчас же вышли, спешно сели в джип и укатили в ночь.

Полковник был бледен и заметно пошатывался. В руках он держал конверт из плотной бумаги, с красной полосой «особой важности» и тяжёлой сургучной печатью.

Пока дежурный выламывался из «аквариума» и бежал с докладом, полковник присел прямо на пол и принялся срывать в конверта печать.

— Товарищ пол… ков… ник! — Вид начальника привёл дежурного в полное недоумение. — За время моего дежур… гхм-кхм…

— «В ружьё», Лёша… — тихо пробормотал полковник, доставая из конверта титульный лист с надписью «Ультиматум». — «В ружьё»…

— Не понял?

— «Сбор» по управлению! Полная боевая. Это не учения…

* * *

— Ну что, ребятки, исполните нам антикризисный штаб? — ласково уточнил ЧП, беря комбата под руку и отводя в сторону, подальше от выстраивавшейся у стены массовки.

— Не вопрос. — Эд и Глад разложили на столе свои кейсы и принялись в них копаться.

— А мы что, не будем? — обескураженно уточнил комбат, отлученный от участия в начальственном фотосете.

— Не в этот раз. — ЧП криво усмехнулся. — Послушайте, Сергей Павлович… Послушайте меня внимательно. Мы сейчас, в этот самый момент, эвакуируем вашу семью.

— Зачем?! — удивился комбат.

— Так надо. Видите ли, очень скоро здесь, в Городе, будет крайне некомфортно для проживания. Просто летально некомфортно. А ваша семья: мама, супруга и две дочери — я ничего не упустил?

— Да, всё правильно. Но…

— Так вот, ваша семья будет в полной безопасности и в прекрасных условиях. Это я вам гарантирую. Вам самому тоже ничего не угрожает.

— Готово, — доложил Эд.

— Замечательно. Итак, господа руководители, спасибо за работу, приятно было с вами пообщаться.

— А вы что ж — с нами? — верноподданнически обиделся мэр. — В серёдку, а?

— Нет, это как-нибудь в другой раз. — ЧП грустно улыбнулся. — Всему свой черёд, как говорится. И простите, господа, что так получилось…

ЧП повернулся к «стилетам» и кивнул.

Эд и Глад достали из чемоданов небольшие массивные автоматы с глушителями, встали, удобно расставив ноги, и открыли огонь по выстроившему у стены руководству.

— Тр-р-р-р-р-р! — застенчиво урчали автоматы, щедро выплёвывая смертоносный свинец. — Тр-р-рр-р-р…

Через десять секунд всё было кончено. Две дюжины вскриков, не громче, чем припев «Самары-городок», два десятка «контролей»…

И тишина. Никаких надсадных воплей, ни одного разбитого рикошетом стекла. Работали мастера своего дела.

У комбата от ужаса подкосились ноги и пропал дар речи.

ЧП пришлось подхватить его под руки и тащить к стулу.

— Вам ничего не угрожает, — напомнил ЧП, спрыскивая бледного как смерть военного минералкой. — Потому что вы нам нужны. Быстрее приходите в себя, вам сейчас нужно будет принимать сигнал из области. Ну же, Сергей Павлович! Вы же боевой офицер, возьмите себя в руки…

Глава 9

АЛЕКС ДОРОХОВ. ПЛОЩАДЬ

На трёхсотом метре путешествия встал вопрос об изменении маршрута.

Следуя моей схеме, на втором перекрёстке нужно было сворачивать с Менделеева на Вавилова, затем через четыре перекрёстка — на проспект Ломоносова, а там уже почти половину маршрута можно было топать по прямой.

Ничего не имею против заслуженного академика, но идти по улице его имени я не хотел.

Я узнал эту улицу. Именно здесь располагается адский гастроном. Вчера мы с Нинелью метались тут, как перепуганные зайцы, спасаясь от ночных убийц.

Гастроном был рядом, в полутора сотнях метров от перекрёстка. Сейчас там клубилась немаленькая толпа народа, и, разумеется, глупо было бы полагать, что ночные убийцы выставили где-то поблизости пост наблюдения на предмет выявления нежелательных свидетелей их злодеяний. (Сначала про себя попробовал через силу пошутить: «Эй, свидетели, подходим по одному, регистрируемся!..» А потом подумал: если у них есть какие-то «каналы», нетрудно пробить личность Михаила и выяснить, кто был с ним в одной компании, а дальше уже можно делать «отсев»…)

Можно только догадываться, почему Нинель не вспомнила о гастрономе, когда мы наносили маршрут, но в результате получилось как есть: стартуем на Менделеева, затем идём по Вавилова, потом по проспекту Ломоносова до площади Кюри. Гастроном у нас не прошёл ни в каком виде, хотя его, по идее, следовало включить в группу основных ориентиров. Уж этот ориентир я бы точно не пропустил! Вполне может быть так, что Нинель исключила его из своей системы координат как психотравмирующее событие и просто старалась о нём не вспоминать в присутствии матери, страдающей от потери любимого человека.

Как любой нормальный стратег, я предвосхитил возможные отклонения от маршрута и записал названия прилегающих улиц, так что теперь можно было подобрать запасной вариант для обходного пути.

В процессе поиска обходного пути я сделал ошеломляющее открытие.

В окрестностях не было ни одной таблички с названиями улиц.

Ни одного указателя на перекрёстках.

То есть до недавнего времени названия были, об этом свидетельствуют следы на стенах, на месте содранных табличек.

А сейчас прямо на этих светлых полосках и прямоугольниках были начертаны несмываемой краской странные цифры: «2-D-12», «1-C-3» и так далее.

Что за чертовщина?!

Специально подошёл поближе к дому, проваливаясь в сугробе, чтобы рассмотреть как следует эти цифры и попробовать вывести какую-то закономерность. Отметил ямки от выдранных дюбелей: рвали с корнем, не церемонясь.

Меня заметили, в окне на первом этаже возникли сразу несколько физиономий и уставились на меня с тревогой и подозрением. Я поспешно выкарабкался на тропинку, отошел подальше и встал подумать.

Это что же получается… Помимо всего прочего, этой ночью кто-то ободрал все таблички и указатели с названиями улиц? Если отбросить вариант, что это просто дурацкая шутка (шибко уж масштабная и трудоёмкая шутка получается), напрашивался очень нехороший вывод.

Местным товарищам таблички не нужны. Они здесь выросли, гуляют по своим делам, следуя устоявшимся автоматизмам, и вообще не глядят на таблички.

А вот для чужих перемещение по городу будет настоящей проблемой.

Вроде бы зачем название в моём конкретном случае? Иди по параллельной, затем повернешь на Вавилова…

Но теперь, когда не было ни одной таблички, меня с ходу стали грызть сомнения: так… два перекрёстка от Менделеева отсчитал… Менделеева берем за аксиому, ибо по ней мы шли с Нинелью, а она местная.

А вот я правильно ли отсчитал? Там по дороге был широкий сквозной переулок и непроездная улица, распадающаяся на два рукава, их я за перекрёсток не посчитал, а может, стоило? А если это и не Вавилова вовсе? Может, Нинель ничего не сказала про гастроном вовсе не из-за психотравмирующих факторов, а просто потому, что он совсем на другой улице?!

Вот стой теперь и ломай голову…

Потратив немного времени на сомнения, я разозлился на устроителей всего этого бардака, выругался и решил действовать по принципу «как получится». Прошел по параллельной улице, свернул на перекрёстке и вышел у дома «2-D-64» (условно на улицу Вавилова) в полусотне метров за гастрономом. Кстати, опять озадачился: четыре дома назад было здание «2-D-12», то есть, если вести отсчёт в обычном порядке, здесь должно быть что-то в районе «2-D-18» или «2-D-20».

Получается, мы имеем дело с некоей зашифрованной системой и элементарная логика здесь не пройдёт, нужна специальная таблица.

— Дебилы! — возмутился я. — Мало было просто таблички поснимать, так ещё и напутали так, что сам чёрт не разберёт…

По идее, нужно было сразу двигаться дальше, не задерживаясь здесь ни на секунду. Но говорят же: любопытство — страшная сила.

В общем, я увидел кое-что странное и невольно остановился, чтобы поглазеть на ЭТО. Впрочем, полагаю, что любой вменяемый человек на моём месте сделал бы то же самое.

На фасаде гастронома висели три трупа.

Трупы были облачены в комплекты химзащиты, на груди у каждого болталась картонка с надписью (с места моего стояния прочитать надпись не представлялось возможным).

Да, в тот беспечный час, когда мы весело топали за выпивкой, я не ошибся: это были верёвки. Загодя, рачительно и продуманно заготовленные веревки.

Народ между тем вовсю мародёрствовал.

По тропинкам, протоптанным в разные стороны, с деловитостью и целеустремлённостью муравьёв туда и обратно сновали люди. Туда — пустые, обратно — с коробками, мешками, баулами, гружёными санками и волокушами из лыж, как раз такими, про которые говорила Нинель, сталкивались друг с другом, беззлобно и весело переругиваясь. Никто не ссорился, не дрался, создавалось такое впечатление, что все заняты неким общим делом, важным и нужным.

На трупы, висевшие буквально над самым входом, никто не обращал внимания. Пока я смотрел, вошло-вышло немало народу, и только одна бабка с рюкзаком за плечами сорвала с себя противогаз, слегка шарахнулась от трупов, перекрестилась и засеменила по тропинке, не оглядываясь.

Получается, когда заходила, она их просто не заметила.

Да, насчёт противогазов. Все, кто заходил в магазин, натягивали противогазы. У многих на боку болтались противогазные сумки, а тех, кто пришёл без противогаза, заворачивала обратно своеобразная группа контроля, стоявшая несколько поодаль от входа.

Эта группа состояла из десятка мужчин разного возраста, одетых для длительного уличного дежурства: в полушубки, меховые шапки, ватные штаны и валенки. Думаю, что не ошибусь, если предположу, что их одевали в одном месте: это была почти что униформа. Кроме того, у каждого на левом рукаве была кумачовая повязка с какими-то белыми буквами. У каждого на плече было зачехлённое оружие, по габаритам похожее на карабин, и сумка с противогазом.

Контролеры лузгали семечки, лениво переговаривались и наблюдали за миграцией товаров и людей. Было очень странно, почему они не останавливают мародерство. Безусловно, я могу ошибаться, не видя того, что творится внутри магазина: может быть, на самом деле никакого мародёрства нет, а просто идёт бойкая торговля и все прилежно платят…

Однако почему в таком случае люди берут всего так много, в буквальном смысле сколько могут утащить, и все такие возбуждённые и довольные? И зачем, чёрт подери, всех заставляют натягивать противогазы?! Вот это вообще совершенно непонятно…

Между тем в центре опять началась перестрелка. Слышны были неторопливые, этакие деловитые и расчётливые очереди и редкие хлопки гранат. Кому-то это может показаться диким, но вот эти звуки возобновившегося боя показались мне очень органичными и вполне соответствующими обстановке. Отключённый от света, тепла, воды и газа город, трупы на верёвках, мародёрствующие горожане, тропки, протоптанные на заснеженном шоссе, выстрелы и взрывы…

Никакого диссонанса, всё вполне созвучно.

А ещё в центре что-то хорошо горело, в той стороне был виден чёрный дым, густыми клубами расползающийся в разные стороны. И это меня тоже не удивляло.

Итак, надо было без остановки шлёпать дальше и наверняка всё бы обошлось.

Но, повторюсь, любопытство — страшная сила.

Мне остро захотелось узнать, что написано на картонках у трупов, и чуть менее остро (а я уже догадывался) — на повязках у контролёров.

Я не спеша пошел к гастроному.

Навстречу мне по хорошо утоптанной тропинке двигались тяжело гружённые граждане. Дважды меня обогнали спешащие граждане с пустыми мешками. Мародёрствующим не было до меня никакого дела, и я решил, что в этой деловитой суете никто не обратит на меня внимания.

Подошёл поближе, прочёл однообразные надписи на картонках: «ФСБ травит народ».

И всё, никаких комментариев, никаких уточнений. Где оно его травит, чем, в каких масштабах, почему этим троим несчастным повесили такие таблички на грудь — ничего не ясно.

На повязках у контролёров, как и ожидалось, были вот такие буковки: «ДНД».

Ага, понял. Получается, сознательные Никиты и иже с ними пытаются создать некие очаги самоуправления…

Или просто сбиваются в банды.

Непонятно только, почему они не снимают повешенных. Судя по тому, что я видел ночью, это явно не их работа, так что могли бы и снять, зачем зря пугать народ?

— Эй, ты!

Это мне, что ли?

— Да-да, ты! Иди сюда!

Точно, мне: все контролёры как один дружно смотрят в мою сторону.

Я замер, пытаясь по-быстрому прокачать обстановку и принять верное решение.

Сейчас подойду, спросят, кто таков и чего здесь делаю.

Здесь меня никто не знает, надо будет показывать документы и ссылаться на Нинель. Или, для авторитетности, на Гордеева.

И тут меня прошиб холодный пот.

Нет, не потому, что в одном дворе меня приняли за «курка» и готовы были стрелять, а по гораздо более страшной причине.

Минуточку, пингвин ты наш примороженный…

Какие документы, какой Гордеев?!

Вон там болтаются в петлях трое чекистов. Нет, для меня не факт, что это именно представители власти, но лица повешенных открыты, а снующий мимо народ не задаёт вопросов и не ропщет, значит, резонно предположить, что это действительно местные сотрудники ФСБ и люди их знают.

— Ты глухой, что ли? — недовольно прикрикнул на меня один из контролёров. — Подходи, мы не кусаемся!

В этот момент ближнего ко мне повешенного лёгким порывом ветра развернуло в мою сторону, и я с ужасом угадал в искажённом предсмертной мукой синюшном профиле знакомые черты.

Это был старший нашего сопровождения, тот самый, что вчера вечером вдумчиво инструктировал меня в машине у мэрии.

Сердечко моё ёкнуло и оборвалось в пучины организма — я вскрикнул, развернулся и бросился бежать.

* * *

— Держи козла! — надсадно орал кто-то из дружинников позади меня. — Держи козла!!!

Спасибо мародёрам, всепобеждающим мародёрским инстинктам, сугробам и неширокой тропинке.

Людей было немало, все они плотно маячили на линии огня, так что вряд ли кто станет стрелять в меня от гастронома, тут запросто можно попасть в кого-то постороннего. При наличии расчищенного асфальта люди перемещались бы россыпью, тогда дружинники могли бы развлечься охотничьей забавой в формате «подстрели петляющего зайца, не испортив хозяйской капусты», шансов у них было бы намного больше.

— Лови его!!!

Ловить меня никто не спешил.

Попутные торопились домой, побыстрее дотащить награбленное, встречные вдвойне поспешали с пустыми мешками, их целеустремленные силуэты излучали отчётливо уловимый ментальный сигнал «хочу быстрее попасть в гастроном, это главное, на всё остальное наплевать!».

— Эй, аккуратнее, у меня тут банки!

Да и непонятно было, с какого перепугу, вообще, меня ловить. Вопли про «держи козла» и «лови его» не несли никакой информационной нагрузки: зачем ловить, почему убегает, кто таков — ничего не понятно.

— Дер-ржи козла!!!

Итак, за мной гнались четверо дружинников и заметно отставали, с каждой секундой я неумолимо увеличивал разрыв. Я одет не в пример легче их и бегаю как… как конь, пожалуй, поскольку большую часть всей моей боевой подготовки составляет именно изнурительный бег в различных режимах.

— А чего ловят-то?

— Да хрен его знает. Видать, что-то не поделили…

Бежал хорошо, уверенно, ловко огибая попадавшихся по пути мародёров, которые даже теснились в сторону, давая мне дорогу (а ведь одна грамотная подножка — и конец путешествию!), при этом умудрялся почти не сбавлять темп во время манёвров и чётко контролировал обстановку. Впереди перекрёсток, вон он, я его вижу, там ожидается некое подобие оперативного простора, можно будет куда-нибудь свернуть.

Добежав до перекрёстка, буквально на секунду притормозил, чтобы оглядеться и оценить объём работы.

Перпендикулярная улица раза в два шире Вавилова, по всей видимости, это и есть тот самый проспект Ломоносова, по которому мне предстоит пройти почти половину всего маршрута.

По Вавилова, с той стороны проспекта, навстречу мне поспешала троица крепких мужчин, одетых примерно так же, как и дружинники, но без повязок и без стволов.

И вдруг кто-то из моих преследователей злобно крикнул, на манер загнанной собаки, задыхаясь и хрипя:

— Лёха, держи его! Это «курок»!!!

В отличие от прочих мародёров, троица через проспект откликнулась на зов дружинника и тотчас же расступилась, преграждая мне путь. Один выдернул из-за пазухи топор, второй — монтировку, насколько я успел рассмотреть, у третьего в руках тоже сверкнул какой-то металл.

Вот чёрт… Про «курка» — это зря они так. Хорошо хоть раньше не додумались…

Слева по проспекту также шла группа, да побольше. Вернее, не шла даже, а перебегала улицу наискосок, в колонну по одному, поочерёдно, по странно протоптанной под острым углом кривой тропке, и неизвестно было, как они отреагируют на призывный крик дружинников: если так же, как троица через проспект, мне крышка!

Справа никого не было.

Времени на раздумья не оставалось, я тотчас же повернул направо и припустил по тропинке. Здесь она была поуже, не такая натоптанная, как на Вавилова.

* * *

Где-то на двадцатом шаге я понял, почему с той стороны никто не идёт и по какой причине люди перебегают через проспект в колонну по одному.

— Та-та-та! Ту-духхх! Ту-духх!

Проспект прямиком выходил на центральную площадь. Звуки стрельбы здесь были отчётливыми и резкими, впереди виднелось яркое пламя и густой дым — горело какое-то здание.

Через несколько секунд моя догадка подтвердилась: рядом с тропкой я увидел кровь — большое расплывшееся пятно в снегу и густые брызги вокруг. Очевидно, проспект простреливается, кого-то тяжело ранили, все местные об этом знают и поэтому никто здесь не ходит. Чуть дальше было ещё одно пятно и следы от волочения, уходившие во двор.

— Ба-бах! — рвануло в центре, рядом с горящим зданием.

Тут я припомнил, что незадолго до перекрёстка видел справа по ходу движения силуэты, направляющиеся от центра через дворы. Видимо, все осведомлённые ходят там, а я как последний идиот попёрся по проспекту!

Хотя, зря я себя обругал, если разобраться, у меня просто не было другого выбора.

В общем, вперёд нельзя, там стреляют, назад тоже, там догонят…

Я чуть было не взвыл от досады и ощутил всей спиной подступающий приступ паники, но тут впереди обозначилась цепочка следов, неровным перпендикуляром прорезающая проспект от подъезда к узкому переулку. Цепочка была множественная и не засыпанная снегом: кто-то совсем недавно выбежал из этого переулка и направился к подъезду, или наоборот, недосуг было разбираться.

Увязая в снегу, я поспешил по этой цепочке, как по путеводной нити, и краем глаза отметил, что мои преследователи вывалились позади из-за угла и тотчас же присели на колено, расчехляя оружие.

Сейчас будут стрелять!

Не дожидаясь, когда дружинники как следует прицелятся, я наддал что было сил, выдирая ноги из вязкого сугроба и ввалился в переулок.

* * *

Четыре десятка шагов по переулку, впереди глухая стена…

Очередная попытка организма впасть в панику: если это тупик, мне конец!

Слава богу, это не тупик, переулок узкий, поэтому не сразу заметил: вправо, почти под прямым углом, уходит «колено».

Я не раздумывая повернул направо и спустя несколько мгновений оказался…

В «патио» ДК.

Или, если по-нашему, попросту, в заднем дворе.

Ух ты…

Вот они, железные баки, у которых мы с Никитой вчера выписывали кренделя.

Вот она, дверь пожарного выхода, через которую на меня снизошла благодать и чудесное спасение в образе прелестного арт-мастера.

Вот там толпились детишки… «…Это гомосеки балуются… А парни дерутся!»

Господи, вроде бы это было только вчера, а кажется, что прошла целая вечность…

А двор-то не глухой, теперь, при свете дня, это видно. Если по переулку, через который я сюда ввалился, машина не проедет из-за «колена», то с другой стороны (у левого основания буквы «П») виден полноценный въезд для грузового транспорта.

Только сейчас этот въезд заблокирован: в нём неловко, наискось раскорячившись, горит большая машина, судя по габаритам, что-то вроде военного «Урала». Полыхает жарко и люто, аж гудит, в проезде получается аэродинамическая труба, тяга там дай боже.

Так что просквозить через двор не получится при всём желании.

Во-первых, мимо горящей машины вряд ли даже в специальном пожарном комплекте протиснешься.

Во-вторых, даже если бы и возникла мысль сдуру покамикадзить, всё равно не дали бы: из-за баков на меня смотрят два ствола и к каждому в комплекте прилагается прищуренный глаз.

То есть, если кто не совсем понял: за баками изготовились двое, они в меня целятся и готовы стрелять.

Вот это я попал.

Позади дружинники.

Впереди молчаливые стрелки.

Молчаливые — это нехорошо. Это стократ хуже, чем крикуны, ибо у тех между словом и делом есть хотя бы какой-то зазор, в который можно вставить пару умных фраз на предмет разрядить обстановку…

А у молчунов зазора нет по определению, ибо нет собственно слова. Они действуют сразу.

— Оружия нет! — без особой надежды на успех крикнул я, поднимая и показывая руки. — За мной гонятся!

— Кругом! — чётко поставленным командным голосом скомандовал ближний ко мне стрелок. — Куртку сними.

Я послушно выполнил эту и последующие команды: повернулся, снял куртку, встряхнул её, покрутился, показывая, что не вооружён и всячески демонстрируя полнейшей миролюбие.

И все эти мгновения, пока меня крутили из стороны в сторону, лихорадочно соображал…

Командный голос, это хорошо, военные сейчас были бы очень кстати…

С другой стороны: а какие это военные?

Те, что вчера ночью у гастронома, судя по всему, тоже были не штатскими. Но с такими военными, сами понимаете, лучше не встречаться. Теперь надо быстро думать, как правильно представиться, а то ляпнешь что-нибудь не то, и привет…

— Ближе подойди, — один из стрелков привстал с колена, вышагнул из-за бака и сразу стало видно, что он облачён в бронежилет с буквами «ФСБ».

— Я свой! — радостно крикнул я, засовывая руку в карман. — Вот, у меня тут…

— Стоять! — стрелок опять посунулся за бак и наставил на меня ствол. — Руки!

— Удостоверение, — пояснил я, послушно вздымая рыки. — Я свой, я… наш…

— Какой, на хрен, «свой», — пробурчал второй стрелок. — Всех своих мы знаем.

— Я из области, — заторопился я. — Точнее, из Москвы, мы с Гордеевым…

— С каким Гордеевым?

— Ну как — с каким?! С Виктор Иванычем, зам-нач УФСБ…

Тут со стрелками случился припадок внештатного дружелюбия: забыв об осторожности, они выскочили из-за баков и принялись обнимать меня, тискать, тормошить и радостно восклицать «мы спасены!», «вот это оперативность!» и «я знал, знал!!!».

— А я говорил тебе! Говорил! А ты не верил!

Их покрытые копотью лица лучились таким восторгом, что мне стало неловко: я ещё не понял, в чём дело, но уже почувствовал себя… лжепророком, что ли… или лже-мессией…

В общем, налицо было какое-то недоразумение. По логике, неурочное появление отдельно взятого приблудного сотрудника, да ещё из другой службы, не должно было вызвать такую бурю эмоций.

Что-то здесь не так.

Когда припадок слегка утих, они стали задавать странные вопросы:

— А где колонна?

Про колонну я был не в курсе, поэтому отвечать не стал, а потребовал немедленной встречи со старшим и наконец-то предъявил удостоверение.

Удостоверение моё никого не интересовало, едва глянув на него, первый стрелок провёл меня через пожарный выход, и радостно крикнул:

— Михалыч, тут один наш из области прорвался! От Гордеева! Колонна на подходе!

Затем он предупредил:

— Фойе простреливается насквозь, двигайся строго возле стенки, на карачках. Встанешь в рост — получишь пулю с первого этажа, шаг от стены — получишь пулю со второго и выше. Услышишь хлопок — падай, могут с подствольника[5] пальнуть. Давай, удачи…

… и убыл обратно на «пост».

Ага, хорошее такое напутствие.

Жизнеутверждающее.

* * *

Помните, в фойе были витрины?

Сейчас они отсутствовали.

Пол усеян битым стеклом и густыми хлопьями сажи, кое-где видны пятна крови. На полу и на стене — многочисленные выщерблины от пуль, вполне наглядно очерчивающие «мёртвую зону», примерно полтора на полтора метра. Очевидно, «шаг от стены — пуля, встанешь в рост — пуля» — это не прогноз на перспективу, а правило, подтверждённое печальной практикой.

Пахло порохом и жжёнными тряпками.

От буфета в сторону ближайшей выбитой витрины тянулся дымный шлейф: там горел костёр, вокруг которого сидели люди.

Двери в зрительный зал были открыты, оттуда доносился тихий надсадный стон.

На полу, у ближней ко мне стены, валялись детские рисунки. Стендов не было, скорее всего, их забрали на дрова.

По рисункам безжалостно потоптались грязными подошвами, но вряд ли из вредности: вдоль стены «мёртвая зона», отсыпанная штукатуркой из пробоин, поэтому там все и перемещаются.

Фредди-Мороз Дениса на удивление хорошо сохранился, его даже не заляпали грязью, только слегка помяли.

Посмотрел я на эти рисунки и что-то у меня внутри оборвалось и защемило…

Такое чувство, что у тебя было что-то хорошее, доброе, и ты вдруг это потерял. Причём, потерял без уважительных причин, глупо и бездарно, как говорит наш мелкий люмпен Юра: «прое…л на ровном месте». То есть, мало того что жалко и горько, так ещё и обидно за свою несусветную безалаберность (хмм… как будто ты был в состоянии всё это предотвратить, или даже хотя бы как-то повлиять на ход событий…).

— Ты чего там застрял? — вывел меня из задумчивости зычный голос из буфета. — Давай, вдоль стеночки, аккуратно, на карачках… шевелись!

Я двинулся к буфету, вдоль стеночки, как и было приказано, на четвереньках, и по пути, мимоходом, прихватил рисунок Дениса. Не знаю, зачем я это сделал, но получилось естественно и органично, как будто обронил принадлежащую мне вещь, полезную и нужную, и машинально подобрал. Свернул аккуратно рисунок, стараясь не делать резких сгибов и сунул во внутренний карман куртки. Негоже ему тут валяться, человечек столько труда вложил, переживал, охранял его от завистников…

Когда я добрался до дверей зрительного зала, тот же голос из буфета скомандовал:

— Двери прикрой! Пройдёшь, обратно открой.

В центральном проходе зрительного зала горел ещё один костёр. Рядом лежали люди, непонятно, живые или мёртвые, никто из них не двигался, но, судя по стонам, кто-то там точно был жив. Когда я закрыл ближнюю ко мне створку, кто-то плаксиво взвизгнул из зала:

— Не надо! Не надо закрывать! Вы что, уходите?! Вы что, бросаете меня?!

— Витя, угомонись, — властно прикрикнул давешний голос из буфета. — Никто тебя не бросает, человеку пройти надо…

Вокруг костра в буфете теснились два десятка людей, вооруженных преимущественно автоматами. Думаю, не ошибусь, если скажу, что это были сотрудники двух ведомств: в милицейской форме, и в спецназовской «чернухе», как у тех, что встречали меня во дворе, с грозными буквами на спине и груди, и несколько человек в «штатском».

Почти все были ранены: грязные окровавленные бинты, ссадины и кровоподтёки… Да нет, не почти, ни одного «чистого» я не заметил.

И самое страшное: все они смотрели на меня с какой-то непонятной надеждой и даже с обожанием, как будто я какое-то время назад был делегирован за спасением и сейчас должен был объявить, что всё чудесным образом утряслось и разрешилось.

От этих взглядов мне стало плохо.

Господи, что ж они так смотрят…

Я никак не мог понять, чего они от меня ждут, и грудь мою буквально разрывало от подступающей тревоги: вот сейчас как не оправдаю…

Как опозорюсь…

Кэ-эк сяду в лужу…

Да со всего размаху…

Тот, кто направлял меня, и, по всей видимости, командовал тут всеми подряд, был ранен сразу в обе ноги и не мог передвигаться без посторонней помощи. Когда я добрался до буфетной стойки, он тяжело приподнялся на локте и жестом показал сидящим рядом товарищам, чтобы его подняли и прислонили к стене.

— Давай сюда, браток, — он похлопал по полу рядом с собой. — Я майор Букин, Андрей Михайлович, вроде как командир всей этой банды. Тебя как звать?

Это был плотный мужчина лет сорока, черноволосый с проседью, коротко стриженный, в бушлате с майорским погонами.

— Саша Дорохов.

— Очень хорошо, Саша, очень прекрасно! — майор излучил в мою сторону самую доброжелательную в мире улыбку, слегка испорченную оттенком привычной уже муки — больно ему было, он всё время склонял голову набок и косился вниз, как будто прислушиваясь к ощущениям в ногах. — Давай, рассказывай. Колонна где стоит?

— Про колонну ничего не знаю, — я судорожно вздохнул и поделился ужасной догадкой: — Знаете… По-моему, тут какое-то недоразумение… Ребята во дворе тоже про колонну спрашивали… Но насчёт колонны я ничего не знаю…

— Погоди, погоди… — майор озабоченно нахмурился. — Что значит «недоразумение»? Ты от Гордеева?

— Да, я от Гордеева.

— Ну так и чего ты мне мозги пудришь, Саша?! — майор никак не хотел пониматься очевидные вещи. — Колонна из области идёт?

— Извините, но… Гхм-кхм… Насчёт колонны ничего на знаю…

— Саша, не дури! Вы к нам идёте на помощь, из области, с колонной — правильно?!

— Неправильно.

— Тю, ёпт… У тебя что, от переживаний крыша поехала?! Саша, где Гордеев?

— У себя на даче. Точнее, у тёщи.

— Не понял… А ну-ка, подробнее…

Я торопливо и сбивчиво доложил о ситуации, опустив сюжетный крюк с Нинелью и «уютным местечком» (это было бы долго и несвоевременно): в итоге вышло, что Гордеев на даче с двумя моими коллегами, в полном неведении, как и все простые граждане, без связи, без информации…

А я прибыл сюда на разведку.

Больше никого нет.

Никакой колонны.

Никакой помощи.

Впрочем, вполне может быть так, что помощь как раз на походе, но я об этом ничего не знаю.

— То есть… Колонны нет? — севшим голосом уточнил майор.

— Нет.

— То есть, помощи не будет вообще?

— Ну… Может и будет… Может, и колонна где-то идёт… Но поймите же, наконец: я про это ничего не знаю!

— Ё… в рот… — тоскливо прошептал майор. — А я-то, дурак, обрадовался…

* * *

С минуту в буфете стояла мёртвая тишина. Слышно было, как в костре потрескивают спинки кресел.

Надежда мгновенно улетучилась из взоров людей, они смотрели на меня с нескрываемым разочарованием на грани враждебности. Показалось даже, скажи сейчас что-то не так — и пристрелят.

Чёрт… И дёрнула же меня нелегкая сюда ввалиться…

— Саша… — майор, надо отдать ему должное, быстро взял себя в руки. — Ну и какого рожна ты сюда припёрся? Чего тебе не сиделось у Гордеева на даче?

— Ну… На разведку… Обстановку…

— Я тебе доведу обстановку, если выберешься — доложишь. Итак: ОВД захвачен, наш отдел захвачен, всех перебили, кто остался в живых — здесь. Да, кстати, руководство в курсе, что нас предварительно всех по «сбору» подняли? Чтобы, значит, удобнее было мочить — всех разом, чтоб не вылавливать по одному, бл…?!

Последние слова майор выкрикнул с яростью, грозно сверкнув очами — ну всё, сейчас точно пристрелят…

— А команда «сбор» поступила из области, Саша… — тихо и оттого по контрасту страшно прошептал майор. — По «закрытому» каналу. Вот так-то, Саша… И кому ты теперь будешь докладывать?

— Я… Я не виноват…

— Саша, да кто ж тебя винит? — с горечью воскликнул майор. — Ты просто дурак, что сюда припёрся. Сидел бы сейчас на даче и горя не знал… У Гордеева там банька, наливка, да?

— Ну… Да, есть такое дело.

— Да знаю я, знаю… Бывал я там, не раз сиживали с Иванычем… Эх ты, чёрт, как оно повернулось-то, всё наперекосяк… Ладно, Саша, расскажи, что видел и слышал.

Я коротко изложил всё что знал: от жуткой сцены в хоз-дворе гастронома (детали опять опустил, чтобы не плодить вопросы) и отключения связи, до того момента, когда удрал от дружинников в этот злополучный переулок.

В итоге получился полный бардак и коллапс. Почему-то, когда воспринималось всё поэтапно, по мере поступления, не было такого ощущения непоправимости и глобальности происходящего, как-то всё виделось в местечковых мелких ракурсах.

А сейчас всё перечислил по пунктам, разложил по полочкам, и сам вдруг понял: картина получалась такая неприглядная и катастрофическая, что хуже просто некуда.

Нет, оказывается я был неправ: всё может быть гораздо хуже.

Майор, в свою очередь, довёл обстановку в центре.

Уничтожен почти весь личный состав ГОВД и ОФСБ, собранный по команде «сбор». Все, кто остался в живых, — здесь, плюс двое во дворе, я их видел. Где-то в километре отсюда должны быть двое технарей со сломанным БТР-80 (если ещё не убили). В зале лежат пятеро тяжело раненных и двенадцать убитых — четверо умерли от ран в течение двух последних часов.

ДК — капкан.

Площадь и проспект простреливаются вражьими снайперами из здания ОВД, здание ФСБ горит, в проезде заднего двора ДК догорает «Урал», так вот, когда догорит, следует ожидать штурма с той стороны.

В общем, осталось недолго.

Я слушал его и думал: надо же… бывалый человек, волевой, сильный, его тут все слушаются, а распинается передо мной, салагой, которого он видит впервые в жизни… Хорошо, если крепко разбирается в психологии и надеется на свежий взгляд со стороны, на эвристическое мышление…

А если это просто жест отчаяния? Все варианты давно продуманы и отброшены, и теперь осталось только поплакаться в жилетку новому человеку, который по незнанию взошёл на эшафот, чтобы разделить печальную участь попавших в капкан людей, по сути, посторонних и глубоко ему безразличных…

— А! Я в переулок спокойно прошёл, не тронули, — вспомнил я. — Может…

— Это потому что ты сюда шёл, — сказал поджарый угрюмый боец, который помогал майору сесть. — Мало ли кто ты такой — в гражданке, без оружия? А может, твои дружинники на линии огня были, снайпера и не стали рисковать.

— Вы полагаете, что дружинники как-то связаны с ЭТИМИ?!

— Да хрен их знает. — Угрюмый пожал плечами. — Но стрелять по ним не стали, это факт. А мы там двоих потеряли, когда пробовали прорваться. Причём даже под прикрытием, плотно так крыли, в четыре ствола, всё равно не получилось…

— Ты, Саша, случаем, не ниндзя? — с неожиданной издевкой спросил одутловатый «штатский» из противоположного угла буфета.

— В каком смысле?

— В таком, что, может быть, ты тихонько прокрадёшься в ОВД и перережешь там всех, пока у нас тут «Урал» не догорел? Особенно надо порешить тех козлов, что на крыше и на третьем этаже засели, они-то как раз всех и валят.

— К чему это вы?.. А, это вы так шутите, что ли?

— Нет, не шучу. Это я к тому, что если ты не ниндзя… То через час ты сдохнешь вместе с нами.

— Не пугай пацана, — пробурчал майор. — Надо до конца надеяться…

— На что? — желчно вскинулся штатский.

— Да на что угодно. Например, на БТР.

— Ну ты нашёл на что надеяться, — горько усмехнулся «штатский». — У Саши-ниндзи больше шансов вырезать всех гадов в отделе, чем у Свиридова — починить наш убитый БТР. Так что ты лучше другую надежду назначь, эта не катит. Никак.

— Саш, у тебя с собой дым-шашек нет? — без особой надежды уточнил угрюмый боец.

— Нету, но насчёт дыма можно подумать, — оживился я. — Тут вокруг полно всякой горючей дряни. Есть какой-то план?

— Да, нам бы сейчас дымы здорово помогли. Ты площадь видел?

— Ну да, я там гулял… Гхм… Когда ещё мирно было…

— Ну вот смотри…

План заключался в постановке дымовой завесы. Если правильно поставить «дымы», чтобы получился коридор в полста метров от ДК до мэрии, можно уйти всем и унести раненых. Главное, преодолеть эти гибельные полста метров по площади и добраться до ближайшего двора. Без завесы, под прицелом снайперов, это совершенно нереально.

— Вот один дым здесь поставить, второй и третий тут, — угрюмый боец рисовал план угольком на стене. — Ветер хорошо посчитать, правильно бросить — не проблема. Проблема в другом…

План был простой, вполне осуществимый и реально спасительный… Но только при наличии штатных «дымов», которые можно отстреливать из штатного же карабина, предназначенного для подобных целей, на худой конец, метать одной рукой из-за укрытия.

«Дымов» ни у кого не было. Свежие предложения насчёт проводки и поролоновых прокладок кресел из зрительного зала с ходу были отвергнуты. Мне показали хлопья копоти на полу: уже пытались, собрали всё что дымит, получается из рук вон, чуть сами все не потравились тут, в вестибюле. Хорошо, витрин нет, быстро всё вынесло на улицу.

— В принципе, если развести два хороших костра в паре десятков метров от крылечка, завеса получится неслабая. Но кто же даст их пройти, эти два десятка метров…

Увы, гениальных идей у меня не было. На конструктивное «жечь здесь и бросать туда» майор сурово нахмурился и кивнул в сторону зрительного зала: один из участников аналогичного эксперимента с час назад умер от ран. Проверено на практике, повторяться не стоит.

Люди вроде бы слегка воспряли, когда мы говорили про дымы, какая-то заинтересованность появилась во взглядах…

Однако тема быстро себя исчерпала и все варианты были рассмотрены и отброшены как нереальные.

Не давая затухнуть животворящему пламени оптимизма, я быстро и напористо проинспектировал все возможные варианты спасения:

Подвал, коммуникации. Надо проверить «кабельники» и канализацию, может быть, получится уйти отсюда под землей…

Оказывается, всё давно проверили, трубы там есть, но малого диаметра, человеку не протиснуться. Ближайший «проходной» колодец на площади, и до него надо добираться поверху.

Хорошо, ладно. Если не получается через переулок с коленом, что там насчёт проезда, в котором сейчас догорает «Урал»?

Нет, тут вообще никак: проезд выходит на площадь как раз на пятидесятиметровом участке между ДК и мэрией — и так же, как и проспект, насквозь простреливается от здания ОВД.

С юго-западной стороны «нитку» бросить на соседнее здание не получится: крыша простреливается, окон на ту сторону нет, стена толстая, взорвать нечем. Ломом с пожарного щита замучаешься долбить, даже если постоянно меняться и ни секунды не простаивать, уйдёт прорва времени, которым мы не располагаем, — а ничего более удобного нет.

Ух ты… Насчёт «нитки» я даже и не подумал, это они сами.

— Вы только зря сотрясаете воздух, — желчно заметил штатский в противоположном углу буфета. — Это капкан. Очень скоро мы все сдохнем…

— Да не каркай ты… — проворчал майор. — И без тебя тошно.

— А что там с БТР? — настырно уточнил я наперекор штатскому.

С БТР, как выяснилось, всё закономерно плохо: это пожилая «восьмидесятка» под руководством безрукого водилы, который по совместительству ещё и механик БМП. По команде «сбор» БТР в составе колонны убыл из автопарка, что в десяти минутах езды от центра, и благополучно сдох, не доехав примерно с километр до отдела.

— А у вас ещё и БМП есть?

— Есть, на стрельбище, — ответил угрюмый. — Имитирует огневую точку.

— ???

— Да от неё только корпус остался, просто числится…

Примечательно, что прочие машины, прибывшие по «сбору» вовремя, приказали долго жить: «66» КШМ[6] и «таблетка» РХБЗ расстреляны возле отдела, а «Урал» МТО догорает в проезде у ДК.

Так что как ни крути, но получается, что поломка в пути спасла БТР от уничтожения и дала загнанным в капкан людям микроскопический повод для надежды.

— Хватит уже душу травить, — с тоскливой злобой бросил штатский. — Всё, отбегался БТР. Больше вы его никогда не услышите…

И тут, словно бы опровергая его слова, где-то невдалеке послышался рокот мотора.

Все замерли, прислушиваясь, а угрюмый от усердия вытянул шею и даже открыл рот.

Звук работающего двигателя сам по себе был новостью — за последние сутки я уже успел отвыкнуть от этого проявления цивилизации.

А для людей, засевших в разгромленном фойе ДК, этот звук был не просто новостью, а чем-то несоизмеримо большим: я видел в их глазах надежду… и страх, что эта надежда не сбудется.

Некоторые слушали звук приближающегося двигателя и пристально смотрели на меня. Наверное, потому, что несколько минут назад я также принёс им надежду, а в итоге вышло, что эта надежда оказалась обманом.

О, господи… Как бы ещё и здесь не оказаться виноватым…

— БТР? — хриплым шёпотом спросил майор.

— Похоже, — ещё тише ответил угрюмый, как будто боялся, что их кто-то подслушает. — Очень похоже…

Звук работающего двигателя приближался, это явно был не легкомысленный шепоток какой-то несерьёзной малолитражки, а нечто основательное и солидное. В какой-то момент стало понятно, что движение прекратилось: двигатель густо зарычал на холостом ходу и сбросил обороты.

В этот момент мне даже показалось, что запахло мощным солярным выхлопом… Но это, конечно же, была иллюзия, просто сразу вспомнились наши полковые «восьмидесятки».

— БТР! — истошно крикнул штатский и, сверкнув безумным взором, бросился прямиком к выходу.

— Держи! — коротко скомандовал майор.

Штатского повалили на пол, похлопали по щекам и немного подержали, давая ему прийти в себя.

— Да всё, всё… я понял, понял! — бормотал он, вырываясь из цепких рук товарищей. — Пустите, я по стеночке… я тихонечко…

— Давай, — кивнул майор. — Смотри, осторожнее. И так «двухсотых» хватает, каждый ствол на счету…

Штатский шустро добрался до гардероба, присел у фронтальной стены, рядом с выбитой витриной, и спустя несколько мгновений озвучил радостную новость:

— Это он! Это Свиридов!! Это БТР!!!

— Тьфу-тьфу-тьфу… — Угрюмый неожиданно, по старушечьи, начал креститься и сплёвывать через левое плечо.

Штатский меж тем, не сдержав чувств, вскочил и принялся размахивать руками, в полный голос транслируя всё, что попадало в поле его зрения:

— Стоит, болван, не видит… За углом, сволочь… Свирид, болван, сюда смотри! А-а-а! Всё, увидел, увидел!!! Машет, машет мне!

Публика в буфете радостно загалдела, люди вскочили, задвигались, засуетились…

— Тихо, тихо! — Майор, по щеке которого катилась непрошеная слеза радости, пытался урезонить штатского. — Спрячься, не стой! Видит — хорошо, не высовывайся! И не ори, тебя слышно.

Майор подался назад и, понизив, голос, сообщил:

— Спрашивает, что делать. В смысле, показывает жестами… Ага, хочет к крыльцу подъехать. Что передать, пусть едет?

— Ну, в общем… — замялся было майор.

— Ага, обязательно, — пробурчал угрюмый. — И пусть стоит под огнём, пока будем грузить раненых?

— Ни в коем случае! — определился майор. — Покажи ему, чтобы в проезд сворачивал.

— И не прямо сейчас, а когда подготовимся, — подсказал угрюмый. — Когда будем готовы, подадим сигнал: пусть как следует разгонится и летит в проезд. Сможешь жестами?

— Попробую!

Штатский принялся живо и размашисто жестикулировать: бил себя в грудь наподобие отстаивающего родовой участок бабуина, подпрыгивал, показывал, что тащит кого-то, потом изобразил движение БТР — отъезд назад, разгон, стремительный спурт — и даже погудел при этом (движение получилось плавающим, как будто речь шла не о наземном транспорте, а о какой-то фантастически быстрой рыбе).

— А традиционной связи с БТР нет? — задал я глупый вопрос.

— Не работает. — Угрюмый постучал по манипулятору допотопной радиостанции, висевшей у него на поясе. — Глушат, наверно…

В штатском умер отменный мим. Ему не в Службу надо было идти, а в какой-нибудь цирк или театр эстрады: глядишь, и всё бы по-другому сложилось, не сидел бы сейчас в этом разбомбленном фойе.

В общем, сеанс пантомимы прошел с феерическим успехом, и через минуту штатский доложил:

— Он всё понял!

— Точно всё?

— Ну, по крайней мере, повторил: разгоняется, мчится в проезд… Показал, что будет сворачивать. Сейчас стоит, ждёт команды.

— Ну всё, ребята, собрались, — сказал майор. — Надо всё сделать быстро и грамотно. Второго шанса не будет…

* * *

«Быстро и грамотно» применительно к нашему случаю выглядело так: взяли раненых из зала и вдоль стеночки, на карачках, двинулись к пожарному выходу.

Насчёт грамотности ничего не скажу (я в таком мероприятии участвовал впервые, судить не могу), но получилось в самом деле довольно быстро. Через три минуты в фойе осталось только напряжённо совещавшееся начальство: раненный в обе ноги майор, угрюмый боец, одутловатый штатский — и ваш покорный слуга, на правах пришлого элемента, который можно либо использовать по своему произволу, либо просто бросить за ненадобностью, ввиду нехватки места на броне.

Последнее, впрочем, меня пока что не беспокоило — я вполуха слушал, как спорит начальство, и напряжённо всматривался в чуть подсвеченную догорающим костром темноту зрительного зала.

Они не забрали своих убитых.

Вот так номер…

Что ж, очевидно, этому есть какое-то рациональное объяснение.

Очевидно, что в трюме БТР тесно и найдётся место только для тяжело раненных и тех, кто не может самостоятельно передвигаться. Все прочие тоже ранены, они с трудом могут дотащить и погрузить «тяжёлых», так что забота о мёртвых закономерно отодвигается на второй план.

Это если мыслить рационально.

Но меня это почему-то покоробило, и… как бы это правильно сформулировать… Опечалило? Нет, в тот момент было не до сантиментов, я уже весь горел в предвкушении предстоящего боя, «мандраж гонял», старался ровно дышать, чтобы не показать страх перед посторонними людьми, настраивался, одним словом.

Скажем так: меня это обстоятельство обескуражило и навело на нехорошие мысли. То есть если я погибну, меня вот так же бросят где попало, на улице или в каком-нибудь полуразрушенном здании. Я-то им вообще никто, пришлый, чужак. Ну и дальше по смыслу: потом меня будут грызть собаки и клевать разные хищные птицы… Брр…

— Нет, я не останусь, — категорически отказался штатский. — Можете сразу меня расстрелять, но я не останусь. Я плохо бегаю, вы же в курсе, ну какой с меня бегун? Упаду, в судорогах забьюсь, ещё потом со мной возиться придётся — подведу и подставлю всех!

А дело в том, что кому-то надо было остаться здесь и прикрыть эвакуацию.

Майор настаивал на простом решении: уходим все разом через проезд, «тяжелых» и тех, кто не может быстро двигаться, — в десантное отделение БТР, остальные под прикрытием брони дружно топают следом и по нехитрому расчёту скупо прикрывают отход (патронов осталось мало). Для невоенных уточню — иными словами, те, кто прячётся за бронёй, поочёрёдно стреляют в сторону здания ОВД, не давая засевшим там стрелкам вести прицельный огонь по БТР.

Вопрос о том, чтобы всем грузиться и ехать на БТР и таким образом значительно выиграть в скорости, даже не рассматривался. С учётом тяжелораненых под броню не влезет даже половина личного состава, так что вторую половину, которой придётся ехать на броне, почти наверняка расстреляют буквально за считанные секунды.

— А пулемёты БТР… — заикнулся было я.

— В комнате для хранения оружия, — желчно заметил штатский. — Как в любом нормальном бардаке: БТР — в парке, пулемёты и боезапас — в отделе. Инструкция, бл…!

Угрюмый был категорически против «простого решения». Я так понял, что он был местным «боевиком», плотно разбирался в военном деле, и поэтому майор, хоть и через матюки и явное нежелание, вынужден был к нему прислушиваться.

Угрюмый считал, что одновременная эвакуация всех разом и прикрытие на ходу — это дважды неправильно.

Во-первых, потому что на ходу нормально никто не прикроет.

— Через «порты» и верхние щели[7] не постреляешь: угол не позволяет, обзора нет, да и на ходу попробуй прицелься…

Про стрельбу с земли вообще говорить не приходится: люди будут бежать изо всех сил и при этом инстинктивно жаться к броне. В такой обстановке работать прицельно невозможно, если кто-то и будет стрелять, то в белый свет как в копеечку и зря жечь патроны.

Во-вторых, БТР с пехотой — это по факту одна цель, по которой можно вести сосредоточенный огонь, особенно при отсутствии нормального прикрытия. Если же оставить здесь, в фойе, группу прикрытия, это уже будет две цели с хорошим разносом по фронту. Если же рассредоточить даже двоих бойцов по простенькой схеме и правильно перемещаться, это уже будет три цели, две из которых могут целенаправленно вести постоянный беспокоящий огонь, что делает их приоритетными целями (стреляют в первую очередь в того, кто ведёт по тебе огонь, а уже во вторую очередь по инертной цели) и в итоге значительно усложняет задачи тех, кто засел в здании ОВД.

По замыслу угрюмого, БТР из проезда ДК проскочит за мэрию, оставит там пехоту, затем развернется, разгонится и рванет через площадь по крутой дуге, в верхней точке которой перекроет крыльцо ДК от огня со стороны ГОВД и встанет примерно на семь-десять секунд.

За эти секунды группа прикрытия пробежит три десятка метров от крыльца к БТР. Все прочие в это время будут из-за угла мэрии массово жечь последние патроны, прикрывая группу прикрытия (пардон за тавтологию) и неподвижный БТР.

А затем уже можно быстренько убираться за мэрию.

Вот такой план. Подъезжать вплотную к крыльцу не стоит, здесь нет места для манёвра, обратно придётся сдавать задом, а это под массированным огнём, мягко говоря, неловко и чревато.

Таким образом, по задачам выходит, что в группе прикрытия должны быть наименее раненные бойцы, с обязательным условием — «на здоровых ногах». И оказывается, что во всей толпе у нас таких всего трое: сам угрюмый, штатский и ваш покорный слуга.

Как видите, меня определили в группу прикрытия, даже не спросив на то моего соизволения. На это, впрочем, я не то что не обиделся, а даже был рад. Теперь я в боевом расчёте и меня здесь не бросят как ненужный элемент. (Диким псам и хищным птицам не вкусить моей плоти.)

Майору в этом плане не нравился момент, когда БТР придётся стоять семь-десять секунд, перекрывая крыльцо.

— Спалят, на хрен! — убеждённо заявлял майор. — Ну куда, к чёрту — десять секунд торчать на месте! А потом ещё из дуги выходить на минимальной скорости, пока разгонится… Да можно трижды хорошо прицелиться и отработать.

— Не спалят, — так же убеждённо отвечал угрюмый. — Семь секунд! Даже не десять — семь, нам хватит. Саша, ты как бегаешь?

— Как лось, — заявил я и нисколько не приукрасил.

— А стреляешь как?

— Нормально. Не мастер, но… тыл с фронтом не спутаю.

— В бою был? — с надеждой уточнил угрюмый.

Вопрос вполне резонный. Мне доводилось видеть, как опытные и тренированные люди, которые «в миру» руководили целыми подразделениями, попав в первый бой, теряли голову и вели себя как последние идиоты. Видите ли, тренировки, пусть даже «максимально приближенные к боевой обстановке», и работа со Смертью лицом к лицу — это две совершенно разные вещи. Воля и разум в первом бою практически ничего не решают. Всё зависит от того, как поведет себя твой организм: ты можешь с равным успехом впасть в полный ступор, закатить дикую истерику или всё же будешь работать — со скрипом, на ватных ногах и с обмоченными портками, но через силу сделаешь всё что положено.

— Я обстрелян, — успокоил я угрюмого. — Неоднократно. В обморок не падаю, крышу не рвёт, команды слушаю. Я не подведу.

— Ну вот и отлично! — заметно воспрял угрюмый. — А чтоб не «целились хорошо», будете прикрывать нас со всех стволов, не давать им целиться. Семь секунд, дистанция до ГОВД больше полутора сотен метров — да они даже и не поймут, что мы собираемся делать! Ну что, я тебя убедил?

Майор недовольно покрутил головой и спросил штатского:

— Лёша, что скажешь?

Штатский — тоже, по-видимому, какой-то начальник с правом голоса, — с тревогой поглядывал на пожарный выход. Было ясно, что ему не терпится удрать отсюда. Странно вообще, что он сразу не кинулся на выход, дождался, когда все просочились, и вернулся в буфет.

— Не знаю, это вы у нас стратеги. — Штатский нервно дёрнул плечом. — Вы, стратеги, решайте побыстрее, а то пока мы тут спорим, ЭТИ там вылазку сделают, с той стороны, и сожгут БТР к чертям собачьим.

— А из чего сожгли «эМТэОшку»? — запоздало спросил я. — РПГ?

— Нет, дали несколько очередей БЗТ.[8] Там в кунге канистры с бензином были, хорошо попали, — пояснил штатский. — Вообще, из РПГ ни разу не палили, только из подствольников.

— Но это не значит, у что у них нет РПГ, — заметил майор. — Эх, если бы знать наверняка…

— Ну ты решил, нет? — поторопил угрюмый.

— Ладно, сделаем по-твоему, — неохотно кивнул майор. — Отнесите меня, что ли…

Мы со штатским поволокли майора на выход, а угрюмый зачем-то пошел в зал.

Во дворе майор с ходу принялся командовать: велел всем освободить пятак перед «Уралом» и рассредоточиться вдоль стены. Это правильное движение, когда БТР будет пропихивать горящий «Урал» во двор, корректировать его со стороны не получится, так что запросто может кого-нибудь задавить.

Мы с штатским посадили майора на крылечко, и он сразу принялся составлять боевой расчёт. Я не стал ждать драматичного момента в объявлении расчёта (кто поедет внутри, а кто побежит за бронёй — многие ведь хромают, но… немногим хватит места) и вернулся в фойе.

Угрюмый выдал мне окровавленный автомат и залитую кровью «разгрузку»,[9] в которой было несколько магазинов и две эргэдэшки.[10]

— Оттуда? — я кивнул в сторону зала.

— Угу, — кивнул угрюмый. — Обслужи по-быстрому, да будем работать.

Я с содроганием принял подарок и принялся оттирать с оружия замерзшую кровь, благо в буфете была целая куча ободранной с кресел обивки и поролона.

Может быть неуместно, но без всякого пафоса, невольно, на ум вдруг пришло:

… Только в грезы нельзя насовсем убежать,

Краткий век у забав — столько боли вокруг!

Постарайся ладони у мертвых разжать

И оружье принять из натруженных рук…

Все, кто сейчас во дворе, — с оружием, стволы «тяжёлых» тоже забрали.

Хозяин этого оружия мёртв.

В общем, мимоходом получилась эстафета Смерти.

Теперь это моё оружие.

* * *

«Обслуживать оружие» в привычном смысле этого понятия (удалять нагар после стрельбы и протирать детали) мне не пришлось.

Предыдущий владелец не успел сделать ни одного выстрела, так что изнутри автомат был чистым: кровь отёр, и готово, можно работать.

Очень надеюсь, что мне в этом плане повезёт больше. Если даже и не успею никого убить, так хоть выстрочу в сторону врага пару магазинов. Иначе прославленному автомату будет очень обидно: двух хозяев поменял, а службу сослужить так и не довелось.

— Ну что… Я готов.

— Хорошо. Предложения есть?

Я понял, что Угрюмый нервничает. Человек бывалый, старше меня лет на десять как минимум, зачем ему какие-то предложения от салаги?

Бегло оценив обстановку с точки зрения хозяина (до сего момента я тут был гостем, которого ни о чём не спрашивали), я предложил занять позиции по углам у выбитых витрин, соответственно, возле буфета и гардероба, и работать не высовываясь, по отражениям, используя осколки стекла в качестве зеркал. Благо тут этих «зеркал» полным-полно.

— Ну, Саша, удивил… — Угрюмый с недоверием посмотрел на меня и уточнил: — А ты хоть раз пробовал так работать?

Да нет, разумеется, ни разу не пробовал. Я даже не видел «вживую», чтобы кто-то так работал, по отражениям, а только читал об этом где-то. Правда, там, насколько помню, были не осколки, а специальные зеркала с ручками.

Угрюмый не стал обзывать меня балбесом и проявил незаурядную выдержку, не выказав никаких рефлексий по поводу моего дикого предложения. Он просто сказал, что работать с тех позиций не получится:

— Углы пристреляны, только высунись — сразу пулю схлопочешь.

— Поэтому работать будем в мёртвой зоне у внутренней стены…

— В два потока, челноком, с прохождением в один магазин на три счёта.

— ???

Заметив моё недоумение, Угрюмый в двух словах объяснил задумку, и оказалось, что это только звучит странно, а на самом деле всё довольно просто и надёжно.

Итак, я — первый номер, Угрюмый — второй.

В «мёртвой зоне», справа и слева от дверей зрительного зала получается два «плеча» примерно по двенадцать метров. Левое (это если стоять спиной к стене), обслуживает № 1, правое, соответственно, № 2.

Исходное положение: № 1 в буфете, № 2 в гардеробе.

Старт: № 1 перемещается слева направо, «всплывая» через каждые три метра и выпуская по три коротких очереди. Финиш в зрительном зале.

№ 2 пять секунд выжидает в буфете и смотрит на стену и на пол по границе «мертвой зоны»: есть вариант, что спохватившийся противник будет долбить на опережение по правому «плечу», в надежде, что стрелок продолжит движение до конца фойе.

Как только стена перестала плеваться штукатуркой (точнее, как только интенсивность «плевков» заметно спала), № 2 стартует справа налево, «всплывает» трижды, как и № 1, только в зеркальном порядке, в три приёма опустошает магазин и, опять же, гасится в зрительном зале, спасаясь от возможных выстрелов из подствольника.

Работаем по третьему этажу и крыше. Для нашей пехоты, укрывающейся за БТР, это самые опасные противники.

Пока № 2 работает и собирает на себя праведный гнев вражьих стрелков, № 1 тем временем быстренько возвращается вдоль стеночки в буфет. Выжидает там пять-семь секунд, любуясь на осыпающуюся со стены штукатурку, затем работает как при первом прохождении. № 2 в это время возвращается по своему «плечу» в гардероб.

Это что касается прикрытия БТР с пехотой во время отхода, самой сложной части операции.

При прорыве же БТР во двор ДК всё должно получиться очень быстро: БТР пустой, никаких сковывающих факторов нет, разгонится как следует и проскочит одним махом. Так что если приспичит, прикрывать будем только на последнем этапе, когда он ненадолго затормозится, чтобы протолкнуть во двор горящий «Урал».

— Неплохо, — одобрил я. — Но… через пару прохождений они наверняка вычислят алгоритм и уже после первого же «всплытия» будут долбить со всех стволов по всему «плечу» разом. Так что второе «всплытие» почти наверняка будет последним.

— А нам только и потребуется пара прохождений, — успокоил меня Угрюмый. — За это время наши наверняка успеют убраться за мэрию. В общем, будем работать так. Вопросы?

В общем-то, вопросов не было, всё понятно. Но…

Нет, я понимал, что дорога каждая секунда и люди во дворе с нетерпением ждут, когда мы начнём танцы со Смертью. Но чем меньше времени оставалось до стартового свистка, тем больше мне хотелось отсрочить роковое мгновение, и я ненамеренно тянул время. Нет, не из вредности, не специально… просто как-то всё само собой получалось.

— Так… Угу… А если, значит, услышу шлепок подствольника… ннн… непосредственно во время прохождения… то прекращаю работать и сразу — в зал? Или в буфет, то есть куда ближе, так?

— Саша… — Угрюмый сурово нахмурился. — Ты точно обстрелян?

— Не понял… А в чём, собственно…

— Саша, какой, на хрен, «шлепок»?! Ты будешь оглушен собственными очередями, и с той стороны по тебе будут долбить как минимум два десятка стволов! Какие, в звезду, «шлепки»?!

Мне стало неловко и стыдно — и чувство это было сильнее, чем страх перед грядущим боем! Я даже почувствовал, что краснею.

— Нет-нет, я бывал в бою… Я обстрелян. Но… Обычно если из подствольника… шлепок… и…

— Да, это если полная тишина и близко, метров с полста. А сейчас никаких шлепков ты не услышишь.

— Ясно. Всё ясно.

— Хорошо. В общем так, Саша: просто очень быстро семенишь от точки к точке, «всплыл» на три секунды, нырнул, бегом дальше, до укрытия. Всё, что прилетит во время прохождения, — твоё, не услышишь, не увидишь, не успеешь, короче. Тут уж как повезет.

— Ясно.

— Слушай, может разметку сделать, пока не поздно?

— Да нет… Что там… Четыре метра отсчитать… нетрудно…

— Три, Саша, три! Четыре — это будет два «всплытия», третье придётся уже на двери зала.

— Да-да, три…

— Саша?

— Да?

— А, это ты, типа, уже в трансе? Ты маленько тормозишь во время боя, да?

— Да, немного. Но… Я всё делаю. Я слушаюсь. Я… Я не подведу.

— Хорошо. Ты готов?

— Да, готов.

— Ну всё, по местам…

* * *

Угрюмый выглянул во двор, спросил о готовности.

Оказывается, ещё не готовы: только-только закончили укладку раненых для быстрой погрузки, теперь перераспределяют жалкие остатки патронов. Это я ведь вам рассказывал долго и обстоятельно, а на деле наше «инструктивное занятие» заняло едва ли пару минут.

Когда во дворе поделили патроны, Угрюмый сказал, чтобы я притащил из буфета бухту кабеля, заготовленного для «дымовушки». Оказывается, кто-то умный придумал, что к БТР надо будет привязать кабель, чтобы пехоте можно было держаться за него на бегу. Дескать, так меньше будут падать и отставать.

Хотел было возмутиться, почему мне не дают сконцентрироваться перед боем, но сдержался и просто притащил кабель.

— Нате вам…

Как и ожидалось, это была инициатива штатского. Когда я приволок кабель, кто-то из особо творческих товарищей тут же на ходу додумал, что надо бы передать Свиридову, пусть он в спокойном состоянии присобачит к БТР какой-нибудь плохонький «леер», чтобы потом не тратить драгоценное время.

Угрюмый категорически возразил: у Свиридова даже куска веревки сроду не было, ибо редкостный лоботряс, кроме того, на пантомиму уйдёт куча времени, так что придётся всё делать самим.

— Назначайте пару самых шустрых, пусть разматывают кабель и прикинут, как будут крепить к левому борту и к корме. Пока будете грузить раненых, пусть попробуют. Ну а не успеют — значит придётся просто так, без «страховки»…

В общем, сами видите: о какой-либо методически грамотной сосредоточенности перед боем даже и речи не шло. Это, видимо, только в кино бывает: величественное погружение в себя в ожидании команды (на грани медитации), суровые лица, пронзительные взгляды, преисполненные патетикой грядущего сражения…

А у нас всё было нервно, суетно и бестолково.

Едва я успел вернуться на исходное положение (левая оконечность «мёртвой зоны», возле буфета), Угрюмый выдвинулся на пантомимический НП у гардероба и подал сигнал Свиридову, чтобы тот начинал движение.

Со своей позиции я не видел улицу за мэрией, но по звукам мог легко догадаться, какие манёвры там сейчас выписывает наша железная колесница Всеобщего Спасения.

БТР немного погазовал на месте, врубил задний ход и стал удаляться. Водитель выбрал солидный запас для разгона, уехал так далеко, что звук двигателя был еле слышен.

Я даже усомнился на минуту…

Почему так тихо? Может, товарищ понял, что его тут в любой момент могут поджарить, и просто-напросто удрал?!

Похоже, Угрюмый думал о том же.

Он напряжённо прислушивался, прижав голову к стене, как будто хотел продырявить её насквозь, вылезти с той стороны и посмотреть, что там делает лоботряс Свиридов.

Наши опасения были напрасны: вскоре звук двигателя стал стремительно нарастать.

БТР ехал обратно, причём на хорошей скорости.

— Саша, приготовься! — предупредил Угрюмый. — Если с первого раза не пропихнёт, будем крыть…

Звук двигателя достиг своего апогея и начал стихать: БТР вошел в проезд за ДК.

Угрюмый шустро перебрался к двери пожарного выхода.

Я сидел в крайней левой точке «мёртвой зоны», весь обратившись в слух, и ждал команды.

Слушал БТР, ползущий за стеной ДК по проезду.

По логике, «без нагрузки» он должен сейчас лететь как стрела, а мне казалось, что, он именно ползёт — преступно медленно и вальяжно, выдавая тягучие басы лениво ревущим двигателем.

Слушал биение сердца, надсадно бухающего изнутри в грудину, как та штуковина, что заколачивает сваи на стройках, только в разы медленнее: «Ту-дыттт», «Ту-дытт», «Ту-дытт»…

Слушал фантом команды.

«Пошёл! Пошёл!! Пошёл!!!»

Не было её, этой команды, она звучала у меня в голове густо-сиропным воплем Угрюмого, голос которого сел разом на три тона.

В общем, всё вокруг привычно замедлилось и поплыло.

«Ты-дыщщ! Ты-дыщщ! Ты-дыщщ!»

А это что? Со стороны ОВД будто бичом щёлкали по пыльной дороге, с некоторым опозданием я узнал звук СВД.

Работают по БТР.

Ну всё, сейчас точно будет «Пошёл!!!»

— Всё, «дома»! — радостно крикнул Угрюмый, дежуривший у пожарного выхода. — Саша, перекур, расслабься…

— Блин…

А я не расслабился, даже ни грамма не отпустило.

Вроде бы, казалось, слава богу, всё отлично, не пришлось прикрывать. Когда БТР пойдёт обратно с пехотой, для врага будет сюрприз, для нас бонус: пока разберутся, что почём, глядишь, успеем отработать без накладок.

Но это с позиции элементарной логики — всё отлично. А ты попробуй объясни эту позицию организму, который приготовился работать на пределе своих возможностей, щедро вывалил годовой запас гормонов и самостоятельно врубил режим «бой насмерть»! С таким же успехом можно объяснять котлу, в котором давление достигло критической точки, что надо немного переждать и сохранить вот это чудесное состояние до нужного момента.

В общем, моему организму нужно было бегать, стрелять и драться — на пределе своих возможностей, а он дрейфовал в состоянии затишья перед бурей и надсадно клокотал, ища клапаны, через которые можно стравить опасное давление.

— Там это… Ррр… Ррраненых грррузить — не надо помогать?

— Без нас справятся.

— Нет, я в том плане, что… Ну, там ррраненые все, а я здоррровый, мог бы помочь…

— Саша, ты чего рычишь? — Угрюмый внимательно посмотрел на меня и всё понял. — Гормональный передоз? Отойди в буфет, попрыгай, подвигайся.

Я так и сделал. Пошел в буфет и занялся физкультурой.

Угрюмый спокоен, как могильная плита, но это вряд ли следствие колоссального опыта. Просто они тут целый день уже воюют, все запасы организма выгорели дотла.

Прыжки и приседания помогали слабенько. Лучше, конечно, чем вовсе сидеть без движения, но нагрузка-то ожидалась совсем другая! Это надо заорать во весь голос и мчаться что есть силы куда глаза глядят, пока не упадёшь от полного бессилия. Тогда, пожалуй, полегчает.

Голова раскалывалась от давления, сердце рвалось наружу, руки дрожали… И не только руки — вообще, мне казалось, что весь мой организм пребывает в состоянии такого противного мелкого тремора.

Мне было реально плохо, я переживал по поводу своего дрянного самочувствия, эти переживания ещё больше усугубляли моё состояние, и я всеми фибрами души ощущал, что в любой момент могу сорваться и закатить дикую истерику.

Вот это будет помощь осаждённым.

Приняли мальчугана под крыло, он ответственно заявил, что годен к бою, обстрелян… а за пару минут до старта сорвался с катушек со всеми вытекающими.

Чтобы отвлечься от рефлексий по поводу своего состояния и хоть как-то взять себя в руки, я стал думать о том, как сейчас будет скверно раненым бойцам во дворе ДК.

Это гнусная, но вполне действенная методика: если тебе плохо, думай о том, что кому-то хуже, чем тебе. Хорошо, если кому-то не просто хуже, чем тебе, а в разы хуже или даже на порядок. В этом случае как бы тебе ни было плохо, невольное сравнение получается в твою пользу: в итоге выходит, что на фоне чужих страданий ты начинаешь чувствовать себя едва ли ни комфортно.

Из этого вытекает неприятное откровение: человек по сути своей гад и сволочь, но… Как бы там ни было, проверено — это помогает.

Так, вот сейчас пехоте будет плохо.

Нет, не просто плохо, а буквально через край, по максимуму.

Привяжут они кабель, не привяжут — без разницы. Независимо от условий, бежать раненым за бронёй, по которой долбят чуть ли ни в упор с верхних этажей и с крыши, — это поистине адская забава. Помимо запредельной физической нагрузки там у них будет столько страхов и переживаний, что заблаговременно, до старта, можно сойти с ума.

Водилу шлёпнут — всем полный упокой.

Даже если есть запасной водила и всё продумали, это будет целое дело: на замену в битком набитом БТР уйдёт уйма времени (всем ужаться, вытащить труп, на его место посадить живого — жуть!).

Если вдарят из РПГ и хорошо попадут — всем братская могила.

Попадут плохо, но близко к габаритам — появятся новые «тяжёлые», для которых уже не будет места под бронёй. А это такая дилемма, что просто ужас: бросить, помогать-тащить, рискуя всеми прочими, класть на броню (на убой). Жуть, просто жуть!

Водила может обезуметь от страха и удрать, бросив пехоту на произвол судьбы. Тогда всех расстреляют за считанные секунды. То есть каждый, кто бежит за броней, будет постоянно держать это в голове и при любом резком ускорении БТР кричать от ужаса и предполагать самое худшее.

В общем, пехоту сейчас ожидает такая мясорубка, что хуже и не придумаешь.

Но водителю, пожалуй, будет ещё хуже.

Ему надо сработать филигранно, выбрать такой скоростной режим, чтобы и пехота не отстала, и в то же время как можно быстрее проскочить смертоносную зону эффективного огня из здания ОВД. Это мало того что непросто даже для мастера вождения, так ведь ещё и колоссальная ответственность! Шутка ли, за спиной у тебя толпа народа и от твоего мастерства зависят десятки жизней. Любая мелочная ошибка может привести к гибели людей… Короче, ещё та жуть.

В общем, как ни крути, а мне тут, на «первом номере», не в пример проще и комфортнее, нежели тем, кто сейчас во дворе ДК готовится к прорыву. Да по большому счёту у меня тут просто курорт! Бегай вдоль мёртвой зоны, пали и прячься вовремя. Всегда есть возможность нырнуть в укрытие, спрятаться, отсидеться…

Кстати, а почему я на «первом номере», если Угрюмый — старший?

Вроде бы логика тут очевидна, так ему удобнее: сигнал Свиридову подавать, потом контролировать двор, но…

Может, левое «плечо» значительно лучше простреливается, поэтому он и поставил меня сюда, как агнца на заклание?!

Я уже собрался было возненавидеть Угрюмого за такое низкое коварство, но вовремя сообразил, что двигаться слева направо, имея за спиной стену, и при этом работать в довольно сложном огневом режиме значительно удобнее, нежели делать всё то же самое, но справа налево. Хотя бы уже по той простой причине, что приклад упирается в правое плечо, а ствол «смотрит» влево. То есть он поставил меня сюда как салагу, а себе взял более трудный участок…

Погрузка закончилась на удивление быстро, БТР сразу же, без дополнительных анонсов, пошел в проезд, и Угрюмый скомандовал:

— Всё, Саша, работай…

Сказал буднично, без выделения интонацией, вроде как «чайку поставь», так что я сразу и не понял, что это та самая команда «Пошел!!!».

С небольшим опозданием осознал, что началось движение: БТР за стеной надсадно загудел, и от ОВД начали стрелять.

— Саша, ты там уснул, что ли? Пошёл!!!

Ну я и пошел, без всякого пафоса, преамбул и переживаний, как уже сто раз отсчитал и отмерил.

Сместился на три метра, вдоль «мёртвой зоны», сделал полтора шага от стены, и «всплыл» на колено, слепо шаря стволом.

Так, где вы там, враги, ау!

Это было натуральное всплытие, как на подводной лодке под перископ, медленно и тягуче: то ли от волнения, то ли от давления, ничего толком не видно, всё шатается и плавает в красном мареве…

Ага, разобрал-таки, черные проёмы окон третьего этажа и в них огоньки вспышек. Теперь надо сфокусироваться и прицелиться…

Нет, не успел ни сфокусироваться, ни прицелиться, автомат сработал сам, как живой, словно бы помимо моей воли, повёл стволом вправо и дал длиннющую очередь в полмагазина. Хорошо хоть навёлся более-менее, очередь пошла веером, россыпью, но практически вся на уровне третьего этажа.

В оконных проёмах пропали вспышки, и на пару секунд воцарилась тишина. Ага!

— Экономь!!!

— Не понял?

— Отсекай по три, патронов мало!!! Падай, падай, дальше пошел!!!

— Понял…

Я «нырнул», сдал к стене и почти ползком припустил дальше.

Три метра, остановка, полтора шага от стены, «всплываем» на колено. В этот раз всё по плану, три очереди, и я почти нормально видел третий этаж, ничего уже не плавало. В общем, чисто отработал.

Опять нырнул, три метра вдоль стены, и даже догадался поменять магазин. Хотел было отработать в третий раз, но Угрюмый не дал:

— В укрытие!

Точно, не зря ведь было сказано «прохождение в один магазин». Вроде бы всё делал быстро, но немного замешкался на перезарядке, так что в самом деле пора.

Я чуть ли не щучкой влетел в зрительный зал, перекатился за косяк и прижался к стене.

Спустя секунду снаружи жахнуло: два взрыва возле крыльца и почти без перерыва два взрыва в фойе, буквально у самой стены. В дверной проём хорошо сыпануло, пылью, стеклом с пола, каменной крошкой, щепками, в общем, в зал влетела куча всякой дряни.

Да, это Угрюмый нормально придумал, если выживу, с меня «поляна»…

Через несколько секунд в фойе раздались очереди: три по три, затем ещё и ещё, с трёхсекундным интервалом, методично, как часы, затем в зал ввалился Угрюмый и укрылся за противоположным косяком, меняя магазин.

— Ну и чего спим?! Ты уже в буфете должен быть!

Вот чёрт, забыл… Пока Угрюмый работает от гардероба к дверям зала, я должен перемещаться на исходную, в буфет! Забыл, забыл, совсем вылетело из головы…

Я было посунулся на выход, но Угрюмый рявкнул:

— Стоять! Теперь жди, вместе пойдём.

Мы переждали «реакцию», на этот раз было два взрыва, оба у крыльца, но зато хорошо так сыпанули свинцом с первого этажа, стена дрожала и гулко вибрировала от выстрелов.

— Перезарядил?

— Так точно!

— Работаем от дверей к «исходной», как понял?

Ага, уже экспромт. Может и правильно, нет повторов — труднее сосчитать алгоритм, но работать в ту сторону будет труднее.

— Понял!

— Ну всё, на три. Раз. Два. Три!

Пошли каждый к себе, Угрюмый в гардероб, я в буфет. Не убежал сразу, дурачок, как был сказано, теперь работай по противоходу.

— Та-та-та! Та-та-та! Та-та-та!

Справа налево «всплывать» значительно тяжелее, приходится делать массу лишних движений. Но слава богу, отработал нормально, без помарок, три «всплытия» по три очереди, вроде бы большинство пуль ушли в третий этаж.

Вбежал в буфет, упал за стойку, в ожидании взрывов вжался в пол, отшвыривая в сторону запасы поролона…

На этот раз в фойе и у крыльца взрывной активности не было, зато рвануло слева от ДК, где-то ближе к мэрии. Рвануло так, что не сравнить с предыдущими «бахами» из подствольника — аж земля вздрогнула, раз, другой, третий…

— Бу-бухх! Бу-бухх! Бу-бухх!

У меня сердце оборвалось.

Господи, да что же там такое?.. Неужели бьют из РПГ по нашей железяке?!

— Давай ко мне! — страшным голосом крикнул Угрюмый.

Даже оглушенный выстрелами и взрывами, я уловил необычную интонацию и понял, что случилось что-то ужасное. И бросился прямо через фойе, совсем как недавно это сделал штатский.

— К стене! — рявкнул Угрюмый. — По стеночке, идиот!!!

Да-да, я в курсе… Просто интонация… Назад, ещё назад… Уже иду по стеночке…

* * *

Я быстро добрался до гардероба, присел рядом с Угрюмым и замер…

Так и есть, БТР подбили. Он не доехал до мэрии буквально полтора-два корпуса и горел сейчас ярким погребальным костром, пуская по ветру густые клубы чёрного дыма. И по нему со стороны ОВД вели огонь, неспешно, без истерики и лишних трат, методично простреливая-прощупывая наглухо задымленный пятачок рядом с горящим железом.

Одним словом, безнаказанно добивали нашу пехоту.

Кто-то там выжил и даже отстреливался, но было ясно, что долго это не продлится.

Дым волокло в нашу сторону, по иронии судьбы получилась такая «дымовуха», что куда там штатным средствам.

— Всё, я пошёл! — срывающимся голосом крикнул Угрюмый. — Прикрой, если можешь!

И побежал к БТР, в рост, не пригибаясь, стремительно сокращая дистанцию.

Легко сказать — «прикрой»…

«Прикрой» — это значит «обозначься, покажи что ты жив и опасен», в общем, отвлеки огонь на себя, чтобы товарищ мог в это время сделать что-то полезное.

Что полезного сейчас может сделать Угрюмый, кроме как умереть рядом с соратниками?

Я с тоской вздохнул, присел на колено и, поменяв руку, неудобно изготовился для стрельбы слева из-за укрытия. Упёрся разгорячённым лбом в металлическую окантовку выбитой витрины, притих на мгновение…

«Углы пристреляны, только высунись — сразу пулю схлопочешь…»

Дать себе счёт, что ли? На «три»?

Раз… Два…

Угрюмый добежал до БТР без моей помощи, схватил за шиворот кого-то из лежавших на земле и практически без остановки резво потащил к мэрии.

В самом деле, у него может получиться что-нибудь полезное.

Три…

Угрюмый рухнул как подкошенный рядом с тем, кого тащил, пополз назад, за БТР, и с надрывом крикнул:

— Саша!

Я не понял, попали в него или это манёвр такой, но отзываться не спешил. Если следовать последней просьбе Угрюмого, надо прикрывать. Если его ранили, надо бежать к БТР и тащить раненого к мэрии.

А если их там несколько и всех надо тащить?!

Я сидел и молчал.

Вражьи стрелки методично работали с верхних этажей ОВД, проштопывая задымление возле БТР.

От БТР были слышны стоны и крики, кто-то вяло огрызался даже уже не короткими очередями, а одиночными.

Я сидел, кусая дрожащие губы, глотал слёзы и ждал, когда всё кончится.

Я не мог заставить себя ничего сделать: ни прикрывать, как попросили, — то есть добровольно обрушить на себя шквал вражьего огня, ни бежать к БТР, — у меня в голове не умещалось, как это можно выскочить на площадь под огнём, пусть даже и за дымовой завесой.

Скорее всего, в течение ближайших минут я умру. Сейчас добьют пехоту, пойдут проверять поле боя, затем непременно заглянут сюда.

Я трус и ничтожество.

Я скоро сдохну, и это правильно, так мне и надо.

— Саша, беги, пока дым! — вновь крикнул Угрюмый. — Не сиди, уходи оттуда! Уходи!

Это что же получается… он ещё и заботится обо мне?! Несмотря на то, что я забил на его просьбу насчёт прикрытия…

— Саша, пошёл! Не сиди, пошёл оттуда!!! Давай, под дым!

Взвыв от досады и злости на себя, труса нерадивого, я вывалился из-за габарита витрины и на ватных ногах припустил к БТР.

Ощущения — как будто в театре на сцену голым выскочил. Кажется, что ты у всех в фокусе и на тебя смотрят тысячи глаз… Только на сцене в лучшем случае ботинком прилетит или театральным биноклем, а сейчас по тебе может отработать любой желающий, пока ты бегаешь тут в полный рост.

Добежал до горящего БТР, в дымовых разводах увидел мёртвую пехоту и Угрюмого со штатским.

Они оба были ранены в ноги. Все штаны в крови, перевязывать некогда и некому, оба азартно палили одиночными в сторону ОВД, в горящие промежутки между колесами БТР.

Не знаю, был ли толк от такой стрельбы, но пока кто-то здесь огрызается, вражья пехота сюда не пойдёт, это факт.

Я попробовал было приблизиться к ним, чтобы хоть кого-то потащить за мэрию, но Угрюмый развернулся и крикнул:

— Пошёл за мэрию! Бегом!

— Я помочь…

— Там дыма нет, ветер сюда! Бегом, я сказал! Соберись, один рывок — и ты там! Пошёл!

— Я вас обоих дотащу…

— Саша, не дури! Не дотащишь, там дыма нет. Не успеешь, десять раз завалят. Саша, давай — рывок, и всё, один запросто убежишь! Ну?!

— Я…

— Вали отсюда, а то пристрелю! — дико завопил Угрюмый и вдруг наставил на меня ствол. — Ты дебил, что ли?!

— Всё, всё…

И рывка-то всего было — метров пятнадцать, я пролетел это бездымное пространство за одно мгновение и оказался за углом мэрии.

Остановился, посмотрел назад.

Тихая улочка, никого нет, а рядом, за углом, свистят пули и горят трупы…

Тут меня посетило запоздалое раскаяние: до горящей «коробки» каких-то полтора десятка метров, может, попробовать кого-то вытащить оттуда? Хотя бы Угрюмого, уже большое дело…

— Пошёл, пошёл, не стой! — словно почуяв мои мысли, крикнул Угрюмый. — Сказано же, там «чисто», не протащишь!

Он был прав.

Ветер дул в сторону ДК, и полтора десятка метров между БТР и углом мэрии были «чистыми» с точки зрения визуального контроля. При других обстоятельствах можно было бы поспорить, но сейчас правоту Угрюмого наглядно подтверждали несколько трупов, лежавших в «чистой» зоне. То есть когда подбили БТР, те, кто мог самостоятельно двигаться, пытались удрать — спасение ведь было так близко…

— Саша, уходи! — в последний раз крикнул Угрюмый и умолк навсегда.

Что там произошло — не было сил больше кричать, или поймал последнюю пулю — не знаю, но с этой стороны от БТР уже никто не стрелял.

Я отбежал метров на пятьдесят, спрятался в подворотне и некоторое время выглядывал, всматривался в клубы дыма — силуэт горящего БТР отсюда виден не был.

Стрельба стихла, теперь никто не палил и от ОВД.

Через минуту из клубов дыма возникли несколько серых фигур, что-то около десятка. Быстро осмотрелись, дважды одиночно стрельнули — контроль, затем основная масса направилась к ДК, а двое двинулись по улице в мою сторону.

Я осторожно попятился и побежал через «сквозняк» на другую улицу.

Ну вот и всё.

Силы правопорядка в городе уничтожены.

Осада ДК завершена.

Вечная память павшим…

Глава 10

ЧП. АРСЕНАЛ

Всё же штаб из мэрии пришлось перенести в школу, расположенную в соседнем квартале. Пока в центре шла «профилактика», о какой-либо комфортной работе не могло быть и речи: связь глушат, стреляют, взрывают, постоянно жгут что-то…

Едва рассвело, ЧП с Феликсом отправились в Арсенал, прихватив по дороге специалиста по массмедиа с профессиональной камерой.

Здесь ничего не напоминало о ночном побоище.

Стояла мёртвая тишина, из печной трубы караулки струился уютный дымок, на двух ближайших вышках часовые в тулупах лениво прислушивались к стрельбе, доносящейся из центра. И вообще, вся немалая территория складов, изрезанная железнодорожными путями и застроенная пакгаузами, в утренней туманной дымке выглядела очень мирно и как-то довоенно, по-советски.

Химики с ракетчиками спали как убитые в комнате отдыхающей смены. Они всю ночь напролёт ударно трудились, распаковывая и устанавливая «гуманитарную помощь», и, по заверениям командира «Арсенала», к утру буквально падали от усталости.

— Буди, — безжалостно распорядился ЧП. — Без них не получится. Да там работы на полчаса, потом пусть хоть весь день дрыхнут.

Пока разбуженные специалисты продирали глаза и пили наспех сваренный кофе, ЧП спросил, куда дели «отработку», и в сопровождении командира «Арсенала» пошел смотреть захоронение.

Собственно, захоронения как такового не было: тела просто свалили за караулкой и наспех забросали снегом.

ЧП обратил внимание на два трупа в «гражданке», выделявшиеся среди сплошного массива окровавленного камуфляжа.

Командир пояснил, что это «курки», из выделенной в помощь «Арсеналу» бригады, расстреляны им лично за неповиновение.

— И как, возымело?

— Разумеется. Теперь все вкалывают как стахановцы, и никто не задаёт дурных вопросов.

— Ясно. Как всё закончите, надо будет перезахоронить, — распорядился ЧП. — Если дальше всё пойдёт по плану, придётся таскать сюда импортных журналюг. Так что выбери местечко где-нибудь подальше, в тылах, и пусть копают.

— Сделаем, — кивнул командир. — Сегодня же займёмся.

По возвращении ЧП медийщик совместно со специалистами составил нехитрый сценарий и за пятнадцать минут снял рекламный ролик с рабочим названием «Арсенал: Смерть, которая всегда с тобой».

В ролике фигурировали ракетные установки, смонтированные на грузовых железнодорожных платформах, список целей первой очереди, рабочая процедура ввода в программу установки координат ближайшего города, демонстрация емкостей с фосгеном и несколько крупных планов готовой к запуску ракеты.

По завершению съёмок все вместе посмотрели, что получилось. Химики и ракетчики дружно заверили, что у вражьих специалистов, которые будут смотреть «кино», волосья должны встать дыбом, причём сразу во всех местах. Тридцать восемь ракет с РГЧ ИН (разделяющаяся головная часть с блоками индивидуального наведения), дальностью полёта до тысячи километров, каждая заправлена сотней литров фосгена и запрограммирована на пуск по густонаселенным жилым кварталам близлежащих городов — жуткий кошмар для всех вместе взятых оперативных штабов и руководителей, которые уже вовсю работают в регионе. Тут не то что волосы дыбом — в одночасье запросто можно облысеть от ужаса.

О том, что реально боевые только восемь ракет, а все прочие — пустышки, в фильме, разумеется, не сообщалось. Так что всё выглядело внушительно, солидно и очень, очень впечатляюще.

* * *

Закончив с кино, медийщика отправили готовить посылку на Большую Землю, а сами поехали на прогулку по Коридору.

В ультиматуме Властям было заложено обязательное требование: предоставление свободного от войск Коридора с бесполётной зоной. Это была полоса шириной четыре километра, от моста через Волгу, до деревни Макеевка.

ЧП с Феликсом прокатились до Макеевки, по дороге отметили три удобных позиции для ПЗРК.[11] Завтра с утра сюда надо будет посадить расчёты для охоты на вражьи «вертушки», которым вдруг втемяшится ненароком залететь в бесполётную зону.

В том, что такие залёты будут, ЧП даже не сомневался. Практика показывает, что при любом уровне организации управления враг всегда допускает неточности, оплошности, а порой и откровенные ошибки, которые можно с успехом использовать в своих целях.

Одной из таких ошибок почти наверняка должна стать деревня Макеевка. Дело в том, что левая граница Коридора (если ехать от моста) проходит по западной околице деревни. Получается, что почти вся деревня находится в Коридоре. Вне Коридора — четыре дома на западной оконечности деревни, сразу за которой пролегает огромный овраг, протяжённостью несколько километров.

По расчётам ЧП, любой войсковой командир, получивший участок для блокирования в районе Макеевки, непременно допустит ошибку и хотя бы один танк, но обязательно загонит в Коридор. Хотя бы уже лишь потому, что в овраге войска размещать не получится при всём желании.

И вот этой ошибкой ЧП непременно воспользуется.

Остановившись возле усадьбы, расположенной почти на границе, внутри Коридора, ЧП с Феликсом постучали в калитку и после недолгого ожидания пообщались с хозяйкой, бойкой словоохотливой старушкой, облачённой в выцветший от времени плюшевый жакет.

Спустя пару минут старушка с большим энтузиазмом согласилась сдать полдома и сарай под инструменты для «геодезистов», взяла предоплату и распахнула калитку: хоть сейчас заходи и живи.

— Сейчас не заедем, нам ещё работать надо. А вот часа через два товарищи наши подъедут, приборы подвезут. Вот этот сарай, да? Замечательно, как раз всё влезет.

Напоследок выбрали наиболее удобные места для установки веб-камер и поехали в Арсенал.

Похоже, химикам сегодня отдыха не видать: им прямо сейчас придётся ехать сюда и оборудовать закладку с фосгеном.

Глава 11

АЛЕКС ДОРОХОВ. КАТЯ

В паре кварталов от площади я наткнулся на разграбленное автохозяйство и сделал небольшой привал.

Здесь было пусто и тихо, ворота всех боксов — настежь, из техники остались два стареньких «ЗИЛа» со спущенными колёсами и дочиста выпотрошенными кабинами. Добросовестные мародёры даже «сидушки» не поленились утащить.

Интересно, тут все городские предприятия в таком вот виде или это просто мне так повезло?

В мастерской нашёл масло и ветошь, не спеша обслужил оружие, а заодно немного успокоился и попробовал привести мысли в порядок.

Кстати, насчёт «привести мысли в порядок».

Это только звучит просто, а на деле, скажу я вам, всё было значительно сложнее и драматичнее.

Вчера здесь был образцовый провинциальный городок с сохранившимися почти в первозданном виде советскими традициями, народными гуляньями, бесплатными блинами и конкурсами детского творчества.

А сегодня этот городок отрезан от всех благ цивилизации, в нём творится такая чертовщина, что любой фильм ужасов отдыхает, а силы правопорядка расстреляны на центральной площади и повешены на гастрономах с назидательными табличками.

Теперь представьте, что это не хроники каких-то боевых действий на Ближнем Востоке, а всё происходит с вами, здесь и сейчас. И вы не просто сторонний наблюдатель откуда-то из уютного убежища, а непосредственный участник событий. Более того, вы десять минут назад вышли из боя, в котором вам повезло остаться в живых отнюдь не из-за личных бойцовских качеств, а благодаря самоотверженности старших товарищей.

Ну вот и подумайте, легко ли после всего этого привести мысли в порядок. Если же вам недосуг заниматься такими неприятными психологическими тренингами, скажу проще: это было чертовски непросто.

По мере того как я отходил от лихорадки боя, у меня возникало плохо поддающееся волевому контролю желание закатить дикую истерику. Больше всего на свете в тот момент мне хотелось орать, выть, стучать башкой о стену, плакать навзрыд и громко жаловаться кому попало на свою нелёгкую и страшную Судьбу. Хотелось жутко, неудержимо, до ломоты в зубах, пожарного набата в ушах, и острой, давящей боли в сердце.

Я по жизни не совсем турист, кое-что испытал и знаю, что при отсутствии иных решений цивилизованного плана такие состояния лечатся немедленными приёмом алкоголя или сильнодействующих транквилизаторов. Проще говоря, надо нажраться до поросячьего визга и впасть в блаженное забытье.

Увы-увы, это только в современных романах лихие попаданцы-выживальщики непринуждённо шарахаются по боевым зонам и на разных заброшенных предприятиях находят приятные «нычки» с алкоголем, провиантом, боеприпасами и прочими полезными штуковинами.

Типа так: «…В одном из шкафчиков раздевалки Попа Данец нашел благоухающий салом рюкзачок, в котором что-то зазывно булькнуло…»

Нет, ни фига там не булькало и даже не было ни единого намёка на «нашёл». В автохозяйстве, где я укрылся, всё было буквально выпотрошено и вывернуто наизнанку, отсюда утащили всё, что представляло хотя бы какую-то минимальную ценность.

Интересно, кто всем этим занимается? Что за люди, какие мотивы ими движут? Впрочем, это уже вопросы иного порядка, над этим стоит подумать позже.

В общем, на алкогольную релаксацию рассчитывать не приходилось, нужно было выходить из ситуации другими методами.

— Тихо, Саша, тихо… — уговаривал я себя, сжимая кулаки и до крови кусая губы. — Нельзя орать, враги кругом, тихо надо…

Помогло то обстоятельство, что мне доводилось бывать в схожих ситуациях, не столь глобальных и трагичных, разумеется, но некоторый опыт такого рода у меня всё же имелся.

Для того чтобы задавить истерику и обуздать слабо поддающиеся контролю рефлексии (или как противоположность — справиться с отчаянием и не впасть в полную прострацию), нужна целеустремлённость и чётко сформулированная задача, ради которой стоит жить и бороться.

Такая задача у меня была: как можно быстрее выбраться из этого ада и попасть в цивилизованное место, где есть телефонная связь или хотя бы доступ к Сети.

Была также и задача второго плана: если повезёт, по ходу дела добраться до старших товарищей, оставленных на даче Гордеева.

Да, можно не подсказывать, я и сам заметил, что приоритеты сместились. Если раньше нужно было во что бы то ни стало добраться до старших товарищей, то сейчас возникали сомнения в первоочередной ценности этого движения. Товарищи могут с равным успехом удрать оттуда, попасть в плен или погибнуть. Не дай бог, конечно, но в такой ситуации нужно учитывать все варианты. То есть я, конечно, постараюсь добраться до «явки», но если по дороге возникнут некие обстоятельства в пользу главной задачи, раздумывать не стану.

Итак, задача номер один: выбраться из города.

Задача номер два: найти товарищей.

Сформулировав задачи, я заметил, что управлять рефлексиями стало несколько проще. Впадать в истерику сейчас нецелесообразно и вредно, это займёт много времени и нервов, а мне нужно как можно быстрее выработать план и двигать на выход. День не резиновый, дело к вечеру, если не успею добраться до темноты, ночевать придётся в городе, а это крайне неприятный и опасный вариант. Хотя бы уже лишь потому, что если сейчас немногим ниже нуля, то ночью температура может опуститься до минус десяти.

— Так держать, — похвалил я себя. — Теперь быстренько — план и в путь…

План был нехитрый, на три пункта: определить координаты своего местонахождения, скорректировать маршрут и спрятать оружие с «привязкой» к хорошо заметному ориентиру.

С «привязкой» проблем не возникло: я хорошо помнил, откуда пришёл, вполне сносно ориентировался по сторонам света, и поблизости была высокая труба котельной с надписью «Миру — Мир». Я проложил от трубы директрису к площади, отсчитал азимут на автохозяйство, в котором сейчас находился, и пришёл выводу, что в светлое время легко найду это место.

В одном из боксов были обрезки брезента от кузовных тентов, в них я завернул оружие, магазины, гранаты и «разгрузку».

Тайник оборудовал за мастерской. Здесь была внушительная куча битого кирпича и разного технического мусора. Если процесс затянется, убирать тут будет некому и некогда, а если не затянется… то оружие мне не пригодится.

Пока прятал, пришла мысль: ага, а теперь, стало быть, я сам закладываю для кого-то сюжет про «нычки» в боевой зоне. Тайник-то нехитрый, если придёт кто-то бывалый, с намётанным взглядом, найдёт буквально влёт. Хе-хе…

Ага, уже совсем хорошо, уже усмехаюсь. Когда есть план и необходимость активно трудиться — руками-ногами либо головой, человеку не до истерик.

Так… Надо объяснять, почему я спрятал оружие?

Если надо, извольте: я не собирался становиться серийным убийцей, стреляя во всех подряд мирных граждан, которые будут меня тормозить, за то, что гуляю по городу весь из себя чужой-неместный с разбитой физиономией, и таким образом подпадаю под формат пресловутых «курков».

А просто так выбрасывать оружие в первый попавшийся сугроб тоже не стоило. Не дай бог, конечно, но… вдруг в самом деле всё это затянется и мне не удастся в ближайшее время выбраться из Города. Кто его знает, может, возникнут какие-то варианты, когда мне или моим сподвижникам, коль скоро такие образуются, это оружие может понадобиться. Поэтому и обслужил как следует: если оставить автомат зимой на улице с нагаром в стволе, чистить потом придётся долго и мучительно.

— Хорошо, Саша, молодец. Теперь координаты…

С определением точных координат своего местонахождения было несколько сложнее. На моей схеме это автохозяйство отсутствовало, как, впрочем, и котельная. Площадь как отправной пункт мне мало что давала: я оттуда бежал в горячке, расстояние подсчитать не удосужился, а возвращаться обратно мне было нельзя. Теперь же, чтобы попасть на основной маршрут, мне нужно было быстро соорудить вспомогательный маршрут, который с хорошим запасом обходил бы две опасные зоны, возле площади и в районе перекрестка с ул. Вавилова, и в итоге выводил бы меня на проспект ближе к середине пути.

Видите, сколько сложностей. Будь у меня в руках дорожный атлас, а на стенах домов таблички с названиями улиц, проблема решалась бы буквально на два счёта. Увы, как сказали местные, атласов тут сроду не водилось, а на стенах ближних к автохозяйству домов издевательски белели свежие квадраты и полоски, на которых с дьявольской пунктуальностью были начертаны иероглифы в формате «12-V-62».

У меня не было времени заниматься вычислениями в формате глобального позиционирования, поэтому я просто провёл на схеме директрису, зафиксировав направление, по которому удалялся от площади. Я нахожусь где-то на этой линии, ближе к концу, и по большому счёту, сейчас это не актуально. Всё равно придётся топать к проспекту по прямой, кратчайшим путём, а уже на ближних подступах проводить рекогносцировку и решать, как лучше обойти опасные места.

Эта линия пригодится мне в том случае, если выполню основные задачи и вернусь в район, чтобы забрать оружие.

* * *

Покинув автохозяйство, я направился в сторону проспекта.

Увы, кратчайшим путём (по прямой) добраться до проспекта не получилось. Пришлось изрядно попотеть, выписывая круги и срезая углы прямо по сугробам. Честно говоря, я особо и не рассчитывал, что будет всё просто, поскольку моя незначительная практика блуждания в чужих населённых пунктах свидетельствует о том, что даже на самых простых маршрутах, которые ты прокладываешь «ногами», непременно обнаружатся тупики, кривоколенные переулки и ответвления, не нанесённые ни на одну карту, свежие постройки, неузнаваемо меняющие запечатлённый много лет назад ландшафт, или просто какие-то внезапно возникающие обстоятельства, не позволяющие добраться до цели кратчайшим путём.

Забегая вперёд, скажу, что меня в данном случае подвели отнюдь не ландшафт и архитектура (в Городе с этим, слава богу, было всё в порядке), а как раз такие вот эти самые обстоятельства.

А именно: метеорология и человеческий фактор.

Я брёл по тропинке, опасливо вглядываясь в окна домов, и если видел впереди какие-то силуэты на линии движения, немедленно перебирался прямо по сугробам на другую сторону улицы и продолжал путешествие. По упомянутым выше причинам мне сейчас не стоило встречаться лоб в лоб ни с кем из местных, так что приходилось чутко следить за обстановкой и в поте лица маневрировать.

Народу, слава богу, было немного, мне пока что удавалось избегать контакта с местным населением, но вот эти неизбежные перебежки по сугробам навели меня на одну интересную мысль.

Лыжи. На редкость простое и целесообразное решение. Когда мы с Нинелью пробирались утром по коридору, там была целая куча разнокалиберных лыж. Нет, дубиной обзывать себя не буду, мне простительно: это типичный шаблон мышления. Какому москвичу придёт в голову утром, собираясь на работу, прихватить с собой лыжи для путешествий по родному городу?

Между тем лыжи могли бы мне здорово помочь. С лыжами я не буду привязан к тропинкам, могу рассекать прямо по «целине», например по параллельной улочке (я отсюда вижу, что там почти никто не ходит, наблюдаю только перпендикулярные моему направлению тропки от подъездов на соседнюю широкую улицу) и таким образом значительно снизить риск случайных встреч.

Надо будет учесть на будущее. Если только жители «Уютного Местечка» сами уже всё не учли и не разобрали все лыжи на дрова…

Ближе к проспекту я пересекся с многочисленной компанией.

С десяток мужчин разного возраста неспешно топали куда-то с санками, мешками и какими-то длинными штуковинами в чехлах. Непохоже, чтобы в гастроном, не было в их движениях той всепобеждающей мародёрской целеустремлённости, что мне довелось наблюдать сегодня утром, — вполне возможно, что где-то неподалёку есть водоём и мужики отправились на вылазку за свежей рыбой. Да, вполне, у одного на санках было что-то похожее на ледобур (длинное такое сверло).

Я загодя перебрался на другую сторону улицы, а когда эти вальяжные рыбаки меня окликнули, сделал вид, что не слышу и немного ускорился. Рыбаков, однако, такая реакция не удовлетворила: трое из них довольно резво перебрались на противоположную сторону улицы и увязались за мной, продолжая назойливо интересоваться моими планами и личностью:

— Эй, парень! Ты куда бежишь? Ты кто такой, личико покажи!

Я свернул на первом попавшемся перекрёстке и, едва скрывшись за углом дома, побежал во всю прыть, насколько это было возможно на плохо протоптанной тропинке боковой улочки. Затем вновь свернул, краем глаза отметив, что назойливая троица хоть и отстаёт, но прекращать преследование пока что не собирается.

Не буду зря интриговать: через пять минут напряжённых манёвров я в итоге от них ушёл.

Но беда в том, что во время этих манёвров как будто чёрт подгадал — изменилась погода.

До этого момента с переменным успехом шёл редкий снег, практически не снижающий видимость, а тут вдруг он повалил крупными хлопьями, густо и часто, и я перестал видеть медленно наливавшуюся вечерним пурпуром полоску горизонта.

Видимость была не больше ста метров, мир вокруг погрузился в серую мглу, в которой определить стороны света вряд ли бы сумел даже самый продвинутый геодезический робот из страны, упорно претендующей на Курилы.

Я находился в совершенно незнакомом месте, на стенах домов не было ни одной таблички. Закрутившись, я не помнил, где эта спасительная полоска закатного пурпура, и, как следствие, не мог определить направление на площадь и проспект.

Проще говоря, я заблудился.

Плохой картограф, дрянной разведчик, оценка «неуд»…

Я сел прямо в сугроб и некоторое время пригоршнями ел снег, бездумно глядя в клубящуюся мохнатыми хлопьями серую муть. Хотелось пить, но свою бутылку с водой я где-то обронил.

Устал я, ребята. Удивительно ещё, как после боя сразу не упал, такое напряжение было, что любой тренированный марафонец притомился бы. Пока была цель и направление, держался, топал на «автомате», а сейчас вдруг почувствовал, что всё тело ломит, как после долгого и тяжкого физического труда, и хочется свернуться калачиком и уснуть, прямо здесь, посреди улицы.

Проклятый Город! Мне никогда не выбраться отсюда.

Надо же… Всего лишь два дня назад вот эту неподъёмную проблему можно было решить одним движением. «Алло, „девятка“? Пришлите такси к Уютному Местечку, один человек поедет в областной центр. Через три минуты? Спасибо, уже выхожу…»

Это просто какая-то фантасмагория. Я до сих пор не могу поверить, что это не сон, а всё происходит в реале, здесь и сейчас…

Нет-нет, так нельзя, скоро начнёт темнеть, надо двигаться.

— Подъём, оболтус! Нечего тут валяться.

Я с трудом взял в себя в руки, встал и побрёл по улице. Город-то небольшой, верно? Если долго и упорно топать в одном направлении, рано или поздно выйду либо к центру, либо к окраине.

Через пару минут в одном из дворов я увидел бабусю, которая занималась — вы не поверите — совершенно обыденной мирной работой: отгребала большой деревянной лопатой снег от крыльца.

О господи… Тут повсеместно хаос и разруха, в самом центре расстреливают и развешивают по фасадам Власть… А она снег убирает!

Бабуся была одна-одинёшенька, и вот это её занятие показалось мне таким необычным и трогательным во всём этом диком бардаке, что я чуть не прослезился и мгновенно дал слабину.

Всхлипнув от радости, я буквально вприпрыжку припустил к этой бабусе, чтобы уточнить направление. Мне всего-то надо было узнать, в какой стороне площадь, дальше я бы сам разобрался.

В общем, иду я к этой милой бабусе, почти бегу, и боковым зрением машинально фиксирую, что здесь «дежурная служба» организована примерно так же, как в Уютном Местечке.

То есть в окне на первом этаже, слева от подъезда, видны три головы. Три товарища, стало быть, соседи, наверное.

И вот эти товарищи дружно смотрят на меня: хоть через стекло всех эмоциональных оттенков не различишь, но понятно, что приязни в их взглядах нет, смотрят подозрительно и даже враждебно.

— Напоролся! — сочувственно сказал чей-то сторонний голос в моей голове.

А всё, уже поздно, я в трёх метрах от бабуси, она оборачивается и бегло ощупывает меня взглядом. И взгляд этот, скажу я вам, отнюдь не праздный, не приветливый, а где-то даже служебно-сосредоточенный.

— Мне бы… — хрипло пробормотал я…

Однако бабуся не дала мне договорить — ловко выхватила из кармана свисток да как дунет!

Я аж присел от неожиданности, так пронзительно и лихо вышло, что до костей пробрало.

— КУРОК! — истошно завопила бабуся. — АТУ ЕГО!!! КУРРРОО-ООК!!!

Не знаю, то ли это я затормозил, весь из себя уставший и изгрызенный рефлексиями, то ли у местной «дежурной службы» всё было на диво отработано и слажено, но удрать мне не удалось: буквально через мгновение из парадной десантировалась пятёрка ретивых скаутов и с энтузиазмом принялась меня окучивать.

Били неграмотно (в итоге ничего не сломали), но душевно и куражливо, а спустя ещё несколько мгновений во двор высыпали, как мне показалось, жильцы всего подъезда разом и каждый по мере сил пытался принять участие в экзекуции.

— Мочи курков!

— Смерть куркам!

— Смее-еерть!!!

— У меня топор! — диким голосом кричала некая экзальтированная мадам. — Дайте я его — топором!! Пустите меня!!!

Страшно мне не было. Все страхи сегодняшнего дня я оставил на площади возле мэрии. Я лежал, скрючившись и прикрываясь руками, едва ли ни равнодушно ждал, когда же меня ударят топором по голове (я уже почти ощущал этот удар, приготовился к нему, висок мой ныл в предвосхищении), и насколько мог громко, но без экспрессии, размеренно кричал:

— Я не курок! И из Москвы!! Я из комиссии!!! Люди, остановитесь! Я из Москвы!!!

В какой-то момент избиение внезапно, как по команде, прекратилось и я обнаружил, что стою на коленях, уткнувшись головой в чей-то валенок, а в затылок мне упирается что-то железное. Не острое, а, скорее, круглое, по ощущениям вполне похоже на дуло какого-то одноствольного оружия.

— Что ты там про Москву орал? — спросил хриплый прокуренный голос.

— Я из Москвы! — выпалил я. — Я не курок, я с комиссией! У меня документы есть! Разрешите, я достану…

— Да нах нам твои документы, — пренебрежительно бросил хриплый. — Документы можно любые подделать. Кто из местных может подтвердить, что ты не «курок»? Кого ты знаешь?

Я торопливо огласил перечень потенциальных свидетелей: Катя Солнцева, Нинель, Валентина и так далее, в общем, всех, кого вмещала моя отбитая пинками и оплеухами память. Хотел было для вящей убедительности приврать, что я жених Нинели, но вдруг понял, что не могу вспомнить её фамилию. То ли запамятовал от переживаний, то ли мне эту фамилию просто забыли сообщить, не помню, и всё тут, сказал только: «Нинка, врачиха „Скорой“…»

— Ладно, пошли сходим, проверим, — спокойно резюмировал хриплый. — Тут недалеко. Если соврал, сразу без разговоров завалим.

Мне связали руки верёвкой и выделили конвой: трое решительных молодых людей с палками, вполне симпатичная дамочка под сорок, с пожарным топором и жаждой крови в глазах, и собственно хриплый начальник, крепкий пузатый дядечка в тёплой овчиной шубе, вооружённый карабином «Сайга».

Действительно, тут было недалеко. Оказывается, я в неведении метался по округе, как тот пингвин в центрифуге, а до Уютного Местечка всего-то было идти минут десять! Знай я об этом раньше, и не было бы всех этих ненужных мытарств.

Я полагал, что опознание состоится уже на крылечке, но «на окне» дежурили другие люди, которые меня не знали, а управдом с трубных дел мастером, как выяснилось, отошли куда-то по делам.

— Я, я это сделаю! — Гражданка с топором щедро окатила меня волной ненависти и поудобнее перехватила своё страшное оружие. — А ну, расступитесь…

— Э-э, — поправили её хлопцы из местной «дежурной службы». — Не фиг тут мусорить, отведите его подальше со двора.

— Погоди, Галя. — Пузатый дядька остановил ретивую гражданку и со зловещей лукавинкой в голосе уточнил: — Ну, москвич, что скажешь?

Я торопливо объяснил, что утром тут дежурили другие люди, и попросил отвести меня наверх.

Мы пошли наверх, и по дороге я без особых эмоций подумал: вот будет здорово, если всё семейство Нинели за это время убралось из города… А если у конвоиров хватит терпения сводить меня к Кате и там выяснится, что её тоже нет…

Слава богу, Нинель была на месте, в комплекте со всем семейством, включая лохматого Шаляпина.

Встречали меня как былинного героя, вернувшегося из долгих странствий по тридевятому царству. Нинель с бабкой с ходу потащили меня на кухню, мыть и обрабатывать, а Валентина с Виталиком закатили моим конвоирам скандал на тему «вы что, совсем сдурели, на людей бросаетесь?!».

Конвоиры чувствовали себя смущёнными, из кухни я слышал хриплые оправдания в прихожей:

— Да нет, он уже был такой побитый и оборванный, поэтому и приняли за «курка»…

— Толком ведь и не объяснил, мямлил там что-то…

— Вёл себя агрессивно… Бежал к нашей дворничихе, думали, хочет напасть… С особым цинизмом… Взгляд был безумный…

— Ну да, да, признаём — недоразумение вышло…

Через пару минут объяснения благополучно завершились, конвоиры ретировались, а я остался в лоне «семьи».

* * *

Посторонние удалились, я понял, что мы остались одни, и тут со мной случился припадок.

Сначала я просто мелко дрожал и даже пытался отвечать на вопросы Нинели. Потом меня стала бить крупная дрожь, я сполз с табурета и принялся кататься по полу, горько рыдая и выкрикивая что-то невразумительное, в формате «Они всех убили!!!».

Хорошо, Нинель врач, насмотрелась всякого, имеет опыт. Она не стала хватать меня за руки и уговаривать, немного выждала, дав мне выплакаться, затем налила полстакана какой-то жидкости и заставила выпить залпом.

Выпил.

Водка однако! Ещё не ударило в голову, а уже возник вопрос: где взяли? Вчера не было, мы из-за этого проклятого пойла человека потеряли. Утром, когда я уходил, тоже не было. Откуда появилось? Уже хорошо, вопрос вне темы припадка.

— В гастроном ходили, — пояснила Нинель. — Ты не ранен?

Я отрицательно помотал головой.

— Ну и слава богу. Что-то случилось?

Тут я ответить не смог. Я ещё был негоден для длинных смысловых конструкций, активно всхлипывал и дрожал — много сил ушло на истерику, а односложно ответить на такой вопрос было непросто.

Случилось так, пышка ты моя ненаглядная, что вчера здесь был мир и благодать. И никому даже в страшном сне не могло присниться, что завтра на гастрономе будут висеть трупы сотрудников самой могущественной Службы страны.

Случилось так, что земляки твои, вчера ещё добродушные и законопослушные жители образцового промышленного городка, сегодня сбиваются в стаи и, словно звери лютые, без раздумий бросаются на любого чужака с побитой физиономией, страшно вопя «мочи курка!!!».

Случилось так, что вчера я был на конкурсе детского творчества и рисовал портрет красавицы Кати… а сегодня бегал в том же самом фойе, топча детские рисунки, и стрелял по третьему этажу ГОВД, прикрывая отступающую за мэрию пехоту.

А потом эта пехота в полном составе умерла в полутора десятках метрах от мэрии, не успела-то совсем чуть-чуть, мизер, мелочь…

А я выжил.

Зачем?

Не знаю, нет у меня оправдания, для чего я остался в живых, а все остальные погибли.

В общем, много чего случилось. Только сказать об этом коротко и толково не получается. Да и… надо ли? Ты, наверное, и так ведь всё понимаешь, ты же неглупая…

Через минуту ударило в голову, отпустило, стало легче.

— А где взяли? — спросил я уже спокойнее.

— В гастроном ходили, — повторила Нинель. — Ты давай мойся, потом я тебе ссадины обработаю, да ужинать будем.

Погрели на примусе воду, целый чайник, после чего бабка безмолвно проинструктировала меня, как в отсутствие ванны и душа помыться с ног до голов при помощи тазика, губки с мылом и трёх литров горячей воды.

В общем-то, у меня в активе имеется немалый туристический опыт, и я в курсе, как с минимумом воды проводить санитарно-гигиенические процедуры в далёких от цивилизации условиях, но бабку слушал безропотно и затем чётко следовал инструкциям. У меня к тому моменту как будто всё выключилось, мозг словно бы ватой заволокло, и организм не желал проявлять совершенно никакой инициативы.

Помылся, Нинель произвела нехитрую санобработку, переоделся в сухое и чистое — мне дали вещи Виталика, хорошо что мы не особо различаемся по комплекции.

Неспешно поужинал в компании домочадцев, послушал новости. Что ели, не помню, поглощал механически всё, что накладывали, помню только, что принял ещё три по пятьдесят водки, после чего меня окончательно развезло.

В двух словах рассказал, еле шевеля деревянным языком, что случилось на площади. Обошлось без истерик, просто констатировал факты в хронологической последовательности, отстранённо, словно бы это происходило не со мной.

Никто не охал, не вздыхал, слушали молча и сосредоточенно, как будто я в каком-то штабе зачитывал шифровку об обстановке.

Виталик попробовал было интересовался подробностями боя, но Нинель на него шикнула — умная девочка, так что мне не пришлось выворачивать душу наизнанку, и за это ей огромное человеческое спасибо.

Местных новостей было немного. Ходили в гастроном, там упорядоченное мародёрство: сам никто ничего не берет, всё выдаёт ДНД (добровольная народная дружина). Составляют списки, дают вроде бы не скупясь, но без излишеств, получается что-то типа «набора в одни руки», и по второму разу уже не пускают.

Повешенных на гастрономе видели, за что — в курсе.

— Вроде бы они народ травили, вот и повесили.

Про потраву народа рассказали следующее. В городе ходит такая байка, что якобы чекисты во всех магазинах и прочих местах общего доступа разбросали капсулы с каким-то смертельным вирусом. Капсулы со временем растворяются, дальше по смыслу. Кроме того, в особо людных местах якобы распыляли концентрированный вирусный раствор пульверизаторами, потому что капсул не хватило. Всё это очень вредно и летально, но… говорят, что если в публичных местах ходить в противогазах, это помогает. В общем, если все проявят сознательность, то эпидемии можно избежать.

Вот эта новость вызвала у меня большие сомнения. Я не силён в методике распространения вируса, так что по этому поводу промолчу, но если какая-то обработка была, то это вовсе не дело рук чекистов. Вы же помните, как было в гастрономе: одни люди в химзащите грузили какие-то баллоны, а другие вешали чекистов.

Нинель добавила, что о природе вируса никто ничего не знает, но среди соседей уже есть заболевшие: люди кашляют, чихают, температурят — однако все симптомы пока что не выходят за рамки обычной ОРВИ. Если завтра-послезавтра эти заболевшие начнут организованно умирать, тогда можно будет говорить о каком-то смертельном вирусе.

Ужин закономерно перетёк в долговременное чаепитие. Сидели всей толпой на кухне, тут было тепло и уютно, не хотелось никуда уходить, вообще, даже двигаться не хотелось, так бы и сидел всю жизнь, бездумно глядя на жёлтый огонёк свечи и наслаждаясь полным отсутствием мыслей в голове.

Валентина с Виталиком лениво переругивались насчёт забитого санузла. Виталик настаивал, что санузел общий, поэтому ликвидировать последствия утреннего пробуждения интеллигенции должно всей семьёй. Валентина с этим не соглашалась, аргументируя тем, что вся её компания самоотверженно сходила до ветру во двор, а собственно фекализацию осуществила как раз таки интеллигенция, поэтому все вредные последствия Виталик должен ликвидировать в одно лицо.

Нинель озабоченно заметила, что в гастрономе почему-то не оказалось собачьего корма, запасов осталось дня на два, потом надо будет думать, чем кормить Шаляпина. И неплохо бы подумать о печке, в квартире холодно, надо бы уже топить, если вдарят морозы, будет совсем туго.

Господи, вот это проблемы! Подумаешь: воняет дерьмом, корм кончается, холодно в квартире… Да по сравнению со всеми ужасами, что мне сегодня довелось пережить, это просто какой-то детский лепет.

Спать легли рано, по-моему, ещё и девяти не было. Перед сном по очереди сходили на балкончик. Воздухом подышать.

В детской было стыло, мы с Нинелью забрались под ворох одеял в одежде. Я так устал и вымотался, что собрался было заснуть прямо в одежде, но через пару минут Нинель принялась активно раздевать меня под одеялом и разделась сама.

Я к тому моменту был как тряпка. Думал, после сегодняшних злоключений у меня вообще всё атрофировалось, но когда горячая как печка Нинель крепко обняла меня и призывно колыхнула своим обольстительным бюстом, во мне как будто бы сработала некая скрытая пружина, которая медленно сжималась весь день и сейчас вдруг со звоном сорвалась со стопора и выстрелила как катапульта, мощно и упруго. В общем, я неожиданно для себя вдруг набросился на Нинель и овладел ею яростно и неистово, вскрикивая и стуча кроватью, пожалуй, даже динамичнее, чем прошлой ночью.

На последней стадии процесса под дверью вопросительно гавкнул Шаляпин, затем к нам постучала Валентина и выразила озабоченность:

— Эй, баловники, вы потише там! А то соседи подумают, что у нас убивают кого-то…

В общем, всё получилось очень бурно и стремительно.

— Какой ты… неистовый, — переводя дух, прошептала Нинель. — Ты это… Поосторожнее, гусар… У меня сейчас опасный период, могу залететь.

— Поосторожнее — это как?

— Как-как… Как обычно!

— А, понял… Ну извините, миледи, кругом война, как-то недосуг думать о гардеробе для Меньшого Братца. Кстати, насчёт «залететь»: есть на примете хорошая акушерка?

— Если что, аборт делать не буду. — Нинель решительно отстранилась и даже слегка оттолкнула меня. — Буду рожать.

— Ну так я это и имел в виду! Акушерка не для чего-то там дрянного, а именно по прямому назначению, роды принимать. Ты посмотри, что творится… В таком бардаке рожать будет проблематично, так что надо будет заранее запастись акушеркой и… ммм… прочими нужными запчастями.

— Так ты это имел в виду? — Нинель крепко обняла меня и с любовью укусила за ухо. — Прости глупую бабу, не так поняла… Погоди… А ты что, думаешь, это надолго?

— Не знаю… Конечно, хочется верить в лучшее, но… У меня такое ощущение, что это теперь навсегда…

Нет, это была не шутка. Я именно так ощущал реальность, в плоскости этакой фатальной неизбежности.

Я тут мытый, сытый, под одеялом ласкаю роскошный бюст…

А на площади возле мэрии сейчас валяются обугленные трупы людей, которые сегодня были со мной в ДК.

Помнится, они с такой надеждой смотрели на меня, когда им показалось, что я принёс спасительные вести.

Нет, разумеется, я не виноват, что вышло такое недоразумение.

Но этот момент почему-то прочно застрял в памяти.

А ещё там был Угрюмый.

Я жив только благодаря его опыту и самоотверженности. Что было бы, если бы я поволок его за мэрию? Одно дело пролететь за пару секунд эти роковые пятнадцать метров, и совсем другое — тащить раненого под прицельным огнём.

Интересно, а я на его месте сумел бы отказаться от помощи и думать о спасении постороннего, по факту, чужого мне человека?

Не знаю, не знаю. Не уверен.

А я ведь даже имени его не знаю. Он для меня теперь так и останется навечно Угрюмым.

— Даже имя не спросил, скотина… — забывшись, пробормотал я.

— Ты что, где-то там другую бабёнку завёл? — живо взревновала Нинель.

— Да при чём здесь «бабёнка»? Ну ты скажешь тоже… Воевал рядом с человеком, бок о бок. Он вроде как спас меня. Да нет, без всякого «вроде», просто спас. А сам погиб. Если бы не он, я бы сейчас валялся у мэрии…

— Очень хороший человек, — одобрила Нинель. — Кто такой?

— Да в том-то и дело, я даже не удосужился спросить, как его зовут. Обидно. Теперь даже не знаю, за кого свечку поставить.

— Ничего, — успокоила меня Нинель. — У нас тут все друг друга знают, так что быстро разберемся. Ты его запомнил, как выглядит, возраст, приметы?

— Да, конечно. Я даже знаю ФИО его начальника… или сослуживца. Единственный, кстати, кто назвался, остальные так и прошли мимо безымянными… Да, вот ещё что! Одного там Лёшей звали, штатского. Алексей, стало быть…

— Ну, тем более узнаем. Завтра же и поспрашиваем.

— Да, хорошо бы.

— А теперь давай спать. Завтра с утра придётся решать кучу проблем, так что надо как следует отдохнуть…

* * *

Ночью спал как убитый. В отличие от вчерашней ночи, улицу вообще не слушал: собаки, крики, выстрелы — если что-то и было, то всё благополучно проскочило мимо моего растерзанного восприятия.

Никто мне не снился и не тревожил замогильными голосами на тему «ты нас бросил». То ли черствею помаленьку, то ли привыкаю как к страшной, но непреложной обыденности… Хотелось бы, конечно, обойтись без таких привычек, но факт есть факт: когда утром проснулся, о вчерашнем даже и не вспомнил. Первая мысль была такая: «Сегодня наконец-то я покину этот проклятый город».

Пока мы с Нинелью валялись, не желая покидать тёплую постель, домашние по очереди сходили на балкончик. С газеткой, с интервалом в три минуты, бесцеремонно, не стесняясь постороннего. Хотя какой я теперь посторонний, по всем канонам могу за примака сойти.

Мы с Нинелью тоже сходили. С интервалом. Как видите, тут уже всё отработано в этом аспекте, люди быстро приноравливаются к новым условиям. Интересно, а как все прочие приспосабливаются? Балконы здесь далеко не у всех, так что могут возникнуть некоторые сложности.

— А другие прямо дома гадят. — Нинель то ли подслушала мои мысли, то ли деликатность включила, оправдываясь за бесцеремонность домашних. — А потом в окна выбрасывают. Или в вёдра, а потом выносят. Хм… А выносят недалеко, лень ходить. Кстати, управдом по квартирам бегает, уговаривает всем миром сортир копать во дворе.

— И как?

— Пока никак. Никто не хочет. Может, надеются, что скоро всё кончится.

— Ну, это ещё бабушка надвое сказала.

— Да уж… Если ЭТО продлится до весны, вокруг дома будут кучи дерьма. Прикинь, какая вонь будет…

Потом Виталик пошел за снегом для чая и умывания, и Валентина его инструктировала, чтобы набирал подальше, а то возле дома уже всё «заминировано».

Такие вот дерьмовые нюансы. Первично-вонючие веяния безвластия и анархии. То ли ещё будет…

За завтраком общими усилиями откорректировали мою схему. Домашние подсказали расстояние до автохозяйства и подтвердили, что пресловутый гастроном находится на улице Вавилова. Я на всякий случай расспросил о дополнительных ориентирах, нанёс их на схему и дописал несколько улиц с привязкой именно к ориентирам, чтобы потом не теряться в догадках, если вдруг понадобится отклониться от маршрута.

На тот случай, если со мной произойдёт что-то неладное, я рассказал, где спрятал оружие, и спросил, нельзя ли здесь где-нибудь разжиться лыжами.

Нинель сказала, что лыж у них полно, три-четыре пары её, для разных возрастов, и две пары Виталика. Мы пошли в коридор, чтобы проинспектировать лыжную базу, но тут нас поджидал сюрприз. Оказывается, соседи резво прочувствовали суть момента и растащили по квартирам буквально всё, что могло гореть. То есть в коридоре остался только железный и пластмассовый хлам, дерево как таковое отсутствовало, и лыжи в том числе.

Виталик с Нинелью пошли по соседям и без особой ругани вернули все свои лыжи. Хорошо, не успели пустить на растопку, видимо, хватало других материалов, да и немногие пока что топили. По крайней мере, когда я утром ректально медитировал на балкончике, с этой стороны ни из одного окна дым не валил.

Я выбрал себе старенькие лыжи Нинели, которым было, наверное лет двадцать от роду. Короткие, широкие, с лямками и регулируемыми ремнями, которые можно настроить под любую обувь. Рекорд на них не поставишь, но ступать по снегу будет удобно, да и более маневренные они, короткие. Нинель взяла себе лыжи Виталика (полупластик под хороший ботинок с мехом) и заявила, что проводит меня до проспекта. Чтобы не получилось как вчера.

Я не возражал. Нинель будет лучше любого пропуска, сэкономлю время на шараханья от всех встречных, а проспект широкий, там мне будет проще маневрировать.

Сборы были недолгими. Как и вчера, мне дали с собой бутерброды и воду. И ещё Нинель напихала мне в карманы стерильных бинтов. Так, на всякий случай.

Разумно. Почему-то вчера мне это не пришло в голову.

Попрощались с домашними, взяли Шаляпина и пошли.

На окне, как и вчера в это же время, дежурили тенор и пианист. Что ж, уже какое-то постоянство в этом бардаке. Управдом, наверное, график составил.

В этот раз они нас не звали, просто приветственно помахали, а пока мы становились на лыжи, к окну подошёл управдом и развел руками. Жест был вполне понятным: «Что, опять на прогулку?»

Мы в ответ дружно плеснули ручкой, а Нинель вдобавок изобразила размашистый реверанс, с равным успехом могущий означать как «спасибо за внимание», так и «ну вас всех на…».

— Тебе помочь? — Нинель, в два приёма вогнавшая ботинки в крепления, ждала, когда я справлюсь с допотопной конструкцией из лямок и ремней.

— Да нет, я сам… Всё, готово.

— Ляпин, ко мне! Ты чего там опять нашёл? Вот бестолковая псина… Пошли, что ли?

— Пошли…

* * *

По дороге Нинель предложила немного отклониться от маршрута и проведать Катю.

Проведать Катю, значит…

Вчера… Нет, уже позавчера, такое предложение вызвало бы у меня бурю восторга.

А сейчас я смутился, стушевался и вовсе не по-гусарски промямлил:

— Думаешь… Гхм-кхм… Думаешь, стоит?

— Ой, ну надо же, засмущался! — Нинель влёт раскусила мои рефлексии. — Неудобно, да?

— Понимаешь… Как тебе сказать…

— Да понимаю, понимаю. — Нинель ехидно хмыкнула. — Знакомимся с одной, любовь, планы, всё такое… Потом спим с другой. А потом с этой другой идём к первой в гости… Ага?

— Ну в общем — да, примерно так.

— То есть ты теперь с Катькой вообще ничего не планируешь?

Я смутился и взял паузу.

Вообще-то, я планирую как можно быстрее убраться из этого города. Это главное. Мне сейчас вообще не до амуров. Но как об этом сказать, чтобы не выглядеть полным свинтусом?

— Пожалуй… нет. Да, определенно, сейчас уже — нет.

Нинель тотчас же истолковала моё смущение в свою пользу: приосанилась, приятно порозовела и окатила меня волной искрящейся чувственности. И с минуту шла молча, с затуманенным взором, словно бы купаясь в каких-то своих грёзах.

Нет, ну надо же! Кругом хаос, мир рушится, а женщина всё равно думает о своём…

— Ну ты не переживай, — успокоила меня Нинель, вволю насладившись своим видением перспективы наших отношений. — Мы ненадолго.

— Ммм…

— Да мы даже заходить не будем! «Привет-привет» и дальше.

— А зачем вообще идти туда?

— Да что-то неспокойно на душе. Обычно она по пять раз на дню заскакивает, поболтать, чайку попить, а тут за сутки — ни слуху ни духу. А время такое, сам понимаешь…

— Понимаю.

* * *

Штаб в Катином доме являл собой некоторое исключение по сравнению с другими самодеятельными очагами общественного бдения. Напомню, здесь были застеклённые лоджии. Справа от подъезда на втором этаже из лоджии торчала труба и легонько дымила. Рядом с трубой была приоткрыта рама, виднелись два лица и тоже дымили, пожалуй, не хуже трубы.

Наше появление не оставили без внимания. Когда мы поднялись на второй этаж, на площадке нас поджидал мужичок-боровичок лет под сорок, невысокий, крепенький, голубоглазый и светловолосый, чем-то даже напоминающий моего недруга Никиту. Я невольно вздрогнул, не родственник ли (хм… как-то сразу засаднили скула и шов над глазом, такая непроизвольная ментальная передача), но когда мы поравнялись, увидел, что у него пустой левый рукав, и догадался: так это, наверное, отец Дениса, тот самый инвалид-ветеран!

— О! Однажды лебедь раком щуку! — вроде как поздоровалась Нинель.

— К Катюхе? — Мужчина кивнул на дверь квартиры напротив.

— Угу.

— Потом зайди к нам, дело есть.

— На миллион?

— Ну да, типа того. Дело важное, тебе тоже будет польза.

— Лады.

— А это кто? — мужичок бесцеремонно ткнул в меня пальцем.

— Это Сашка, наша московская родня, — привычно соврала Нинель.

— Понял. — Мужичок кивнул и скрылся за дверью своей квартиры.

— Ваня Щукин, — задним числом сообщила Нинель, деловито барабаня в дверь Катиной квартиры. — Ветеран. Инвалид. Хороший мужик.

— Это отец Дениса?

— Он самый.

— Ясно… Слушай, а почему ты всем представляешь меня «московской роднёй»?

— А как тебя представить? — боевито подбоченилась Нинель. — «Это Сашка, мой персональный ё…рь»?

— Нет, но… Гхм… Можно было бы как-то корректно обозначить наши отношения… Мы люди взрослые, независимые…

— Извини, не могу, — отрезала Нинель. — Я девушка порядочная, пока точно не определимся, никаких «отношений». А то — мало ли? А мне тут ещё замуж выходить…

Нам никто не открыл. Безрезультатно постучав минут пять, мы бросили это неблагодарное занятие и зашли в квартиру напротив.

Вот это был штаб так штаб, не сравнить с жалкими потугами в Уютном Местечке, с тщедушной парочкой «тенор-пианист» под управлением либерального управдом, который никого не может заставить шевелиться (трубу «буржуйки» они так в окно и не вывели, про общественную уборную даже и не вспоминаю).

В трёхкомнатной квартире сгруппировались разом три или даже четыре семьи: пока мы там были, я насчитал человек двадцать. Здесь было шумно, весело, тепло и дымно. Курили на лоджии, но всё равно в квартиру затягивало прилично, так что повсеместно воняло табаком и печным дымом.

Молодёжь как таковая отсутствовала, было несколько стариков, детишки от пяти до двенадцати и мужчины и женщины от сорока до пятидесяти.

Публика не скучала. На кухне немаленькая компания пила чай и оживлённо галдела. В гостиной, где стояла «буржуйка», пронзающая трубой сразу два стекла (окно и лоджию), лихая пятёрка стариков азартно резалась в «дурака», все прочие следили за ходом игры и давали советы. Старики живо огрызались и костерили советчиков на чём свет стоит, было шумно. В другом углу дети повзрослее играли на ковре в лото, а те, что помладше, затаив дыхание, следили за волшебной кистью мастера-живописца. Вернее, за карандашом они следили, и вы, наверное, уже догадались, что это Денис рисовал обстановку, подробно комментируя каждую деталь, а детишки наперебой задавали вопросы и предлагали свои варианты решения недетских проблем:

— Лучше Розу Викторовну сюда повесить.

— Чего это? Она что, кого-то травила?

— Она мне двойку поставила…

Денис встретил меня как родного, обнял, бросил все дела и потащил на кухню знакомить с отцом.

Иван сказал, что мы вроде уже знакомы, но руку пожал (хватка у него была железная, если в горло вцепится, задавит за пять секунд), и задал процедурный вопрос:

— Так это ты с Никитой бодался?

— «Бодался» — это вроде как дал достойный отпор? На самом деле всё было по-другому. Я бы так сказал: он мне навешал.

— Дурью маетесь. — Иван с укоризной кивнул за окно. — Вон, глянь, хрен знает что творится. А вы из-за девчонки дерётесь. Нашли время!

— Так это же ещё в мирное время было.

— Ха! Мирное время… Хотя… Вообще, правильно сказал. Что тут у нас сейчас, мир, война… Ни фига не понятно…

Ну вот, я уже помаленьку становлюсь местным. Скоро со всеми перезнакомлюсь, и не надо будет шарахаться от встречных граждан.

Я вспомнил про рисунок Дениса, чудом сохранившийся во всех катаклизмах, достал его из кармана и, аккуратно расправив, передал автору.

Надо было видеть лицо мальчишки.

Я думал, он восторженно завопит и объявит меня лучшим Бэтменом года, но… У Дениса вдруг вытянулось лицо, задрожали губы, а по щеке покатилась слезинка. Нахмурившись, он схватил рисунок, молча развернулся и убежал из кухни.

— Не понял… Что-то не так сделал?

— Это его рисунок? — уточнил Иван.

— Ну да, его. Это с конкурса… В ДК… Мы рядом сидели, рисовали… Я Катю, он Фредди-Мороза…

— Я понял, — кивнул Иван. — Может помнишь, там мальчишка был, Егорка?

— Семёнов, что ли? Сын начальника Никиты?

— Точно, он самый. Друг Дениса. В общем, пытались они из города выехать вчера, на «крузаке»… Начальство, блин, люди небедные, свой дом и всё такое…

— И что?

— Короче, «курки» перехватили на мосту… И зарезали всю семью. Отца, мать и двух детишек, Егорку и старшую сестру. Ну и… не только зарезали. Вон, наши ходили вчера помогать, видели. Мать и дочка были голые, все истерзанные. Короче, поглумились вволю…

Вот такие дела. «Курки», оказывается, это не какие-то там эфемерные сущности, доставшиеся Городу в наследство от советской эпохи. Теперь я начинаю понимать, почему местные их так люто ненавидят.

Немного помолчали, словно отдавая дань скорби, затем Нинель спохватилась:

— Так, а чего звал-то?

— Да, вот тут такое дело… В общем, хотим бомбануть аптеку на Достоевского. Ты составь нам список нужных медикаментов: антибиотики, обезболивающие и так далее. А то загребём всё подряд, а потом окажется, что набрали кучу всякого мусора, а из реально нужных лекарств взяли только анальгин и ношпу, в общем, что у всех на слуху.

Я думал, Нинель возмутится по поводу такого мародёрского подхода, но она не раздумывая кивнула:

— Лады. Только я в доле.

— Ну конечно, не обидим, я же сказал, тебе тоже польза будет!

— Хорошо. Когда список нужен?

— Вчера! Короче, чем быстрее, тем лучше. Наши пока ту аптеку сторожат — у нас там рядом два ветерана живут. Но люди уже косятся, желающих полно, да и эти… ДНД эта долбанутая со дня на день лапу наложит. Так что надо побыстрее. Забрать самое ценное, а там пусть кто хочет, тот и курочит.

— Лады. Сейчас только с Катькой разберемся.

— А что с Катькой?

— Ну так нету её! Никто не открывает. Кто её в последний раз видел?

— Оп-па… А мы думали, они у вас. Уже сутки у них никто не отвечает, несколько раз стучали.

— Ваня, что значит «у нас»? Света нет, лифт не работает! Она её что, на руках потащит?!

— Точно… Ни фига себе новости…

Беглый опрос присутствующей публики выявил следующий результат: в последний раз Катю видели вчера утром, когда она отворяла дверь Коробову. То есть был стук в дверь Катиной квартиры, вышли посмотреть, кто это там барабанит к соседям, и увидели, что Катя впускает Коробова. После этого в течение суток несколько раз стучали к ним, но дверь никто не открывал, поэтому и сделали вывод, что Катя с матерью гостят в Уютном Местечке.

Нинель это почему-то здорово не понравилось, хотя Иван легкомысленно заметил, что «мастер плаката» и мухи не обидит, тихоня и интеллигент, так что беспокоиться можно насчёт кого угодно, но только не насчёт Коробова. От него, дескать, вреда никогда не будет.

Теперь пошли стучать коллегиально, к нам присоединилась почти вся местная массовка во главе с Иваном.

Стучали долго и упорно, все руки отбили. Толку ноль, никто не отвечает.

Нинель предложила отправить кого-нибудь из детей в разведку:

— Может, пусть по лоджии залезут, посмотрят?

Я полагал, что взрослые возмутятся и наотрез откажутся, но все присутствующие неожиданно дружно поддержали эту небезопасную идею и тут же принялись воплощать её в жизнь. Дети удивили не хуже взрослых: все хотели идти в разведку и отчаянно спорили за право первенства. Этакий феномен советского воспитания в духе «прежде думай о Родине, а потом о себе!». У нас в Москве, с её всепобеждающим культом денег, от такого уже давненько отвыкли.

Споры пресёк Иван, он сказал, что полезет Денис и это не обсуждается.

Соседи, через лоджию которых должно было состояться десантирование, были тут же в «штабе», так что Дениса быстренько обвязали бельевой верёвкой и уже через пару минут произвели вторжение: выставили крайнюю левую раму на лоджии соседей, разбили молотком стекло крайней правой рамы на лоджии Катиной квартиры и в два счёта забросили туда шустрого лазутчика.

Что ж, в самом деле, ничего сложного. Я-то, ещё не до конца отошедший от догм цивилизованности, почему-то думал, что Денису придётся карабкаться по гнущемуся жестяному водостоку от фрагмента с открываемой рамой на этой стороне до такого же фрагмента где-то посреди лоджии Катиной квартиры.

Через минуту Денис истошно заорал, высунулся по пояс на улицу и чуть было не выпал с лоджии. Иван и ещё один мужчина, страховавшие Дениса, втащили его на нашу сторону и принялись расспрашивать. Денис что-то отвечал, я толком не понял, что там случилось, поскольку мальчишка был напуган, говорил сбивчиво и путано.

Иван, однако, всё понял и сгоряча полез сам, но чуть не сорвался — еле-еле удержался на одной руке.

Мы с дородным мужчиной, который помогал страховать Дениса, с трудом втащили Ивана обратно, под гневные вопли какой-то бойкой дамы лет сорока:

— И куда ж ты прешься, дубина безрукая! Ну что же вы его пускаете, не видите, что ли, — дурак дураком!

По всей видимости, это была супруга Ивана и мать Дениса. Хотя ручаться не буду, вела она себя так, словно это была её квартира, в общем, чувствовала себя здесь хозяйкой.

Мы в мгновение ока прокачали данные по личному составу, и вышло, что лезть надо мне. Все прочие были либо слишком дородные, либо старые.

— А что там? — с опаской уточнил я.

— Да кто-то на полу лежит. Дениске показалось, что мертвый, а как там на самом деле — смотреть надо.

— Хорошо, посмотрим…

Перелез я без проблем, даже страховку вязать не стал. Однако в раме на лоджии Катиной квартиры остались стёкла и я немного порезался. Некритично, но кровь капала, надо будет при первом удобном случае перевязаться.

Иван передал мне увесистый молоток с длинной ручкой и напутствовал:

— Если что, круши, не стесняйся! Война всё спишет…

Через окно было видно, что на полу комнаты лежит женщина. Лежит спиной к окну, свернувшись калачиком и прижав руки к груди. Лица не видно, а пропорции фигуры в таком положении определить проблематично. Рядом валялась опрокинутая набок инвалидная коляска.

Жива женщина или нет — отсюда понять было непросто, но мне показалось, что она не дышит.

Одно было ясно: это не Катя. У женщины на полу была короткая стрижка «под мальчика», а Катя, напомню, являлась счастливой обладательницей роскошной косы до пояса.

— Ну что там? — нетерпеливо спросил Иван.

Я в двух словах рассказал, что вижу.

— Это Шура, Катина мать, — пришёл к выводу Иван. — Давай не стой, круши!

— В смысле?

— Ну, ломай окно, залезай, открой входную дверь, мы зайдём.

— Хорошо.

Крушить не стал, поделикатничал. Квартира Катина, кому-то потом придётся всё здесь восстанавливать, а защёлку балконной двери отремонтировать куда как проще, нежели стеклить целое окно.

Защёлка оказалась хлипкой, дверь распахнулась с одного удара, и я вошёл в комнату.

Слава богу, это была не Катя.

Лицо у женщины было синее, глаза вылезли из обрит, искусанный синюшный язык вывалился наружу. На шее виднелся туго затянутый гардинный шнур с кисточками на концах.

Я не врач, но необходимость проверять пульс отсутствовала, было понятно, что женщина мертва.

В нерешительности и смятении рассматривая покойницу, я соображал, что предпринять в первую очередь: пойти на лоджию и сказать Ивану о страшной находке или открыть входную дверь…

И вдруг услышал некие странные звуки.

Я вышел в прихожую и определил, что звуки доносятся из-за закрытой двери спальни.

Осторожно приоткрыв дверь, заглянул в спальню и застыл как изваяние, поражённый картиной, открывшейся моему взору.

В комнате господствовал густой смрад, состоящий, как мне показалось, из запахов ядрёного пота, экскрементов и блевотины.

Рядом с двуспальной кроватью, на полу, громоздилась куча разного барахла: скомканные и скрученные в жгуты простыни, рваная перина, из которой во все стороны разлетался пух, одеяла, подушки, небрежно разбросанная одежда…

И в этой куче, в самом фокусе всего этого хаоса, слаженно содрогались два обнажённых тела. Слаженно не потому, что между ними был лад и гармония, а потому, что одно тело задавало ритм и напор, а второе, вынужденно, с рабской покорностью, подчинялось направленной в него экспрессии.

Голова девушки безжизненно болталась в такт движениям Коробова.

Сначала мне показалось, что Катя мертва: она не подавала никаких признаков жизни и была не просто страшно бледной, а где-то даже с прозеленью! На мой взгляд, у живого человека кожа не может быть такого оттенка.

Коробов, пристроившись сзади, целеустремлённо наддавал тазом, мелко и часто, как гигантский кролик-мутант (гротескное сходство довершал густо налипший на его потное тело пух из перины). При этом он подвывал от вожделения и сладострастно вскрикивал:

— Да! Да! Ооо-ууу… Да!!!

Возле окна валялась разорванная упаковка от «виагры» и почти целиком выдавленный тюбик вазелина.

У пухового кролика-мутанта был отсутствующий и совершенно безумный взгляд. Он не сразу заметил, что я стою в дверях, а когда всё же заметил, стал кричать хриплым басом, не прекращая своего мерзкого действа:

— Нет-нет, нельзя! Вы что, не понимаете?! Нельзя сюда, уходите! Уходите немедленно! Это наше супружеское дело, мы муж и жена! Это наши супружеские игры! Мы так играем, неужели непонятно?! Вы не имеете права! Уходите!!!

Катя вдруг открыла глаза — наверное, поняла, что в комнате кто-то посторонний, — и слабым бесцветным голосом протянула:

— Помогите… Я умираю… Живот…

— Прочь! — продолжал истово возмущаться Коробов, ещё яростнее и быстрее дёргая тазом, как будто хотел проткнуть Катю насквозь. — Я помогу тебе, возлюбленная супруга моя! Я, я, я — и никто другой, мы одни в этом мире скорби!!!

Тут во входную дверь стали молотить, я отчасти выпал из ступора и вспомнил основную задачу: проникнуть в квартиру, открыть дверь и впустить народ.

Насчёт всего прочего инструкций не было, поэтому я уже сделал было шаг назад, но в этот миг Катя увидела меня, поймала мой взгляд и уже вполне осмысленно, страшным голосом мученицы из ада, надрывно прохрипела:

— Сашш-ша… Родной… Помоги мне… Убей его…

Может, вы сочтёте меня тугодумом, но зрелище было настолько неожиданным и шокирующим, что не сразу и поймёшь, что тут происходит в действительности…

В общем, в этот момент я понял, что это вовсе не супружеские игры, а сумасшедший Коробов просто насилует Катю. И тотчас же, словно живой, в правой руке шевельнулся увесистый молоток.

Убей…

Убей?!

Убей!!!

Я бросился к Коробову и ударил его молотком по голове.

Раздался отвратительный хряст, Коробов отчаянно взвыл, но даже не попытался защитить голову, а зачем-то крепко-крепко прижал к себе Катю, обвив её своими ручищами, как двумя пуховыми удавами, и сжал так, что отчётливо хрустнули косточки.

Боясь, что он её задавит, я ударил изо всех сил, раз, другой, третий…

Тут он наконец-то отлепился от Кати и, спасаясь от ударов молотка, быстро пополз под кровать, жутко скуля, всхлипывая и оставляя за собой кровавый след.

Я не стал его преследовать, крикнул Кате, что сейчас вернусь, и побежал открывать дверь.

Через несколько секунд оскверненная квартира наполнилась людьми.

Что характерно, люди тоже не сразу поняли, что здесь произошло, поэтому мне пришлось громко и внятно объяснять.

А когда поняли, все закономерно впали в шок.

Никто не ожидал, что тихоня Коробов может выкинуть такой номер. Это было что-то немыслимое и невероятное, судя по лицам людей, у них в голове не укладывалось, что всё это происходит на самом деле.

Впрочем, шок был недолгим. Раньше всех пришла в себя Нинель, бросилась к Кате и стала её осматривать. Тут же помаленьку зашевелились остальные, и мы быстро разбились на фракции: женщины потащили Катю в гостиную, а мужики принялись доставать Коробова из-под кровати.

Коробов не умер от моего молотка. То ли я плохой молотобоец, то ли кролик-мутант попался слишком здоровый и живучий — но он даже не ослабел. Он завывал, как пойманный в сети волк, извивался, отчаянно вырываясь, и всячески лягался. Мужики всей толпой не могли достать его из-под кровати, тащили, пинали по ногам, пробовали тыкать с другой стороны сорванной гардиной, всё тщетно.

Я бросил их ненадолго и сбегал в гостиную, посмотреть, что там с Катей.

Нинель сноровисто щупала Катин живот и озабоченно спрашивала, где болит. Живот у Кати был опухший и вздувшийся, и мне на какое-то мгновение показалось, что это такая реактивная беременность от Коробова…

То есть за одни сутки — раз, и…

Однако я быстро прогнал эту идиотскую мысль, вспомнив, что у одного из солдат в моём полку был такой же живот при каком-то особо остром аппендиците с абсцессом. Солдат тогда чуть не умер, хорошо, начмед на полигон вовремя приехал и приказал срочно отвезти его в госпиталь.

Катя на вопросы не отвечала. Она прислушивалась к тому, что происходит в спальне, прерывисто дышала и шёпотом спрашивала:

— Он ещё жив? Господи… Почему он ещё жив?! Он мать задушил… Насиловал меня целую вечность… Я умираю, живот разрывается… А он тычет, тычет, тычет… Где вы все были?! Сволочи… Почему раньше не пришли?!

Тут из прихожей раздался особо истошный вопль, и я метнулся посмотреть, что там происходит.

Оказывается, мужики сообразили перевернуть кровать и таки достали Коробова, при этом ненароком сломав ему обе ноги оторвавшейся дубовой спинкой, тяжеленной, как надгробная плита.

Коробов мерзкой пуховой гадиной выскользнул из спальни и полз к входной двери, забрызгивая пол кровью и истошно вопя под тяжёлыми ударами мужиков:

— Это мечта! Я мечтал об этом всю жизнь! Она ещё ребёнком в песочнице играла, а я смотрел в окно и дрочил, дрочил, дрочил! Она мне снилась, я всегда её хотел, всю жизнь! И я воплотил мечту! Я воплотил, а вы нет! Вы ничтожные, жалкие, гадкие неудачники! А мы — муж и жена перед Богом! Отныне мы супруги навсегда! Она была девочкой! Да, да, я взял её девственность! Я, и никто другой! Теперь никто не имеет на неё права! Никто, кроме меня! Катюша, я здесь! Иди ко мне, возлюбленная моя супруга…

Мужики тоже были все в пуху и в крови, возбуждённые, страшные, с жаждой убийства во взорах. Они били Коробова всей толпой, жестоко, зверски, явно желая убить. А он всё никак не убивался, просто невероятно живучий экземпляр попался: извивался и дёргался под ударами и трубным голосом выкрикивал всякую ахинею про вечное супружество и любовь к Кате.

— Я сделал это! — В его воплях бесновался истовый фанатизм свято верующего, слившегося наконец-то со своим воплощённым божеством. — Я сделал это!!!

В общем, зрелище, скажу я вам, было не для слабонервных. Гадкая, тягостная сцена. В руках у меня дрожал окровавленный молоток, с прилипшими волосами Коробова, но я стоял в стороне и не пытался приблизиться.

Не было у меня ненависти к этому безумному животному, я просто хотел, чтобы всё побыстрее кончилось, а от молотка, как показала практика, он не умирает…

Избиение продолжалось недолго: вскоре в прихожую вбежала Нинель, вооружённая небольшим кухонным ножом, растолкала мужиков, и дважды, коротко и вроде бы несильно, резанула Коробова по шее и по внутренней поверхности бедра.

Тугими фонтанчиками брызнула кровь, орошая стены и всех присутствующих, Коробов прекратил орать и стал на глазах слабеть.

— Ты… Ты что сделала?! — ошеломлённо пробормотал кто-то из присутствующих, утирая с лица кровь.

— Порезала артерии, на шее и на бедре. — Нинель была бледной, губы её дрожали, во взгляде плескалась подступающая истерика. — Теперь он умрёт. Тащите его во двор и собирайте лыжи, все, какие есть… Потом — все бегом сюда. У Катьки, похоже, перитонит, надо срочно её в больницу… Бегом, я сказала!!!

* * *

При комплектовании санитарной команды возникла неизбежная сумятица, вызванная опять же местным «совковым» менталитетом.

Все присутствующие, в том числе и старики-инвалиды, единодушно выразили желание сопровождать Катю в больницу, хотя для этого было достаточно четырёх человек «тягловой силы», чтобы тащить волокушу без остановок, поочередно меняясь, и руководителя, то есть Нинели.

Пока люди спорили за право участия в экспедиции и вязали волокушу, я под шумок тихонько попенял Нинели, готовившей Катю к путешествию:

— Грузовой лифт, лоджии, широкие «клетки»… У Кати мать на коляске, у Ивана отец… Куча стариков-инвалидов… Получается, это дом для инвалидов?

— Угу… Специальный проект…

— А почему мне не сказали об этом, когда мы Катю провожали?

Нинель пожала плечами: сейчас она была всецело сосредоточена на Кате, другие вопросы её не волновали.

В общем-то всё понятно. Девчата полагали, что избалованный московский гость испугается трудностей и шарахнется от отягощённой матерью-инвалидом девушки, какой бы она ни была красавицей.

А может, и правильно полагали, сейчас уже трудно сказать, как бы там всё получилось в мирное время.

— А у Коробова…

— Мать-инвалид, — отрезала Нинель. — Но она не пропадёт, у неё ещё дочка есть. Нормальная баба.

Вскоре всё было готово — команда, Катя, волокуша.

Катю вынесли во двор и уложили на волокушу. Иван категорически заявил, что всех желающих взять не получится, поскольку большая часть жильцов должна остаться «в обороне». Дескать, время тревожное и в любой момент можно ожидать нападения «курков».

На мой взгляд, это был явный гротеск и спекуляция на ситуации, но что характерно, никто с Иваном не спорил. То есть люди всерьёз полагали, что такое нападение возможно.

В итоге команда получилась такая: Иван на правах главаря всей банды, Денис в качестве левой руки главаря (и это не метафора), трое крепких мужиков специально для транспортировки волокуши, Нинель и ещё две женщины, со всякими сумками, Шаляпин, окончательно заскучавший в подъезде, и ваш покорный слуга.

В принципе, ваш покорный мог бы и не ходить. Такая толпа, и без меня прекрасно справятся.

Однако если уйти прямо сейчас, будет нехорошо и некорректно. Тут такая проблема, Нинель вся «на измене», а я, получается, брошу её и пойду решать свои шкурные проблемы. Нет, нехорошо так.

Ладно, до больницы доберемся, сдадим Катю с рук на руки врачам, а там уже можно будет и распрощаться.

Вот так я себя успокаивал, хотя некие внутренний голос подсказывал, что всё это может изрядно затянуться.

Когда во дворе укладывали Катю, заметил, что люди избегают смотреть в левую сторону от подъезда, где виднелась кровавая дорожка, убегающая за угол.

Туда уволокли Коробова.

Люди были подавлены и переживали. Вроде бы организовались, ощетинились, приготовились обороняться от каких-то гипотетических «курков»… А тут свой же, тихий и культурный сосед, всю жизнь проживший среди них, сотворил такое, что никому даже в страшном сне присниться не могло. И теперь уже не важно, почему так вышло: то ли сошел с ума под гнётом хаоса и неопределённости, то ли раскрылись некие мании, не находившие выхода в мирное время…

Главное, что это сделал именно свой.

И теперь у каждого в этом доме есть повод коситься на соседа и ждать какой-то непредсказуемой пакости буквально от всех и каждого, включая женщин и детей.

Неплохое начало для совместной жизни в составе «коммуны»…

* * *

До больницы добрались за час с небольшим. По дороге выяснилось, что тащить волокушу парами неудобно. Двигались кратчайшим путём, сильно срезая углы по плохо протоптанным узким тропкам, так что приходилось тащить по одному, с полным напряжением сил, часто меняясь. На лыжах тащить не получалось, только пешком, и когда очередь доходила до меня, я снимал лыжи и отдавал их Денису.

К концу пути я крепко пропотел, изрядно притомился и пришёл к выводу, что сегодня, пожалуй, мне снова не удастся одолеть мой заколдованный маршрут.

Впрочем, особых рефлексий эта мысль у меня не вызвала.

Я теперь не чувствовал себя одиноким и брошенным. У меня была Нинель и целая куча новых знакомых, сплотившихся для совместного выживания в условиях хаоса.

Правда, кое-кто из этих знакомых сошел с ума и страшно умер от ножа прекрасной дамы, но это уже, как говорится, издержки сложной обстановки.

В больнице всех ожидал шок, едва ли не больший, чем от дикой выходки Коробова. Хотя такое сравнение не совсем корректно: случай с Коробовым — это локальная беда, трагедия отдельно взятого двора, а в больнице всё было глобально, в масштабах всего Города.

После боя на центральной площади меня трудно было чем-то удивить, но при виде открывшейся картины даже я растерялся и впал в замешательство.

Видите ли, для любого горожанина или просто цивилизованного человека больница — это больше символ, нежели просто учреждение. Это незыблемый оплот гуманитарной концепции, а для многих последняя инстанция в жизни или последняя надежда, тут уж кому как повезет. Проще говоря, если с человеком случается что-то серьёзное, его экстренно тащат (везут, несут) в больницу.

«Слава Богу, вовремя успели в Больницу!»

«До Больницы довезти не успели…»

Больница была разгромлена.

Стёкла почти во всех окнах выбиты, мебель сломана и перевёрнута, под окнами валяются кроватные сетки, тумбочки, жжённые матрацы и стойки капельниц. По коридорам гуляет ветер, в выбитые окна намело целые сугробы…

И что самое страшное, кое-где видны окоченевшие трупы.

Нет, не кучами, слава богу, и вообще, если разобраться, не особенно много, но… напоровшись взглядом в одном углу на изящную синюю лодыжку, торчащую из задравшейся штанины ультрамаринового больничного комбинезона, отводишь глаза в другой угол, и там тоже лежит парочка, в домашних халатах, с замерзшими кровяными колтунами на голове.

Жуть…

Живых в больнице не было. А если и были, то никак не проявляли своё присутствие: в больничном дворе и в корпусах стояла мёртвая тишина, только слышно было, как каркают вороны, по-хозяйски разгуливающие по пустым коридорам.

Да, и так же, как в ДК, здесь повсюду тошнотворно воняло жжёными тряпками.

Нинель от всего увиденного буквально выпала в осадок и на какое-то время утратила разум. Все остальные ошарашенно молчали, озираясь по сторонам, а Нинель ходила по вестибюлю хирургии странной походкой, на подгибающихся ногах, временами приседала, как будто собиралась упасть или спрятаться за стул, прикрывала рот ладошкой и, часто-часто качая головой, тихо бормотала:

— Господи… господи, да что ж это такое…

Взгляд у неё был стеклянный, на нас она не реагировала, хватала и ворошила на «посту» какие-то бумажки и всё причитала «господи, господи»…

В общем, вид родной больницы, разгромленной и разбитой, крепко подкосил нашу бравую врачиху. Мне даже показалось в какой-то момент, что она сейчас сойдёт с ума и начнёт вытворять что-то непотребное.

Например, бросаться на всех с ножом.

Серьёзно так показалось, с «эффектом присутствия», до тянущей боли в мышцах шеи и бедер. И не то чтобы я очень впечатлительный, но, сами понимаете, имелись некоторые основания для таких ощущений.

— Это «курки», — негромко, но зловеще пробормотал кто-то из наших мужиков и тут же потащил из-за пазухи здоровенный мясорез, прихваченный на всякий случай. — Больше некому.

Двое других синхронно кивнули, соглашаясь с гипотезой, и тоже обнажили инструментарий — топор и молоток, по-моему, даже тот самый, которым я угощал Коробова.

Иван достал из кармана ПМ (пистолет Макарова), необычно, но ловко дослал патрон, уперев целик в бедро, и негромко скомандовал:

— Не разбредаться, держаться в куче, всем смотреть в оба. И потише: больше слушайте, меньше говорите.

Меня так и подмывало спросить, как они определили, что это именно «курки», а не законопослушные горожане, живущие, допустим, по соседству с больницей, или какие-нибудь злые военные, наподобие тех, что усердствовали во дворе гастронома. Никаких знаков, указующих на деятельность «курков», тут не было — откуда, вообще, такая категоричность?!

Ещё меня так и подмывало проявить военную смекалку: судя по сугробам в помещении, погром был давным-давно, возможно, в ночь с 13 на 14. Так что опасаться некого, погромщики за это время успели бы пешком дойти до областного центра.

Я, однако, промолчал. Не самое подходящее время для дискуссии, сейчас надо быстро соображать, как мы можем помочь Кате в этом разгромленном оплоте гуманитарной концепции.

— Господи, да что ж это такое…

— Нин, хватит причитать! — досадливо воскликнул Иван, озвучивая мою мысль. — Что делать будем? Пошевели мозгами, ты у нас тут одна врачиха на всех, тебе и карты в руки. Давай, надо собраться.

— Да-да, надо… — скорбным эхом отозвалась Нинель и опять принялась ворошить бумаги на «посту». — Сейчас посмотрим… Сейчас…

Оказалось, что это был не привычный автоматизм, чтобы чем-то занять руки, а вполне осознанное движение. Нинель наконец сфокусировалась, быстро разобралась с бумагами и сообщила, что надо пойти и поискать некоего Воробья. Судя по графику, он дежурил в ту роковую ночь с 13 на 14. Так что теперь нужно обследовать все этажи хирургии и найти Воробья, живого, мёртвого или полумёртвого. Ну и заодно посмотреть, в каком там состоянии операционная на третьем этаже.

Тут пришлось разделиться: мы с Денисом остались охранять женщин, а Иван с мужиками пошли гулять по этажам хирургического корпуса. Правда, у нас с Денисом на двоих не было даже завалящего кухаря (надо будет, кстати, как можно быстрее восполнить этот пробел), но полтора мужика всё же лучше, чем совсем ничего.

Пока наши мужики занимались поисками, Нинель обследовала разграбленную аптеку на первом этаже хирургии и вынесла вердикт: утащили всё, что представляло хотя бы малейшую ценность.

— То есть аптеки у нас нет. Теперь ещё надо думать, где лекарства добывать.

— Может, поискать в других отделениях? — предложил я.

— А смысл? — Нинель кивнула в окно. — Глянь, что творится…

В соседнем корпусе была ровно такая же картина, как и в хирургии — то есть полный разгром.

— Да уж…

— А потом, те медикаменты, которые нам нужны, были именно тут, в аптеке хирургии.

— А кто такой Воробей? — спросил я.

— Саша Воробьёв, мой бывший, — без тени смущения сказала Нинель. — Начальник отделения.

— Везёт тебе на Саш… Хирург?

— Да, очень хороший хирург.

— А что ты имела в виду, когда сказала: «найти полумёртвого»?

— Да алкаш он, вот что. Может, загрузился спиртом да сныкался где-нибудь… В общем, если найдём, считай, что Катька спасена.

— А если не найдём?

— Он тут живёт недалеко, пять минут ходьбы. Если не найдём, значит дома, пойдём к нему, за шкирку притащим. Если понадобится, будем возить мордой по снегу, пока не протрезвеет.

— Нет, я не про то… Если он — того…

— В смысле, если он мёртв? — Нинель не испытывала комплексов по части острых определений. — Ну… Тогда сама буду оперировать. Остальные хирурги далеко живут, боюсь, не успеем.

— Но ты же не хирург.

— Точно, не хирург. — Нинель тяжело вздохнула. — Но я имею понятие, как вскрывать брюшину, и даже догадываюсь, где располагается аппендикс.

— ???!!!

— Шучу, шучу… Короче, мне доводилось удалять аппендикс в экстренных условиях. Чуть ли не в поле. С перитонитом, правда, никогда дело не имела, но… других вариантов у нас нет. Если всё оставить как есть, она умрёт…

Что ж, не всё так плохо, как кажется. Если дама шутит, пусть даже и натужно, в таких диких условиях, значит, не всё пропало…

Наши поисковики вернулись быстро и доложили о результатах: Воробья нигде нет, операционная практически в порядке, только прибраться надо. Всего в отделении найдено девять мёртвых. Цифра, конечно, угнетающая, но если сравнивать с количеством больных в мирное время, получается не так уж и много. То есть большая часть пациентов и персонала успела разбежаться по домам.

— Так, уже хорошо, — воодушевилась Нинель. — Если нигде нет, значит жив! Давайте составим список, что нам нужно в первую очередь.

Нинель выудила из раздавленной подставки карандаш и на листке назначений набросала внушительный список, в котором жирно подчеркнула следующие слова:

— хирург;

— инструменты;

— медикаменты;

— свет.

— Да, вот это надо в первую очередь.

— Ну что, идём за Воробьём? — уточнил Иван. — Хирург по списку первый.

— Да, первый и главный, — согласилась Нинель. — Знаешь, где он живёт?

— Второй дом от больницы, я помню.

— Точно. Давайте так: сначала в бомбоубежище загляните. Там дизель стоит. Если эти упыри не догадались туда забраться, у нас сразу отпадёт проблема с электричеством.

— Хорошо, заглянем.

Поскольку экспедиция на этот раз предстояла дальняя (дальше корпуса хирургии и вообще, за пределы больницы), состав рейдовой группы поменяли следующим образом: Иван, Денис, мужик с молотком и ваш покорный слуга. Обладатель топора и владелец мясореза остались охранять женщин.

Шаляпин почему-то увязался за мной. Наверное, уже привык ко мне, считал за своего, или просто я за две ночи пропах, пропитался привычными запахами Уютного Местечка.

А может, ему не нравилось в вестибюле хирургии. Там так и лежали три трупа, никто не стал их убирать.

Бомбоубежище располагалось рядом, между корпусом хирургии и больничным забором.

Вход был оборудован в беседке, без люка, открытый бетонный портал в земле и ступеньки вниз.

Спустились по лестнице, оказались в небольшом тамбуре, перед наглухо задраенной бункерной дверью.

Все, кроме меня, показали себя продуманными выживальщиками: даже у Дениса были спички и огрызок свечи, а товарищ с молотком достал фонарик с динамо (знаете, такой древний чёрный «жучок», ручку жмёшь, он жужжит и светит).

Кстати, и на этот вопрос надо тоже обратить внимание, при первой же возможности разжиться персональным светом, вдруг пригодится.

На бункерной двери и на стенах тамбура виднелись следы от пуль, на полу перед дверью замёрзла основательная лужица крови.

— Какой-то дебил стрелял по двери, — сделал вывод Иван. — Видать, рикошетом прилетело.

— Однако с автомата стреляли, — заметил непрерывно жужжащий фонариком обладатель молотка, указав на гильзы, вмерзшие в лужу крови. — Ни фигасе, 5,45… Откуда у курков «калаши»?!

— С Арсенала, откуда ещё. — Иван озабоченно нахмурился. — Надо глядеть в оба, а то напорешься на такого… с автоматом… если вдруг, не дай бог, из-за угла выскочит, в упор положит всех одной очередью.

Да, вот это нехорошо. Вполне может быть так, что где-то неподалёку гуляют лихие люди с автоматами, а мы тут прохлаждаемся с молотками и топорами (хм… а кое-кто вообще с голыми руками).

Разве что у Ивана настоящее оружие, и то против автомата — пугач, да и только.

— Иван, а это у тебя табельный? — запоздало уточнил я.

— А ты не в курсе? — удивился Иван. — Конечно табельный! У нас вся армия и органы этими пукалками были вооружены.

— Нет, я имею в виду, это у тебя со службы остался?

— А тебе сейчас какая разница? — уклончиво ответил Иван. — Главное, что он у нас есть. И это лучше, чем вообще ничего.

Тоже верно. Мужики у нас, конечно, крепкие, и железяки держат сноровисто, но… Как говорят у нас в пригородных районах: «Лучше старенький ТТ, чем дзюдо и карате!»

В бункерах я кое-что понимаю (кто запамятовал, я картограф подразделения «Бункер»). Судя по всему, дверь была заперта изнутри на винтовую задвижку. Иначе говоря, там, внутри, кто-то был — вывод простой, но не всем доступный. Мои товарищи, кстати, собирались уже идти обратно, пришлось подсказать им, что дверь заперта именно изнутри.

Мы стали стучать по двери, сначала тихонько, с опаской, затем осерчали и принялись лупить молотком.

— Может, там внутри не слышно?

— Слышно. Такой стук и мёртвого разбудит.

Увы, наши потуги успехом не венчались. Вволю настучавшись, мы бросили это бесполезное занятие, поднялись наверх и пошли экспериментировать с ВШ (вентиляционными шахтами).

Над бомбоубежищем была ровная площадка, примерно на метр поднятая над окружающим пространством — никакой маскировки, можно с «воздуха» определить, где тут бункер. По углам площадки торчали четыре ВШ, стилизованные под «грибки».

На ближнем к беседке «грибке» была сломана решетка, а внутри, опять же, виднелись следы от пуль.

— Какие упорные дебилы, — не то похвалил, не то удивился Иван. — Это они, типа, за кровь отомстить хотели? Дебилы…

Непонятно, чего они тут хотели добиться: отверстие небольшое, взрослый не пролезет — может, пытались туда скинуть какую-нибудь ядовитую дрянь?

Иван засунул голову в отверстие шахты и принялся орать:

— Эй, там, есть живые?! Воробей, ты там, нет?! Отзовись, ты нам нужен!

Все прочие в это время опасливо озирались по сторонам. Хоть Иван и орал внутрь шахты, всё равно получалось громко. Эхо раскатисто отдавалось по всей округе, шарахаясь от мёртвых корпусов больницы и спугивая стаи ворон, а между тем вполне может быть так, что где-то поблизости бродили злыдни с автоматами и наша активность могла привлечь их внимание.

Из разбитого окна выглянула Нинель, спросила, чего кричим. Я в двух словах объяснил свою теорию: гермодверь заперта изнутри, есть мнение, что там кто-то есть. Иван прекратил орать и высказал предположение, что при штурме больницы в бункере заперлись тяжелораненые, но теперь они умерли и мы напрасно тратим время.

— Давайте я покричу, — предложила Нинель.

— Думаешь, у тебя лучше получится? — усмехнулся Иван.

— Если Воробей там, он узнает мой голос. А кому попало не откроет, он хитрый.

— А кто, вообще, сказал, что Воробей там? — усомнился я.

— Никто. Но попробовать стоит…

Нинель присоединилась к нам и принялась взывать к безымянным обитателям бомбоубежища. У неё получалось гораздо пронзительнее и звонче, чем у Ивана, так что у гипотетических супостатов шансы услышать нас возросли на порядок.

Впрочем, долго кричать не пришлось: вскоре из беседки выплыла невзрачная фигура в накинутом на плечи больничном одеяле и пьяно обрадовалась:

— Нинну-уууля!

— Воробей! — обрадованно резюмировал Иван. — Ну всё, живём.

* * *

Нинель недолго тискала и тормошила нашу «счастливую находку» — я даже взревновать не успел — у нас было срочное дело, следовало торопиться.

В течение следующей пары минут удалось выяснить, что Воробей в бункере не один, а с компанией, состоящей из двух медсестёр (это понятно), главного редактора местной газеты и директора мясокомбината. А вот эти последние откуда тут взялись? Как они попали в бомбоубежище больницы?!

Впрочем, спрашивать что-либо по существу было бесполезно, ибо вся компания, включая хирурга, была вдрызг пьяна. В отсутствие каких-либо внятных объяснений осмелюсь предположить, что последние двое либо пришли в гости к дежурившему по отделению Воробьёву, либо лежали в отделении.

Нинель взялась выводить Воробьёва из транса: у нашей бравой врачихи слово с делом не расходится, так что она в компании с двумя другими дамами буквально возила его лицом по снегу, невзирая на возмущение и протесты.

Мы с мужиками спустились в бомбоубежище и провели ревизию. Дизель стоял на месте и работал, а вот бункерный НЗ (неприкосновенный запас) по плану ГО почти весь был уничтожен компанией хирурга, осталось полтора десятка банок тушенки и несколько упаковок сухарей. Спирта, однако, компании хватило бы ещё дня на три как минимум, Воробьёв оказался чрезвычайно запасливым типом.

Несколько протрезвевший Воробьёв осмотрел Катю, подтвердил первичный диагноз Нинели и сказал, что нужно оперировать.

Я усомнился было, что в таком состоянии он может кого-то оперировать, но Нинель была уверена в способностях своего бывшего.

— Он хоть и алкаш, но хирург от бога, — заявила она, не стесняясь присутствия объекта обсуждения. — Сделает всё в лучшем виде. Давай диктуй список, да будем уже готовиться. Надо спешить.

Воробьёв на удивление твёрдо и практически без запинки продиктовал длинный список медикаментов и принадлежностей, потребных для операции. Нинель всё тщательно записала, заставила нас с Иваном прочесть список вслух и на обратной стороне листка размашисто начертала: «Ира, дай всё это! Потом рассчитаемся, Катьке нужна срочная операция».

— Пойдёте на Ленинградскую, к Ирке Бабаян.

— Ещё та стерва, — без энтузиазма заметил Иван.

— Да, она, объективно, жадная сука, но у нас отличные отношения, так что должна всё дать. Если не даст…

— Я её пристрелю, — вполне обыденно закончил Иван.

— Да даст, куда денется! В общем, давайте, одна нога здесь, другая там.

После этого мы быстро разбились по группам применения: наши здоровяки пошли вытаскивать дизель из бункера (оказалось, что не хватает провода), женщины под руководством Нинели отправились готовить операционную, а все прочие ненужные убыли в аптеку, которая находилась где-то рядом, в десяти минутах ходьбы.

В список ненужных, как нетрудно сосчитать, попали Иван, Денис, Шаляпин и ваш покорный слуга. Впрочем, Шаляпина никто не приглашал, он вновь увязался за мной, по собственной инициативе. Привык ко мне, наверное, уже считает полноценным членом стаи. Хотя вполне может быть так, что я просто излишне концентрируюсь на себе любимом, и не учитываю других очевидных факторов. Например к Ивану и Денису Шаляпин относился именно как к членам стаи, что неудивительно, учитывая их давнее знакомство и длительный опыт общения.

* * *

Я спросил Ивана, откуда уверенность в том, что аптека на месте и её ещё не разграбили.

— Так это же «армянский дом», — усмехнулся Иван. — Эти сами кого хочешь ограбят.

— В смысле — «армянский дом»?

— А, ты ж не местный… В общем, это частная аптека, — объяснил Иван. — И по факту частный дом.

— «По факту»?

— Двухэтажный дом на восемь квартир, «первая застройка», для руководства. Обычная квартира на первом этаже, оборудована под аптеку, хозяйка рядом живёт. А во всех остальных квартирах дома живут её армянские родственники. Папа у неё зам мэра по строительству, вот так «по-семейному» заселил. Осталось землю отчудить… Отчуждить… Тьфу ты, язык сломаешь — короче, отнять у города. В общем, считай, что частное владение. Так что за аптекой есть кому присмотреть, если что, весь дом грудью встанет.

По дороге в аптеку Иван, образно выражаясь, не опускал руку.

Во всех домах была организована «дежурная служба», или «комитет обороны», это уж кому как больше нравится. И все «дежурные», глазеющие в окно, энергично приветствовали Ивана, так что ему приходилось махать в ответ. Понятное дело: ветеран-герой, инвалид, наверное, со всех сторон правильный парень.

Как говорится, почувствуйте разницу. Когда я гулял по этому городу в одно лицо, на меня все подозрительно таращились, недружелюбно окликали, желая проверить личность, а кое-где вообще хотели убить.

Вывод: не местный — не гуляй.

Однако быстро они тут организовались. Вот вам специфика рабочего городка, где все друг друга знают. Думаю, если бы у нас в Москве такая беда случилась (тьфу-тьфу три раза, не дай бог!), подавляющее большинство горожан наверняка выживали бы в одиночку или не выживали вовсе. У нас ведь бывает так, что люди годами живут и не знают соседей по лестничной клетке, или здороваются с ними только в подъезде, а при встрече в другом районе элементарно не узнают.

И всё же хочу заметить, что архаичный псевдосоветский уклад, при всех его внешних положительных эффектах, перед лицом внезапных коллективных вызовов не работает.

В каждом доме вокруг больницы, и в городе вообще, быстро сформировалось некое сообщество для выживания и отражения возможной агрессии. И все они вместе — эти сообщества — молча наблюдали, как «курки», или какие-то другие лиходеи, громили больницу и убивали врачей и пациентов.

Нет, я ни в коем случае не обвиняю их в трусости и малодушии. Не имею права. Очевидно, многие даже и не поняли, что происходит у них под боком, и ясно, что в отсутствие единой руководящей силы и налаженной системы оповещения шанс собраться в ударный кулак для защиты больницы был практически нулевой.

Но факт остаётся фактом: вот они приветливо машут нам ручкой, все из себя такие бдительные и суровые к чужакам…

А в двух шагах — мёртвая больница с окоченевшими трупами.

А чуть дальше, на гастрономе, висят представители Власти.

А ещё дальше, в самом центре города, прямо возле мэрии…

В общем, вы в курсе, что там, возле мэрии, не буду лишний раз напоминать об очевидных вещах.

На мой взгляд, эта система неправильна и порочна. Я человек недостаточно зрелый, не очень опытный и могу ошибаться. Но из того, что я вижу, следует, что любой грамотный военный с двумя отделениями автоматчиков может захватить весь город, целенаправленно и методично вырезая дом за домом.

Не стану голословно утверждать, что соседская коммуна будет молча смотреть, как убивают жильцов дома напротив, но…

Посмотрите на больницу и сделайте выводы.

* * *

«Армянский дом» был расположен несколько на отшибе от остального жилого массива. Перед этим домом была стройка, которая сейчас не работала (впрочем, сейчас в Городе ничего не работает), а сразу за ним дорога ныряла в овраг, за которым виднелся пустырь, тянущийся до самого берега Волги.

В отличие от всех прочих домов, здесь не было «дежурной службы». Никто не махал нам рукой и не дежурил у окна — или просто так ловко спрятались, что мы никого не заметили. Во всяком случае, Иван никак не отреагировал на такое отклонение от успевшего сложиться в городе уклада, и я подумал, что всё нормально. Сказано же было, что дом особый, «семейный», так что, возможно, здесь и порядки особые.

На просторной площадке первого этажа, выложенной хорошим метлахом, были заметны следы уборки. Судя по всему, здесь совсем недавно мыли полы, и это было удивительно, учитывая всеобщий хаос и беспорядок. В самом деле, особый дом. «Семейный».

Шаляпину, однако, такая чистота почему-то не понравилась: он принялся тревожно обнюхивать углы и недовольно фыркать, как будто учуял какие-то неприятные химикаты, неуловимые для человечьего обоняния.

На первой слева двери красовалась табличка «Аптека» и привычный символ медицины «рюмка со змеёй».

Иван сказал, что с учётом обстановки аптека наверняка закрыта, и сразу принялся стучать в дверь второй слева квартиры.

Денис из любопытства потянул ручку аптечной двери, и о чудо — дверь распахнулась!

Мы зашли в аптеку и поздоровались. За прилавком стояла высокая дородная женщина лет пятидесяти, смуглая, черноволосая, в шерстяной шали и в овчинном полушубке.

— А где Ира? — спросил Иван, с недоумением рассматривая женщину.

— Заболела, — ответила женщина. — Я за неё. Вы что-то хотели?

— Вот. — Иван положил на прилавок список. — А что-то я вас раньше не видел… Вы Ирина родня?

— Да, недавно приехала. — Женщина пробежала список глазами, открыла гроссбух с прайс-листами и, водрузив на нос очки, щёлкнула по клавише калькулятора. — Так, давайте посмотрим…

— Там на обороте записка, — подсказал Иван. — Для Иры.

Женщина перевернула лист, прочла записку и пожала плечами:

— Извините, ничем помочь не могу. И кстати, предупреждаю сразу: цены на все лекарства поднялись в пять раз.

— Это почему так?! — возмутился Иван.

— Не знаю, я всего лишь продаю. — Женщина сочувственно развела руками. — Это хозяин приказал. Но вы не волнуйтесь, если денег нет, мы возьмём бартером.

— Это как? — удивился Иван. — Типа, таблетки на патроны?

— Продукты, спиртное, оружие, патроны, золото, драгоценности, — бойко перечислила женщина. — В общем, всё, что полезное, всё возьмём, договоримся…

Тут за дверью басовито гавкнул Шаляпин, и я вышел посмотреть, в чём дело.

Шаляпин, балбес этакий, явно хотел зайти к кому-то в гости и настойчиво скрёбся в дверь второй справа от входа квартиры. Не знаю, что там было такое — может, у какой-то собачонки приключились критические дни или собачий корм по полу рассыпали, но пёс вёл себя с необычной для него развязностью, так что я не стал вдаваться в подробности, а просто взял его за ошейник и корректно, не спеша, чтобы не спровоцировать конфликт, оттащил на другую сторону площадки.

— Фу, Ляпин! Нельзя так себя вести, плохой барбос!

Особо упираться Шаляпин не стал, но подарил мне насыщенный укоризной взгляд, который можно было истолковать примерно в таком аспекте: «Да вы просто идиот, батенька! Неужели непонятно, что нам нужно как можно быстрее попасть за эту дверь?!»

Пока я воспитывал Шаляпина, Иван окончательно разошёлся во мнениях с родственницей Иры, и они с Денисом покинули аптеку.

— Что-то эта армянская родня совсем озверела, — пробурчал Иван, подходя ко второй слева от входа двери и принимаясь лупить по ней кулаком: — Ира! Открой, дело на миллион! Хватит болеть, Родина в опасности!!!

Итак, мы стояли напротив квартиры Иры Бабаян и развлекались каждый на свой лад. Иван молотил в дверь и генерировал реплики, Денис рассеяно ковырялся в носу, а я держал Шаляпина за ошейник — нашего лохматого собрата почему-то упорно влекло к той заветной двери, он всё порывался отправиться туда и продолжить свои скребущие домогательства.

И вдруг Шаляпин весь подобрался, вздыбил шерсть на загривке и тихо зарычал, вывернув шею и уставившись куда-то за наши спины.

Я обернулся и увидел, что первая справа от входа дверь медленно и неслышно растворяется и из дверной щели выдвигается чёрный ствол, хищно и целеустремлённо направленный в нашу сторону!

Выпустив ошейник из рук, я севшим голосом прохрипел «ФАС!!!» и прыгнул на Ивана с Денисом, сметая их на пол.

— Та-та-та-та-та-та… — оглушительно прогремела длиннющая очередь в полмагазина, прострачивая неровной стёжкой, забирающей вверх, стену и дверь в том месте, где мы только что стояли.

— Уррр! — басовито зарычал Шаляпин, мохнатым снарядом бросаясь к двери, откуда вёлся огонь, — мы ещё катились по полу, а он уже вцепился в кого-то, присевшего в дверном проёме и принялся яростно рвать его.

— А-а-а-а!!! — отчаянно орал стрелок в дверях. — Помо… А-а-а-а!!! Вали псину! Вали! А-а-а-а!!!

— Да как — «вали»? В сторону! — визгливо отвечал кто-то. — Сдвинься в сторону, мне не попасть…

Ловко вывернувшись из-под меня, Иван вскочил, выхватил пистолет и бросился к распахнутой двери, где самоотверженно дрался Шаляпин.

Три пистолетных шлепка, вторая очередь в потолок, рядом с аптекой — но на этот раз короткая, ещё пара шлепков и команда:

— Саня, ко мне! Хватай ствол!

Я метнулся к двери и подхватил валявшийся у порога автомат. Хозяину он уже не нужен, ибо тот надёжно умер — никаких признаков жизни.

На полу в прихожей лежал ещё один, пока живой, но безнадёжный, судя по тому, как активно он булькал горлом и фонтанировал кровью.

Шаляпин уже яростно рычал в комнате, оттуда слышались тяжкие матюки и прерывистый вопль, как будто кого-то резали.

— Пошёл, пошел, помоги псу! — Иван перезаряжал пистолет, одной рукой это было непросто, но он справлялся. — Денис, в угол! В угол, я сказал, лежи тихо!

Я с автоматом наперевес влетел в комнату — как в омут бросился, даже толком испугаться не успел.

Шаляпин трепал здоровенного детину, мёртвой хваткой вцепившись в левое предплечье. В левой руке детина держал автомат, а правой шарил по поясу. Там у него был длинный нож в чехле, вроде рядом, на виду, но от боли в прокушенной руке детина был не в себе и никак не мог нащупать наборную рукоять.

За его спиной маячил кряжистый старик с автоматом. Оружие старик держал по-разбойничьи, на весу, не упирая приклад в плечо и перебегая справа налево, безуспешно пытался прицелиться в Шаляпина, которого закрывал габаритный детина.

Не знаю, наверное, так только в кино бывает, но я без раздумий, чётко и не спеша, как на тренировке, упёр приклад в плечо, вывел автомат в горизонт и одной очередью уложил обоих.

Очередь прошла в десяти сантиметров поверх мохнатой башки Шаляпина — наш яростный боец выпустил вражье предплечье, присел, прижав уши и громко чихнул. Наверно, хорошо нюхнул пороха.

Тут в комнату влетел Иван, уже вооружённый автоматом, бегло оценил обстановку и недрогнувшей рукой воздал умирающим на полу врагам по «контролю».

— Перезаряжайся, я гляну. — Иван кивнул на стол и побежал смотреть другие помещения.

На столе лежали несколько снаряженных магазинов и вскрытый цинк с патронами. Я поменял магазин, ещё три распихал по карманам и побежал на выход — Иван позвал.

Да, в этой квартире живых не осталось, но над нашими головами слышалась характерная возня: такое ощущение, что кто-то там вскочил и экстренно «подрывается» по тревоге, опрокидывая стулья и расшвыривая мешающие вещи.

От первой очереди до топота наверху прошло едва ли более минуты, это я рассказываю долго, а на деле всё получилось в считанные мгновения.

Мы с Иваном рассредоточились на площадке, он в левом углу, я в правом, присели на колено и изготовились для стрельбы по лестничному маршу. Никаких команд, никакой суеты и нервотрёпки, как-то всё получилось само собой, слаженно и быстро, словно мы давно и успешно трудились в одном подразделении.

У меня мелькнула мысль — а как Иван будет управляться с автоматом одной рукой? Ремень подгонять некогда, а на весу это очень непросто…

Ничего, справился: ствол в пол, приклад в плечо, передёрнул, упор локтем на правое колено, готов к бою.

Денис так и лежал в дальнем левом углу, прикрыв голову руками. Иван молча показал в его сторону и качнул стволом обозначая угол. Всё понятно, работаем строго выше горизонта, параллельно полу не опускаем, чтобы рикошетом не задело мальчишку.

Тихо приоткрылась дверь аптеки, показалась «родственница» Иры.

В это время наверху тоже кто-то распахнул дверь, настежь, гулко ударив в стену.

Женщина увидела трупы в дверном проёме, увидела нас, изготовившихся к бою в разных углах, и, округлив глаза, истошно заорала:

— Убили!!! Они всех убили!!!

На лестнице забухали шаги, спустя пару секунд на площадку между этажами буквально скатились трое с автоматами, с заспанными лицами, всколоченные и слегка очумевшие со сна.

— Та-та-та! Та-та-та! Та-та-та! — слаженно выдали из обоих углов наши автоматы, прошивая не успевшую толком проснуться троицу смертоносным металлом.

Рывок, контроль, ещё контроль…

Всё, на лестнице тихо, нет движения.

По лестнице медленно сползают трупы, воняет порохом и кровью, внизу звенят гильзы, перекатываясь и подпрыгивая по недавно отмытому метлаху.

Шаляпин присел у выхода, часто дышит, высунув розовый язык. Вроде бы цел, но, похоже, ему очень хочется на воздух.

— Убии-лии!!! А-а-а-а!!!

— Заткнись, тварь!

— А-а-а-а!!!

— Заряжаю! — Я сдал назад и присел сменить магазин.

— Давай, держу!

Пока я перезаряжал, Иван держал площадку под прицелом. Затем я забежал на площадку, перешагивая через сползающие по лестнице трупы, и недолго «держал» второй этаж, пока Иван, тихо матерясь под истошные вопли «аптекарши» и скрежеща стволом по метлаху пола, менял магазин.

— Убии-лии!!!

— Да заткнись, ты, гадина! — Иван, осерчав, сильно ударил женщину прикладом в живот.

Она упала на пол, скрючилась, поджав ноги к животу, и испуганно притихла.

— Денис, держи… — Иван подозвал ошалевшего от выстрелов Дениса, вручил ему пистолет и показал на аптекаршу: — Если попробует удрать, убей её.

— Убить?

— Да.

— Но…

— Просто делай, что я сказал. Ты понял?

— Да.

Лицо у мальчишки бледное, перекошенное от страха и наплыва эмоций, но он послушно прицелился в корчившуюся на полу аптекаршу и ломающимся голосом предупредил:

— Не дергайся! Я умею стрелять, батя научил…

Мы с Иваном поднялись наверх, бегло осмотрели квартиру с распахнутой дверью.

Пусто.

Постояли немного на площадке второго этажа, послушали: вроде бы тихо, никто не спешит на помощь, не любопытствует, что здесь за стрельба на лестнице.

— Интересно, а где все жильцы? — тихо пробормотал Иван.

Да, очень интересно…

Спустились вниз, Иван без злобы, спокойно спросил у женщины:

— Где жильцы?

— Не знаю. — Женщина закрыла лицо руками и принялась отчаянно мотать головой. — Ничего не знаю!

— Погоди-ка… — Я увидел на лестнице кольцо с ключами и подобрал его.

Ключей было много, все с дублями, а кольцо, судя по всему, делали наспех, не так давно, из первого попавшегося под руку провода. Думаю, оно выпало у одного из тех, кто сейчас остывал на лестнице.

Я вспомнил, как Шаляпин ломился во вторую справа от входа дверь. Подошёл к этой двери и принялся подбирать ключи.

Иван ничего не спрашивал. Похоже, он уже и сам догадался, в чём дело.

Наконец я подобрал ключ и открыл дверь.

В гостиной этой квартиры была оборудована импровизированная мертвецкая. Трупы лежали на полу, вповалку, их просто стаскивали сюда и бросали как попало. Считать не пробовал — вообще, как-то сразу подкосились ноги, захотелось захлопнуть дверь и удрать отсюда как можно дальше. Еле сдержался. Но так, навскидку, было там, наверное, десятка три, не меньше. Сверху, как бы отдельным пластом, лежали три обнажённых девочки лет восьми-десяти, сплошь покрытые ссадинами и кровоподтёками. Не буду строить догадок, что они делали с девчонками, но очевидно, что убили их после всех, в последнюю очередь.

— Бл… — хрипло пробормотал Иван, заглянув вслед за мной в гостиную. — Это просто п…ц какой-то…

Дальше всё было быстро и эффективно.

Иван сказал мне, чтобы побыл с Денисом в коридоре и не давал ему заглядывать в страшную квартиру, а сам заволок аптекаршу в гостиную и надтреснутым голосом стал задавать вопросы по существу.

Я не видел, что там происходит, но судя по характерным звукам и животному вою, мой соратник тыкал аптекаршу личиком в трупы.

Аптекарша быстро ответила на все вопросы, и спустя пару минут мы получили полный расклад по обстановке, в части, касающейся «армянского дома».

Дом захватили «курки», в ночь с 13 на 14, здесь оставили команду, велели прибраться, и потихоньку… хозяйничать. То есть торговать лекарствами, ждать команды для каких-то дальнейших действий, если будут визитёры к жильцам — отправлять подальше, любопытных — в расход. Если кому-то из покупателей не понравятся цены и начнут качать права — в расход.

Больше аптекарша ничего не знала, но в общих чертах ситуация была понятна: «курки» потихоньку оборудуют для себя опорные пункты в тех местах Города, где это возможно.

После допроса Иван поволок «аптекаршу» в аптеку, и она стала лихорадочно собирать лекарства по нашему списку. Денис с Шаляпиным в это время дежурили на дороге, следя за подступами к дому, а я мародёрствовал: собирал оружие и боеприпасы.

Мы быстро закончили свои дела и в спешке покинули страшный дом.

В принципе, можно было как следует затариться прочими медикаментами, которые не входили в список, но наверняка могли бы пригодится для других случаев, но мы не собирались задерживаться здесь ни на одну лишнюю секунду. Не знаю, какими мотивациями руководствовался Иван (он отчаянно торопился), а лично мне было просто страшно.

Казалось, что сюда в любую секунду может примчаться какая-нибудь резервная группа «курков», подкрадётся по оврагу, выскочит внезапно, и…

Да, когда мы уходили, Иван торопливо застрелил аптекаршу.

Именно так, как случилось, так и написал: без экспрессии и переживаний, без какой-то мстительной патетики, торопливо, на бегу.

Просто повесил сумку с медикаментами через плечо, обернулся в дверях и выстрелил ей в голову. И поспешно, чуть ли ни вприпрыжку, устремился на выход.

Нехорошо стрелять женщине в голову?

Нехорошо.

Но вопросов по этому поводу у меня почему-то не возникло.

Наверное, черствею помаленьку.

Глава 12

ЧП. КОРРЕКЦИЯ ПОВЕДЕНИЯ

В Макеевке стояли войска.

— Хм… Да кто бы сомневался…

Не сказать, чтобы уж совсем нагло и бесцеремонно — расположились компактно, рядком, у западной околицы. И тем не менее почти вся техника и личный состав находились в Коридоре. А по-другому там и не поставишь, рядом здоровенный овраг.

— Что ж… сами напросились, — констатировал ЧП, любуясь картинкой в ноутбуке. — Не влезли бы, и я бы вас не тронул…

ЧП не был кровожадным маньяком. Это была его работа, и он понимал в ней толк. ЧП знал по собственному опыту: угроза без подтверждения — не более чем пустой звук. Поэтому подтверждать нужно при первой же возможности, решительно, жестоко, с явным превышением порога ожидания. Чтобы на будущее не возникало вопросов, чтобы знали: если сказал, что сделает плохо — сделает обязательно, причём сделает больше, чем обещал, чтобы наказать за попытку проверить на «слабо».

Налюбовавшись картинками с веб-камер, ЧП взял бинокль и вышел из вездехода, чтобы размяться и посмотреть, как там трудится липовый фильтр-пункт «антитеррористического центра» и чем занимаются супостаты на рубеже блокирования.

«Фильтр» расположился у брошенного поста ГИБДД на юго-восточном выезде. Бойцы в чёрной форме спецназа ФСБ останавливали всех, кто выезжал из Города, досматривали транспорт на предмет обнаружения «оружия, взрывчатки, экстремистской литературы» и отпускали с миром.

Впереди на трассе виднелся блок-пост, вровень с ним, справа и слева от шоссе, стояли посты оцепления.

Сейчас бойцы с «фильтра» досматривали очередного желающего удрать из города. Спокойно, вежливо, без эксцессов.

ЧП прогулялся, размял ноги и вернулся в вездеход.

Точно такой же «фильтр» расположился на юго-западном выезде, там сейчас командует Феликс.

Всё пока что идёт по сценарию, без эксцессов, но уже есть вполне предсказуемые нюансы, требующие скорейшего вмешательства.

Войска заняли рубежи блокирования, с хорошим запасом выдерживая дистанцию, оговорённую в условиях Ультиматума, а люди потихоньку начали движение из города, и это нехорошо. Нельзя допускать падения популяции ниже определённой нормы. Чем хуже условия, тем больше желающих удрать, простая арифметика: в итоге может случиться так, что за пару недель большая часть населения покинет Город и ЧП останется без заложников.

Поэтому ЧП собирается организовать ненавязчивую «коррекцию поведения» блокирующих Войск и одновременно, можно сказать, синхронно, продемонстрировать готовность решительно выполнять свои обещания в части, касающейся штрафных санкций по условиям Ультиматума — на печальном примере нерадивых вояк, бестолково влезших в Коридор в районе Макеевки.

Синхронность — не обязательное условие.

Химики в Макеевке могут сработать в любую секунду, они давно готовы, только дай команду.

Здесь, на юго-восточном выезде, можно было сделать это уже раз десять: через этот круг люди уезжают чаще.

А вот у Феликса, на юго-западном выезде, за последние два часа не было ни одной машины.

Таким образом, все ждут, когда у Феликса появится «клиент».

Зачем ЧП нужна синхронность сразу на трёх точках, вот так с ходу и не скажешь. Никто этого не требует. Однако ЧП прекрасно знает, что потом, после случившегося, специалисты при расследовании будут поднимать хронометраж событий. Так вот, когда выяснится, что все три взрыва на точках с разносом в несколько километров прозвучали одновременно, секунда в секунду, спецы скажут: «Мастерски сработано!»

И всё, и ничего более. Никаких наград, медалей, титулов, только «мастерски сработано» и сухая статистика в документации спецслужб.

ЧП был хорошим специалистом. Он испытывал большое удовлетворение и «фан», когда всё получалось именно мастерски, филигранно, без сучка и задоринки.

Однако повторимся, синхронность не являлась обязательным условием выполнения задачи. Если в течение последующих двух часов ничего не получится, каждый будет работать автономно.

* * *

ЧП ждал доклада от Феликса и от нечего делать рассматривал картинки с веб-камер, которые по своему произволу гоняли химики. В Городе и окрестностях Интернет убит наповал, возможность удалённого манипулирования отсутствует, а картинки присылают химики по спецсвязи. Неудобно.

Пообщался с химиками, принял доклады с Арсенала и из Города, потом запросил обстановку у сапёров, готовящих мост к завершению операции «Блокада».

Сапёры обещали к вечеру закончить. Если у них всё получится, уже сегодня в полночь можно будет окончательно «закрыть» Город.

И это хорошо: меньше возни с проблемным Коридором.

Вскоре Феликс доложил, что у него наконец-то образовался «клиент», причём сразу оптом — колонна из четырёх машин.

ЧП обозрел окрестности — нет, никто не едет, — и махнул рукой на синхронность:

— Заряжай.

— Понял…

Кто его знает, вдруг через Феликса сегодня никто больше не поедет? Тут уж не до изысков, приходится пользоваться тем, что дают.

— Зарядил, — через пару минут доложил Феликс. — Отпускать?

— Отпускай, — разрешил ЧП — дорога из города была пуста. — Работаешь синхронно с «Карбонатом». «Карбонат», слышал? «эФ» даст счёт, сработаете разом.

— Всё понял, готов, — отозвался химик.

А спустя двадцать секунд на городском шоссе, ведущем к кругу, показались сразу два внедорожника.

— Ух ты! — подхватился ЧП. — «эФ», твои уже поехали?

— Нет, но досмотр закончен, сейчас двинут. У вас что-то есть?

— Да, есть, задержи их! Придерись к чему-нибудь, что ли…

— Сделаем…

* * *

Два дорогих внедорожника, битком набитых разным барахлом, досматривали грубо и стремительно, намеренно провоцируя конфликт.

Спровоцировали.

Под вопли и истерические обещания всех подряд уволить «зарядили» под каждый внедорожник по магнитному контейнеру с адской начинкой, затем извинились за поведение и отпустили с миром.

Внедорожники обрадованно дунули прочь от города, виляя по шоссе от сугроба к сугробу.

— Отпускай, — скомандовал ЧП, активируя пульт управления. — Внимание, готовность — минута.

— У меня тут сплошь сугробы, за минуту только-только до блоков доедет, — усомнился Феликс. — Зарядили вторую машину, пока первую досматривают, вторая будет стоять метрах в двадцати, перед блоками. Это нормально?

— Нормально! — не спрашивая разрешения, влез химик. — Там с тройным перекрытием, всем хватит! Хм… И вам тоже, если через десять минут не уберетесь.

Разумеется хватит. Концентрация — полтора миллиграмма на литр, через пять минут в радиусе как минимум трёх сотен метров все начнут организованно умирать.

ЧП вышел из вездехода и стал смотреть в бинокль, баюкая пульт в руке. Вскоре внедорожники приблизились к блок-посту, и первая машина остановилась у шлагбаума.

— Готовы?

— Готов, — ответил Феликс.

— Да с утра ещё готов, — буркнул химик.

— На три счёта, — скомандовал ЧП. — 23… 24… 25… ГАЗУ!

ЧП нажал на красную кнопку.

У блок-поста раздался мягкий хлопок, оба внедорожника подпрыгнули и тотчас же окутались дымом.

Спустя пару минут дым рассеялся и стало видно, что вокруг машин собралась толпа: отовсюду сбегались военные, чтобы помочь раненым.

— Взаимовыручка, однако, — одобрительно хмыкнул ЧП. — Прекрасные, прекрасные традиции в нашей Армии!

Ещё через пару минут люди возле машин стали хвататься за горло и падать, как снопы, вповалку, задыхаясь и заходясь в страшных судорогах.

Впрочем, судорог в бинокль видно не было, однако ЧП не понаслышке знал симптоматику отравления фосгеном и легко мог додумать, что там сейчас происходит.

ЧП вернулся к вездеходу, посмотрел изображение на ноутбуке.

На западной околице Макеевки была примерно такая же картина: большинство бойцов уже лежали вповалку, и только несколько человек, облачённых в противогазы, судя по характерным движениям, резво бежали прочь. ЧП дождался обновления картинки: да, убегали они, самые жизнеспособные и опытные, и никто не пытался помочь надышавшимся отравой товарищам.

— «эФ», как там у тебя? — запросил ЧП.

— Полная дезинсекция, — доложил Феликс. — Ветер дует от нас, но…

— Да, уматывайте оттуда, — распорядился ЧП, жестом показывая старшему на «фильтре», что пора сворачиваться. — Спасибо за работу, на сегодня — всё…

Глава 13

АЛЕКС ДОРОХОВ

МОЙ ПЕРСОНАЛЬНЫЙ SILENT HILL

Помнится, Нинель сказала «…если не найдём хирурга, буду оперировать сама».

Безусловно, такая решительность делает ей честь, но… всё говорит за то, что если бы не Воробьёв, мы, скорее всего, Катю бы потеряли.

Операция была сложной: долгой, трудоёмкой, нервной. Воробьёв много ругался матом, долго и кропотливо трудился, курил прямо в операционной и периодически прикладывался к баклажке со спиртом — в итоге смертельно устал сам и вусмерть загонял всех ассистентов (помимо Нинели, ему помогали две женщины и один из наших крепышей).

То есть если эта операция оказалась сложной для такого опытного хирурга с колоссальной практикой, нетрудно себе представить, как бы с ней справилась Нинель, врач «Скорой помощи».

В общем, земной поклон Воробью: сработал и за себя, и за анестезиолога, и за весь недостающий персонал, а также перекрыл своим мастерством все неудобства обстановки и тяготы тотальной разрухи.

После недолгих дебатов вопрос о месте госпитализации был решен в пользу «Уютного Местечка». Нинель сказала, что Виталик всё равно костьми ляжет, чтобы Катю перевезли к ним, так что не стоит её лишний раз таскать по лестницам, а надо сразу доставить в конечный пункт. Кроме того, Нинель резонно напомнила о сопутствующих факторах, имеющих немаловажное значение для душевного комфорта и, как следствие, для скорейшего выздоровления. Катя ещё долго не захочет войти в свою квартиру, где погибла мать и где с ней случилось вся эта мерзость. Лестничная клетка, подъезд, даже сам дом и соседи будут постоянно напоминать ей о психотравмирующих событиях.

Транспортировка получилась под стать операции — долгой и утомительной. Катю тащили с черепашьей скоростью, боясь лишний раз потревожить, встряхнуть или неловко дёрнуть волокушу, и на деле выходило, что не шли, а буквально крались, как разведчики за линией фронта, под самым носом у врага.

Настроение, однако, у всех было приподнятое.

Большое дело сделали. В таком бардаке и разрухе, в разграбленной и разгромленной больнице организовали такую сложную операцию. Все поучаствовали, все молодцы! Воробья отыскали, дизель приволокли, лекарства добыли с боем (и это не метафора).

В общем, есть чему радоваться, спасли человека.

В отличие от всех прочих, Иван радовался вполуха-вполглаза, или, если как следует приглядеться, не радовался вовсе.

Он был хмур, выглядел встревоженным и всю дорогу настороженно озирался. А когда мы останавливались на пересменку тягловой силы, Иван пристально всматривался вдаль, словно ожидая увидеть там что-то неприятное и опасное.

Я прекрасно понимал, в чём дело, и догадывался, чем вызвана его тревога и озабоченность.

После дня нахождения в разгромленной больнице, а паче всего после посещения «армянского дома» у Ивана, как у руководителя домовой коммуны (читай, у главаря разношёрстной компании, в которой на три десятка человек приходится трое-четверо ограниченно боеспособных мужчин) сформировалось чёткое представление о том, что «курки», до недавнего времени представлявшие этакую отстранённую и эфемерную опасность, на самом деле — страшная реальность. Это организованная и вооружённая сила, которая, коль скоро ей это понадобится, может запросто вырезать целые дома. И эта сила не где-то там в неведомых краях, а вот тут, прямо под боком.

Согласитесь, есть отчего хмуриться и встревоженно озираться. Мне так показалось, Иван всерьёз опасается, что «курки» теперь будут мстить нам и, вполне возможно, могут напасть по дороге к дому.

Хм… С точки зрения здравого смысла, это была натуральная паранойя. Как они узнают, что бригаду в «армянском доме» перебили именно мы?

Хотя… С точки зрения элементарной оперативно-розыскной логики, вычислить нас — раз плюнуть. Помните, нас с Иваном повсеместно приветствовали, когда мы топали к аптеке? Если пойти дальше в развитии цинизма ситуации и предположить, что «курки» не постесняются забежать в последний дом перед стройкой и «спросить» у дежурной службы, кто шёл в сторону «армянского дома»…

А чего, вообще, им стесняться? В лучшем случае у «дежурной службы» есть двустволка или охотничий карабин, так что пятёрка автоматчиков решит такую проблему буквально играючи.

В общем, я Ивану сочувствую. Есть, есть повод для тревоги и мотивация для немедленной организации эшелонированной обороны родного дома. Или как вариант следует уже сейчас думать об эвакуации семьи…

* * *

Итак, дорогие мои, попробуйте догадаться, попал я в тот день на свой трижды проклятый маршрут или нет?!

Если не догадались, сообщаю: нет, не попал.

Мы убили на операцию и все сопутствующие телодвижения весь день и добрались до «Уютного Местечка» уже в сумерках. Так что, как видите, по вполне объективным причинам мой побег из Города откладывался ещё на одни сутки.

Катю положили в спальне Виталика. Как оказалось, это самоё тёплое и уютное помещение в квартире.

Дежурили все по очереди, но капельницы меняла лично Нинель, не доверяя никому. В кухне на примусе непрерывно грели воду, заливали в грелки и таскали в постель. Ещё наполняли кипятком трёхлитровые банки и ставили на пол у кровати, чтобы было теплее. От этого в кухне и прихожей воняло керосином, но никто не жаловался, в отсутствие печки других вариантов обогрева спальни не было.

Да, не могу обойти этот вопрос стороной: в наше отсутствие Виталик совершил гражданский подвиг! А именно — произвёл дефекализацию санузла. А я-то думаю, отчего это вонять меньше стало? Совсем, правда, не прошло, но интенсивность благоухания заметно снизилась.

Однако не могу не отметить, что это был отнюдь не добровольный душевный порыв, а, скорее, дань обстоятельствам.

Оказывается, вскоре после того, как мы утащили Катю в больницу, из «инвалидного дома» прибыл гонец с последними новостями. Валентина с Виталиком тотчас же отправились в осквернённую квартиру, прибрали сестру Виталика (Катину мать), а по возвращении Валентина спрогнозировала, что после операции Катю доставят в Уютное Местечко. Так что Виталику, убитому горем по безвременно ушедшей сестре, пришлось разгонять скорбь посредством вот такой нетривиальной трудотерапии. Ну и нормально получилось, и горе отчасти выплеснул, и полезное дело сделал.

В связи с тем, что примус был постоянно занят, помыться мне не довелось, хотя желание было: за день я несколько раз как следует пропотел, и вот так сразу не скажу, где больше — когда работал тягловой силой или когда метался по «армянскому дому», сражаясь с «курками».

Наверно, придётся привыкать к новой реальности. То есть большую часть времени ходить грязным — вонючим, и мыться не когда захочется, а когда получится, да ещё и с жёсткой экономией воды.

Оружие, однако, обслужить удалось. У Валентины была швейная машинка «Зингер», а в комплекте фирменная фляжка с маслом, древним и чёрным как смола, но вполне годным для избавления от порохового нагара.

Чистил ствол, разрывая на ветошь старенькую наволочку, и пришла задним числом меркантильная мыслишка — а по-моему, немного прогадал! Нас там было трое бойцов: Шаляпин, Иван и я. Шаляпин вроде как в моей команде, так что основные силы были представлены бойцами Уютного Местечка… А шесть стволов забрал Иван. Так простецки подошёл к дележу, говорит, «ну вот, будет чем моих вооружить…», оставил мне один автомат и немного патронов, всё остальное забрал.

Я как-то не отреагировал, не до того было, а теперь сообразил, что дележ трофеев получился несимметричным. С другой стороны, качать права неловко: во-первых, я пришлый и по всем раскладам был там вроде как на подхвате, во-вторых, надо учитывать возможную «обратку» со стороны курков в адрес «дома инвалидов».

В общем, не буду я поднимать этот вопрос. Им теперь эти стволы нужнее.

* * *

Утром проснулся разбитый, расклеенный, с головной болью и в скверном расположении духа.

Вот новости… После ночного загула с предварительным избиением во дворе ДК и забегами по роковым гастрономам я чувствовал себя заметно лучше. Даже на следующий день, после боя у мэрии, самочувствие было вполне сносным, а настрой на побег хорошо подстёгивал и придавал сил.

И вроде бы пили вчера немного, по сто грамм вечерком, и Нинель меня пощадила, не стала будить, отдежурила возле Кати в мою смену, и не приставала со всякими глупостями…

А состояние было такое, будто я чем-то тяжело болен и организм мой прекрасно знает, вне зависимости от осознанного восприятия, что эта болезнь неизлечима.

Чёрт-те что… Не может же это быть только из-за того, что я вчера не помылся и завалился спать в пропотевшей одежде! Я не настолько избалован, у меня за плечами немалый туристический опыт с различными неудобствами такого рода.

Скорее всего, это накопительная система работает. Каждый день какие-то неурядицы, страхи и беды: гастроном, бой у мэрии, пленение в качестве «курка» (вроде смешно, а ведь был на волосок от смерти), безумство Коробова, разгромленная больница — не как учреждение, а как символ; наконец, этот трижды страшный «дом тысячи трупов»… Брр… Как вспомню, так в дрожь бросает…

Если так и дальше будет продолжаться, я очень скоро сойду с ума. Или впаду в прострацию и перестану есть, пить и двигаться. Надо как можно быстрее удирать отсюда, во что бы то ни стало вырваться из этого проклятого Города…

Да, вот это ценная мысль. Надо встряхнуться, собраться и двигать к югу. Точнее, к юго-востоку.

Процедура сборов у нас уже была отработана: одежда, вода, бутерброды, схема. Схема в порядке, поправок не надо, а теперь ещё прибавился новый элемент — оружие.

Оружие я решил взять с собой. Автомат со сложенным прикладом спрятал под курткой, покрутился у зеркала — заметно. Понятно, что под курткой что-то есть, так что при близком контакте могут возникнуть вопросы.

Меня, однако, сейчас это волновало меньше всего. Ещё вчера… Хотя нет, уже позавчера — я не колеблясь оставил оружие, чтобы не стать массовым убийцей в случае конфликта с местным населением. Да, когда я прятал автомат в автохозяйстве, у меня даже на секунду не возникла мысль, что можно стрелять в мирных граждан. Для меня это было дико и невозможно, хотя я только что вышел из боя.

Хм… Всё меняется. Причём быстро меняется.

Если на маршруте ко мне пристанет какая-то дворовая гоп-команда с топорами и обрезом, я, конечно, постараюсь уйти от конфликта и просто увеличу скорость. Но коль скоро это не удастся, я не раздумывая потрачу на них немного патронов. Сначала по ногам, а если будет мало, убью самого борзого, заберу их «огнестрел», буде вдруг таковой случится, и спокойно пойду дальше.

Нет, я не деградировал как личность и не стал негодяем под влиянием всеобщего Хаоса (хотя, кто знает?). Просто не надо приставать к незнакомцам, которые идут мимо твоего дома, никого не трогают, и… вооружены лучше тебя. В сложившихся условиях это чревато вполне предсказуемыми последствиями. Сидите себе тихонько, обороняйте свои подъезды и тряситесь от страха, наблюдая, как «курки» режут ваших соседей и разносят вдребезги ваши больницы.

* * *

Нинели сказал, что провожать меня не надо, но она всё равно вышла со мной на улицу, под предлогом выгула Шаляпина.

Моя пышка не спала всю ночь да и вчера днём изрядно вымоталась, личико её осунулось, под глазами залегла чернь, во взгляде прочно застряла великая озабоченность обо всём подряд: обстановка, неопределённость, Катя, я, вернее, мой очередной уход…

— В общем, я быстро, туда и обратно. Посмотрю, как там, да и вернусь.

— Угу.

— Хм… Я на маршрут как на работу выхожу. «У нас с моей милой есть славная традиция. Каждый день, с утра, я пытаюсь покинуть этот Город, а она меня добросовестно провожает…»

— Точно! — Нинель слегка оттаяла и улыбнулась. — Ну ты в самом деле не задерживайся, хорошо? Узнай, что там с твоими, и давай обратно, чтоб до темноты успел.

— Хорошо.

В самом деле, она верит, что я вернусь. Просто вышел по делам, а к вечеру буду дома. Хорошо, пусть верит.

Обнялись, расцеловались, сделал ручкой «дежурным» и управдому в окне и неспешно двинулся в путь. В общем, всё как обычно.

Да, Шаляпин за мной не увязался, хотя я уже приготовился к слезоточивой сцене, когда мне пришлось бы надрывно командовать нашему удалому бойцу, чтобы вспомнил о служебном долге и вернулся к хозяйке. Шаляпин весело барахтался в сугробе, а в мою сторону даже и не посмотрел. И это после всего совместно пережитого? Ну надо же, я даже слегка обиделся!

Вероломная скотина, по-другому не скажешь…

* * *

Нинель я собой не взял вовсе не потому, что свято уверовал в силу оружия и совсем забыл об осторожности. У меня на это были свои резоны.

Я зашёл в «дом инвалидов», поднялся к Ивану и попросил его проводить меня до проспекта. Он мне был нужен в двух ипостасях — как пропуск и в качестве рекомендации на случай непредвиденного возврата по тому же маршруту. Заметил, что Иван здесь весьма популярен. Так что если меня увидят с ним в компании, потом будет проще решать вопросы при одиночном возвращении тем же маршрутом. Возможно, и стрелять ни в кого не понадобится.

Иван с готовностью откликнулся на просьбу и стал собираться. После вчерашнего дня он относится ко мне едва ли не как к брату. Иван искренне полагает, что в «армянском доме» я спас жизнь ему и Денису. Он неоднократно озвучил этот тезис в течение вчерашнего дня.

Я против такой формулировки скромно не возражаю, но и не горжусь, поскольку знаю точно: по факту нас всех спас Шаляпин. Если когда-нибудь доберусь до цивилизации, непременно куплю мешок собачьего корма и пришлю с первой попавшей ДРГ (диверсионно-разведывательной группой).

Вспомните, как там было, в «армянском доме»: Иван громко стучал, скрип двери никто не слышал, все смотрели в другую сторону… Будь мы там одни, нас на тысячу процентов положили бы одной очередью.

Да, и вот ещё что. Команду «фас» я подал вовсе не потому, что рассчитывал на какой-то эффект. Это был стереотип: крайняя ситуация — полное бессилие перед лицом внезапной опасности — большая собака под рукой — «ФАС!». Сами посудите, какой может быть эффект от бестолкового сенбернара, выросшего среди вечеринок в Уютном Местечке?

Однако как показал бой, он оказался вовсе не таким уж и бестолковым, а местами просто натуральным волкодавом. Я до сих пор удивляюсь, как ласковый и шалопутный пёс «спасательной» породы в условиях смертельной опасности сумел так неожиданно преобразиться и выдать на-гора весь запас своей звериной сущности.

На будущее можно сделать зарубку: не суди о существе по его поведению и параметрам в состоянии покоя. Неважно, будь то человек или пёс. Бой, бардак, хаос — вот наиболее исчерпывающие тестовые условия для подлинного раскрытия сущности.

Правда, она, сущность, у каждого раскрывается по-разному. Один становится бесстрашным бойцом и яростно грызёт вооружённых автоматами негодяев.

А другой насилует соседскую девчушку, которую знает с детских лет, и убивает её мать.

Вот так всё непросто и неоднозначно.

* * *

Иван шёл по тропинке пешком, открыто повесив автомат за спину, а я рядом двигался на лыжах. Как и вчера, Иван почти не опускал руку, его тепло приветствовали из всех домов. Ну и заодно запоминали меня рядом с Иваном. Надеюсь, у них хорошая память, так будет лучше для них же.

По дороге обсудили ряд проблем, в том числе и ситуацию по «дому тысячи трупов» и возможные последствия нашего похода в аптеку.

Я высказался в традиционном военном аспекте нанесения превентивных ударов. Если где-то рядом есть враг, который творит такие ужасные вещи, неразумно всем в розницу охранять свои подъезды и каждую ночь трястись в ожидании нападения. Надо вести непрерывную разведку, вычислять дислокации и маршруты врага, объединяться в боеспособные ударные отряды и бить, бить, бить… До полного уничтожения и захвата последней вражьей базы. По-другому не получится, вот это раздельное бдение по принципу домовых коммун в конечном итоге ничем хорошим не кончится. Всё будет как в больнице и «армянском доме».

Иван, как любой вменяемый вояка, был категорически согласен с такой концепцией, но посетовал, что на данном этапе это невозможно. Говорил он много и посконно, но я, в целях экономии времени, передам вам суть коротко и по-военному.

Во-первых, все надеются, что это временно. Что очень скоро всё закончится и Власти наведут порядок.

Во-вторых, для консолидации пока что нет достаточной мотивации и исчерпывающего информационного массива. Это мы вчера узнали, что у «курков» есть автоматы и они втихаря захватывают целые дома. А подавляющее большинство горожан до сих пор считают, что это мелкие банды с ножами и обрезами, которые зачем-то тащат аккумуляторы, портят колеса у машин и чистят пустые дачи. «Армянский дом» где-то на отшибе, и это обособленное сообщество. Больница тоже общая, и стало быть, ничья конкретно. Вот если бы «курки» забегали в каждый дом, допустим, на Вавилова, отстреливали бы по паре представителей и бросали трупы у подъездов — тогда да, был бы повод собраться в кучу и принять какие-то меры.

В-третьих, наиболее активные особи, способные объединить вокруг себя людей и возглавить большие коллективы… давно уже удрали из Города либо собираются сделать это в самое ближайшее время!

Так, уже интересно.

— Кстати! Если опять ничего не получится и вернёшься обратно, забеги ко мне, — вспомнил Иван. — Тут вариант наклёвывается, буквально сегодня-завтра, я тебя попробую пристроить.

— Что за вариант?

— Товарищ семью собирается вывозить. Думаю, тебе там тоже местечко найдётся.

— Спасибо, конечно, но я всё же сначала попробую ещё разок, вдруг получится.

— Попробуй. Ну а не получится, подгребай, адрес знаешь.

Это я вчера рассказывал, пока Катю оперировали, про свой заколдованный маршрут и тем самым немало потешил всю честную компанию. Местным, которые тут выросли и знают друг друга с детских лет, трудно понять заезжего чужака, пытающегося вырваться из их замечательного города. Им мои приключения показались смешными. Хм… Особенно неистовая фурия с топором. Они по описанию её узнали, говорят, это учительница русского языка, добрейшей души человек и очень интеллигентная дама.

Да, может быть, это и в самом деле смешно…

Но эта интеллигентная дама, добрейшей души человек, чуть не убила меня своим топором… Наверное, это явление можно отнести к списку трансформации под влиянием Хаоса (Коробов, Шаляпин, учительница… сколько их ещё будет?)

Гастроном мы обошли стороной, по параллельной улице. Как выяснилось, Иван не хотел встречаться с хлопцами из ДНД, а они там опять стояли, мы увидели их издалека.

Вот это было для меня новостью.

— А чем тебе ДНД не нравится?

— «Огнестрел» у людей отнимают. И вообще, они какие-то «мутные», хрен поймёшь, кто там их «держит»…

Иван в двух словах объяснил, в чём, по его мнению, состоит «мутность» ДНД. Совершенно непонятно, кто их так быстро и организованно снарядил, вооружил и уполномочил «следить за порядком», но уже было несколько случаев, когда эти дружинники силой отнимали оружие у отдельных граждан. Дескать, мы вас охраняем и защищаем, так что нечего заниматься самодеятельностью. Судя по тому, что случилось в больнице и в «армянском доме», никого они защитить не могут, и единственная польза от них пока что — контроль торговых точек и организация раздачи продуктов населению. Тут они хорошо сработали, это верно. Но вот по их оружию есть очень большой и тревожный вопрос.

— А что не так с их оружием? У них вроде бы старые карабины.

— Хм… А ты «калаш» свой хорошо рассмотрел?

— Ну, в общем, да, я его чистил… А что?

— Ничего необычного не заметил?

— Слушай, ну ты заинтриговал…

Я остановился, снял куртку и прямо посреди улицы принялся осматривать автомат, благо поблизости никого не было.

Понятно, почему я вчера этого не заметил, когда чистил оружие при свете свечи. На ствольной коробке, между фиксатором приклада и «приливом» для оптики, был вытравлен литер «А». Именно вытравлен, а не отштампован, неглубоко, аккуратно, явно фабричным способом.

— Ага… И что это такое?

— Клеймо Арсенала, — пояснил Иван. — Таким образом клеймят всё «железо», которое туда приходит.

— Я думал, в Арсенале хранится боевая химия.

— Так и есть, — подтвердил Иван. — Но там, помимо химии, есть военные склады.

— Так, новостей всё больше… А ты в курсе, приблизительно, как там всё устроено?

— Да, маленько в курсе. — Иван хмыкнул. — Видишь ли, я там работаю.

— Замечательно. — Я из деликатности не стал спрашивать, кем может работать однорукий ветеран в Арсенале, если захочет, сам скажет. — А как наши трофейные стволы связаны с оружием ДНД?

— Видишь ли, тут такое дело…

И Иван в двух словах провёл со мной ликбез по содержанию и функциям Арсенала.

До недавнего времени «Чёрный Сентябрь» охранялся целым полком. И у этого полка в Арсенале были свои склады: АТВ, ГСМ, вещевые и так далее, причём с хорошим запасом, потому что к полку в комплекте прилагалось целое управление «вохровцев», охранявших периметр «закрытого города». Когда Город «распечатали», «вохровцев» упразднили совсем, а полк сократили до батальона. Теперь он охраняет две лаборатории и Арсенал.

Всё имущество и вооружение полка и управления ВОХР до сих пор хранится на складах. Всё осталось на балансе батальона, поскольку вопрос окончательно не решился и есть перспектива, что Городу вскоре вернут закрытый статус и, как следствие, вновь восстановят полк и «вохру».

Теперь пара слов по поводу связи наших трофейных стволов с оружием ДНД.

На момент сокращения полк был вооружён автоматами АК-74М. А ВОХР — карабинами СКС.

Так вот, дружинники вооружены карабинами, а «курки» — автоматами. Вблизи Ивану не довелось рассматривать оружие ДНД, и он не знает, есть ли на нём травленый литер «А». Но в Городе и окрестностях есть только одно место, где хранятся карабины и… караульная одежда «вохровцев» (тулупы и полушубки).

Это Арсенал.

— Погоди… ты хочешь сказать, что ДНД и «курки» — заодно?!

— Не хочу. — Иван угрюмо насупился. — Чес-слово не хочу Это ж вообще получается полный звиздец: «курки» на пару с нашими «дружинниками», под КЕМ-ТО, кто рулит всеми сразу. Но ты же сам видишь: «калаши»… карабины… а ты видел, дружинники в тулупах и полушубках каких? Это тоже с Арсенала, «вохровские».

— Да, вот это шарада. Даже и не знаю, что и думать…

— Кстати! — вспомнил Иван. — А к карабинам вот такие штыки прилагаются.

Иван остановился, достал из-под полы куртки длинный узкий клинок с наборной ручкой и протянул его мне.

— Ножи с них никудышные, а вот кинжалы — самое то.

— Рукоять, вижу, не табельная.

— А своя у них короткая, неудобная. Не под руку. Вот и изгаляются кто как может. Эту, кстати, хорошо сработали, ловко в руке сидит.

Я повертел в руках клинок и вспомнил, где его видел.

— Слушай, Иван… А как-то у нас раздел трофеев несимметричным получился, не находишь? Мало того что ты стволы себе забрал, так ещё и все ножи пригрёб.

— Ну, понимаешь… — Иван несколько смутился. — Ты ж один, а нас много. Тебе и ствол один. А штык возьми себе, я ещё дома хотел тебе отдать!

— Да ладно…

— Нет-нет, бери, а то обижусь! — Иван отстегнул с пояса крепкий брезентовый чехол-ножны и отдал мне. — Пригодится! Вдруг патроны кончатся? Отличный штык, «курков» колоть самое то!

— Ну, спасибо. Вообще, не планировал — врукопашную. Но теперь обязательно кого-нибудь заколю… Хотя бы ради эксперимента.

На проспекте мы распрощались. Иван напомнил, чтобы я забежал насчёт «варианта», если не получится сегодня покинуть Город, по-братски обнял меня и пошёл обратно.

Я проводил его взглядом, отошел подальше от хорошо протоптанной тропы и двинулся в путь по занесенной снегом слабенькой лыжне. Не один я такой умный, кто-то здесь уже ходил на лыжах, как раз посреди проспекта, по «сплошной».

Эх, где теперь та «сплошная»? В полуметре под снегом, в трёх сутках до Хаоса, в другом мире и в другой жизни…

* * *

Вы не поверите, но в этот раз я всё-таки одолел свой заколдованный маршрут.

И никто не попытался меня остановить.

По дороге разминулся с двумя небольшими компаниями, которые топали по тропинке и тащили санки с какой-то поклажей, и прошёл мимо изрядного скопления публики в одном дворе.

С компаниями проблем не было.

Мимо первой просто прошуршал на лыжах, деловито и целеустремлённо, мужики буквально проткнули меня любопытными взглядами, но ничего не сказали.

Вторая была изрядно навеселе, там шли две женщины и трое мужчин, а на одних санках вместо поклажи везли ребёнка, упакованного, как новогодний подарок, с розовой атласной лентой попёрек свёртка и кокетливым бантиком.

С этими я даже поздоровался. Нет, не обнаглел, а просто они показались мне мирными и добродушными. И ничего, дружно ответили, а одна из женщин куражливо спросила:

— Это откуда у нас такой красавчик?!

— Из Москвы, — честно ответил я.

— Всё, едем в Москву! — решительно заявила женщина.

— Да ты до дому сначала доедь, — урезонил её один из мужчин. — В Москву она собралась… Тебя из города никто не выпустит!

А во дворе, по-моему, собирались кого-то хоронить. Женщины были заплаканные, мужчины хмурые и злые.

Здесь я слегка напрягся: из общей массы внезапно вывернулись трое молодых людей и двинулись ко мне, явно желая задать вопрос по поводу клановой принадлежности.

— Из Москвы! К родственникам приехал и застрял! — громко сообщил я, не сбавляя хода. — Дом для инвалидов, второй этаж, Иван Щукин!

Троица резво потеряла темп, кто-то продублировал информацию, видимо, отвечая на вопрос из толпы:

— Да это Ваньки Щукина родня… Москвич…

Вот вам и вся активность. И не надо ни в кого стрелять.

Больше мне ни с кем общаться не довелось. Кое-где в окнах виднелись лица, меня молча провожали взглядами, но как-то без экспрессии, с типично обывательским любопытством.

Судя по всему, я несколько изменился, стал другим и отчасти приспособился к условиям. Я обзавёлся рядом факторов, которые из жертвы и чужака переводят меня в разряд незнакомого соседа, спешащего по своим делам.

Лыжи: независимость от общей тропы.

Уверенность в своей силе: оружие под курткой.

Внешность: следы побоев почти сошли, я стал похож на человека.

Целеустремлённость: я знаю маршрут, он у меня «поднят» от и до, я по нему, треклятому, уже в третий раз иду, не шарахаюсь, как резиновая бомба, от ориентира к ориентиру, уверенно следую к конечной цели.

Ну и всё это в итоге создаёт необходимый образ. Я не «курок», не мелкий пакостник, шныряющий по дворам, не испуганный чужак, жмущийся к подворотням. Я по делам спешу.

Люди это видят, чувствуют и реагируют адекватно. Примерно как волки одной стаи на матёрого из другой стаи, который на хорошей дистанции бежит по нейтральной территории мимо их охотничьих угодий и никого не трогает.

Да, привёл такую аналогию и подумал: получается, мирные граждане (это компания учительницы с топором) атаковали меня, когда я сдуру вломился на их территорию.

Что ж, вывод простой: на надо заходить во дворы, тем паче в подъезды, где ты никого не знаешь. Если в мирное время там можно было в худшем случае получить по физиономии, то сейчас за такое запросто могут убить. Двигай себе мимо, поодаль от общей тропы, уверенно представляйся, если уж совсем припрёт, и особых проблем с местными у тебя не будет.

Проблемы будут с неместными.

* * *

Добравшись до частного сектора, я резко сбавил темп и пошёл не спеша, часто останавливаясь, чтобы послушать обстановку и как следует осмотреться.

Вот тут вполне мог быть контингент, который сейчас представляет реальную опасность. Если уж они не постеснялись захватить «армянский дом», расположенный хоть и на отшибе, но по факту в оживлённом городском районе, то про частный сектор и говорить нечего.

В очередной раз остановившись, я перевесил автомат поверх куртки, подогнал ремень для стрельбы «стоя с руки», снял с предохранителя и дослал патрон. Даже если и проморгаю-прослушаю, но не попадут с первой очереди, вторая будет за мной.

В пригороде было тихо и безлюдно. На дороге хорошо засыпанная снегом колея, кто-то тут ехал ночью или вчера вечером, кое-где ворота распахнуты настежь, прямо на улице стоят заснеженные машины. Дымящих труб за время путешествия попалось только три, и эти дворы я осторожно обошёл, прокравшись по другой стороне улицы.

Вопреки ожиданиям, дачу Гордеева нашёл почти сразу, блуждать по округе не пришлось.

Во двор заходил затаив дыхание в предвкушении радостной истерики. Неужели всё кончилось? Сейчас обниму Петровича и доктора, Гордеев взыскательно спросит, где меня столько времени носило, и вызовет по рации вертолёт…

В усадьбе было пусто.

Двор занесён снегом, почти по пояс, никаких следов не видно. Сугроб, в котором мы барахтались после бани накануне Хаоса, превратился в курган.

В доме всё было перевёрнуто вверх дном. Повсюду в беспорядке валялись вещи, посуда, мебель, матрацы и подушки были вспороты и выпотрошены — похоже, здесь что-то долго и упорно искали.

Интересно — что? Да, ещё интересно, нашли или нет. Но это уже во вторую очередь, как следствие первого интереса.

Крови нигде не было, и это несколько утешало. Можно предположить, что соратники мои живы и просто куда-то удрали, а вот этот беспорядок кто-то устроил уже в их отсутствие.

Я обошел каждое помещение, исследовал метр за метром в поисках каких-то следов и деталей, могущих рассказать мне, что здесь произошло и куда делись мои товарищи.

Увы, всё тщетно. Не было никаких следов, никто не потрудился намекнуть мне, что делать, куда бежать, как, вообще, жить дальше.

Впрочем, один намёк всё же был (если только это намёк), но я его не понял.

В «моей» спальне, которую мне так и не довелось обжить, на детском мольберте было нацарапано плохим мелком, почерком доктора:

«…a propos: 2509…»

Впрочем, доктора ли это почерк, не поручусь, я был так расстроен, что плохо соображал и не мог надеяться на адекватность восприятия.

Ну вот, собственно, и всё…

Что теперь делать?

Я вдруг почувствовал себя смертельно уставшим, одиноким, брошенным и забытым. Да, я успел обзавестись новыми друзьями, но они сейчас далеко, в центре города. А я здесь, на безлюдной окраине, в выпотрошенной и занесённой снегом усадьбе, один-одинёшенек. И по большому счёту, все они, и Нинель и Иван в том числе, без меня прекрасно обойдутся. У них своя жизнь, если я сейчас безвозвратно сгину, они наверняка решат: «Ага, наконец-то у него всё получилось и он удрал из Города…»

И вот когда я об этом подумал, мне вдруг остро, до сердечной боли и рези в желудке, захотелось немедля удрать из этого проклятого Города. Я даже ни секунды не колебался, что мне делать теперь: вернуться обратно или двигаться к выезду из города, для меня это было совершенно ясно.

Выезд рядом, в каких-нибудь двадцати минутах ходьбы. А если отправлюсь обратно, домой приду уже в сумерках. Ну и какой в этом смысл? Чтобы завтра, взвесив всё и обсудив с домашними, в четвёртый раз топать всё тем же маршрутом?!

Решено, я отправляюсь к выезду из города. Буду ждать там, когда кто-нибудь поедет в областной центр на чём-то вроде вездехода или трактора и подберёт меня.

Если же ничего не будет (не факт, что здесь остались рабочие тракторы и вездеходы), я вернусь сюда, переночую, а завтра с рассветом отправлюсь на лыжах в областной центр. Надо будет только запастись некоторыми приспособлениями для ночёвки в снегу, поскольку за день до областного центра я не доберусь однозначно. Но это не беда, я бывалый турист, справлюсь.

— Спасибо за гостеприимство, Виктор Иваныч, — я раскланялся на все четыре стороны, словно тут была толпа народа — и мне даже не пришло на ум, что это такой прозрачный намёк на крадущуюся за мной по пятам шизофрению. — Дамы… Джентльмены… Всем спасибо, всё прекрасно, настойка, наливка — просто блеск! И вообще, с вами было очень хорошо. Но мне пора домой. Что-то я у вас тут загостился…

* * *

Когда шёл до выезда, гадал, сколько придётся ждать попутного транспорта. Десять минут, полчаса, час, два? Решил, что если транспорта не будет совсем, надо будет возвращаться в «явку» до первых лучей заката, чтобы успеть засветло подготовиться к завтрашнему эпическому походу и расположиться на ночь. А то шарахаться по ночи с лучиной как-то нехорошо. Небезопасно.

Подберут меня или нет, это ещё бабушка надвое сказал, а вот транспорта дожидаться не пришлось: ещё издали заметил, что на выездном круге скопилась изрядная массовка.

У брошенного поста ГИБДД стояла колонна из семи мощных внедорожников с цепями на колёсах. Среди личного состава наблюдалось чёткое разделение по ролям в команде: перед головной машиной толпился с десяток мужчин, а возле замыкающей кучковались женщины. Почти во всех машинах виднелись дети, с любопытством глазеющие по сторонам, но, по-видимому, на улицу их не выпускали.

Сначала я оценил возможности колонны скептически. Внедорожники, цепи на колёсах, это, конечно, здорово, но снега повсюду намело по колено, а то и по пояс, тут без бульдозера не пробьёшься.

По мере приближения, однако, удалось рассмотреть трассу получше, и я пришел к выводу, что не всё так безнадёжно, как казалось издали.

Трасса качественная, хорошо поднята над общим уровнем, пролегает по степи, в зоне высокой ветряной активности. Значительных лесных массивов здесь нет, только небольшие колки. На том участке, который можно было рассмотреть от круга, было почти чисто, на значительном протяжении даже асфальт виднелся. Правда, в некоторых местах намело сугробы по колено, а кое-где, в ложбинах, и по грудь, пожалуй, но такие перемёты можно объехать по выветренным обочинам или потихоньку пробить колею накатом, если не особенно широкие.

В общем, на первый взгляд, ехать можно. Почему, в таком случае, колонна стоит, чего ждут?

Добравшись до замыкающей машины, я приветливо поздоровался с женщинами и спросил, кто здесь старший.

Женщины уставились на меня с любопытством, но не отторгли: ответили на приветствие, сказали, что старшего зовут Павел Андреевич, и угадать его будет нетрудно:

— Да вон тот, который больше всех выступает.

— Не выступает, а руководит, — не согласилась с формулировкой пожилая дама, очевидно, имеющая какое-то отношение к вышепоименованному Павлу Андреевичу. — И вообще, скажите спасибо, что мы вас позвали! Без нас вы бы совсем пропали…

Мужчины выглядели угрюмыми и озабоченными. Двое напряжённо спорили, остальные слушали спор и дружно смотрели в сторону холма, на который взбиралась убегающая вдаль трасса.

Ага, я помню этот холмик. С него я впервые увидели Город.

Вернее, не собственно Город, а тёмное пятно в тревожном зареве заката, усеянное тысячами огоньков. А собственно Город, когда я его увидел при дневном свете, уже был во власти Хаоса.

Я подошёл поближе, деликатно откашлялся, и тут меня заметили.

— У него оружие! — нервно воскликнул кто-то.

Толпа колыхнулась, и на меня уставились зрачки трёх стволов.

Негусто, на такую-то ораву.

— Мне по штату положено, — уверенно заявил я. — Я из Московской комиссии.

— Что за комиссия? — живо уточнил один из спорщиков — низенький круглый толстун лет пятидесяти, в шикарном пуховике с меховой оторочкой.

— Комиссия Федеральной Службы, — сообщил я, не уточняя, какой именно службы. — Мы с Гордеевым, Виктор Иванычем. Приехали химкомбинат проверять, да застряли здесь.

— С Гордеевым?! — Круглый радостно взвизгнул и даже хлопнул в ладоши, но тут же спохватился и подозрительно прищурился. — А удостоверение у вас есть?

— Разумеется. — Я тотчас же предъявил удостоверение.

Круглый не стал всматриваться в буквы, зафиксировал взглядом печать, мою физиономию и чуть не задохнулся от радости:

— Замечательно! Просто замечательно! А я говорил вам, рано хороните, Советская Власть крепка! Не надо отчаиваться, прочь панические настроение, мы ещё повоюем! Не надо! А где Виктор Иваныч?

— Они в городе работают, — уклончиво сообщил я. — А мне тут приспичило по-быстрому в областной центр смотаться, данные передать.

— Ну вот видите? Видите?! Я же говорил: Советская власть крепка, люди работают! Так вы с нами хотите уехать?

— Ну, если вы не возражаете…

— О чём вы говорите, какие возражения?! Ребята, у меня места нет, всё забито — кто возьмёт товарища?

— Давай ко мне, — предложил высокий худой мужчина в оранжевом горном комбинезоне. — Вон моя тачка.

Он указал на «Гранд-Чероки», стоявший предпоследним в колонне.

— У меня тут лыжи.

— Да сунь в багажник, они короткие.

Меня стали спрашивать, как там на Большой Земле, принято ли какое-то радикальное решение по ситуации и что вообще думает руководство по поводу ВСЕГО ЭТОГО.

Я честно ответил, что попал сюда ещё до начала ВСЕГО ЭТОГО, так что понятия не имею, что да как там на Большой Земле.

Это заявление вызвало у публики заметное разочарование — от меня сразу отстали.

А мне вспомнился ДК. Как там радовались, когда узнали, что я из Москвы… И как разочаровались, когда поняли, что помощи не будет.

Круглый вернулся к спору со своим оппонентом, все прочие опять уставились в сторону холма. Некоторые периодически поглядывали на часы, досадливо морщились и притопывали на месте, как будто им было холодно, хотя все здесь были одеты очень тепло и, я бы сказал, богато.

Было ясно, что людям не нравится это ожидание.

Я спросил длинного, почему никто не отправляется в путь, он ответил, что ждут ещё двоих, должны подъехать с минуты на минуту, и тогда уже пойдём колонной.

— А что, идти большой колонной — принципиально? — удивился я. — Почему нельзя по одному или группами по две-три машины?

— Да по логике, вообще никак нельзя, — вмешался пожилой мужчина, стоявший рядом с Длинным. — Я вот теперь думаю… Зря мы сюда припёрлись. Повелись на Пашкину агитацию, мать его… По-хорошему надо бы разворачиваться да через мост пробовать. Вон, Валера сразу хотел…

— Ага, через мост. — Стоявший по другую сторону от меня мужчина в очках, с интеллигентным лицом, печально хмыкнул. — Через мост голым уедешь. Если вообще уедешь.

Я не понял вот эту последнюю сентенцию про мост, но на всякий случай намотал на ус и настырно уточнил:

— А почему, собственно говоря, «вообще никак нельзя»? Там дальше что, дорогу наглухо занесло? Если так, то трактор надо доставать. В городе что, тракторов не осталось?

— Не понял… — Пожилой смерил меня взглядом, полным недоумения. — Вы что, не в курсе?!

— В курсе чего?!

— Вы не в курсе, что войска стреляют по людям?

— Войска… что?! — Я ошарашенно посмотрел на него — нет, вроде не шутит.

— Так вы всё-таки не в курсе. — Пожилой укоризненно покачал головой. — Это вот так вы работаете с вашей комиссией, да? Вы там сидите и ни черта не знаете?

Да, мы в самом деле ничего такого не знаем. Как это, вообще, может быть: чтобы войска стреляли по мирным гражданам?! Может, он формулировки перепутал, а на самом деле имел в виду каких-то террористов или «курков»?

Дальше у нас получился вполне идиотский диалог:

— Скажите, что значит «войска стреляют по людям»? По каким людям? Вы кого имели ввиду какие категории?

— Да по всем, кто пытается выехать из города!

— А почему стреляют?! С какой целью?

— Хм… С какой целью… Стреляют, чтобы убить. Для чего ещё можно стрелять?

— Нет, это понятно, но… Вот чёрт… — Я был в ступоре никак не мог принять на веру эту странную и страшную информацию. — А из-за чего стреляют? В смысле, по какой причине? Они там что, с ума все посходили?!

Интеллигентный товарищ понял моё состояние: наверное, он и сам испытал нечто похожее, узнав такие новости. Он объяснил, что на самом деле войска стреляют по кому попало, без разбора, но это вовсе не внезапное массовое помешательство, а следствие ужасной провокации.

— Провокации?

— Ну да, судя по всему, именно провокации. На случайные, разовые происшествия это нисколечко не похоже. Впрочем, судите сами…

Интеллигентный товарищ рассказал, что ходят слухи, будто бы в разных местах на оцепление нападали какие-то люди, пытавшиеся выехать из города, причём не просто так, а с какой-то боевой химией, и далеко не единожды. Когда же счёт таким инцидентам пошел на десятки, войска получили команду стрелять без предупреждения в любого, кто пытается покинуть Город.

Справившись с шоком и кое-как переварив полученную информацию, я спросил, на что, в таком случае, рассчитывают собравшиеся здесь граждане? Или есть какая-то установка, что по одиночным и мелким группам стреляют, а по колоннам не будут?

Пожилой сказал, что про установки никто не слышал, но вот этот Паша, который сейчас увлечён спором, большой начальник и нехилый организатор. Он считает, что если идти организованной большой колонной и предупредить войска, что это колонна состоит сплошь из руководящего состава, то всё пройдёт успешно. Потому что это не самодеятельность, а серьёзное официальное мероприятие, и любому дураку это понятно.

— А… Как он собирается предупредить войска? Я не вижу у вас никаких плакатов.

— Он мегафон взял, — объяснил длинный. — Будет через мегафон предупреждать.

— Ну, не знаю… Бог его знает, что там на уме у этих многажды атакованных военных… По-моему, это авантюра.

— По-моему, тоже, — поддержал пожилой. — Но Паша, вообще, очень толковый организатор, это его конёк. Сейчас должны ещё двое начальников подъехать, тогда уже они тут пересовещаются вдрызг, всё окончательно взвесят и примут решение.

— А где войска? — запоздало спохватился я.

— Там, — пожилой с длинным дружно ткнули пальцами в сторону холма, а интеллигентный товарищ кивнул в ту же сторону.

Действительно, интеллигентный. Пальцем тыкать неприлично. Даже в сторону стреляющих по людям войск.

Я посмотрел в ту сторону и ничего толком не увидел. Мела лёгкая позёмка, серое небо скупо освещало округу, при такой видимости особо не поглазеешь.

— Бинокля случайно ни у кого нет?

— Держи. — Один из мужчин, стоявших ближе к спорщикам, протянул мне футляр с восьмикратным армейским биноклем. — Да там смотреть не на что, ничего нового.

Ну, это для кого как. Тут, вон, все давно в курсе, а для меня, например, весть о том, что войска не дают людям выезжать из города и стреляют по всем подряд, это очень и очень «новое». И очень странное.

Я вынул бинокль из футляра, протер окуляры и принялся изучать участок трассы до холма и прилегающую территорию.

На холме наблюдалось значительное скопление техники. Несколько ниже, ближе к нам, была видна линия оцепления: посты по обе стороны от трассы, на дистанции визуального контакта друг с другом.

На самой трассе соорудили основательный блокпост. Две БМП, танк, КШМ (командно-штабная машина), две «зушки» (зенитные установки ЗУ-23) и стандартный лабиринт из бетонных блоков, обнесённых по периметру колючей проволокой.

Перед блоками торчали здоровенные жёлтые щиты, а к ним в комплекте — два круглых красных знака, наподобие «кирпича», только раза в два больше.

На щитах можно было прочесть следующие надписи:

«Карантинная зона»

«Проезд, проход ЗАПРЕЩЕН»

«При несанкционированной попытке прохода\проезда будет открыт ОГОНЬ НА ПОРАЖЕНИЕ»

А на красных знаках, видимо, для особо невнимательных, было всё это продублировано другими словами:

«СТОЙ! Граница поста, СТРЕЛЯЮТ!!!»

На обочинах шоссе и прямо на дороге виднелись несколько брошенных машин, слабенько припорошенных снегом. То ли недавно бросили, то ли ветер тут обдувает… Одна была почти целая, от всех прочих остались лишь обгоревшие остовы.

— Вот чёрт… Неужели действительно стреляют?! — невольно пробормотал я, поражённый увиденным. Нет, трупов я уже насмотрелся за эти три дня, но… Когда убивают «курки» или какие-то террористы, это понятно и где-то даже логически обосновано… А ЭТО сделала родная Армия!!!

— Зря приехали, — вместо ответа заметил пожилой. — Валера правильно говорит, надо разворачиваться да через мост ехать. Такой толпой будет нормально. Не тронут…

— Сомневаюсь, — возразил интеллигент. — Тронут, ещё как тронут! Я через мост ни за какие деньги не поеду. Уж лучше дома от голода и холода умереть, чем через мост…

Несмотря на полную ошарашенность услышанным и увиденным, я машинально проявил некоторые зачатки тактического мышления и стал осматривать в бинокль территорию по обе стороны от трассы.

Здесь была степь, более-менее ровная, с небольшими колками и неглубокими балками и оврагами. То есть сам собой напрашивался вывод: если не выйдет проехать по трассе, может, попробовать пройти через линию оцепления на лыжах, где-нибудь подальше от дороги?

Так… Что это там у нас?

Метрах в двухстах справа от трассы я заметил одиночную лыжню, слабенько присыпанную снежком (недавнюю, стало быть) в направлении на ближайший чахлый колок.

Лыжня обрывалась в сотне метрах от виртуальной линии оцепления, в створе между первым и вторым постом, если считать от трассы, и в месте обрыва был виден небольшой холмик, тоже слабенько присланный снежком. Настолько слабенько, что было видно, там, под снегом, что-то чёрное… Или красное, отсюда не разобрать…

— Там лыжня, — пробормотал я. — Это что… Вот этот холмик… Это что, человек?!

— По всему выходит, что человек, — подтвердил владелец бинокля. — Там дальше ещё один…

В полусотне метров правее, напротив второго поста, виднелась ещё одна оборвавшаяся лыжня. И такой же красноречивый холмик, слегка занесенный снегом.

Видимо, синхронно шли, с небольшим разносом…

За то короткое время, что я любовался видами и делал выводы о перспективах возможных лыжных прогулок в обход линии оцепления, спор на дороге достиг своего апогея и успешно завершился.

Оппонент Павла Андреевича внезапно оттолкнул его, громогласно рявкнул «Да пошёл ты нах!» и побежал к «Паджеро», стоявшему вторым в колонне.

— Какие-то проблемы? — насторожился я.

— Да у Валеры жена на сносях, в любой момент может родить, — сказал длинный. — Он с самого начала всех агитировал через мост ехать, да Паша переубедил. Вот он и рвётся, не терпится ему. А Паша уговаривает обождать и всем вместе идти.

— Не уговорил, стало быть, — констатировал пожилой. — Думаю, сейчас всё поедем…

«PAJERO» вывернул из колонны и припустил по шоссе, сноровисто лавируя между большими сугробами и мощно тараня неширокие снежные перемёты.

Пожилой угадал.

— По машинам! — крикнул Павел Андреевич. — Бегом, бегом — едем!

Мы быстро разбежались по машинам, и спустя несколько секунд колонна двинулась вслед за «PAJERO», повторяя его зигзаги от сугроба к сугробу. Очевидно, этот нетерпеливый Валера — отличный водитель, несмотря на спешку, курс прокладывает едва ли не идеально.

Из головной машины начал хрипло орать мегафон. Я показал на стеклоподъёмник, длинный покосился назад — там сидела женщина и двое детей, и кивнул. Я опустил стёкло, и мы стали слушать.

— Внимание по войскам! — Мегафон Павла Андреевича вещал мощно и пронзительно. — Это колонна руководства секретных лабораторий! Возглавляет колонну председатель Государственной комиссии генерал Федеральной Службы Безопасности Дорохов! Внимание по войскам…

Ох ты… Это же про меня! Вот это он лихо меня перевёл в другое ведомство, повысил сразу на десяток званий и назначил на министерскую должность. А я, в общем-то, не против: лишь бы толк был от этого.

Со стороны блок-поста тоже что-то орали в мегафон, но слов было не разобрать, всё забивал неистовый глашатай Павел Андреевич.

— Там с поста что-то кричат? — озабоченно уточнил Длинный.

— Да, кричат, — подтвердил я. — Не слышно ничего, этот ваш главный такой голосистый…

В этот момент прямо по курсу перед «PAJERO», идущим в некотором отдалении впереди колонны, мягко хлопнули несколько негромких взрывов.

— Ох ты, мать!!! — поражённо воскликнул Длинный. — Стреляют?!

— «Зушки», — подтвердил я. — Предупредительный огонь.

— Да ну вас всех на хер! — Длинный резко затормозил, тут же ощутимо получил в зад от сзади идущей машины и, ругаясь сквозь зубы, стал разворачиваться.

А я вертел шеей, завороженно наблюдая за коротким и страшным действом, развернувшимся в сотне метров от нас, впереди колонны.

«PAJERO» продолжал мчаться вперёд. Спустя несколько секунд внедорожник вдруг вспыхнул, как спичка, кувыркнулся на обочину и, сделав ещё пару оборотов вокруг своей оси, финишировал на боку в сугробе, полыхая ярким факелом.

— Господи! — Женщина сзади закрыла ладонями глаза и стала быстро повторять как заведенная: — Нет, не может быть… Не может быть… Не может…

— Заткнись, и без тебя тошно! — рявкнул Длинный. — За детьми смотри!

Это возымело действие: женщина умолкла, прижала к себе испуганных детей и вдруг начала напевать колыбельную:

— «Придёт серенький волчок… Схватит Петю за бочок…»

Тут все разом стали тормозить, сдавать назад, разворачиваться и неизбежно стукаться друг с другом. Получилась свалка и сумятица, которую усугубляли хриплые мегафонные вопли Павла Андреевича:

— Не стрелять!!! Это Государственная комиссия! Не имеете права!

— Заткнись, идиот! — с ненавистью крикнул Длинный. — Заткните уже кто-нибудь этого дебила!!!

Тут кто-то внял его ментальному посылу, очевидно, в салоне машины Павла Андреевича произошла какая-то борьба и через открытое окно на улицу вылетел мегафон.

И сразу со стороны блок-поста стали слышны хриплые мегафонные вопли, искажённые порывами ветра:

— …зад! …лядь!!! …гонь …поражение!!! Все назад!!!

Через пару минут колонна вернулась к брошенному посту ГИБДД, и тут свалка возобновилась. Из всех машин выскочили люди, мужчины и женщины, вытащили из салона Павла Андреевича и стали жестоко бить его и едва ли не рвать на части. Причём женщины бесновались яростнее у усерднее, чем мужчины.

Мне стало его жаль. Понятно, что дурак, но… Никого ведь силком не тащили. Все взрослые, богатые, успешные, все знали, что тут стреляют. Валера этот, земля ему пухом, через мост предлагал ехать, могли бы его послушать. На что надеялись, вообще?! Идиотство какое-то…

Длинный, мгновенно завоёвывая мой вечный респект, участия в расправе не принял:

— Так… Ну их всех в задницу, поехали-ка мы домой.

— Домой, домой, — тихим эхом подхватила женщина на заднем сиденье. — Домой…

Мы выехали с круга на объездную, и Длинный спросил:

— Тебя куда подбросить?

Я объяснил, куда мне надо. Длинный сказал, что в город он не поедет: они живут в частном секторе, сейчас по объездной и до Первомайки. Я могу ехать с ними, оттуда мне будет примерно на треть пути ближе, чем с этой окраины. И там, кстати, все на месте, жилой район, а тут пусто, люди в основном выехали, так что можно напороться на каких-нибудь мародёров.

Я вынужден был отказаться. Мне это название ничего не говорило, я там буду плутать, как слепой котёнок. А этот маршрут мной пройден и досконально изучен, так что треть пути тут ничего не решает. И мародёров тут нет, это я проверил.

— Ну смотри, дело твоё.

— Кстати! — Я только сейчас заметил, что всё это время у меня в руках был чужой бинокль. — Бинокль забыл отдать. Передай, если нетрудно…

— Оставь себе, — небрежно отмахнулся Длинный.

— Да как-то неудобно… Хорошая вещь, недешёвая…

— Да какой там «неудобно»! Купит хоть сотню таких, он не бедный! Главное, что жив, а всё прочее — ерунда. Ну всё, москвич, не поминай лихом…

Спустя пять минут я вернулся к кругу и свернул на шоссе, ведущее к даче Гордеева.

У брошенного поста ГИБДД остался только «RANGE ROVER» Павла Андреевича, все прочие разъехались.

Возле машины лежал окровавленный труп в пуховике с меховой оторочкой, над ним плакали две безутешные женщины, одна в возрасте, другая значительно моложе. Вдалеке, на обочине трассы, догорал «PAJERO».

Я не стал подходить к рыдающим женщинам. Думаю, и без меня справятся. А мне надо спешить, чтоб до темноты успеть домой.

* * *

До дома добрался уже в сумерках, без каких-либо происшествий.

Вообще, было такое чувство, как будто гуляю по родному городу. Выбрался из частного сектора, спрятал оружие под куртку, встал на лыжню в жилом массиве — и сразу невольно расслабился, успокоился.

Я привык к Городу, приноровился, изучил его повадки и особенности, и теперь он был для меня не страшен. Вы же не боитесь трансформатора, мимо которого каждый день ходите на работу? А между тем он может легко вас убить. Проштудируйте меры безопасности, не лезьте в будку, не суйте руки между шинами, и не убьёт. Ходите спокойно мимо и не бойтесь.

Шёл и вспоминал первый день, когда метался по маршруту, как заяц, бегал от дружинников, обмирал от ужаса, когда понял, что заблудился. Как к бабке-дворничихе бросился, словно ребёнок, потерявший маму в зоопарке. Хм… Вспоминал и невольно посмеивался на собой тогдашним — неопытным, не вникшим в обстановку, не знающим нравы и особенности этого Города.

Есть на свете вещи пострашнее подозрительных обывателей, не терпящих чужаков.

Есть типы, складирующие мертвецов десятками в домах на отшибе.

Есть Войска, которые без разговоров стреляют в любого, кто пытается покинуть Город.

Есть очень странные признаки и намёки, сводящие воедино ДНД, «курков» и Арсенал.

Вот это действительно проблемы…

* * *

Нинель встретила меня радостно и даже как-то привычно, что ли, словно горячо любимого мужа, в конце дня вернувшегося с работы.

Да, у меня теперь такая работа: утром я решительно выхожу на маршрут, чтобы удрать из Города, а вечером неизбежно возвращаюсь обратно. Город никак не хочет отпустить меня, это просто Сайлент-Хилл какой-то, по чьей-то злой воле разверзшийся на месте образцового промышленного городка.

В этот раз «муж» пришел с подарком, бинокль приволок.

— Это тебе.

— Подарок, что ли?

— Ага.

— Хм… И что мне с ним делать?

— Да что душе угодно. Хочешь — за соседями подглядывай, хочешь — на водку обменяй. Вещь хорошая, полезная, ценная — пригодится!

— Ну, спасибо…

Сидели, мирно ужинали, обменивались новостями. Новости, правда, не совсем мирные, но было такое чувство, что я дома. Вот моя женщина, вот её мать, смотрит на меня по-доброму, ласково. Виталик пошел к соседям пульку расписать, Катя вроде бы в порядке, сегодня Воробей приходил проведать, сказал, что всё в норме. То есть жизнь как будто бы даже налаживается, несмотря на тотальный хаос и неопределённость…

Не успели закончить ужин — из «дома инвалидов» прибежали двое мальчишек, с посланием от Ивана: если я на месте, чтобы немедленно всё бросил и мчался к нему.

— Сказал — «По полной боевой», — важно заявил старший засланец. — Сказал — «Он всё знает»!

Так, начинается!

Я не Кассандра, конечно, но такую ситуацию предвидел. Если уж «я всё знаю», наверняка есть какие-то подвижки по ситуации с «армянским домом». И понятно, что не в лучшую сторону.

— А почему Дениса не прислал?

— Денис собирается.

— Куда собирается?

— А нам не сказали. Но они там с матерью вещи укладывают.

Час от часу не легче. Неужели всё так плохо, что уже бежать собрались?

Я оделся, взял оружие, патроны и бинокль.

Всполошившаяся Нинель хотела было идти со мной:

— Вдруг там у них раненые уже…

Но я её успокоил, в двух словах объяснив ситуацию. Скорее всего, Иван зовёт меня, чтобы подежурил с ними ночью, на случай внезапного нападения «курков». Будет нападение или нет, это ещё бабушка надвое сказала, но в таком деле лучше перестраховаться, так что Иван всё правильно придумал.

— Ладно… Но ты смотри там, осторожнее.

— Разумеется.

— А ты зачем мой бинокль берёшь?

— «Твой»? Ах, да, точно… Да я же только на дежурство, утром верну.

— Смотри мне…

— Хм…

— Сашок, будь осторожен, ладно? Что-то тревожно на душе.

— Всё будет нормально. Обещаю…

* * *

Я прибыл в дом инвалидов и поднялся в «штаб».

В прихожей валялись сумки и рюкзаки, Галина, жена Ивана, с Денисом суетились, укладывая вещи.

Иван секретно совещался в детской с каким-то усатым товарищем, которого я раньше не видел. Тускло светила керосинка, на столе лежали карандаши и альбом для рисования, на открытом развороте которого была нанесена нехитрая схема города и окрестностей.

Альбом, по-видимому, реквизировали у Дениса. «Когда говорят пушки, музы молчат». Да, во времена Хаоса востребована несколько иная графика.

Два выезда на схеме были перечёркнуты жирными крестами. В отличие от множества других населённых пунктов из Города нельзя с одинаковым успехом выехать на все четыре стороны, поскольку большая половина его заправлена в береговую петлю Волги. Выездов здесь всего три, юго-западный, юго-восточный и северный — через мост.

Возле обозначения моста кто-то поставил сразу три вопросительных знака.

Однако уже стратегия. Про этот мост я кое-что слышал.

Иван познакомил меня с новым товарищем:

— Семён — Саша. Будете работать вместе.

— Зачем звали? — без обиняков спросил я.

Семён так же без обиняков стал спрашивать о моём боевом опыте и военных навыках. Какая у меня подготовка, насколько хорошо владею оружием, где воевал.

— Слушай, я же тебе всё рассказал! — досадливо воскликнул Иван. — Он один всех вас сделает одной левой.

— Так уж и одной левой? — хитро прищурился Семён.

Он был похож на таракана: этакий худощавый живчик, нервный, быстрый, вредный, с маленьким лицом и непропорционально большими усами. Наш доктор наверняка сказал бы, что усы вполне фрейдовские, этакая волосатая компенсация недостающей мужественности для мелкой натуры. Я его так сразу для себя и окрестил: Сеня-Таракан.

— Семён, ты чего такой недоверчивый? — Иван озабоченно посмотрел на часы. — Я тебя когда обманывал?

— Саня, что это за спецвойска, в которых ты служил? — не унимался Семён.

— Почему служил? Я и сейчас служу. Спецвойск в природе не существует, это сказки для обывателей. Просто в каждом ведомстве есть отдельные подразделения и части, выполняющие некие специальные задачи.

— И ты в таком подразделении служишь?

— Совершенно верно. — Я показал ему своё удостоверение.

Семён тщательно и придирчиво рассмотрел удостоверения, поднёс к керосинке, повертел во все стороны, затем вернул его и уточнил:

— Так ты спецназовец или как?

— Разумеется спецназовец. — Я решил подыграть Ивану и не стал вдаваться в коллизии своей непростой должности. — Умею специально бегать и специально стрелять. Ещё умею секретные карты рисовать.

— Хорошо, договорились, — определился наконец Семён — по-моему, последний пункт моих умений сыграл решающую роль. — Так и сделаем.

— Ну, слава богу, — облегченно вздохнул Иван. — А то тянул, тут, понимаешь, как кота за всё подряд!

— Но с тебя ещё один «калаш», — задним числом добавил условие Семён.

— Твою мать… — ругнулся Иван. — Да у вас там стрелять с него некому, все за рули держаться будут!

— А это уже мы сами разберемся, кому стрелять. Ты, главное, «калаша» подгони, а дальше уже наше дело.

— Хорошо, дам я вам автомат.

— Ну тогда всё, договорились.

Иван выглянул в прихожую, спросил:

— Ну вы готовы, нет?

— Ещё пару минут! — нервно отозвалась Галина.

— Шевелитесь, шевелитесь! Через пять минут выходим…

Я так понял, что мы куда-то едем, и хотел было возмутиться, что всё решили за меня, не спросив моего согласия… однако вовремя вспомнил наш утренний разговор с Иваном.

Он сказал, что в любой момент может образоваться подходящий вариант, и обещал пристроить меня к товарищам, которые собираются покинуть Город. Это, видимо, и есть тот самый вариант.

— Мы куда-то едем?

— Да, через пять минут выдвигаемся.

— А вы в курсе, что войска стреляют по всем, кто пытается покинуть город?

— В курсе. — Иван кивнул на Семёна. — Вон, ошарашил…

— Мы через мост пойдём, — пояснил Семён. — Там войск нет.

— На мосту нет войск?! — ужаснулся я.

— Точно, — кивнул Семён. — Там курки.

— Почему там курки?!

— Потому что за мостом Курково. — Семён ехидно хмыкнул. — Ну и, понятно, — на мосту «курки».

Дальше были междометия и недоумевающие всхлипы: я никак не мог понять, почему войска не взяли под контроль мост (единственный стратегический объект в местной «дорожной марке»!), Иван с Семёном не могли обосновать эту дикую несуразность, поскольку не владели всей информацией, но в итоге получалась очень странная картина: мост контролировали «курки». У меня даже возникла невероятная идея, что «курки» заодно с войсками, но мои собеседники дружно заявили, что это бред, такого не может быть по определению.

Оставив попытки вникнуть в суть этой несуразицы, я свёл воедино всю информацию, которой владел по существу вопроса, и напомнил собеседникам, что на этом странном мосту происходят нехорошие вещи.

Интеллигентный товарищ на юго-восточном выезде говорил, что через мост «уедешь голым».

А ещё там, если мне не изменяет память, убили семью одного из друзей Дениса.

И несмотря на всё это, мы собираемся ехать через мост?

Семён сказал, что в самом деле, в первые сутки «курки» на мосту люто беспредельничали, убивали и насиловали, но сейчас ситуация заметно изменилась. Видимо, кто-то им вправил мозги, подсказал, что из этого можно сделать прибыльный бизнес, и теперь «курки» спокойно пропускают через мост любого, кто желает проехать на левый берег. За определённую плату, естественно.

— И сколько берут?

— Да когда как. Если договорятся по деньгам, пропускают по-хорошему, без шмона. Если не договорятся, тормозят машину, всех высаживают, шмонают, забирают всё что понравится.

— То есть элементарно грабят?

— Точно.

— И люди всё равно едут?

— Ну да. Не все подряд, конечно, а кому совсем приспичило.

— Ясно… А там Галина с Денисом вещи собирают…

— Ну да, собирают. И что?

— А какой смысл? Всё равно ограбят.

— Не ограбят, — уверенно заявил Семён.

— Это почему? Уже был разговор, «по деньгам договорились»?

— Какие могут быть разговоры с этими ублюдками? — Семён непримиримо насупился. — Больно много чести — договариваться с ними.

— А как тогда?

— Там немного по-другому будет, — уклончиво ответил Семён. — На место приедем, там тебе всё доведут.

— То есть будем прорываться с боем? — включил я тактическое мышление.

— Ну… типа того, — неохотно подтвердил мою догадку Семён. — Да чего забегать, на месте всё узнаешь. Там у нас командир толковый мужик, всё доведёт.

* * *

Через полчаса (а не через пять минут, как хотел Иван) вещи наконец-то были собраны, и мы вышли из дому, гружённые сумками и рюкзаками.

Пройдя пару кварталов, мы остановились у гаражей, где нас уже ждали два «УАЗа» — «буханка» и «козёл», куча детей, три женщины и один мужчина.

То есть с бойцами у них не густо, не зря Иван спросил, кто будет стрелять из автомата.

— Далеко на такой технике не уедем, — с ходу усомнился я. — Снегу по гульфик, будем откапываться каждые пять минут.

— Всё продумано, — успокоил меня Семён. — Сейчас подойдёт «ледокол-Ленин», и помчимся!

Мы уложили поклажу в «буханку», Иван развязал горловину небольшого вещмешка и стал мне показывать, что там есть:

— Это НЗ. Вот лекарства, перевязка, фонарик, батарейки… Патроны… Тушняк ещё положил. Там, в принципе, хавки хватает, но мало ли…

— Погоди-ка, — догадался я. — А ты что, сам не едешь?!

— Нет, я остаюсь. Ты с МОИМИ поедешь… Присмотришь за ними, если всё будет нормально, они в Макеевке выйдут. Ну а там дальше ты уже сам смотри, куда тебе удобнее. Главное, из города выехать…

Вот оно как, значит. Это Иван не меня «пристраивает», а свою семью. А я иду в оплату, в комплекте с дополнительным автоматом, и это хороший размен, ибо, насколько я понял, с бойцами в нашем «караване» будет некоторый напряг.

Что ж, несколько цинично, но… Нет, возражать не буду. Если получится выбраться из Города таким образом, почему бы и нет?

— А чего сам не едешь?

— Батя на коляске, — пояснил Иван. — У них там места нет. Да и потом… если не дай бог что случится, транспорт застрянет или сломается, топливо кончится, да мало ли, — все пешком пойдут, а я коляску по сугробам буду тащить? Прикинь, два инвалида, безногий и безрукий… Да мы вас там всех подставим с таким инвалидным корпусом. Согласен?

— Ну, в общем…

— Просто если семью вывезу, на душе будет спокойнее. А то после этого «армянского дома» сердце не на месте. Сижу, блин, и дрожу, каждую минуту жду какой-то пакости… Ты присмотри за моими, хорошо?

— Хорошо, я всё сделаю. — Я по-хозяйски переложил фонарик в карман и завязал горловину вещмешка. — Можешь на меня положиться.

— Ну, добро…

Вскоре к гаражам подъехал солидно рычавший «Белорус» с бульдозерным отвалом и по-хозяйски занял место во главе колонны. Ага, вот это, стало быть, и есть «ледокол-Ленин».

В кабине трактора находились сразу двое, бородатый дед и дородная тётенька лет под шестьдесят, и оба, кажется, были слегка под градусом. Или даже не слегка, были они оба радостные и возбуждённые, словно не в рейд собрались, а в соседний колхоз на гулянку — в кабине даже музыка играла. Как они помещались в тесной кабине, ума не приложу, а там ещё баулы какие-то топорщились.

— Ну всё, Ваня, обнимайтесь, да погнали! — скомандовал Семён.

— Может, я с вами поеду? — неожиданно подхватился Иван. — Провожу, посмотрю, что там да как, может, помогу чем…

— А обратно через весь город пешком попрёшься? — ядовито хмыкнул Сеня. — По ночи?

— Ты сдурел, что ли? — возмутилась Галина. — Ишь чего удумал — «провожу»! Чтоб я потом ехала и переживала, как ты там до дому доберёшься? Давай домой, тут и без тебя провожатых хватает.

Иван попрощался с женой и сыном, напоследок ещё раз попросил меня присмотреть за семьёй, и мы отправились в путь.

* * *

Ехали медленно, но нескучно.

Тракторист включил на крыше оранжевые мигалки, открыл окно и врубил музыку погромче.

«Ксюша, Ксюша, Ксюша, юбочка из плюша…» — неслось из «Белоруса», пришпориваемого лучами фар сзади идущих машин.

Древняя песня. Древний тракторист. Магнитофон у него наверняка тоже древний, какой-нибудь кассетник «Весна».

Бледные окна домов по мере прохождения колонны становились ярче. Люди подходили к окнам со свечками, посмотреть, что это за музыка такая странная, в неурочное время, в неурочной обстановке.

Наверное, со стороны это выглядело очень экзотично и было похоже на массовое сумасшествие: по занесённому снегом проспекту медленно движется колонна, которую возглавляет поющий трактор с цветомузыкой.

По дороге подобрали две «Нивы». Они ждали нас в засыпанном снегом дворе, «Белорус» весело прокатился с опущенным отвалом, расчистил путь, и «Нивы» пристроились сзади. Из машин никто не выходил, наверное, с хозяевами договорились обо всём загодя.

Заметил некий намёк на классовое размежевание.

Утром на кругу стояли мощные внедорожники, ни одной бюджетной модели среди них не было.

А у нас сейчас пока что один совковый автопром, ни одной приличной машины.

То есть все сбиваются в стаи по категориям.

Ну и как следствие при достаточной продолжительности процесса между этими категориями непременно возникнут разногласия, вплоть до летальных.

По мере нашего нескучного продвижения у меня возникло опасение: а правильно ли мы сделали? Может, Иван чего-то не знает, или Семён не всё нам рассказал про участников рейда? Было даже такое невнятное желание — приставить Семёну ствол к голове и дать команду разворачиваться и ехать обратно. Если мы и через мост так поедем, с мигалкой и музыкой, вряд ли это кончится чем-то хорошим.

Оказалось, я напрасно волновался. Где-то через полчаса тракторист сам, без команды, выключил мигалку и музыку, а ещё минут через десять мы подъехали к мосту.

На предмостной площади был импровизированный пункт сбора: здесь стояли несколько машин, в железной бочке горел костёр, рядом топтались люди, чего-то ждали.

Мы без остановки проехали мимо, свернули направо и встали метрах в двухстах от въезда на мост, почти на самом берегу Волги.

Здесь нас поджидала вторая половина колонны.

В итоге получился следующий транспортный состав: «Белорус», два «УАЗ-469», две «Нивы», «ГАЗ-53» с тентом и наша «буханка» (УАЗ-452). Как видите, сплошь бюджет, без единого проблеска.

По личному составу наблюдалось пёстрое разнообразие: женщины, дети, старики и совсем немного мужчин, едва ли не по одному на каждую единицу транспорта.

Командовал всем этим табором кряжистый спокойный дяденька лет пятидесяти, которого все уважительно звали Дмитричем.

Поздоровались, познакомились, Семён с гордостью отрекомендовал меня как прожжённого пса войны, завалившего семерых «курков» и добывшего кучу стволов. Мне даже неловко стало, подумал, что если сейчас начнёт расспрашивать, назло Семёну брякну, что я всего лишь картограф, а собственно пёс, который всех спас и выручил, остался дома.

Дмитрич, однако, не стал вдаваться в подробности моего боевого опыта, почему-то поверив Семёну на слово (наверное, были какие-то основания), и с ходу огорошил:

— Ну и отлично! Ты у нас будешь ТПЗ и одновременно группа прикрытия.

— ТПЗ — это тыловая походная застава? — уточнил я.

— Верно, — подтвердил Дмитрич.

— А что прикрывать?

— Самое важное. Тыл.

Не понял… Это что, шутка?

Нет, оказалось, всё серьёзно.

Дмитрич довёл обстановку и толково и быстро поставил задачи.

Итак, что мы имеем на данный момент. Всего «курков» здесь полтора десятка, на мосту постоянно дежурят человек пять, остальные находятся в здании бывшего КПП, что располагается сразу за мостом.

У КПП лежат несколько блоков, перегораживая дорогу, так что единовременно там может проехать только одна машина. На проезде, поперёк дороги, стоит «ЗИЛ-130». То есть подъезжают граждане на машине, «курки» её досматривают, дают отмашку, «ЗИЛ» сдаёт назад, освобождая проезд, машина граждан проезжает дальше, «ЗИЛ» опять перегораживает проезд. Получается этакий своеобразный шлагбаум на колёсах.

Днём горожане едут мало, ночью почаще. План у нас нехитрый: стоим, ждём конфликта. Дождавшись конфликта, проскакиваем под шумок, в «силовом режиме» убираем с дороги «ЗИЛ», при этом бьём в лицо (на крайний случай — убиваем) всех, кто попробует помешать, и мчимся дальше.

Я располагаюсь в замыкающей машине. Если за нами увяжется погоня, стреляю по погоне.

Вот, собственно, и всё. По расчётам Дмитрича, высока вероятность, что у нас всё выйдет гладко и без потерь. Вполне может быть так, что никого не придётся убивать, и даже погони не будет.

— А какого конфликта мы ждём? — спросил я.

— А какой получится, — усмехнулся Дмитрич.

— То есть, я так понял, не все безропотно дают себя грабить?

— Правильно понял…

Дмитрич довёл результаты наблюдения. Оказывается, тут вам не самодеятельность какая, всё по-военному, уже более суток за мостом ведётся наблюдение. Люди в основном безропотно позволяют себя грабить, но иногда случается сопротивление, особенно когда едут командами, на двух-трёх машинах. Бывает, даже до стрельбы дело доходит.

Вот такого конфликта мы и будем ждать.

— А если не будет конфликта?

— Если не будет, в собачью вахту пойдём сами и спровоцируем свару. Пустим вперёд «Белорус» с «газоном», пока их будут досматривать, сзади подскочим и по-быстрому отработаем. С четырёх до шести они дрыхнут без задних ног, из пушки не разбудишь, так что всё должно получиться. Вопросы есть?

— А почему ночью?

— Ночью тихо, народу немного, только наши едут. А днём тут «курки» собираются, какие-то странные типы туда-сюда катаются, и через мост постоянно какое-то левое движение… Вояки едут, в город, в Арсенал, обратно…

— Вояки?!

— Ну да, судя по организации — вояки. Хотя и не в форме… В общем, ночью движения поменьше. Да и потом, по ночи стрёмно гнаться за какой-то непонятной колонной. Вот проскочим мы, а они за нами. Ты как жахнешь пару магазинов, длинными очередями, они сразу и отстанут. Мало ли что там в колонне: вдруг целый взвод головорезов с автоматами, поди разбери, по ночи-то. Так что ты давай оборудуй в «буханке» себе огневую точку, если вдруг что-то не срастётся, будешь один за всех выдавать огневую мощь мотострелкового взвода. Хе-хе…

Мы разобрались в колонну, выстроив транспорт для быстрого старта. Во главе встал «Белорус», в замыкании наша «буханка». Дмитрич приказал моторы не глушить, быть в готовности начать движение по первой команде. Мужики с ним немного поспорили: если придётся долго стоять, на прогрев уйдёт немало топлива, и вообще, будет весьма вонюче, а в колонне полно детей. Дмитрич сказал, что запас топлива имеется, две канистры бензина и фляга соляры, так что потом всем дольём, а чтобы не потравить детишек, дал команду увеличить интервал между машинами.

— Но двигатели не глушить! Вон, уже морозец, как подхватимся, прогревать некогда будет.

* * *

Урчали моторами, грелись, курили, ждали команды.

Я оборудовал огневую позицию в корме «буханки» и отрепетировал с детьми команду «к бою». Дети к инструктивному занятию подошли с большой ответственностью и энтузиазмом. Послушно падали на пол, с пятой попытки уже никому не отдавливали уши, и каждый запомнил своё место в боевом порядке. Очень надеюсь, что эта тренировка нам не пригодится и удастся проскочить мост вообще без стрельбы.

От нечего делать прогулялись с Денисом вокруг колонны, долго осматривали в бинокль мост и подступы к нему.

Здание КПП с заколоченными окнами, бетонные блоки, «ЗИЛ»-шлагбаум, бочка с костром, несколько человек рядом — позиции курков были видны как на ладони. Пока гуляли, через мост проехала машина. Заодно полюбовались на процедуру «шмона». Всё прошло тихо и мирно, кто-то вышел, быстро переговорили, досмотрели тоже очень быстро и пропустили. Возможно, это был как раз тот случай, когда «договорились по деньгам».

Мимолётная мысль пришла: а может, Дмитрич с компанией всё усугубляют? Если есть мирные варианты, наподобие того, что мы сейчас наблюдали, может, стоит попробовать договориться с «курками» и не рисковать? У нас в колонне дети, при заварухе любая шальная пуля может обернуться бедой…

Потом так же мимолётно вспомнился «армянский дом», трупы вповалку на полу, и аж передёрнуло. Нет, прав Семён, с этими тварями договариваться нельзя. Единственно допустимый формат общения с «курками» — это активный обмен автоматными очередями.

Мужики собрались в кружок, травили байки, курили, воняя по ветру не меньше работающих на холостых оборотах двигателей.

Было мирно и покойно.

Такое ощущение, что не к прорыву готовимся, а на туристический маршрут собрались. То ли оттого, что такая толпа, то ли командир попался толковый и уверенный в себе, но не было ни предбоевого мандража, ни чувства опасной близости вражьих сил.

Потом все замерзли и разошлись по машинам греться: Дмитрич запретил разводить костёр, хотя такие предложения поступали, и даже внятное обоснование припасли — нас всё равно видно с предмостной площади, так что о маскировке можно не заботиться.

* * *

Минут за двадцать до полуночи по колонне передали «внимание!», и я побежал к командиру уточнять задачи.

Нет, оказывается, нужного нам конфликта пока что нет, но на позициях «курков» возникло странное движение.

С той стороны подъехала машина (марку не определить, видны только светящиеся фары), кто-то вышел из неё и скрылся в здании КПП.

Спустя пару минут из КПП стали выбегать люди и спешно грузиться в кузов «ЗИЛа». Ещё через пару минут обе машины уехали в сторону Курково, и на посту никого не осталось.

— Не понял… — озадаченно протянул Дмитрич. — Это, вообще, что такое было?!

Все присутствующие принялись строить догадки, а мы с Дмитричем в четыре стекла (у него тоже был бинокль) продолжали пялиться на пустой мост.

Пусто. Нет никого. Единственное напоминание о том, что здесь только что были люди, — бочка с костром.

Минут десять смотрели, ждали, думали, что это какое-то недоразумение, сейчас «курки» опомнятся и вернутся. Кто-то высказал мысль, что это пересменка, но какая-то глупая: не как обычно, «новые приехали — старые уехали», а такая сугубо курковская пересменка, «старые уехали — новые приедут позже».

Затем дико интуитивный Семён выдал сенсацию: «курки» удрали, потому что сейчас сюда подтянутся войска!

И тут же все оживлённо загалдели, загомонили, принялись обсуждать этот вариант, который, надо признать, выглядел вполне жизнеспособным. Нет, совершенно непонятно, почему мост не взяли под контроль сразу, но рано или поздно это обязательно бы случилось, и, похоже, мы как раз попали в такой счастливый момент, когда войска ещё не подошли, а «курки» уже удрали.

А поскольку войска могут подойти в любую секунду, нам нужно немедленно…

— По машинам! — рявкнул Дмитрич. — Готовность к движению — две минуты!!!

* * *

Когда подъехали к мосту, перед нами прошмыгнула грузовая «Газель» и пикап не пойми какой марки. Очевидно, стояли на предмостной площади, как и мы, глазели на мост и тоже не могли понять, что происходит. А как увидели колонну, решили подсуетиться и проскочить вперёд.

Колонна уверенно вползала на мост, «Белорус» уже заехал за балки первой опоры…

И в этот момент впереди прогремел оглушительный взрыв.

— Бу-бу-бу-буххх!!! — взрыв был не точечным, а растянутым по времени, как будто дали очередь из гигантского автомата размером с гаубицу.

Земля под колесами «буханки» подпрыгивала и дрожала, впереди расцветал огромный чёрный гриб с яркими багровыми трещинами, и я машинально, не раздумывая, крикнул «К БОЮ!».

Дети тотчас же попадали согласно боевому расчёту, и сам я тоже упал на пол и прикрыл голову руками.

Спустя пару секунд «буханку» сотряс страшный удар: на кабину обрушилась какая-то тяжеленная штуковина, типа балки, раздался рвущий перепонки скрежет, и страшно закричал Семён.

Я выбил ногами искорёженную дверь и стал вытаскивать детей наружу. В воздухе висела густая бетонная взвесь, вокруг царила кромешная темень, разбавляемая языками пламени, голос завывавшего Семёна слабел с каждой секундой, а прямо перед нами ярко горел деревянный кузов «ГАЗ-53».

3,14здец, приехали…

Эпилог

Ну что вам сказать, ребята… Мост взорван.

Семён тяжело ранен, его жена убита, мотор наполовину въехал в салон. Всё, нет у нас «буханки».

Галина ранена в голову, но с моей помощью может двигаться, надо только перевязать её, как выберемся на чистый воздух. Вокруг продолжает парить взвесь, «газон» перед нами полыхает ярким факелом, детей убрал подальше, что с остальными машинами — не вижу, но криков оттуда вроде не слышно.

Господи… Я всего-то лишь хотел убраться из этого проклятого Города. В очередной раз.

А сейчас у меня на руках тяжело раненный Семён, раненная в голову женщина и… раз, два, три…

— Так, замерли все, не шевелись, я вас считаю!

…четыре, пять… Денис — шесть.

И шестеро детей! Мама, возьми меня обратно…

И со всем этим добром мне сейчас нужно будет возвращаться в Уютное Местечко — по ночи, пешком, через весь город.

— Аа-ааа! — раздался приглушенный вопль откуда-то спереди.

— Там кто-то живой! — крикнул Денис.

Ладно, ребята, некогда разглагольствовать. Надо ещё проверить, есть ли в колонне выжившие.

Если продержусь эту ночь и не сойду с ума, я непременно расскажу вам, что там было дальше.

Всем удачи, пошел смотреть, кто там вопит…

Дело № 5 закрыто.

От автора:

Душевно благодарю дружный коллектив клуба «Урбан-Трава» за помощь в создании книги.

Примечания

1

С приездом б…!!! — скорее всего, здесь подразумевается «бояре», «баре», «богатыри» либо какое-то иное уважительное обращение к желанным и почётным гостям.

2

Пистолет самозарядный малогабаритный под патрон 5,45.

3

Комплект химзащиты.

4

Очевидно, управдом имеет в виду Гражданскую Оборону и Чрезвычайные Обстоятельства.

5

Подствольный гранатомёт (сленг).

6

Командно-штабная машина на базе «ГАЗ-66», и машина радиационной, химической и биологической разведки, судя по сленгу («таблетка») — на базе «УАЗ-452». «Урал» МТО — автомастерская на колёсах.

7

«Порты» и «щели» — очевидно, Угрюмый имеет в виду боковые амбразуры с шаровыми опорами и специальные лючки в верхних люках.

8

БЗТ — бронебойно-зажигательные трассирующие пули.

9

Разгрузочный жилет (сленг).

10

Граната РГД-5.

11

Переносной зенитно-ракетный комплекс.

Content

Лев Пучков
ПОЛИГОН СМЕРТИ

Пролог

Глава 1 АЛЕКС ДОРОХОВ. С ПРИЕЗДОМ, Б…!!!

Глава 2 ЧП. АДМИНИСТРАТИВНАЯ РУТИНА

Глава 3 АЛЕКС ДОРОХОВ. ХУДОЖЕСТВЕННЫЕ ИЗЫСКИ

Глава 4 ЧП. ПАРТНЁРЫ И К «"»

Глава 5 АЛЕКС ДОРОХОВ. ДИВНАЯ НОЧЬ НАКАНУНЕ ВП

Глава 6 ЧП. МЭРИЯ

Глава 7 АЛЕКС ДОРОХОВ. НЕКОМФОРТНОЕ УТРО

Глава 8 ЧП. АНТИКРИЗИСНЫЙ ШТАБ

Глава 9 АЛЕКС ДОРОХОВ. ПЛОЩАДЬ

Глава 10 ЧП. АРСЕНАЛ

Глава 11 АЛЕКС ДОРОХОВ. КАТЯ

Глава 12 ЧП. КОРРЕКЦИЯ ПОВЕДЕНИЯ

Глава 13 АЛЕКС ДОРОХОВ МОЙ ПЕРСОНАЛЬНЫЙ SILENT HILL

Эпилог

Примечания