Хофе Гюнтер

Заключительный аккорд

VERLAG DER NATION BERLIN — 1976

Книга первая

Операция «Вахта на Рейне»

Глава первая

В призрачном свете луны опознавательный крест, на-рисованный на крыльях самолёта белой и чёрной краской, был почти незаметен. С севера доносился приглушённый грохот артиллерийской канонады, небо временами прочерчивали огненные трассы снарядов и пуль, а на горизонте виднелось зарево пожаров. От Нарева на Остроленку и Ломжу и дальше, до самой границы Восточной Пруссии, проходила линия 2-го Белорусского фронта. Два плацдарма подобно огромным клиньям были вбиты в линию фашистской обороны. На юге матово поблёскивали воды Вислы. А ещё дальше, совсем в глубине, угадывались руины разрушенной и сожжённой Варшавы, за которой находились позиции войск 1-го Белорусского фронта. В трёх местах они перешли даже на левый берег Вислы.

Северо-западнее изгиба Вислы, в районе действий группы армий «Центр», находился населённый пункт Касельск, где и должна была высадиться небольшая диверсионно-разведывательная группа.

Мужчина в пёстром маскхалате, под которым скрывалась эсэсовская форма с петлицами гауптштурмфюрера, бросил взгляд на светящийся циферблат своих часов: пятнадцать минут первого.

Итак, 23 ноября 1944 года уже наступило. До сего момента всё шло строго по плану: и сам старт, и полёт, и ориентировка по радио и на местности, насколько это было возможно в условиях тёмной ночи.

Прямо перед собой мужчина видел силуэт пилота, справа и слева от которого слабо светились на щитке многочисленные приборы. Стрелка-радиста и наблюдателя он не мог рассмотреть, так как те расположились позади, и до него доносились только отдельные обрывки слов, которые из-за сильного шума моторов невозможно было связать в логическую цепь. В самолёте было очень тесно.

Фриц Хельгерт — а это был он — мельком оглядел людей, вместе с которыми летел на задание в ночном бомбардировщике «Хейнкель-111», выкрашенном в серо-зелёный цвет.

Шестнадцать месяцев назад он впервые увидел Хейдемана, высокого, стройного, худого черноволосого парня со светлыми лукавыми глазами. Сегодня Хейдеману как раз исполнилось двадцать четыре года. Широкоплечий спокойный молодой человек в форме унтерштурмфюрера. На него можно положиться в любой обстановке.

Рядом с ним вспыльчивый Шнелингер, смелый и остроумный, фанатично влюблённый в футбол. Он, например, знал на память результаты всех международных матчей, которые проводились за последние, двадцать лет.

Возле него сидел Руди Бендер, испытанный коммунист и опытный солдат.

«Он служил в моей артиллерийской батарее, когда она находилась на центральном участке Восточного фронта, — вспомнил Хельгерт, — Летом сорок третьего года под Ельней перешёл на сторону русских. Потом я встретился с ним во время одной из проверок лагеря для военнопленных, расположенного на берегу Камы. Произошло это в трудный период, во время которого я и несколько моих бывших солдат с батареи перешли на сторону Советской Армии».

Сержант Юрий Григорьев, радист группы, по-немецки говорил неважно, путал артикли и другие грамматические категории, однако отличался неиссякаемой энергией. Он частенько любил повторять: «История идёт своим ходом, нам же, товарищи, нужно идти с ней в ногу…»

Всем членам группы было строго-настрого приказано с момента появления на полевом аэродроме западнее населённого пункта Сероцк, с которого предстояло вылететь на задание, начисто забыть свои настоящие биографии и пользоваться только легендой, которой снабдили каждого, выдав одновременно эсэсовскую форму, документы и личные знаки, незадолго до этого изъятые у настоящих немцев, попавших в плен.

Члены этой диверсионно-разведывательной группы вызвались на задание добровольно и были очень рады, когда командир разведывательной, части майор Тарасенко утвердил их кандидатуры.

Группа имела чрезвычайно ответственное задание: захватить в плен начальника штаба полковника фон Зальца и, переправив его через линию фронта, доставить в штаб, где от него постараются получить необходимые сведения о задачах, поставленных гитлеровским командованием перед одним из корпусов Второй фашистской армии. Задание ответственное, однако выполнить его нужно было во что бы то ни стало, несмотря на все сложности.

Обеспечение — операции было возложено на Бендера. Хельгерт, как бывший обер-лейтенант, отвечал за военную сторону дела. Технические детали предстоящей операции обсуждались долго, пока наконец майор Тарасенко, довольный, не пробормотал своё «хорошо».

Только после этого все участники переоделись и стали лихорадочно заучивать каждый свою легенду: дату и место рождения, имена и фамилии командиров дивизии, корпуса и армии, а также последнюю речь рейхсфюрера СС Генриха Гиммлера, административные особенности генерал-губернаторства, подробности о гауляйтере и многое другое…

Все они должны были сдать перед отлётом свои настоящие документы, которые в случае проверки могли скомпрометировать их, как немецких антифашистов. Сержант Юрий Григорьев, как и остальные, был одет в эсэсовскую форму, вооружён настоящим немецким пистолетом и скорострельной винтовкой. Этим товарищам уже не раз приходилось смотреть опасности в глаза и выполнять задания командования, связанные с переходом линии фронта.

…Неожиданно впереди самолёта и позади него послышались хлопки разрывов зенитных снарядов, сопровождаемые ослепительно яркими вспышками. Несколько снарядов разорвалось под самолётом, не долетев до него.

Пилот разразился руганью.

«Нарвались на огонь своей же зенитной артиллерии», — понял Хельгерт. «Своей», как и следовало понимать, он считал советскую артиллерию.

— Ноль часов девятнадцать минут, — пробормотал он себе под нос, взглянув ещё раз на часы. «Тогда почему по нас открыли огонь? — подумал он уже про себя. — Зенитчики в этом районе своевременно предупреждены о том, что наш самолёт будет перелетать через линию фронта. Что-то тут непонятное…»

Командир машины отклонил самолёт несколько в сторону, пытаясь одновременно набрать высоту и лечь на нужный курс, скорректированный им после нескольких неудачных попыток по радио. Спустя несколько секунд бомбардировщик снова летел по точному курсу.

— Мы наверняка отклонились от курса, и наши зенитчики приняли нас за фашистского разведчика! — прокричал на ухо Хельгерту Руди Бендер.

Неожиданно раздался глухой удар, как будто самолёт ударился обо что-то, потом разрывы зенитных снарядов остались позади. «Хейнкель» летел со скоростью триста девяносто километров в час. В ту пору эта скорость могла показаться непосвящённому человеку безумно огромной, но сидевшие в самолёте люди, напротив, считали её по-черепашьи медленной.

— Приготовиться к прыжку в запасном районе, основной, к сожалению, закрыт.

— Ну тогда поддай газу, товарищ, — раздался из темноты бодрый голос Юрия.

Тень пилота качнулась вправо. Выпрямившись, он прокричал:

— Проклятие! Правый мотор забарахлил! Что-то случилось!

— Лети, пока можешь! — раздался голос Бендера. Особенного беспокойства в нём не чувствовалось, это был бескомпромиссный приказ «Вперёд!», приказ преодолеть первое препятствие, возникшее при выполнении боевого задания.

Правый мотор тем временем стал барахлить ещё больше.

Гитлеровцы собьют нас, как воздушный шар!

И снова перед носом машины начали рваться снаряды. Одна за другой в ночное небо взлетали осветительные ракеты. Некоторые из них описывали дугу над самолётом.

Хельгерт почувствовал, как спазма сжимает его желудок.

«Это, конечно, не от страха за свою жизнь, — мысленно уговаривал себя Фриц, — просто я опасаюсь за задание, которое обязан выполнить».

Все молчали, вслушиваясь в прерывистый рокот правого мотора, винт которого пока ещё вращался. Но как долго он будет крутиться? На этот вопрос не мог ответить ни один человек.

«Они сначала нас запеленговали, а затем открыли огонь из зениток. Чистая случайность, что до сих пор ни один снаряд не разнёс нас в щепки», — думал пилот.

В этот момент заложило уши, как это бывает при разгерметизации кабины. Осколок снаряда пробил кабину сбоку.

— Вариант второй! — повернув голову, громко крикнул наблюдатель. — Никакой посадки. «Птичка» потом не сможет подняться в воздух. Будем прыгать! Высота — пятьсот метров.

— Приготовиться! — скомандовал Хельгерт и невольно подумал о том, что голос снова стал таким же зычным, как и тогда, когда он командовал батареей.

Бендер проверил, всё ли правильно защёлкнули за трос карабины вытяжной верёвки.

Наблюдатель на несколько мгновений зажёг карманный фонарик, окинул беглым взглядом пятнистые маскхалаты, отметил лёгкую усмешку на лице Юрия, под подбородком которого красовались петлицы с черепом и скрещёнными костями.

Внизу, на земле, далеко впереди горел костёр. Пламя его было таким бледным, будто он вот-вот погаснет. Через несколько секунд сбоку от него показался и второй костёр. Польские партизаны действовали чётко.

Пилот, резко изменив курс, повёл самолёт прямо на огни, которые стали видны отчётливее.

— Ещё десять секунд!

Луч света от карманного фонарика упал на люк, створка открылась. В фюзеляж ворвался упругий поток ледяного воздуха.

— Осталось пять секунд!

Хельгерт первым подошёл к люку. Огней внизу уже не было видно. За своей спиной Фриц чувствовал учащённое дыхание Хейдемана. Последним надлежало прыгать Шнелингеру.

— Пошёл!

Хельгерт рванулся в темноту, в лицо ударил холодный воздух. Он почувствовал резкий рывок, — значит, парашют раскрылся. При скупом свете месяца Фриц умудрился увидеть шёлковый купол парашюта соседа. Правая рука инстинктивно нащупала и обхватила шейку приклада автомата. Шум моторов самолёта удалялся от него. Хельгерт невольно заскрежетал зубами: операция началась далеко не лучшим образом.

Сбоку от снежной равнины вырастала тёмная стена леса.

«Лес! — обожгла Фрица мысль. — А ведь он должен находиться по крайней мере двумя километрами: правее».

Сильный ветер сносил парашютистов на лес. Скорость снижения пять метров в секунду.

— Чёрт возьми! — выругался Фриц, но даже не услышал собственного голоса.

Он упал в снег, который оказался не особенно глубоким. Вскочив на ноги, начал гасить купол парашюта, забыв на время о своих товарищах.

Метрах в двухстах от него промелькнула чья-то тень. Это приземлился Григорьев.

— Пилот явно нервничал и сбился с курса, Фриц, — проговорил Юрий, подойдя к Хельгерту. — Сначала он влетел в зону огня собственных зениток, а затем сбросил нас чуть ли не на лес.

— Ты остальных наших видел?

— Видел. На деревьях.

Они направились к лесу и на опушке его натолкнулись на Хейлемана и Бендера.

— Шнелингера нет.

Замолчав, все жадно вслушивались в тишину ночи, но ничего не услышали.

— Он прыгал за мной, — заметил Бендер.

— Возможно, застрял где-нибудь на верхушке дерева? В голосе Хейдемана слышалась тревога.

Юрий, набрав в лёгкие побольше воздуху, несколько раз крикнул, подражая сойке. Потом ещё и ещё. Прислушался, по никакого ответа не получил. Лишь ветер шумел в кустарнике, наполовину занесённом снегом.

— Далеко его никак не могло отнести. Придётся прочесать окраину леса. — Хельгерт был спокоен. — В цепь, зрительной связи друг с другом не терять! — приказал он.

Со стороны шоссе послышался приглушённый шум машин. Он приближался с юго-запада, через несколько минут стал более отчётливым, а затем начал стихать и окончательно исчез в юго-восточном направлении. Там, километрах в двадцати от места приземления парашютистов, располагался штаб армейского корпуса, куда они и должны были попасть.

Григорьев ещё несколько раз прокричал сойкой, на условный сигнал разведчиков опять никто не откликнулся, сколько они ни прислушивались.

Значит, продолжать поиски, продолжать до тех пор, пока…

Вскоре Бендер обнаружил висящий на дереве парашют. Шнелингер без сознания лежал на земле. Левое бедро его пропорол острый обломок дерева толщиной с руку. Лоб был окровавлен. Лицо бледное, как у мертвеца; видимо, Шнелингер потерял много крови.

Случай довольно тяжёлый. Первым делом раненого нужно хорошо перевязать. Часы показывали два часа тридцать минут после полуночи…

— Ему необходима срочная врачебная помощь, в противном случае…

Григорьев потёр виски и лоб Шнелингера снегом.

Раненый пришёл в себя и медленно открыл глаза.

— Меня так закувыркало, что я, как ни старался, так и не смог стабилизироваться… — еле слышно прошептал он.

— Сделать носилки — и скорее на шоссе! — приказал Хельгерт.

Хейдеман срезал ножом несколько веток и, связав их стропами, соорудил импровизированные носилки.

Спустившись в большую лощину, разведчики пошли по её дну. На горизонте темнела зубчатая полоска хвойного леса. Ночь выдалась морозной, градусов до пятнадцати. Шли быстро. Временами к стеснённому дыханию разведчиков примешивались стоны раненого Шнелингера.

Метрах в трёхстах от шоссе, которое шло от Плонска к Насельску, Хельгерт остановил группу в небольшой выемке.

— Учитывая сложившуюся обстановку, будем пользоваться следующей легендой: на нас неожиданно напали партизаны, обстреляли из миномётов. Наш автомобиль разбит вдребезги. Раненого мы вынесли на руках. Всё остальное — как договорились ранее. Недалеко от штаба корпуса находится полевой госпиталь.

— А куда мы денем Шпелингера?

— Оставим в госпитале. Его нужно вылечить.

— Но как мы перенесём его через минное поле?

Несколько секунд все молчали, потом Бендер нарушил тишину.

— Приказ нужно выполнить! — решительным тоном заявил он.

Шоссе оказалось пустынным: ни машин, ни повозок. Разведчикам пришлось идти пешком и нести своего раненого товарища. Близился рассвет, когда они услышали шум машин. Видимо, шла колонна автомобилей.

— Будем надеяться, что они не проскочат мимо нас не остановившись, — заметил Хейдеман. — А может, нам лучше в кювете спрятаться?

— Опять прятаться, товарищ Хейдеман? — спросил Григорьев. И хотя ещё не совсем рассвело и рассмотреть выражение его лица было невозможно, но по одному тому, как были сказаны эти слова, угадывалось, что Григорьев усмехается.

Хейдеман посигналив карманным фонариком, размахивая рукой, в которой держал его, словно боясь, что в него могут стрелять.

Через минуту послышался скрежет тормозов, а затем хлопнула дверца остановившейся машины.

— Халло, камараден! — громко крикнул Хейдеман. — Здесь солдаты войск СС! — Фонарик он держал высоко над головой.

— Поднимите руки и подойдите ко мне вы один! — громко, чтобы перекричать шум мотора, произнёс кто-то.

На фигуре Хейдемана скрестились лучи двух фонариков, ослепили его, Хейдеман весь напрягся, взял себя в руки.

«Кто знает, не нажмёт ли гитлеровец, который приказал подойти поближе, на спусковой крючок… Сколько мужества нужно иметь, чтобы побороть собственный страх! А жить так хочется…» Хейдеман поднял руки и решительным шагом направился к машине. Автомат он оставил в положении «на грудь», чтобы можно было в любой момент открыть огонь.

— Унтерштурмфюрер Хайде, из группы особого назначения Второй армии! — отрапортовал он.

Дула направленных на него автоматов отвели в сторону.

Вперёд вышел какой-то майор и спросил:

— Сколько человек в вашей группе?

— Кроме меня гауптштурмфюрер Хельман и трое солдат. Один из них тяжело ранен.

— Где они? — недоверчиво спросил другой голос.

— Там, где только что стоял я.

— Так, так…

— Раненого необходимо немедленно отправить в лазарет!

У Хейдемана отобрали автомат и пистолет, приказали идти вперёд и показывать. Он чувствовал, что его держат на прицеле.

— В районе бесчинствуют партизаны, поэтому приходится прибегать к особым мерам предосторожности, унтерштурмфюрер.

— Кому вы это объясняете, чёрт возьми!

Спустя полчаса Шнелингер уже лежал, укутанный в одеяло, в кузове грузовика на ящиках с боеприпасами. Лежать на них было неудобно, углы ящиков причиняли раненому сильную боль. Шнелингеру показалось, что прошла целая вечность, прежде чем машина, в которой его везли, остановилась перед бараком с красным крестом.

«По всей вероятности, Шнелингера, как обершарфюрера СС, оставят здесь, — подумал Руди Бендер. — Однако другого выхода у нас нет. Он должен выдержать. Он горняк, и будем надеяться на его выносливость».

Капитан медицинской службы доктор Гана Гейнц Цибарт явно тянул время.

«И нужно же, чтобы этого раненого обершарфюрера, нуждающегося в срочной операции, и вдобавок ко всему эсэсовца, принесли сюда перед самым завтраком! — недовольно поморщился доктор. — Сначала им могли бы заняться сами санитары. Занесли бы в книгу раненых его фамилию, звание, из какой он части, охарактеризовали бы ранение, спросили бы, когда и куда был ранен раньше…»

Яйца оказались сварены всмятку, мёд отливал золотом, белый хлеб — свежей свежего. И откуда только ухитряются доставать такие вкусные вещи на шестом году войны? А ведь он, капитан, за подобные деликатесы платит денщику по ценам мирного времени, и ни на грош больше. Если денщик не хочет попасть в санроту, которые довольно часто бросают на фронт, в самое пекло, пусть и впредь так же действует.

В дверь дважды постучали. На пороге стоял широкоплечий гауптштурмфюрер.

— Разрешите? Я Хельгерт. Ваши люди сказали мне, что вы очень заняты. Вот я и решил полюбопытствовать, чем вы тут занимаетесь.

Цибарт покраснел как рак и несколько растерялся, не зная, как ему себя повести: то ли разозлиться, то ли прикинуться очень занятым. Быстро взвесил все «за» и «против», он решился на нечто среднее.

— Садитесь, гауптштурмфюрер. Перекусите немного, а я тем временем посмотрю вашего человека. Собственно, что с ним случилось?

«Главное сейчас — показать себя твёрдым, — подумал Хельгерт, — пусть почувствует, что имеет дело с СС».

— Его машина была разбита, а самого его через борт выбросило на землю. Повреждено бедро. Возможно, что помимо этого у него сотрясение мозга, — ответил Хельгерт.

Проговорив это, Фриц спокойно уселся на предложенный ему стул и, бросив сквозь зубы «спасибо», принялся за еду.

Цибарт с облегчением вздохнул. Он понимал, что эсэсовцев не следует раздражать раньше времени, что чем ближе к границам рейха война, тем меньшее значение имеют звания скромных офицеров вермахта, не говоря уже о медиках. Капитан встал и вытер губы салфеткой.

— Я пришлю вам чашку свежего кофе с денщиком. — Он не спеша снял с себя френч и облачился в белый халат. — Завтракайте основательно. Для меня это особая честь.

— Поторопитесь, доктор, у меня мало времени. — Голос Фрица прозвучал строго.

«Эти тины, — думал доктор, выходя из комнаты, — ничего не умеют, кроме как бить, резать да грубиянить. Они ослеплены собственным зазнайством, а об образовании и не помышляют. Это значит, что и сами-то они ходят по острию ножа».

Доктор, громко стуча сапогами, шёл по бараку. Послышалось резкое щёлканье каблуков, и унтер-фельдфебель доложил:

— Господин капитан, новенький лежит вон там!

Трое эсэсовцев, усталых, с покрасневшими глазами, смотрели сквозь раскрытую дверь, верхняя половина которой была застеклена, на раненого товарища. Кивками они подбадривали раненого, который отвечал им благодарным взглядом.

Шнелингер неподвижно лежал на операционном столе, Левая штанина была разрезана и закатана.

Унтер-фельдфебель скальпелем разрезал пропитанные кровью бинты и довольно грубо сорвал их.

Цибарт профессионально осмотрел рану. Кусок дерева вошёл в тело под коленом, скользнув по кости, и вышел наружу в пятнадцати сантиметрах от бедра. Рана была не особенно опасной, но, видимо, раненый потерял много крови.

— Больно, когда я вот здесь надавливаю? — спросил капитан раненого.

Шнелингер даже не шелохнулся.

— Переливание крови! — распорядился доктор. — Вы знаете, какая у вас группа крови? — спросил он.

Раненный на этот раз ничего не ответил.

— Посмотрите его руку, — сказал доктор санитару, а сам начал осматривать рану на лбу.

Унтер-фельдфебель расстегнул рубаху на груди раненого и, стащив её через голову, поднял ему левую руку, повернув внутренней стороной к глазам. Покачав головой, он уставился на капитана:

— У него на руке нет никакой татуировки! Возможно, есть запись в солдатской книжке?

Книжку раненого унтер-фельдфебель нашёл в кармане френча и, полистав, проговорил:

— Нулевая. У большинства из них нулевая группа крови.

Капитану Цибарту показалось, что трое эсэсовцев наблюдают за этой сценой с особенным вниманием.

Ефрейтор в противогазных очках взял со стола с инструментами прибор для переливания крови и начал подготавливать его.

Капитан снял резиновые перчатки и неторопливо направился к выходу. На лбу его углубились морщины. Так с ним бывало всегда, когда он думал о предстоящей операции.

Войдя в приёмную, он сразу же попросил телефониста соединить его с начальником штаба корпуса полковником фон Зальцем и сообщил ему о своих подозрениях.

— Что вы говорите, доктор?! — удивился полковник. — Такого быть не может, чтобы обершарфюрер СС не имел на руке татуировки о группе крови! Немедленно задержите этих людей, а я посылаю к вам наряд полевой жандармерии! У меня всё!

Хельгерт посмотрел на часы: с момента ухода капитана прошло десять минут, пора бы ему уже вернуться обратно. Надев фуражку, Фриц встал и пошёл по коридору. На одной из дверей он увидел табличку с надписью «Приёмная».

— Ни с места! Стрелять буду! — раздался вдруг чей-то грубый голос.

Хельгерт отпрянул от двери и прижался к стене. Уголком глаза он увидел Бендера, Хейдемана и Юрия: они стояли, подняв руки вверх. В операционной перед столом, на котором неподвижно лежал Шнелингер, застыл санитар.

А в середине комнаты стояли четверо жандармов с автоматами наготове и возле них — старший наряда.

«Как эти жандармские ищейки попали сюда? — подумал Хельгерт. — Как им удалось обезоружить Хейдемана, Григорьева и Бендера?»

— Не шевелиться, стреляю без предупреждения! — прорычал жандарм — старший наряда.

Хельгерта жандармы с того места, где они стояли, не видели. В голове Фрица мгновенно мелькнула мысль: «Действовать! Немедленно действовать!»

Ударом ноги с силой захлопнул дверь, и она закрылась со страшным грохотом. Одновременно он выпустил длинную очередь из автомата по верху матовых стёкол, чтобы не попасть в своих разведчиков.

— Руди, сюда, ко мне! — крикнул он.

Разведчики выскочили в коридор.

Фашисты, бросившиеся на пол при первой очереди Хельгерта, открыли огонь по двери и продырявили её, как решето.

Вторую очередь Хельгерт выпустил так, чтобы случайно не попасть в Шнелингера, который лежал на операционном столе.

— Сборный пункт у нашей берёзы! — крикнул Хельгерт товарищам.

Трое разведчиков стремительно выскочили на улицу, где царили полная тишина и спокойствие.

В этот момент дверь операционной распахнулась настежь. Хельгерт снова дал длинную очередь, стараясь, чтобы пули прошли ниже операционного стола, и в тот же миг, почувствовав удар прикладом по голове, потерял сознание.

Жандармы схватили его и потащили к стоящей во дворе санитарной машине, затем туда же принесли и Шнелингера.

Дверца захлопнулась, и машина помчалась в штаб.

Когда Хельгерт пришёл в себя, то первое, что он почувствовал, была подступающая к горлу тошнота. Голова его, залитая кровью, сильно кружилась. Перед глазами вставали события, которые происходили с ним за несколько месяцев до этой отчаянной операции…

В рождество сорок третьего года Хельгерт с несколькими солдатами своей почти полностью разбитой батареи добровольно сдался в плен русским под Житомиром. Он не хотел больше воевать. Его жена Ильзе в Гамбурге попала в руки подлого насильника, и попытка Хельгерта найти справедливость столкнула обер-лейтенанта с отвратительнейшей бесчеловечностью всей фашистской системы, начиная от вермахта и кончая органами юстиции гитлеровской партии. Это столкновение поколебало его прежние воззрения и познакомило Фрица с жестокостью идеологов свастики.

Советское государство предоставило Хельгерту и его бывшим подчинённым возможность, находясь в лагере для военнопленных, как следует проанализировать собственное поведение начиная с момента захвата фашистами власти.

Когда Хельгерт и его солдаты узнали о существовании комитета «Свободная Германия», они заинтересовались его деятельностью. Общаясь с членами комитета, они поняли, как нужно бороться против войны.

Спустя некоторое время они изъявили желание учиться на антифашистских курсах, находившихся в Красногорске под Москвой. Во время учёбы на этих курсах они узнали многое, о чём не имели ни малейшего представдения, познакомились с новым для них обществом и идеями людей, живущих в этом обществе.

Однажды Хельгерт совершенно случайно встретился с Руди Бендером, который был его ровесником, но в отличие от Фрица вёл активную антифашистскую работу.

— Вы тоже должны что-то сделать, чтобы приблизить окончание войны, — сказал он однажды Фрицу. — Думаю, что больше всего пользы вы могли бы принести на фронте.

В сентябре Хельгерт попросил послать его на фронт и был зачислен в группу майора Тарасенко. Войска Советской Армии тем временем на юге вышли к Карпатам, а на центральном участке фронта, ведя ожесточённые бои с противником, вышли на двухсотсемикилометровом участке к границе с Чехословакией.

На севере советские войска, успешно продвигаясь вперёд, достигли Мазурских болот. В ходе решительного наступления советские войска вышли на побережье Рижского залива, заминированного фашистами, расчленив тем самым группу армий «Север» на две части. Была освобождена Рига. Наступающие части Советской Армии вступили на территорию Восточной Пруссии.

Гитлеровское командование в срочном порядке мобилизовало мирных жителей — женщин, стариков и детей — на строительство оборонительных сооружений. Были вырыты миллионы кубометров земли, отрыты окопы, ходы сообщения, сооружены противотанковые заграждения, сотни дотов и дзотов, в оборонительные сооружения залиты десятки тысяч тонн цемента. Каждый даже самый маленький населённый пункт был превращён в крепость.

Однако, как ни старалось гитлеровское командование, первое же наступление Советской Армии смело эти укрепления, а остаткам гитлеровских войск ничего не оставалось, как бежать за Неман. В сводках информационных агентств всего мира замелькали географические названия: Гумбинен, Гольдап, Андербург и другие.

Контрнаступления, в которые гитлеровское командование бросало наспех подготовленные войска фольксштурма, практических результатов не давали. Наоборот, гитлеровцы несли огромные потери как в живой силе, так и в технике.

Ещё 22 июня 1941 года Гитлер переехал в свою новую штаб-квартиру под Растенбургом, известную под названием «Волчье логово». Неподалёку от него разместился со своим штабом и Гиммлер. Отсюда гитлеровское командование руководило всем ходом разбойничьей войны против Страны Советов. Сейчас в этих местах шли бои.

Находившееся в Лондоне эмигрантское правительство Миколайчика через графа генерала Бур-Коморовского отдало приказ Армии Крайовой начать восстание в Варшаве. Оно началось первого августа, в момент, когда не было ни малейшего шанса на успех. Ответственные за проведение восстания лица избегали всяких контактов с Армии, не желая координировать свой действия с её действиями.

В ходе успешного наступления, которое продолжалось уже несколько недель подряд, советские дивизии освободили всю Белоруссиюи четвёртую часть территории Польши, а к концу августа после тяжёлых кровопролитных боёв вышли к пригороду Варшавы Праге, расположенному на правом берегу Вислы.

Верховное командование вермахта бросило для контрудара четыре отборные танковые дивизии, которым удалось потеснить советские войска, однако ненадолго. В конце августа передовые части 47-й армии вышли к Висле южнее польской столицы на участке шириной в сорок километров.

14 сентября советские части, несмотря на сильную измождённость в боях, штурмовали Прагу, рискуя поставить под удар свои коммуникации, растянувшиеся на несколько сот километров.

В конце сентября генерал Бур-Коморовский отдал приказ подчинённым войскам, принимавший участие в восстании, на безоговорочную капитуляцию. Последний очаг восстания был подавлен. С коварной целью вбить клин между польским народом и Советской Армией и спровоцировать заранее разработанный конфликт между партнёрами по антигитлеровской коалиции реакционные круги тогдашней Польши без зазрения совести пошли на грубый обман жителей Варшавы, которые проявили в борьбе против фашистов беспримерную храбрость, патриотизм и самоотверженность. В результате этого обмана двести тысяч мирных варшавских жителей стали жертвами эсэсовского террора, а город был так разрушен, что от него не осталось камня на камне.

Глава вторая

— Значит, ты считаешь, что самое умное, что мы можем сейчас сделать, — это перебежать к русским, да?

— Это единственная наша возможность. Там мы будем в безопасности, господин обер-лейтенант.

— Сколько раз я тебе говорил, Эрвин, чтобы ты не называл меня так, когда мы с тобой одни! — Оберлейтенант Генгенбах сердито сдвинул брови.

— Я постараюсь, Герхард, — обер-ефрейтор Зеехазе попытался придать своему лицу строгое выражение.

Посмотрев друг на друга, оба усмехнулись.

Кроваво-красное солнце, склонившееся к самому горизонту, ярко освещало равнину, которая казалась бесконечной. На самом горизонте вырисовывался силуэт далёких Карпат, за которыми, километрах в ста, находился Пресбург, а за ним, километрах в семидесяти. — Вена с собором Святого Стефана, гигантским обзорным колесом и парком. Пратер.

В простом крестьянском доме с низкими потолками стоял приятный полумрак. Над маленьким окошком нависла серая соломенная кровля, образовав вокруг, всего дома своеобразный защитный козырёк от дождя. В курятнике деловито возились куры. Картина была вполне мирной, и, если бы не новобранцы, которые, стуча котелками, спешили к полевой кухне, ничто не напоминало бы здесь о войне.

Зеехазе достал сигарету и прикурил её от спички.

— Неужели тебе трудно решиться на такой шаг? — Вопрос прозвучал чересчур обыденно, но всё же чувствовалось, что Эрвин придаёт ему особое значение.

— Теоретически мне всё ясно, — немного подумав, ответил Генгенбах.

— Наше положение в настоящее время, Герхард, совсем не похоже на то, в каком мы находились в конце августа во Франции.

— Это верно. Тогда мы по крайней мере знали, что уже не сможем дальше продолжать войну.

— Мы знали много больше: мы хотели начать работать против фашистов.

Генгенбах удивлялся тому, что Зеехазе, когда он вёл разговор о чём-нибудь важном, никогда не говорил на берлинском диалекте.

— А как ты это представляешь себе на практике, Эрвин?

— На юге и юго-востоке русские почти вплотную подошли к Будапешту, до города осталось всего несколько километров. Будапешт полностью окружён. И мы должны этим воспользоваться. Нам нужны командировочные предписания. Достать их — твоя забота. Тогда я и пойду по правильному пути, — усмехнулся Зеехазе.

— И ты полагаешь, что на своей старой ржавой малолитражке мы сможем благополучно пересечь линию фронта и, приятно улыбаясь, сказать русским «здравствуйте», как только прибудем в штаб ближайшей русской воинской части? Мол, так и так: двое военнослужащих германского вермахта, питающих особые симпатии к стране серпа и молота, просят оказать им радушный приём, поскольку они-де решили выступить против войны и свастики.

— Неплохо, господин обер-лейтенант! — Обер-ефрейтор скорчил такую мину, будто его любимой футбольной команде забили гол зелёные юнцы.

Генгенбах погрозил ему кулаком.

— Прости, Герхард. Однако ты не должен забывать того, что из меня не очень скоро выбьешь чушь, которую так долго вдалбливали мне в голову все, начиная с Геббельса и кончая вахтмайстером Куннбертом Монзе. Если хотите знать моё мнение, то я — за поездку на нашей старой малолитражке, с помощью которой мы будем более подвижны и, следовательно, скорее найдём прореху, чтобы перемахнуть через линию фронта.

— Прореху-то мы найдём, но нас в ней и заштопают.

— Я ничего против не имею, только это пусть сделают те, к кому мы идём.

— Нечто подобное мы пытались проделать во Франции. А ты не забыл, что тогда сделали с Людвигом Линдеманом?

— Поскольку он высадился не возле нашей наспех сколоченной группы, то, естественно, не мог принадлежать к вермахту.

Генгенбах понимающе кивнул и проговорил:

— У меня, как и прежде, такое чувство, что ему удалось пробиться к русским.

— Я лично надеюсь, что он своего решения не переменил, — пробормотал Зеехазе, который, будучи членом Коммунистической партии Германии, не скрывал своих симпатий к русским. Затем ему припомнились события, происшедшие 3 сентября 1944 года в Камбре.

Их было пятеро: Зеехазе, Генгенбах, Линдеман, обер-лейтенант Клазен и ефрейтор Мюнхоф. Они только что форсировали Сену. Плот, на котором они под покровом ночи переправились на противоположный берег реки, был сколочен на скорую руку из пустых бочек из-под сидра и досок от кузова развитого грузовика.

Когда плот оказался на самой середине реки, их обнаружил гитлеровский пулемётчик и тотчас же открыл огонь. Им ничего не оставалось, как быстро нырнуть под воду и находиться там столько, сколько позволяли их натренированные лёгкие. Добравшись до противоположного берега, они разошлись в разные стороны. Клазен и Мюнхоф открыто не решались выступить против гитлеровцев, хотя прекрасно понимали, почему это делают их коллеги — антифашист Зеехазе, Генгенбах, решивший отказаться от своего офицерского прошлого, и вахтмайстер Линдеман, который вообще терпеть не мог эту разбойничью войну с проигранными сражениями и печальным, таким близким уже, эпилогом. Тогда-то на берегу Сены они и расстались.

Поток отступающих гитлеровских войск нёсся к Сомме. Никто ни у кого не спрашивал, из какой они воинской части, с какой целью и куда двигаются. В вышестоящих штабах понимали, что все эти абсолютно неуправляемые потоки будут остановлены на берегах реки Маас или на линии Западного вала, что там вся эта масса будет заново перетасована и переформирована.

Третьего сентября они оказались на аэродроме в Камбре, где собралось огромное количество эсэсовцев и всяких чинов, жаждущих поскорее очутиться на родине. Сначала самолёты летали на Брюссель или Льеж, а затем на старый кайзеровский город Аахен. Все полагали и надеялись, что так далеко, то есть до границ Германии, противник не сможет их преследовать.

Потом наступили самые мрачные дни, вернее, вечера. В известной мере они были «свитой» второго, так сказать, сорта. И ехали они отнюдь не по железной дороге, по которой уже невозможно было проехать из-за отсутствия паровозов или из-за неисправности железнодорожных путей. Ехали они на обыкновенных велосипедах, с рюкзаками за плечами. Они ползли следом за бронеавтомобилями и колоннами машин, которые двигались в восточном направлении, домой, в рейх, к своим матерям и близким, ютившимся, среди развалин разбомблённых городов.

Монтгомери, отличавшийся страшной медлительностью, вряд ли был способен догнать их со своим бронированным кордоном, да и вряд ли он стал бы преследовать их вплоть до почти забытой границы Бельгии, ощетинившейся рядами противотанковых препятствий и укреплениями Западного вала.

Соединения генерала Паттона, действовавшие южнее на линия восточной границы Франции, также держались на известном расстоянии от отступающих…

Короче говоря, они двигались на своих велосипедах относительно спокойно, со скоростью двадцать километров в час, и надеялись укатить даже дальше тех, кто ехал на машинах, в которых вот-вот могло кончиться горючее. Благо ночи стояли тёмные, а с рассветом, когда самолёты противника начинали кружить в воздухе, угрожая не только колоннам машин, но даже одиночным машинам, самым надёжным средством передвижения становился велосипед… Знай только крути педали — и подальше от этого Камбре.

На аэродроме в полуразграбленных помещениях они всё же кое-что нашли: несколько банок мясных консервов, вино и даже бутылки шампанского незнакомой марки с горлышками, обёрнутыми серебряной бумагой. Все здорово проголодались, а о жажде, мучившей их, и говорить не приходилось. Сразу же набросились на еду, и никто не помешал их ночной трапезе.

И вдруг под столом, среди разбитых винных бутылок, Линдеман нашёл совершенно новенький Железный крест первого класса.

— Эрвин, ты среди нас один, у кого ещё нет такого ордена. — В басе Линдемана сквозила добродушная усмешка. — Так разреши же мне, дорогой, наградив обер-ефрейтора Зеехазе Железным крестом первого класса за его беспримерную храбрость. Предоставленный самому себе, без всякой поддержки со стороны… — Линдеман воткнул булавку ордена в сукно френча друга.

Но тут Зеехазе отвёл руку вахтмайстера и, содрав с себя Железный крест с серебряным кантом, бросил побрякушку фюрера на стол, как раз в винную лужицу, где уже валялась колбасная кожура:

— Я с трудом ношу Железный крест второго класса, который выхлопотал мне Альтдерфер. И то ношу только, так сказать, для маскировки, дружище Линдеман.

Все засмеялись и начали есть, чтобы набраться сил для предстоящей операции, а за час до полуночи тронулись в путь. Всё их вооружение состояло из трёх автоматов.

В Камбре повсюду были вывешены белые флаги. Это ничейная земля, и здесь лучше всего флагами обезопасить себя от возможной мести.

— А если мы наткнёмся на сторонников Сопротивления, что тогда? Ведь они-то ничего не знают о наших добрых намерениях, — заметил Линдеман.

— В жизни иногда необходимо принимать серьёзные решения, — проговорил Зеехазе. — И если мы на самом деле хотим сделать что-то доброе, то нам необходимо набраться мужества и не бояться никаких последствий.

Та ночь показалась им намного длиннее, чем предыдущие. Было темно, и головной велосипедист менялся через каждые четверть часа. Наконец над горизонтом появилось бледное зарево.

— Светает, — пробормотал Зеехазе. — Пора бы уже и городу быть. Всё равно какому…

Ещё не рассвело, как вдруг кто-то грубо окликнул их из темноты:

— Халло!

Окрик был таким, что невозможно было понять, кто кричит: англичанин, француз или немец.

Генгенбах и Линдеман, мгновенно потушив фонарики, свернули с дороги в сторону. Зеехазе кубарем скатился в придорожный кювет.

Послышалось ещё одно «халло!», но более требовательное, сопровождаемое клацаньем сразу нескольких затворов.

Но и на него никто не откликнулся, и тогда мелькнуло несколько вспышек и раздались выстрелы.

Зеехазе открыл ответный огонь. Рядом с ним, судя по силуэту, лежал Генгенбах, который тоже стрелял. И цель у них была одна: устранить все препятствия с их пути на восток.

Вскочив на ноги, Линдеман водил автоматом из стороны в сторону, стрелял длинными очередями, словно собирался уничтожить всю систему противника, а затем бесследно растаять в предрассветной полутьме.

Неожиданно Зеехазе почувствовал на своей спине такую тяжесть, что не смог даже пошевелиться. Был схвачен и обер-лейтенант…

Рассвет 4 сентября 1944 года оказался для небольшой группы смельчаков печальным. Спустя несколько минут их уже похлопывали по плечу.

— Доннерветер! Здорово же вы дерётесь! Бесстрашно! Значит, у фюрера ещё не перевелись настоящие национал-социалисты и бравые солдаты, которые борются до последнего! Этот идиот вместо того, чтобы спросить пароль, закричал своё дурацкое «халло». Слава богу, что всё обошлось благополучно…

Такой неуклюжей похвалой офицер войск СС приветствовал Генгенбаха и Зеехазе. Он ещё раз в знак своего особого расположения похлопал обоих по плочу и добавил:

— Вы немедленно поступаете в распоряжение нашего транспорта.

В пылу перестрелки незамеченным исчез Линдеман: он как сквозь землю провалился.

Генгенбаха и Зеехазе привели на сборный пункт их собственной дивизии, в состав которой входил и полк.

Кольцо окружения противника тем временем сжималось всё теснее. Прорвать его уже по было никаких шансов.

Итак, попытка Генгенбаха и Зеехазе дезертировать закончилась неудачей. Вскоре их направили в Венгрию, где они попали на участок фронта, расположенный северо-западнее Будапешта, между Комаромом и рекой Питра. Оба были зачислены в только что сформированную дивизию народного ополчения: Генгенбах — на должность командира артиллерийской батареи, Зеехазе — его шофёром.

А спустя несколько дней в Банкеши встретились обер-лейтенант Клазен и ефрейтор Мюнхоф. Встретились молча, выразив своё удивление лишь вскидыванием бровей, однако так и не проронив ни слова о том, что они пережили во время переправы через Сену.

О Линдемане никто из них не имел ни малейшего представления.

Генгенбах просмотрел план учебных занятий, составленный на 24 ноября 1944 года. В нём значились упражнения в паводке и стрельба из пулемёта. После обеда — стрельба из панцерфауста, которую проводит начальник штаба обер-лейтенант Клазен. План был подписан командиром дивизиона капитаном Зойфертом.

Появление капитана Виктора Зойферта в полку было неожиданным и странным. Однажды поздно вечером он пришёл в штаб полка, замёрзший, голодный, выбившийся из сил. Пришёл, а не приехал, так как машина по дороге ему не встретилась.

Командира полка майора Кисингена сразу же вызвали в штаб дивизии, который размещался в замке графа Эстергази.

Денщик объяснил лысоголовому, с чёрными крашеными усами, капитану, что он спокойно может выспаться на кровати командира, который наверняка вернётся не раньше утра.

Зойферт сразу же разделся, и завалился в кровать командира.

Майора Кисингена в этот день как раз произведи в подполковники. За отсутствием командира дивизии новоиспечённого подполковника поздравил лишь начальник отдела кадров. Две золотые звезды были водружены на соответствующее место, после чего оба выпили по три рюмки шнапса.

Каково же было удивление и возмущение подполковника, когда он, ввалившись к себе, застал в своей постели капитана-резервиста с лысиной во всю голову и чёрными крашеными усами. Капитан же, как ни в чём не бывало, встал с постели и, пробормотав «хайль Гитлер!», объяснил, что он прибыл в полк на должность командира дивизиона.

Подполковник, не сдержавшись, начал ругаться на чём свет стоит, в то время как Зойферт надевал свои брюки и застёгивал френч. К слову сказать, две пуговицы он застегнул неправильно, отчего полу френча смешно перекосило. Сапоги с носками он держал в руках, а ремень с портупеей, на котором болтался пистолет, повесил себе на шею. В таком карикатурном виде капитан выскочил в комнату денщика, который никак не мог удержаться от раздиравшего его смеха.

— На должность командира дивизиона! — гремел, никак не успокаиваясь, подполковник. — Как бы тебе не так!

Вчера же Генгенбах получил у Зойферта командировочное предписание, согласно которому он должен был отбыть на легковой машине в Будапешт с целью приобретения запасной рации. А спустя четверо суток должен был состояться их переход через линию фронта.

Зазвонил полевой телефон.

— Клазен слушает.

— Что случилось?

— Дорогой Герхард, я бы хотел просить тебя провести занятие по стрельбе из панцерфауста. В полдень ко мне должен прибыть новый командир дивизиона. Сам понимаешь, что я не могу положиться на этого Зойферта.

— Разумеется. А кто этот новенький, Гельмут?

— Пока ещё сам не знаю. Начальник штаба полка ничего мне не сказал.

— А что будет с Зойфертом?

— Скажу тебе по секрету…

В этот момент в трубке что-то зашипело. Генгенбах сразу же представил себе, как капитан, нервно пощипывая чёрные усики, жадно подслушивает их разговор.

— …Это не входит в мою компетенцию, но думаю, что он будет назначен командиром третьей артбатареи. Подполковник Кисинген — наверное, ты помнишь историю со спаньём капитана в его постели — считает, что Зойферт ещё не дорос до того, чтобы командовать дивизионом.

Генгенбах хихикнул в трубку:

— Большое спасибо, Гельмут. Будь спокоен, стрельбы я организую самым серьёзным образом. Можешь смело на меня положиться. А когда ты что-нибудь узнаешь о новеньком, будь добр, позвони мне ещё разок…

— Сделай всё как положено, Генгенбах!

— Привет, Клазен!

«Легко сказать: «Стрельбы я организую самым серьёзным образом», — думал Генгенбах. — Так же легко, как говорить об «окончательной победе» или о создании «чудо-оружия». Но кто теперь верит таким словам? Фау-1 солдаты вообще не принимают всерьёз, а Фау-2 считают психологической приманкой, чтобы хоть как-то поддержать стремительно падающий авторитет нацистской партии. Неужели солдаты на седьмом году войны способны поверить в какие-то обещания? И всё это тогда, когда они собственными глазами видят, как трещит фронт, куда ни посмотри. Мысленно они молятся о том, чтобы всё это поскорее кончилось, а провидение хоть пальчиком указало бы им на выход из создавшегося положения».

В фюрера верила лишь верхушка, но даже она уже не питала надежд на будущее.

«Из создавшегося положения есть лишь один выход, — размышлял Генгенбах, надев на голову фуражку и направляясь к месту занятий по стрельбе. — Ещё четыре денька, и мы отсюда сбежим, а за это время нужно запастись бензином, боеприпасами и продовольствием. Кто знает, что может потребоваться в этой нелёгкой поездке по незнакомой Венгрии, по местности, лежащей между двумя фронтами, которая сегодня принадлежит одним, а завтра может оказаться в руках противной стороны. Обо всём этом должен позаботиться Эрвин Зеехазе.

В оставшееся время я должен обстоятельно изучить положение, а потом — в Будапешт. По дороге как следует осмотрюсь, установлю, где именно проходит передний край. Лучше всего об этом узнать где-нибудь в штабе тыла. А затем в действие будут пущены вторые командировочные предписания, которые заготовил я сам. По этим бумагам мы сможем выйти на передовую.

А дальше всё будет зависеть от того, удастся ли нам преодолеть самую опасную реку, где на каждом шагу стоят вооружённые часовые, которые открывают огонь без предупреждения, как только услышат что-нибудь подозрительное. Сосед часового тут же запустит в небо осветительную ракету. Это не говоря о минных полях, о которых сначала нужно разузнать. Возможно, немцы покажут их на карте или на местности.

Но перейти через свою линию фронта — это ещё полдела. Самое главное — благополучно перейти и через русскую линию. Перед русскими окопами также установлены минные поля, а русская артиллерия пристреляла каждый участок местности…»

— Первая батарея для занятий по стрельбе построена! — доложил Генгенбаху старший на батарее.

— Оцепление проверили?

— Так точно, господин обер-лейтенант!

— Вольно!

Новобранцы, одетые в старое обмундирование и изношенную обувь, худые и бледные, мёрзли на ветру. Вид у них был беспокойный: они явно не были готовы к такой деятельности. Они испуганно поглядывали на выкрашенные в жёлтый цвет панцерфаусты, представляющие собой толстую трубу с визиром, на переднем конце которой помещался конусообразный снаряд, обладающий страшной пробивной силой.

Вахтмайстер Монзе приказал притащить с сельского кладбища надгробный камень и установить его на дороге возле кладбищенской стелы, чтобы иметь, как выразился Монзе, реальную цель.

— Каково расстояние до цели? — спросил Генгенбах.

— Самое большее — тридцать шагов. Стрелять с колена! — скомандовал Монзе и, понизив голос до шёпота, проговорил: — Наши старички наверняка наложат в штаны. — Кивком головы вахтмайстер кивнул в сторону левого фланга строя, где стояли те, кто недавно выписался из госпиталя. Почти всем им было за пятьдесят, некоторые из них награждены Железным крестом. На каждом из них война оставила свои отметины.

— Отправьте людей в укрытие и первый выстрел произведите сами! — распорядился Генгенбах.

Такое распоряжение не столько удивило Монзе, сколько испугало, Жестом он приказал сорока солдатам укрыться за каменной стеной, и теперь они выглядывали из-за неё, бросая на вахтмайстера злорадные взгляды.

Монзе осторожно взял в руки один из панцорфаустов, словно хотел проверить, безопасен ли он для стрелка. Подойдя к серому гранитному памятнику, на котором были высечены два слова: «Ласло Фекете», а чуть ниже — звёздочка с цифрами «17.III 1814» и крестик с датой «3.III 1900», Монзе повернулся кругом и пошёл в обратном направлении, считая про себя шаги.

Отсчитав тридцать шагов, вахтмайстер остановился, встал на одно колено и прицелился в надгробный памятник Ласло Фекете. На какое-то мгновение Монзе замер, терзаемый беспокойной, только что пришедшей ему в голову мыслью о том, что лежавший под этим памятником венгр, будучи ещё в здравии, наверняка мечтал о том, когда наступит новое столетие, в котором ему так хотелось, но не удалось пожить.

Разве мог Ласло Фекете знать о том, что спустя сорок четыре года после его кончины его отечество будет втянуто в пекло очередной кровавой войны по той простой причине, что фюрер Адольф Гитлер, возомнивший себя великим, войдёт в сговор с «маленьким» фюрером Салаши, предводителем фашистской партии «Скрещённые стрелы»?

Положив трубу себе на правое плечо, вахтмайстер не спеша поймал цель в визир и испугался: а вдруг в этот самый момент из-за кладбищенской стены за ним внимательно следит кто-нибудь из родственников или близких усопшего и, видя надругательство над могилой, может выместить на нём, Монзе, всю свою внезапно нахлынувшую ненависть.

Монзе нажал на спусковой крючок. Из трубы за его спиной вырвалась метровая струя пламени. Вахтмайстер бросился на землю.

Фаустграната полетела прямо в надгробие. Ударившись о камень, она со страшным грохотом разорвалась, закрыв большим облаком густого дыма и сам памятник, и дорогу, и кладбище.

Солдаты осторожно, как только прозвучал выстрел, приподняли из-за головы в касках. Камень был опрокинут на землю, а от высеченной на нём фамилии с датами не осталось и следа, будто их там и не было.

Вахтмайстер неуклюже встал и, достав из кармана казённый носовой платок, приложил его к левой скуле. Он еле слышно застонал и, словно прося помощи, посмотрел на обер-лейтенанта, который во время всей этой процедуры спокойно стоял в нескольких метрах от Монзе, как будто так и должно было быть.

Генгенбах увидел, как серо-зелёный платок Монзе окрасился кровью. Офицер медленно подошёл к вахтмайстеру, думая о том, кто виноват в том, что Монзе получил ранение. Краем уха он уловил шум машины.

— Ну, Монзе, что с вами? — Офицер испытующе посмотрел на вахтмайстера и увидел кровоточащую рваную рану на левой щеке: то ли её рассекло осколком камня, то ли задело прицельной планкой.

Обер-лейтенант подошёл к Монзе ближе, чтобы получше рассмотреть рану, и в этот момент услышал за спиной скрип тормозов машины. Он резко повернулся кругом.

— Это вы, господин Генгенбах? Долго же мы с вами не встречались!

В открытом автомобиле сидел капитан Альтдерфер. Казалось, он нисколько не изменился, разве что его медного цвета веснушки, рассыпанные по лицу, были не такими яркими, как тогда, на побережье Средиземного моря или в Нормандии, а в остальном капитан был таким, каким Генгенбах видел его в последний раз.

Генгенбах медленно поднял руку для приветствия.

— Господин капитан… — начал он докладывать, по замолчал, охваченный внезапно нахлынувшими на него воспоминаниями…

Он вспомнил небольшой городок Ло Сан, первый населённый пункт, который попался на их пути, когда они вырвались из фалезского котла. Это был кульминационный момент вторжения союзников русских во Францию. Генгенбах встретил Альтдерфера в крестьянском доме, где тот лежал в кровати, на чистом белье, с забинтованной грудью.

Да, Генгенбах вспомнил всё до мельчайших деталей… Как капитан ловил взгляд гауптштурмфюрера! Он вытащил руку из-под одеяла, и его указательный палец нацелился на него, обер-лейтенанта, рядом с которым стояли ещё двое солдат. А затем капитан произнёс слова, которые Генгенбах до сих пор не может забыть: «Вчера в долине этот человек стрелял в меня! Он застрелил одного вашего штандартенфюрера! Он хотел убить меня! Арестуйте его!» Сказав это, капитан, обессилевший, упал на подушки…

Генгенбах полагал, что капитал Алоиз Альтдерфер из Вены лежит сейчас где-нибудь в госпитале на излечении, а капитан — вот он, стоит перед ним и угрожающе улыбается.

— Как браво вы стояли возле стреляющего панцерфауста, Генгенбах! Достойно уважения. Надеюсь, что и в другой обстановке вы будете так же мужественно вести себя. Обо мне вы очень скоро услышите. Вахтмайстер, садитесь в машину и поезжайте в лазарет, там вам окажут неотложную помощь. Я новый командир, вашего артиллерийского дивизиона.

Водитель резко тронул машину с места. Из-под задних колёс полетели мёрзлые куски земли.

Альтдерфер усмехался сам себе, будто уже заранее переживал что-то очень приятное, что ждало его в будущем.

Генгенбах повернулся кругом. Солдаты батареи стояли за кладбищенской стеной, вытянув от любопытства и без того тощие шеи. В эти минуты на их лицах отражалось куда большее напряжение, чем несколько минут назад, когда фаустграната летела в надгробие Ласло Фекете.

«Альтдерфер назначен командиром дивизиона, — думал обер-лейтенант, — только этого мне не хватало. Но ведь не я стрелял в него, не я же стрелял».

Как опытный вояка, командир батареи обер-лейтенант Генгенбах в длинном ряду старых могил с крестами мысленно видел свежие ямы, вырытые на скорую руку для тех, кому суждено не сегодня-завтра стать очередными жертвами войны. Интересно, кто из них будет первой жертвой и кому посчастливится остаться в живых? Остаться в живых для того, чтобы однажды кому-то рассказать о том, как насильники осквернили в венгерском селе Банкеши могилу Ласло Фекете, или о ненависти фанатичного Альтдерфера, который хоть и произнёс всего-навсего несколько слов, но в них заключалась большая опасность, чем в фаустгранате.

Документы на предстоящую поездку в Будапешт, лежавшие в кармане Генгенбаха, казалось, жгли ему тело.

«Обо мне вы очень скоро услышите…» Неужели это случится до назначенного срока? Неужели придётся менять весь план бегства? Нужно взять себя в руки, так нервничать нельзя, — мысленно уговаривал себя Генгенбах. — Ну и что из того, что я с ним опять встретился? На войне и пострашнее вещи бывают, чем: встреча с этим Альтдерфером. Кто-то, кого капитан не успел схватить, стрелял в него, а теперь он за это хочет отомстить мне?»

— Что вы, как глупцы, стоите за этой стеной? Шагом марш ко мне! Быстро! Поставить камень на место! Кто хочет стрелять вторым?

Солдаты бегом выбежали из-за кладбищенской стены.

— Никто не хочет? Этот камень не будет в вас стрелять. Это вам не Т-34 и не «шерман». Ну так кто следующий?

Не получив ответа, обер-лейтенант сам установил очерёдность стрельбы.

— Я знал Альтдерфера раньше, — во время перекура рассказал ефрейтор Майснер товарищам. — Это очень злой пёс. Он не раз ставил перед командирами батарей невыполнимые задачи, а солдат он вообще за людей не считает.

Алоиз Альтдерфер смотрел, как капитан Зойферт приводит в порядок свои вещи, как он садится за письменный стол, принесённый из здания управы, достаёт из него свои кожаные перчатки. Зойферт хотел дать Альтдерфору кое-какие пояснения, но Алоиз остановил его.

Затем Альтдерфер спросил Клазена, есть ли какие-нибудь особенности в пользовании телефонной связью и высылаются ли часовые для охраны населённого пункта только по ночам.

Получив от Клазена отрицательный ответ, Альтдерфер небрежно буркнул «спасибо», дав этим Клазену понять, что он может идти, что сам капитан хочет побыть один.

Альтдерфер, прибыв в полк, рассчитывал на скорую встречу с обер-лейтенантом Генгенбахом, о котором он при первом же разговоре спросил у подполковника Кисингена. Штаб дивизиона и огневые позиции первой батареи размещались в разных местах, и потому увидеть Генгенбаха можно было, только заехав к нему на батарею. Однако по пути на новый командный пункт дивизиона капитан не удержался от искушения увидеть поскорее человека, которого он с февраля сорок третьего года ненавидел всей душой.

Не долго раздумывая над этим, капитан приказал шофёру ехать на КП дивизиона не кратчайшим путём, а через Банкеши. Оказавшись свидетелем обучения солдат стрельбе из панцерфауста и увидев, что руководит ими Генгенбах, Альтдерфер с трудом взял себя в руки, чтобы не взорваться.

«Двадцать первого августа в Лe Сане эсэсовцы арестовали Генгенбаха, обвинив его в убийстве штандартенфюрера и попытке убийства своего командира. Обер-лейтенант Клазен не мог тогда отпустить Генгенбаха, так как у того не было алиби. И вдруг теперь этот человек здесь, в полку, вместо того чтобы сидеть под стражей. Возможно, он чувствует себя неуязвимым потому, что считает меня мёртвым?» Альтдерфер усмехнулся, вспомнив о том, как его из Нормандии перевезли сначала в Бельгию, а затем он попал в Зиген, в госпиталь. Хирург тогда сказал, что ему здорово повезло: одна пуля, попавшая в правую половину груди, прошла рядом с трахеей, по не причинила ей особого зла, а вторая попала в ребро и, скользнув по нему, пошла по касательной. В конце сентября здоровье Альтдерфера настолько улучшилось, что его выписали из госпиталя и направили в штаб эсэсовской дивизии «Дас рейх». Офицеры, арестовавшие Генгенбаха, погибли на берегах Соммы. Но ведь кроме них были ещё и другие свидетели случившегося.

Капитан почувствовал дрожь во всём теле. Действуя так неосторожно, можно и своей адвокатской практикой поплатиться. Однако есть и второй вариант расправы с ненавистным Генгенбахом. Для этого только нужно принять собственные подозрения против него за плод горячечной фантазии раненого, а самого Генгенбаха незаметно убрать.

Убрать Генгенбаха! Это диктовалось не столько желанием, сколько навязчивой идеей Альтдерфера. Другие, кому по тем или иным причинам приходилось мстить Альтдерферу, были всего лишь пескарями. Преемник Альтдерфера, капитан фон Гранентин, занявший после него должность начальника штаба полка, был двадцатого июля изобличён как враг партии и расстрелян в Нормандии на ничейной земле штурмбанфюрером СД Куртом Дернбергом. Дело было решено спокойно, без лишнего шума.

Ничтожного соперника Альтдерфера, радиотехника Ганса Рорбека, перешедшего ему дорожку в самом начале лета, разорвало снарядом. Он тоже мелочь. Правда, Мартина, когда Альтдерфер хотел овладеть ею, пригрозила ему браунингом… Но перекрестятся ли их пути ещё раз?.. Однако Мартина — тоже мелочь.

И только две истории, имевшие прямое отношение к капитану, до сих пор не были решены до конца и потому не давали ему покоя. До сих пор жив обер-лейтенант Хельгерт, который знает, что он, Альтдерфер, застрелил раненого русского; помимо этого, Хельгерт прекрасно знает, что Железный крест первого класса он, Альтдерфер, получил за героический поступок, который совершил не он, а совсем другой человек. Все попытки Альтдерфера разделаться с обер-лейтенантом и навсегда устранить его окончились неудачей. Хельгерта Альтдерфер никак не считал пескарём. Это был опасный противник.

В бессонные ночи Альтдерферу не давали покоя навязчивые видения. Чаще всех к нему являлся начальник штаба его бывшей батареи лейтенант Хиприх Тиль. Альтдерферу чудилось, что Тиль говорит ему: «Это вы, господин капитан, послали обер-лейтенанта Эйзельта на верную смерть… Вы! Если бы не вы, он остался бы в живых!.. Это вы, господин капитан, приказали мне бросить тяжело раненного вахтмайстера Рорбека… Вы! Вы убийца, господин капитан, так как всё время думали и заботились лишь о собственной шкуре, а не о своих подчинённых…»

Потом прозвучали два злополучных выстрела. Тилю удалось уйти живым, и теперь его уже не достанешь. Альтдерфер вытер пот, выступивший на лбу. Тиль тоже не пескарь, это крупная рыбина.

«Однако сейчас этот Генгенбах находится в моих руках, — думал Альтдерфер. — Ему удалось выбраться живым из котла под Житомиром, удалось ускользнуть от англичан во время их высадки на французском побережье, удалось уцелеть во время танковой битвы, удалось выкарабкаться из фалезского котла…»

Второй вариант мести Генгенбаху, вынашиваемый Альтдерфером, уже не нравился Алоизу. Он решил подать на имя командира дивизии официальный рапорт, в котором должен обвинить обер-лейтенанта в преднамеренном убийстве. Тот факт, что на фронте в России Генгенбах служил на батарее Хельгерта, а в Нормандии был ближайшим другом Тиля, сам по себе является серьёзным обвинением. Только когда будет уничтожен Генгенбах, Альтдерфер сможет чувствовать себя в безопасности.

Поразмыслив над всем этим, капитан Алоиз Альтдерфер позвонил по телефону подполковнику Кисингену и сообщил ему, что направляет командиру дивизии рапорт, содержащий обвинение против обер-лейтенанта Генгенбаха в преднамеренном убийстве. Одновременно капитан попросил Кисингена принять меры, чтобы подозреваемый не сбежал.

Глава третья

Спустились сумерки. Передний край Западного вала совсем не просматривался: мешали полумрак и высоченные ели. Человек, не знающий точного местонахождения доса, натыкался на него в самый последний момент.

Майор Брам, пока было светло, долго и внимательно рассматривал лежащую перед ним местность, стараясь заметить происшедшие на ней изменения. Сегодня пошёл десятый день с того времени, как его полк захватил это позиции. Недавно сформированная на территории Венгрии народно-гренадерская дивизия по частям прибывала на фронт.

Крутые ступеньки лестницы, которая вела к штабному бункеру, обледенели и были скользкими, хотя их и посыпали песком. Рядом, на самой опушке леса, находился бункер, в котором размещался коммутатор.

У майора имелось два ящика африканского пива, которое удалось реквизировать у одного из интендантов. Этот интендант, не устояв перед майором, на груди которого красовался Рыцарский крест с мечами и дубовыми листьями, отдал ему пиво, уменьшив на это количество поставку так хорошо утолявшего жажду напитка войскам, воюющим в африканской пустыне. Такое ценное приобретение сразу же улучшило настроение майора, и он пребывал в нём вот уже часа два. На переднем крае ничего не случилось. Начальник, штаба капитан Найдхард находился на КП полка. Он играл в скат с новым водителем майора, обер-лейтенантом Клювермантелем, нисколько не уступающем капитану в игре, и денщиком Нолленом, который тоже был парень не промах.

— Кто сдаёт? — высоким голосом спросил, Брам.

— Я, — ответил Ноллен.

Майор присоединился к ним и, сделав удачный ход, с усмешкой проговорил:

— Никогда не нужно опускать руки. В декабре сорок первого года в бою под Ленинградом я однажды оказался отрезанным от своих, а вместе со мной — семеро солдат из роты. Снегу навалило в человеческий рост, мороз градусов под тридцать, но я не унывал. Решил, что ночью мы во что бы то ни стало должны прорваться к своим. Стали прорываться, а наши от страха подумали, что это русские, и встретили нас таким огнём, что пятерых моих солдат уложили навсегда. «Эй вы! — заорал я во всё горло. — Может, перестанете по своим палить?» Короче говоря, оставшимся, а осталось нас трое, удалось попасть к своим. Был я тогда одним из первых лейтенантов, которые удостоились награждения Рыцарским крестом.

Клювермантель и Ноллен одобряюще закивали, продолжая дуться в карты.

— Восемнадцать.

— Хорошо.

— Двадцать.

— Идёт.

— Два.

— Моя игра.

— Четыре.

— Я начинаю.

— Двадцать семь.

— Играй ты.

Клювермантель проиграл, по попытался отыграться, увеличив свою ставку, однако снова потерпел неудачу.

— Иногда на удивление не везёт… — заметил майор и наигранно засмеялся, перетасовывая карты. — И вот с Рыцарским крестом на груди приехал я домой в поощрительный отпуск. Моя невеста Агнес безумно рада. Родители бегают по селу, хвастаются: пусть все знают, что их сын, бравый лейтенант Брам, герой, награждён Рыцарским крестом и сейчас приехал в отпуск. Представляете, как выглядит долина Мозеля весною? Виноградари по такому случаю не поскупились на самое доброе вино. Ну и пили же мы тогда — день и ночь! Настал предпоследний вечер моего отпуска. Отец устроил для своего сына пир горой, вернее говоря, не столько ради сына, сколько ради его Рыцарского креста. Пригласили друзей. И Агнес, разумеется. Она уже считала часы до моего отъезда на фронт. Мне, откровенно говоря, уже до чёртиков надоела вся эта гражданская суета. Хотелось поскорее попасть к своим пулемётчикам, которые ежечасно глядят смерти в глаза. Мне не терпелось поскорее вернуться в заснеженную Россию, увидеть перед собой на горизонте зажатый в кольце блокады Ленинград. «Выпусти меня на минутку отсюда, — попросил я Агнес. — Мне хочется подышать свежим воздухом». Я встал и, выйдя на улицу, пошёл к блестящему серебром Мозелю. — Майор посмотрел на стакан с пивом и отодвинул его в сторону. — И вдруг завыли сирены, возвещая о том, что летят вражеские бомбардировщики. Со страшным свистом на землю полетели бомбы. Чёрт его знает, кому они предназначались на самом деле, но упали они на наше село… — Майор положил карты на массивный стол и, достав платок, вытер лоб. — Я как угорелый помчался домой, чувствуя, как мой Рыцарский крест бьётся у меня на шее. Прибегаю и вижу: на месте нашего дома — груда развалин.

— А как же люди? — спросил Клювермантель.

— Люди? Всех убило: и родителей, и Агнес, и друзей. Утром мы подобрали их останки и похоронили. Я вернулся на фронт к своим ребятам… С тех пор… Ну что, играем? — Майор громко шлёпнул картон об стол.

В этот момент зазвонил телефон. Начальник штаба торопливо бросил в трубку:

— Шнайдер! «Чёрное»!

Карты полетели на стол, несколько листов упало на пол.

Снаружи доносился рокот тяжёлой артиллерии.

— Сорок! — раздражённо бросил Ноллен.

— Да.

— Сорок шесть.

— Идёт.

— Шестьдесят.

— Да… — пробормотал Брам.

— Восемьдесят.

— Ты, свистун, так всех людей перепугаешь, но только не меня, особенно после Ленинграда и бомбёжки родного села на Мозеле. Когда ты подрастёшь немного, я тебе расскажу историю о том, как я получил «Дубовые листья» и выстрел в голову… Может, даже о «мечах» расскажу. Тогда ты, может быть, хоть что-нибудь поймёшь… — Майор бросил карты на стол. — Запиши мне сотню. Больше играть не могу: нет времени. И вообще знаете ли вы, желторотые, для чего нам нужно время? Для выражения печали? Для того чтобы осознать, что война путает нам все карты? А что такое жизнь? Валяться с девчонкой в постели или напиваться до чёртиков? Люди делятся на две категории: на львов, способных преодолеть любые препятствия, и на говнюков. Будьте довольны, что я вас обоих не причисляю к последним. Подготовь машину к рейсу и подгони её сюда! Жизнь… смех да и только!

— Слушаюсь, господин майор, — козырнул шофёр и выбежал из бункера.

— А ты, Ноллен, посчитай точно, кто кому сколько должен, а завтра утром скажешь мне — хотя подожди, не утром, а в полдень, — что с меня причитается… — Бросив беглый взгляд на дверь, майор крикнул:

— Найдхард!

— Слушаю вас, господин майор. — Капитан подошёл ближе.

— Я сейчас уезжаю в Шлейден. Вполне возможно, что там несколько задержусь.

— Слушаюсь, господин майор. Номер отеля Корна у меня есть.

Дойдя до двери, майор остановился и оглянулся. Капитан застыл по команде «Смирно», подняв вверх руку.

«Хороший парень, возможно, даже сорвиголова, — подумал о нём майор. — Один из тех, на кого можно положиться в любой ситуации, из породы тех, кто ни на минуту не забывает о том, что для достижения победы необходимо бороться. Именно поэтому он сейчас в душе и не одобряет того, что я уезжаю».

«Шлейдеп — небольшой городок, затерявшийся на северных склонах Эйфеля, поросших хвойным лесом, густо присыпанным снегом. Места для дзотов выбраны с учётом конфигурации местности. Сам городок расположен в тылу, за линией немецкой обороны, и защищён от противника бастионами, построенными незадолго до начала войны по приказу предусмотрительного фюрера. По мнению командования вермахта, наступление англичан и американцев должно разбиться об эти укрепления…»

Перо проворно скользило по листу бумаги. На хорошеньком лице корреспондентки застыло недовольное выражение.

«Такой бред может написать любой солдат, — думала она. — Для этого совсем не обязательно быть корреспондентом «Вестдойче беобахтер» и торчать в этой дыре…»

Она посмотрела в окно, за которым виднелся небольшой мостик, а за ним широкая, бегущая к Рейну петля асфальтированного шоссе, прикрытого местами стеной старого леса. Слева шоссе поворачивало к главной линии обороны. Через десяток километров, у домика лесника в Валершейде, что на самой бельгийской границе, дорога кончалась. В южном направлении шоссе шло на Блюменталь, Хелленталь, Рейфершейд, Холлерат. Куда ни посмотри, всюду Западный вал, всюду главная линия обороны.

Получая задание, корреспондентка подумала о том, что наконец сбывается её заветное желание писать и присылать репортажи с переднего края: из дотов, дзотов, из окопов, откуда видны Арденны, занятые войсками противника.

Ей, члену нацистской партии, хотелось побывать у артиллерийских наблюдателей, на передовых постах, но туда её не пускали, отговаривались тем, что это очень опасно, что за её жизнь несут ответственность. Её благодарили за то, что она умеет хранить тайны…

Но Эльвира была не из тех людей, кто может вернуться в редакцию газеты с пустыми руками. Она уселась за телефон и начала названивать различным начальникам, упрашивая их предоставить ей возможность познакомиться с жизнью передовых частей.

Эльвира встала и выпрямилась так, что блузка плотно обтянула грудь. Недостатка в мужчинах здесь не было. Многие из них — только маски, но даже таких начинает трясти, стоит им только увидеть её.

«Война украла у нас много ночей», — подумала Эльвира и, посмотрев в зеркало, увидела свои длинные тёмно-каштановые волосы, спадающие на плечи. Она провела косметическим карандашом по полным губам, по тут же слизала краску кончиком языка. Улыбнулась сама себе, вспомнила фразу: «Немецкие женщины не красятся!» Её голубые глаза ещё раз скользнули по отражению в зеркале. Затем она надела жакет из шкуры белого медведя. Эльвира тайно надеялась встретить здесь мужчину, о котором она мечтала, героя своей мечты.

Когда она спустилась в винный погребок, у противоположной стены какой-то офицер снял серый непромокаемый плащ и, повесив его на вешалку, повернулся.

Эльвира обомлела. Перед ней стоял майор с энергичным, почти строгим лицом, и на шее у него красовался Рыцарский крест с дубовыми листьями и мечами. Когда она проходила мимо майора, он окинул её холодным взглядом. Дверь за Эльвирой тихо затворилась.

Разрывы американских снарядов средней артиллерии один за другим вспарывали тишину, царившую в Шлейденской долине.

Майор Брам внимательно прислушался к разрывам, стараясь определить, где именно легли снаряды. Рядом с ним лежала молодая женщина. Как ни странно, она была спокойна, об этом свидетельствовало её размеренное дыхание.

Это была ещё одна полная загадочности ночь, которую майор провёл в этой комнате с Урсулой Хальваг.

Урсула, русоголовая миловидная женщина с глазами мадонны, работала в Шлейдене, в военном госпитале, медицинской сестрой. Она проходила, гордая и недоступная, среди длинного ряда кроватей, на которых лежали или сидели раненые, и не обращала никакого внимания на их удивлённые и жаркие взгляды. Они для неё не существовали: у неё был он, майор Брам. Урсуле казалось, что она создана для него. К такому мнению она пришла с первого же дня их знакомства. А потом с пен случилось нечто неожиданное.

Брам вспомнил, как это было. В глазах Урсулы отражалось пламя свечи, стоящей на ночном столике. Она по самый подбородок натянула на себя одеяло и тихо прошептала:

— Я люблю тебя, Сепп. — Голос её был тих и спокоен. — Только я больше не свободна, я вышла замуж…

Несколько секунд он ничего не понимал.

— Но я люблю тебя, люблю по-прежнему… — увлечённо повторяла она, а затем рассказала, как в начале сорок второго года стала женой капитана Бодо Хальвага. Сказала, что это был брак по любви. Но Брама она тоже любит, не может устоять перед ним. Сепп Брамм задумался; «Неужели она на самом деле любит меня? Или, быть может, ей просто льстит, находиться, рядом с офицером, имеющим такие высокие награда? Откуда только у неё столько силы, твёрдости и хладнокровия? А люблю ли я её? Или она для меня не больше чем замена погибшей Агнес?»

И вновь воспоминания нахлынули на Брама. В первый раз он увидел Урсулу немного более двух недель назад. Она понравилась ему, эта симпатичная порядочная молодая женщина. Однажды вечером она под руку с ним вошла в свою комнату. Вид у неё был задумчивый, даже немножко отсутствующий.

Майор обращался с Урсулой с непривычной для него нежностью и предупредительностью. В её присутствии Сепп переставал вспоминать свою прежнюю жизнь.

А теперь этот удар. Она любит своего мужа, капитана-фронтовика, который, как она сама рассказала, командует батальоном. Разбить семью? Такое в жизни бывает. Но связаться с женой товарища? Это противоречит кодексу офицерской чести.

Однако, несмотря на угрызения совести, Сепп чувствовал, что он не в силах порвать с Урсулой. Он решил, если понадобится, всё взять на себя и только в крайнем случае пойти на строгие меры.

Однако сама Урсула никак не могла отважиться на столь решительный шаг. Она не могла развестись со своим мужем, считая, что двухнедельный роман с Брамом ещё не основание для разрыва с мужем.

Снаружи усиливался грохот артиллерийской канонады. Немецкая артиллерия, в свою очередь, тоже открыла огонь. Найдхард с этим справился. По сведениям их разведки, в этом квадрате никак нельзя было опасаться сюрпризов со стороны американцев. Сегодня ночью должны были прибыть новые артиллерийские части, снятые из Венгрии, и с ними вместе подполковник Кисинген.

Майор Брам знал его ещё по военному училищу, где Кисинген тогда преподавал. В то время это был живой и подвижный молодой человек. Несколько позже он перешёл в артиллерию — то ли потому, что в этом роде войск было больше шансов остаться в живых, то ли потому, что здесь можно было скорее сделать карьеру. И это Кисингену удалось: он уже ходил в подполковниках, в то время как Брам, несмотря на свой Рыцарский крест, всё ещё оставался майором.

«Плевал я на золотую звезду подполковника и большее жалованье, — подумал майор. — Выше головы не прыгнешь. Наверное, снова пойдёт снег: ветер опять дует в самое окно».

Урсула тихо вздыхает во сне. Сеппу захотелось погладить Урсулу по волосам, но он побоялся разбудить её.

Он осторожно приподнялся и, сев на постели, медленно приблизил своё лицо к лицу спящей Урсулы.

В замке со скрипом повернулся ключ. Дверь отворилась, и комнату залил свет. Майор как сидел на кровати, так и застыл. Молодая женщина, лежавшая рядом с ним, проснулась и испугалась. Она ничего не понимала со сна. На одном из стульев валялись её вещи, на другом лежала форма майора с орденом, портупея и кобура.

В дверях застыла корреспондентка «Вестдойче беобахтер» Эльвира Май.

— О!.. Прошу прощения… Я, кажется, ошиблась дверью.

Рука её потянулась к выключателю, и через секунду в комнате снова воцарилась темнота. За окном по-прежнему завывал ветер. Он дул со стороны сторожки лесника, справа и слева от которой притаились замаскированные укрепления, перекрывающие шоссе, ведущее в долину.

Урсула лежала неподвижно. На её шее учащённо билась жилка. Урсула сильно перепугалась.

«Кто знает, что может взбрести в голову этой журналистке? — думала Урсула. — Вдруг ей неизвестно почему захочется уведомить об увиденном моего супруга, адрес которого без особого труда можно узнать у администратора отеля, и тогда мне придётся плохо».

— Непонятно, почему я не оставил ключ в замочной скважине? — Голос майора прозвучал довольно громко, но спокойно.

Сепп протянул руку и погладил Урсулу по лицу, затем рука соскользнула на шею, спустилась на плечи, а затем и на грудь женщины, но Урсула даже не пошевелилась.

Майор включил ночник и, увидев бледное и испуганное лицо Урсулы, начал целовать её, чтобы хоть немного успокоить. Но тут он почувствовал, что Урсула не отвечает на его поцелуи и что ему вряд ли удастся снять с неё то нервное напряжение, которое её охватило.

— Она нас совсем не знает и вполне может принять тебя за мою жену.

Урсула замотала головой:

— Она меня уже не раз видела в платье медсестры, так что установить, кто я такая, ей будет вовсе не трудно.

— А почему она должна тобой заинтересоваться? — спросил Сепп, пожимая плечами.

— Ты, видимо, прав, Сепп. Я просто-напросто нервничаю и, возможно, преувеличиваю опасность. — Урсула подставила майору губы.

Сепп погасил свет. Он вспомнил, что видел эту женщину в меховой шубке у входа в отель.

«Какая глупая случайность! И нужно же было ей ошибиться дверью», — подумал майор, лениво зевая. Стрелки на часах показывали четыре часа с несколькими минутами.

Зазвонил телефон, звонок был каким-то дребезжащим. Майор подскочил на постели и, невольно выругавшись про себя, произнёс:

— Да, слушаю.

— Говорит капитан Найдхард! — послышалось в трубке.

— Брам слушает. Что нового, Найдхард?

— Я вас почти совсем не слышу, господин майор!

— Я вас слушаю, Найдхард! Что случилось?

— Американцы силой до роты при поддержке огня артиллерии атаковали группу Мандлера.

— Группу Мандлера атаковали янки? — Майор включи.! свет и вытащил из планшета топографическую карту.

— Так точно. Мы их отбросили контратакой, двое наших убиты.

— А как обстоят дела в восьмой роте?

— Шесть убитых и трое пропавших без вести.

Майор закусил губу. Он понял, что это не что иное, как разведка боем.

— Генерал Круземарк просил вас позвоните ему. Он хочет поговорить с вами.

— А вы доложили генералу о том, где я нахожусь?

— Я вас снова не слышу, господин майор!

— Я вас спрашиваю, вы сказали генералу Круземарку о том, что я в Шлейдене?! — заорал в трубку майор.

— Разумеется, нет.

— Ну слава богу!

— Что я должен доложить о том, где вы находитесь, господин майор?

— В тылу… Буду через час…

— Слушаюсь, господин майор!

Брам потушил свет. Он представил себе физиономию Найдхарда, когда тот докладывает начальству неправду, чего сам он, Брам, не одобряет. Однако в основных вопросах у капитана и майора никаких разногласий не было, так как каждый из них был готов сложить свою голову за дело фюрера и за то, чтобы жила и процветала великая Германия.

— Неприятная история, Урсула. Стоило мне только уехать из полка, как янки сразу же начали дурить.

— А генерал заметил, что ты без его разрешения… — испуганно начала Урсула.

— Это не самое важное, — почти спокойно произнёс майор.

— Ты должен немедленно ехать в полк, Сепп.

Майор был доволен тем, что всё так уладилось. Он быстро оделся, а уходя, сказал:

— Сегодня вечером я буду ехать мимо и загляну к тебе, чтобы ты не беспокоилась.

Открытый «фольксваген» послушно рванулся с места. Брам сразу же свернул на дорогу, которая вела в Валершейд. Это был один из известных пунктов линии Зигфрида.

В голову майора лезли самые различные мысли.

«Я прикажу построить все сооружения Западного вала руками ополчения. Сам вал будет построен так, что в первой линии будут находиться противотанковые препятствия. Мероприятия по созданию зоны разрушения уже проводятся…»

Брам и сам не знал, почему ему сейчас пришли в голову слова фюрера, которые тот произнёс ещё в августе. Чтобы отогнать от себя навязчивую мысль, Брам потряс головой.

Внезапно задние колёса машины занесло чуть вправо. Дорога скована гололёдом.

«Западный вал — какой анахронизм! До тридцать девятого года он ещё представлял какую-то угрозу стратегическим концепциям Запада. Милое время! А сегодня? Если янки будут наступать так же, как это делают русские, беды не миновать. Почему, спрашивается, народногренадерские дивизии, только что сформированные в Венгрии, не брошены туда, где они нужнее всего, где дорог каждый человек, а посланы сюда? Что-то непонятно».

С потушенными фарами машина майора проехала через Шенесейфен. Правее сторожки лесника по ночному небу то и дело проносились трассирующие пули. Фронт вроде бы притих, но в то же время в любой момент воюющие стороны были готовы к прыжку друг на друга.

У Брама было такое ощущение, будто на него надвигается что-то нехорошее, страшное.

Пятого сентября генерал-фельдмаршал фон Рундштедт, оторванный от войск во время вторжения англичан и американцев, вновь был назначен главнокомандующим группой армий «Запад». Командующий группой армий «Б» генерал-фельдмаршал Модель, находившийся в подчинении у Рундштедта, придерживался точки зрения, что все семьдесят четыре гитлеровские дивизии, расположенные от Ла-Манша до границы со Швейцарией, укомплектованы в лучшем случае лишь на одну треть, В рейхе, не стесняясь, шли на импровизации. Поскольку вермахт испытывал недостаток в авиационном бензине и самолётах, Геринг собрал в одну кучу лётчиков, которые по той или иной причине не летали, десантников, рабочих военных заводов, выздоровевших и обслуживающий персонал ложных аэродромов, что в общей сложности составило ровно тридцать тысяч человек. Гитлер назвал этот разношёрстный сброд 1-й парашютно-десантной армией, назначив командовать ею генерал-полковника авиации Курта Штудента. Вскоре пал Антверпен, что позволило союзникам русских высвободить значительную часть войск для продолжения наступления к границам Германии.

Английский фельдмаршал Монтгомери предложил верховному главнокомандующему союзными экспедиционными силами в Северо-Западной Европе генералу Дуайту Эйзенхауэру нанести мощный удар в направлении Берлина через Рурскую область. Однако Эйзенхауэр находился в тот момент на западном побережье полуострова Котантен, то есть почти в семистах километрах от бельгийской границы и, следовательно, довольно далеко от района военных действий. Кроме всего прочего Эйзенхауэр был противником организации такого наступления, которое соответствовало намерениям Черчилля, именно поэтому он настаивал на своей точке зрения, сводившейся к овладению Руром и Сааром путём наступления на широком фронте.

Несколько недель Гитлер не расставался с мыслью о нанесении ответного удара противнику на Западном фронте. Начальник штаба оперативного руководства ОКБ генерал-полковник Йодль прекрасно знал об этом и шестого сентября посоветовал фюреру назначить это контрнаступление не ранее чем на первое ноября.

Гитлер приказал сформировать 6-ю танковую армию СС. В душе он всё ещё лелеял мечту разъединить англичан и американцев и, используя политические разногласия между союзниками и русскими, подорвать антигитлеровскую коалицию.

Однако Эйзенхауэр и Монтгомери смешали фюреру все его карты. В воскресенье семнадцатого сентября в полдень, воспользовавшись установившейся хорошей погодой, в небо поднялись тысячи транспортных самолётов и пятьсот планеров, которые взяли курс на Голландию. Эту операцию с воздуха прикрывали тысяча триста сорок истребителей. Впервые за весь период второй мировой войны удалось провести такую крупную десантную операцию, высадив одну английскую и две американские дивизии, в задачу которых входил захват территории и мостов через Маас, Ваал, Нижний Рейн, с тем чтобы обеспечить проход танковых колонн в северном направлении.

Немцам удалось сбить один планер. В этом месте по чистой случайности как раз находились фельдмаршал Модель и генерал-полковник Штудент, которым и были доставлены все сведения о десантной операции.

Спустя неделю основная масса десантированных частей была разрознена танковым корпусом СС. 6450 человек попали в плен.

2-я английская армия с боями пробила коридор на Неймеген и, заменив остатки разбитых десантников, перешла к обороне, похоронив на время все надежды на проведение стратегической наступательной операции на территории Нижнего Рейна и Рурской области.

Успех укрепил Гитлера в решении провести контрнаступление по плану, разработанному ОКВ.

Одиннадцатого октября Йодель доложил фюреру проект плана операции, закодированного под названием «Вахта на Рейне», а спустя трое суток план уже был утверждён.

В это же время в Думбартон-Оксе встретились представители СССР, Китая, США и Великобритании и договорились о создании Организации Объединённых Наций с целью сплочения в ближайшем будущем народов мира.

В Москве Сталин, Черчилль и посол США в СССР Гарриман, представленный в качестве наблюдателя, совещались об устройстве мира в Европе, который наступит после разгрома гитлеровской Германии…

Эльвира Май, полуодетая, видела перед зеркалом. Стена, отделявшая комнату от соседних помещений, была тонка, и каждое слово, сказанное майором, было ей настолько хорошо слышно, что его высказывания можно было без труда застенографировать. У неё создалось впечатление, что судьба улыбнулась ей, шепнув волшебное слово, которое устраняло с пути все препятствия. Выходит, этот майор, по фамилии Брам, покинул свой пост на фронте, чтобы заняться любовью с хорошенькой женщиной. Используя своё служебное положение, он вынудил своего начальника штаба наврать командиру дивизии в чине генерала, сказав, что он находится в тылах. И теперь от неё, Эльвиры, зависит, узнает генерал правду или нет. Ей ещё никогда не приходилось заставать кавалера Рыцарского креста с дамой в недвусмысленной ситуации.

Эльвира усмехнулась, глядя на своё отражение в зеркале. Она решила сегодня вечером перехватить майора Брама. И вот что она ему скажет: «Надеюсь, господин майор найдёт для меня несколько минут свободного времени. Я хотела бы завтра утром побывать в передовых подразделениях вашего полка. Пришлите за мной в семь тридцать свою машину!» Если же он заупрямится, она нанесёт по нему оглушающий удар, заявив, что является обладательницей магнитофонного ролика, на котором записан разговор майора с любовницей. Короче говоря, или он сразу же согласится оказать ей маленькую любезность, или же…

Эльвира не сразу поняла, что за музыка вдруг зазвучала в её радиоприёмнике. Неужели это солдатская радиостанция Кале? Вслед за музыкой было передано сообщение о Белграде: двадцатого октября югославская столица была взята совместными усилиями югославских партизан и частей Советской Армии. Правда, диктор неизвестной радиостанции сказал не «взята», а «освобождена». Затем снова зазвучала музыка.

В редакцию «Вестдойче беобахтер» Эльвира написала письмо и вложила в большой конверт маленький конвертик с плоской коробочкой. На нём было написано: «Строго секретно. Хранить в сейфе в запечатанном виде. Вскрыть в том случае, если со мной что-нибудь произойдёт. Эльвира Май».

Глава четвёртая

Шнелингер лежал на походной раскладной кровати. Перед ним стояли военный судебный советник и офицер по разложению войск противника. Капитан доктор Цибарт стоял у двери с двумя жандармами.

Раненый был очень бледен и утомлён беспрестанными допросами. Глаза его лихорадочно блестели. Он собрал все оставшиеся у него силы. «Ничего, скоро всем вам придёт конец», — думал он, глядя на гитлеровцев.

Судебный советник угрожающе потряс кулаком и прошипел:

Мы тебя заставим говорить, мерзавец!

Офицер из отдела по разложению войск противника думал о том, что ему важно выяснить обстановку в поисках противника. В круг его обязанностей входил сбор информации о частях противника, находящихся на их участке, с тем чтобы командир дивизии мог принять необходимое решение. Добиться от раненого признания побоями вряд ли возможно.

— Скажите, кто вас посылал на задание? — начал он тихо, но веско. — Так называемый Национальный комитет? Коммунисты? Русские?

Шнелингер никак не отреагировал на поставленный ему вопрос.

— Кто посылал вас на задание? Говорите же! Всё будет хорошо, если вы признаетесь чистосердечно. Говорите же! В противном случае…

Раненого лихорадило. Губы его беззвучно шевелились. От нервного напряжения он вспотел и, больше не владея собой, тихо прошептал:

— Тарасенко.

— Кто такой Тарасенко? Из какой он части? Какую должность занимает?

Шнелингер повернулся. На лбу его выступили крупные капли пота. Силы иссякли. Сказывалась большая потеря крови.

— Майор Тарасенко… начальник разведки… профессионалы разведчики… — еле слышно выдавил раненый.

Оба офицера недоумённо переглянулись. Немец служит в Советской Армии? Он участник вооружённой шпионско-диверсионной группы? Довольно редкий случай. Располагая даже этими столь скудными сведениями, которые сообщил им этот одетый в форму обершарфюрера немец, можно было удивить начальство.

— Какое задание вы получили? Ведь у вас было задание?

«Задание… задание…» — вертелось в голове раненого.

— Разведать…

— Что именно разведать?

— Разведать… штаб корпуса… — Раненый провёл рукой по краю кровати. У него не осталось ни капли энергии. Полное равнодушие ко всему окружающему охватило его.

— Ну вот видишь! — довольный, произнёс следователь. — В каких частях вермахта ты служил раньше? В какой дивизии? В каком полку? Кто был твоим начальником?

«Начальником… начальником…» — до боли в голове думал Шнелингер, а затем тихо произнёс:

— Круземарк… генерал Круземарк… чёрно-бело-красный Круземарк…

Карандаш следователя заскользил по бумаге.

Шнелингер замолчал. Дыхание его стало прерывистым.

Доктор Цибарт подошёл к раненому и, взяв его руку, попробовал найти пульс. Приподняв веки раненого, он покачал головой:

— Больше вы от него ничего не добьётесь… Жить ему осталось час-другой…

Судебный советник встал во весь рост и, придав лицу торжественное выражение, дрожащим от возмущения голосом заявил:

— Господа, то, что мы с вами сейчас услышали, ужасно. Это не только измена через дезертирство! — Палец господина советника указывал на Шнелингера. — Этот тип опозорил наш славный корпус, личный состав которого геройски сражается против врага, угрожающего границам рейха. И этот мерзавец уйдёт сейчас от ответственности. — Советник явно наслаждался своей властью. — Этого мы не можем допустить!

Через сорок минут ему удалось созвать экстренное заседание военного трибунала, которое отвечало всем требованиям фашистской юриспруденции.

А спустя полчаса господин советник закрыл заседание и объявил приговор:

— Именем народа выношу следующий приговор. Бывший обер-ефрейтор Шнелингер за измену военной присяге и предательство приговаривается к смерти. Приговор привести в исполнение незамедлительно. — И, повернувшись к двери, добавил: — Я имею честь высказать своё высокое уважение капитану медицинской службы доктору Цибарту, который проявил беспримерное мужество при разоблачении предателя. Об этом я лично доложу командиру дивизии.

Цибарт моментально вытянул руки по швам и щёлкнул каблуками. Он смутился, почувствовав, как лицо его заливает краска. Присутствующие, чего доброго, могли подумать, что он всего лишь скромник. Его звонок в штаб корпуса сам по себе был смертным приговором для раненого. Доктор и сом не знал, почему он это сделал. Никакой необходимости в этом не было, да и выгоды никакой доктор не думал извлечь.

Он вспомнил слова Шислингера о том, что всем им скоро придёт конец.

Жандармы вынесли кровать в коридор.

В августе войска Советской Армии почти полностью разгромили группу армий «Центр» и окружили группу армий «Север», нанеся вермахту одно из серьёзных поражений. Такая обстановка сложилась на фронте в действительности. Однако в приказах, которые доводились до сведения солдат — их читал и доктор Цибарт, — говорилось о том, что фюрер считает положение войск на Восточном фронте вполне стабильным, так как водные преграды являются непреодолимым препятствием для противника и, следовательно, Восточная Пруссия остаётся недосягаемой для врага. На самом же деле вот уже сколько месяцев здесь ничего не происходило, а свои основные силы фюрер концентрировал на Южном фронте, особенно в Венгрии.

А политическое положение? Начиная с осени даже последние союзники Германии переметнулись на сторону противника. Великая Германия осталась одинокой в этой войне. Не разумнее ли было сейчас, когда до конца осталось совсем немного, сложить оружие?

В душе доктор Цибарт понимал, что антипатия к фашистам привела его к абсурду. Профессиональный долг врача обязывай его спасать жизнь человека, а не убивать, как он поступил с раненым. И вот теперь господин советник хвалит его за мужество, когда на самом деле он оказался трусом. В душе доктор чувствовал себя виноватым.

Начальник штаба армейского корпуса полковник фон Зальц был человеком осторожным и предусмотрительным. Его психологическая практика принесла ему до сих пор больше успеха, чем все военные премудрости или уставные параграфы. Он был сторонником политики кнута и пряника.

Разговаривая с бывшим обер-лейтенантом Фрицем Хельгертом, он предложил ему сигарету.

Хельгерт сигарету не взял и лишь покачал головой.

Полковник вежливо улыбнулся и, прикурив, глубоко затянулся.

— Отвечая мне, вы должны исходить из того, что потерпели поражение по всем линиям и в самом скором времени предстанете перед судом военного трибунала. Я полагаю, что не может быть никакого сомнения относительно того, каков будет приговор. К слову, моя фамилия фон Зальц. — Полковник сделал небольшую паузу, с тем чтобы Хельгерт смог представить себе всё то, что ждёт его от момента вынесения смертного приговора до приведения его в исполнение. — Но мы могли бы прийти, так сказать, к джентльменскому соглашению.

Господин военный судебный советник чуть не задохнулся.

Офицер по разложению войск противника боялся, даже пошевелиться.

«Что им уже известно? — лихорадочно думал Хельгерт. — Кое-что, видимо, удалось выудить у Шнелингера. У тяжело раненного не так уж трудно узнать что-нибудь. Теперь они будут оперировать тем, что им известно, надеясь узнать у меня остальное. Важно не проговориться на допросах».

Прежде всего он может молчать, не отвечать ни на один из поставленных ему вопросов. Хельгерт вспомнил, что, согласно Гаагской конвенции, он обязан сообщить только свою фамилию и воинское звание, а это он уже сделал;

Ночью Хельгерт долго не спал, раздумывая, как вести себя, и вдруг его бросило в жар. Он совершил непоправимую ошибку, назвав себя, так как в глазах фашистских судей он не военнопленный, а перебежчик и изменник. Следовательно, интернациональные правила на него не распространялись. Назвав себя, он поставил под удар свою жену Ильзе, которая носила его фамилию, и своего отца, дни которого на свободе теперь наверняка сочтены. Подумав об этом, Хельгерт даже застонал от обиды.

— Ваш красный шеф Тарасенко не обрадуется вашему провалу, — как бы невзначай бросил полковник.

Но Хельгерт и виду не подал, что испугался. «Выходит, о Тарасенко они уже знают, — подумал он. — Этого можно было ожидать. Что же мне делать дальше? Если я буду молчать, они начнут меня пытать. Если же и это не даст желаемых результатов, они устроят надо мной короткий суд и приговорят к смерти. Могу ли я допустить это? Мне, немцу, когда я перешёл на сторону Советской Армии, поверили. Моя смерть может повредить друзьям.

Следовательно, я должен жить на свободе, а для этого мне нужно выкарабкаться из этой клетки. По как? Такое возможно только с помощью советских товарищей».

Задание, с которым его сюда послали, должно быть выполнено, следовательно, для его выполнения сюда пришлют новых товарищей. А вот останется ли он, Хельгерт, до этого времени в живых, ответить трудно.

Прежде всего необходимо предупредить о случившемся Тарасенко. Это сделают Григорьев, Хейдеман и Руди Бейдер, которые проберутся через линию фронта.

Хельгерт понимал, что ему нужно потянуть время. Может, тогда он останется в живых… Нужно… Однако, отказавшись давать показания, он вряд ли сможет долго водить за нос фашистов.

Быть может, есть смысл прибегнуть ко второй возможности: поддерживать у фашистов интерес к собственной персоне, заинтересовать их сведениями, которые не имеют ничего общего с заданием, но покажутся фашистам ценными.

«Почему советскую разведку так интересует наш корпус? — думал полковник фон Зальц. — Сорок шестой танковый корпус прикрывает Варшаву. Разве этот корпус их не интересует? Они могли бы тайно высадиться в расположении восьмого армейского корпуса. Могли бы, но они почему-то высадились именно здесь. Были ли в их группе русские? Нужно будет его чем-нибудь угостить, чтобы затем легче было вызвать на разговор».

— Не хотите ли чашечку кофе, Хельгерт? — предложил полковник.

Фриц не отказался от кофе.

Фон Зальц был доволен своей тактикой допроса.

Военный судебный советник в душе благодарил бога за то, что допрос пленного взялся вести лично начальник штаба корпуса, с его согласия, разумеется.

Хельгерт, воспользовавшись крохотной передышкой, лихорадочно думал о том, чем бы сейчас можно было заинтересовать врагов. Им, разумеется, нужна конкретная информация: численность войск, их вооружение, состав резервов, пути подвоза, средства связи. Их интересуют тактические и стратегические цели командования, даты, оценки, фамилии…

Немецкие и русские фамилии. Назвать их — значит встать на путь предательства. Опять тупик. Тогда как же можно спасти собственную жизнь? Хотя, откровение говоря, речь идёт не о собственной жизни, а о скорейшем окончании этой разбойничьей войны, «Но разве ты имеешь право наводить гитлеровскую разведку на других людей? Разве можешь ценить самого себя дороже других товарищей, русских или немцев? Когда Тарасенко разъяснял нам обстановку, всё было понятно, но теперь всё словно в тумане. А страх перед смертью становится всё сильнее и сильнее. Следовательно, остаётся одно: собрать воедино всё своё мужество и умереть достойно. А о достойности следовало бы подумать и раньше».

Мысли громоздились в голове Хельгерта, наскакивали одна на другую, а он не спеша пил кофе, стараясь выиграть время.

«Я не имею права опускать руки, — мысленно приказал он себе. — Нужно всё начать сначала».

Вопросы, которые были заданы ему до этого, свидетельствовали о том, что у врагов нет определённого плана. Простое зондирование. Значит, нет ещё необходимости отвечать на их вопросы. Главное сейчас заключается в том, чтобы выиграть время. Голова сильно болела после удара прикладом. Попытка сосредоточиться на чём-либо причиняла боль.

Хельгерт провёл рукой по глазам и глубоко вздохнул.

— Я вижу, что вам нужна передышка для того, чтобы всё обдумать, — проговорил полковник, а про себя подумал: «Плеть тебе нужна хорошая». — Чтобы немного освежить вас, мы хотим совершить вместе с вами небольшую прогулку на машине по окрестностям, что, как я полагаю, в любом случае освежит вас.

Во дворе стояла штабная машина. Позади Хельгерта сел офицер разведки. Водитель, видимо, уже знал, куда ему следует ехать.

Зимний пейзаж о голыми деревьями. Ослепительно блестящий снег. На горизонте силуэт небольшого города. Затем кромка далёкого леса. Парный пост. После него машина свернула в сторону леса.

— Давайте разомнём немного ноги, — предложил полковник и усмехнулся.

Хельгерт неторопливо вылез из машины. На нём всё ещё был маскировочный костюм, подпоясанный ремнём с портупеей.

Они пошли по тропке меж огромных старых ив, и вдруг Хельгерт остановился, увидев сидевшего на земле человека, который прислонился спиной к стволу дерева.

На мужчине был такой же, как и на нём, маскировочный костюм. Мужчина обессиленно склонил голову на грудь. Это был Шнелингер. Перед ним стояло несколько вооружённых жандармов.

— Хельгерт, подойдите ближе! — Голос был резким, насмешливым. — Или, быть может, вы уже не желаете видеть своего сообщника?

До Шнелипгера было не более тридцати метров. Он как-то странно покачнулся в сторону и мешком свалился в снег.

К упавшему Шнелингеру подошёл судебный военный советник и с любопытством наклонился над ним.

«Если бы я мог броситься к Шнелингеру, — мелькнула у Хельгерта мысль. — Поддержать его! А что потом? Они схватят меня, оторвут от него и сделают то, что и замышляют».

Один из жандармов усадил раненого на место. Шнелингеру трудно было даже сидеть. Он медленно открыл глаза и уставился прямо перед собой, затем его взгляд остановился на Хельгерте.

По тропинке двигалась группа вооружённых немцев, во главе которых шёл молодой розовощёкий лейтенант. Казалось, прошло страшно много времени, прежде чем лейтенант выстроил своих людей в десяти шагах от приговорённого к смерти Шнелингера.

Судебный военный советник подал лейтенанту знак.

Лейтенант по всем правилам выхватил из ножен саблю.

— Смирно! — скомандовал он. По всему его виду можно было заметить, что всю эту церемонию он старается провести молодцевато. — Заряжай! — Лейтенант уставился неподвижным взором на вскинутые к плечу карабины солдат. Он раскрыл рот и выпалил последнюю решающую команду: — Огонь!

Прогремел залп. Эхо откликнулось в глубине леса.

Шнелингера будто встряхнули, и он медленно упал на снег.

Доктор Цибарт подошёл к расстрелянному, заглянул ему в лицо. Потом медленно повернулся к судебному советнику и, кивнув ему, низко опустил голову и отошёл в сторону.

Хельгерт почувствовал резь в глазах.

Полковник фон Зальц достал серебряный портсигар.

— Я могу себе представить… — начал он с усмешкой. — По-видимому, вы разделяете мою точку зрения относительно того, что начиная с сегодняшнего дня мы перейдём к конкретным вещам.

«Шнелингер мёртв, — думал Хельгерт. — Если я не придумаю чего-либо оригинального, то же самое ждёт и меня. Тогда и мне не быть в живых. Но что будет, если я останусь в живых?»

С востока донёсся рокот артиллерийской канонады, вселяя в Хельгерта новую надежду. Советская Армия продолжала победоносное наступление.

Их маскхалаты остались висеть на вешалке в лазарете у Цибарта. Да, это эсэсовское обмундирование было им сейчас ни к чему: в нём невозможно незаметно перебраться через линию фронта.

— Ну, товарищи, сейчас нам всем жарко будет. Хорошо ещё, что у нас нижнее бельё бело-серого цвета. Хорошая будет маскировка. — Глаза Юрия смеялись.

— У тебя железные нервы, — пробормотал Хейдеман.

Бендер стащил с себя куртку, пояс и шапку, завернул всё это в узелок и бросил его в траншею.

— Ещё раз спрашиваю: все уничтожили документы?

Все молча кивнули.

Через минуту и Хейдеман остался в нижней рубахе. Они сбросили с себя гитлеровскую форму, которая теперь им была не нужна.

Трое разведчиков, воспользовавшись стрельбой, которую открыли гитлеровцы в госпитале, выскочили из него и, укрывшись по соседству, видели, как Хельгерта куда-то увезли вооружённые жандармы, а Шнелингер остался в госпитале.

Они понимали, что втроём им никак не освободить своих товарищей и тем более, разумеется, не удастся похитить полковника фон Зальца. Поэтому было принято решение немедленно вернуться к своим и доложить о случившемся, а там уже сам Тарасенко решит, как им действовать дальше.

Через несколько часов они находились уже в прифронтовой полосе. Благополучно миновали незаминированный участок местности. Они были уверены в том, что их уже повсюду разыскивают, везде объявлена тревога.

Сейчас они залегли в одном из ходов сообщения, которыми была изрыта вся передовая позиция гитлеровцев.

Пронизывающий восточный ветер бросал в лицо снежные хлопья. Прямо перед ними находился плацдарм русских, расположенный на высоком берегу реки Нарев.

— Снять оружие с предохранителя, — распорядился Григорьев» — На случай, если натолкнёмся на фрицев.

Бендер достал из-за голенища сапога ножницы, которыми режут колючую проволоку, и сказал:

— Вперёд, товарищи!

Быстрым шагом они дошли до бокового ответвления и оказались в первой траншее. Метрах в тридцати справа от них находился никем не занятый окоп. Людей нигде не было видно.

Хейдеман дрожал от холода, хотя по лбу у него тёк пот. Он помог Бендеру вылезти из окопа на бруствер, затем подтолкнул Григорьева. Всё тяжело дышали, и каждому казалось, что его дыхание могут услышать гитлеровцы.

Осторожно, стараясь не шуметь, они по-пластунски поползли к проволочному заграждению, перед которым были установлены малозаметные препятствия из тонкой проволоки. Пришлось поработать ножницами.

Когда подползли к проволочному забору, Бендер лёг на спину и начал проделывать небольшой проход.

Было шесть часов. В это время и у немцев и у русских происходила смена постов, подносили боеприпасы, гитлеровцы пили кофе.

Теперь осталось самое трудное: пересечь узкую полоску ничейной земли, и пересечь так, чтобы не попасть ни под огонь фашистов, ни под огонь советских снайперов и в то же время не замёрзнуть при двадцатиградусном морозе.

Юрий Григорьев повесил автоматическую винтовку себе на шею и, приказав ждать его, исчез в полумраке. Острым глазом он определил место, которое, по его мнению, находится в мёртвом секторе. Место это оказалось в опасной близости от окопов гитлеровцев.

В небо взмыла осветительная ракета.

Юрий прижался к земле, уткнувшись лицом в снег. Ему казалось, что тысячи чужих глаз в этот момент видят его, лежащего в белой рубахе на холодном снегу. Он не шевелился до тех пор, пока не погасла ракета.

Вскоре к нему подползли оба немца. Несколько минут они лежали, тесно прижавшись, согревая друг друга теплом собственного тела. Им казалось, что прошла целая вечность, пока краешек неба на востоке не начал алеть.

Григорьев снова пополз по направлению к русским окопам, полагая, что ему удастся подобраться к часовому, с которым он объяснится прежде, чем окончательно рассветёт. Он обернулся: оба его товарища так прижались к земле, что почти совсем слились с ней.

Прямо перед ним, в каких-нибудь нескольких десятках метров, лежали в своих окопах советские солдаты. Его могли заметить и поймать на прицел как немцы, так и русские.

Юрий пристально всматривался в каждую кочку, в каждое едва заметное возвышение, которое с каждой минутой становилось всё виднее и виднее.

Перед самыми окопами он увидел ещё один проволочный забор. Юрий боялся, что ему не удастся преодолеть его. Яркий зайчик слева от него заставил его замереть на месте: наверняка кто-то целится в него из винтовки. Советский солдат целился в него.

Юрий не мог смириться с мыслью о том, что его убьют свои же. Речь идёт не о нём одном, не только о Бендере и Хейдемане, по и о Фрице Хельгерте и тяжело раненном Шнелингере, которые надеются, что товарищи спасут их.

От того, останется он в живых или нет, во многом зависит судьба Зины, которую он так любит.

Подняв руку с винтовкой вверх, он помахал ею, чтобы привлечь внимание русских солдат, и в этот момент раздался выстрел.

Юрий бросил быстрый взгляд в ту сторону, откуда прозвучал выстрел, и тихо, вполголоса, произнёс:

— Товарищ…

В этот момент раздался ещё один выстрел. На этот раз стреляли с немецкой стороны.

Юрий отполз на несколько метров в сторону.

— Товарищи, не стреляйте! Здесь свои! Мы трое советских солдат! — громко закричал Юрий. Он приподнялся на локтях и увидел, что ствол винтовки по-прежнему нацелен на него.

— Товарищ, мы свои, понимаешь, свои!

— А где другие? — спросил его тот, что лежал неподалёку, целясь в него.

Юрий обрадованно встрепенулся:

— Они в пятидесяти метрах позади меня. Я их сейчас приведу.

Юрий отполз в сторону, не боясь, что подорвётся на мине. Рубаха липла к телу. С каждой минутой светлело, и он, естественно, превращался во всё более видимую цель.

Он полз в сторону окопов противника, не смея поднять руку, чтобы дать знак товарищам, не смея позвать их.

Он не сразу отыскал неглубокую выемку. Бендер и Хейдеман увидели его и, ничего не спрашивая, поползли за ним. Они подползли к проволочному заграждению, за которым виднелись каски русских солдат.

Юрий взял ножницы и начал резать колючую проволоку, не обращая внимания на то, что кровь текла у него из пораненной руки.

И вдруг заговорил пулемёт. Очереди казались бесконечно длинными. А Григорьев всё резал и резал проволоку.

Метрах в тридцати слева затараторил «максим».

— Иди сюда! — услышал Юрий голос русского солдата, который махал ему рукой.

Юрию казалось, что он тащит на своих плечах тяжёлый груз, но он всё же упрямо полз вперёд.

Вскоре он почувствовал, как чьи-то сильные руки подхватили его и затащили в окоп, а вслед за ним — Бендера и Хейдемана.

Небо над головой стало совсем светлым. Юрий устало закрыл глаза. На какое-то мгновение ему показалось, что он дома, на далёком Кавказе, и мать заботливо накрывает его овечьей шкурой.

Опомнившись, Григорьев тут же вскочил на ноги.

— У нас нет времени прохлаждаться. — Ведите нас скорее в наш штаб!

На него по-прежнему смотрело дуло винтовки.

— Какой ещё вам штаб? Пароль, товарищ! Если ты вообще товарищ. И предъявите ваши документы. Откуда у вас немецкие винтовки? — В голосе солдата звучит недоверие. — Увести на допрос!

Глава пятая

В воскресенье 19 марта 1944 года войска вермахта оккупировали Венгрию. Операция «Маргаритам преследовала цель принудить венгерское правительство к верности гитлеровским Нибелунгам до последнего часа.

23 августа Румыния вышла из войны против Советскою Союза. Двумя днями позже самолёты Геринга совершили крупный налёт на Бухарест, а вслед за тем Румыния объявила войну рейху. Упредив фашистские войска, советские и румынские дивизии захватили перевалы через Карпаты.

Находившаяся в состоянии войны против Англии и США Болгария поддерживала нейтралитет по отношению к Советскому Союзу. Однако как только Советская Армия приблизилась к её границам, болгарское правительство сначала потребовало от Германии вывода её войск из страны, а затем и сама Болгария включилась в вооружённую борьбу против стран оси.

В конце августа соединения вермахта буквально наводнили Словакию с тем, чтобы хоть как-то спасти режим Тиссо от гнева собственного народа. Словаки взялись за оружие. Центром Словацкого восстания стала Баньска-Быстрица, расположенная в ста тридцати километрах севернее Будапешта.

В конце сентября на венгерской территории разгорелись бои за город Сегед. А спустя неделю войска Советской Армии начали в Южной Венгрии наступление на широком фронте. Фельдмаршал-лейтенант жандармерии Габриэл Фараго (разумеется, с ведома правителя Венгрии адмирала Хорти) выехал в Москву для переговоров.

В воскресенье 15 октября ровно в тринадцать часов по будапештскому радио было зачитано воззвание Хорти, в котором говорилось о том, что немцы, втянувшие Венгрию в войну, грубо нарушили её суверенитет, заняв всю страну. Учитывая этот факт, венгерское правительство намерено заключить с противником временное перемирие.

Затем между Хорти и специальным уполномоченным фюрера начались переговоры, в ходе которых адмирал высказал сожаление о содеянной им «глупости» и попытался «исправиться».

Буквально на следующий день к Хорти прибыл гитлеровский посланник и заявил:

— Глава венгерского военного правительства генерал-полковник Лакатош сообщил мне о вашем желании остаться под защитой рейха. По поручению правительства рейха я имею честь сообщить вам, что ваше желание выполнено.

Спустя несколько часов Хорти подписал собственную отставку. Главой нового правительства был провозглашён руководитель партии «Скрещённые стрелы» Салаши, в основе политической программы которого лежала политика продолжения войны на стороне великой Германии. Салаши обещал своим воякам за каждый подбитый или уничтоженный советский танк довольно приличный земельный участок.

Советский фронт неудержимо продвигался с юго-востока на северо-запад, всё плотнее затягивая кольцо окружения вокруг Будапешта, в парламенте которого Салаши принёс присягу на верность, назвав себя фюрером нации.

Польский и словацкий народы тем временем успешно сражались за своё освобождение от гитлеровских захватчиков. Активные действия партизан ускорили отход гитлеровских войск с территории Албании. Югославские патриоты самостоятельно освободили часть своей страны. Плечом к плечу с советскими солдатами они выгнали фашистов из Белграда, а затем обратили свои усилия на уничтожение гитлеровских войск на венгерской: земле.

Ночью Герхарду Генгенбаху и Эрвину Зеехазе удалось по радио послушать сводку Советского информбюро. Оба считали, что их дивизию в любой момент могут перебросить на Восточной фронт для того, чтобы заткнуть одну из брешей. До их отъезда оставалось ещё двенадцать часов, и они надеялись, что Альтдерферу не придёт в голову идея проверить более подробно, зачем ж по чьему приказанию они направляются в эту поездку. Он сразу понял бы, что они замышляют, так как вряд ли в Будапеште есть тыловые службы, в которых можно достать запасные рации.

Генгенбах хотел послушать сводку последних новостей, чтобы сделать соответствующие выводы перед отъездом. Через полтора часа за ним должен был зайти Зеехазе.

«В бою под Аахеном больших изменений в обстановке не произошло…» Это сообщение уже не интересовало Генгенбаха, но следующее насторожило его: «На участке между Будапештом и Токаем русские войска со вчерашнего дня заметно сбавили темп наступления. Большевики потеряли…»

В дополнительной сводке вермахта говорилось: «В районе восточнее Будапешта соединениям сухопутных войск и войскам СС удалось, несмотря на превосходство противника в живой силе, отбить все попытки…»

«Чёрт возьми! — подумал Генгенбах. — И как раз в это пекло мы лезем. Хотя, кто знает, быть может, именно там и будет легче перейти линию фронта».

Своего денщика обер-лейтенант отпустил на педелю в отпуск, и теперь его замещал ефрейтор Майснер, поэтому Генгенбах надеялся, что его никто не станет искать, что его исчезновения некоторое время просто не заметят.

Снаружи хлопнула дверь.

«Наверняка это Майснер принёс ужин из полевой кухни», — подумал Генгенбах.

Без стука открылась дверь, и кто-то вошёл в бункер. Удивлённый обер-лейтенант повернулся к двери. На пороге стоял капитан в каске, за ним виднелись два жандарма.

— Обер-лейтетант Генгенбах, вы арестованы за попытку совершить преступление. Наденьте шинель и следуйте за мной, не привлекая к себе внимания! — строго произнёс капитан.

Оба жандарма продолжали стоять возле капитана, держа в руках пистолеты.

Капитан взял в руки ремень с кобурой, принадлежащий командиру батареи, достал из кобуры пистолет.

Не отдавая себе отчёта, Генгенбах надел на голову фуражку и снял с крючка шинель.

В проёме двери он увидел фигуру Альтдерфера.

Правое колено у Генгенбаха нервно подёргивалось, когда он отдавал честь офицеру, который остался в бункере. Он не смотрел ни налево, ни направо. Ему казалось, что его участь окончательно решена.

Генгенбах попытался собраться с мыслями.

«Клазен — начальник штаба. Не может быть, чтобы он ничего не знал о готовящемся аресте. Ему было совсем не трудно предупредить меня, но он этого не сделал, — значит, он вторично совершил предательство».

Генгенбаха посадили в машину и повезли в неизвестном направлении.

Обер-лейтенант Науман, получив приказ, принял батарею утром 28 ноября. Спустя час после прибытия на батарею он приказал построить весь личный состав и сообщил, что Генгенбах неожиданно выехал в длительную командировку. О времени его возвращения он предусмотрительно умолчал.

— Тот, кто любит железную дисциплину, может у меня добиться многого, — заключил свою речь перед солдатами Науман.

За несколько дней до того, как они решились перейти на сторону Советской Армии, Эрвин Зеехазе спросил Генгенбаха:

— Скажи, тебе нелегко далось такое решение?

— Теоретически — нет.

«А теперь вот взял да и бросил нас на произвол судьбы. И я тоже хорош: так ошибиться в человеке… Длительная командировка… Что это за штучки? Нужно будет поговорить с Мюнхофом, возможно, он знает какие-нибудь подробности», — думал Эрвин.

Сославшись на необходимость получить запасные части, Зеехазе поехал в штаб дивизиона, где и разыскал Мюнхофа.

Сегодня утром Альтдерфер вызвал меня к себе и сказал, что мы вместе с Клазеном должны выехать в Будапешт, — начал рассказывать Мюнхоф. — «В Будапешт?» — удивлённо спросил я его. «Да, — ответил он. — Вы будете допрошены по делу Генгенбаха как свидетель. Вы и обер-лейтенант Клазен». — «По делу Генгенбаха как свидетель?» — «Да-да. Вы ведь в августе были в Нормандии, не так ли? Ну вот видите; В то самое время, когда Генгенбах вместе с вами и вахтмайстером Линдеманом выбирался из котла окружения. Об этом вас и будут спрашивать».

— А где же находится сам Генгенбах? — спросил Зеехазе.

— Этого я не знаю.

— Возможно ли, что он вовремя смылся?

— Возможно.

— А обо мне Альтдерфер не спрашивал? — поинтересовался Зеехазе.

— Нет.

— А что сказал Клазен?

— Он пришёл ко мне вскоре после этого разговора. Пришёл и спросил: «Командир с вами уже разговаривал?» Я кивнул. Он полагает, что мы должны заранее договориться. Меня во время освобождения Генгенбаха не было в городе. Они же сидели в автомашине и, следовательно, не имеют к этому никакого отношения. Короче говоря, никто из нас точно не знает, где был Генгенбах после обеда двадцатого августа.

— Я тогда сказал Клазену, что приведу Альтдерфера. — Зеехазе почесал затылок.

— Об этом мы не говорили.

— Ты же знаешь, что я тогда вздул Генгенбаха.

— Да, Линдеман рассказывал мне об этом.

— Любопытно то, что меня никто не хотел держать возле себя.

Мюнхоф пожал плечами.

Зеехазе вернулся обратно в Банкеши. Интересно, стрелял Генгенбах в Альтдерфера или нет? Он допускал и то и другое и был опечален тем, что слишком мало знал о своём исчезнувшем союзнике, чтобы правильно судить о нём. А как ему помочь? Чем? Кто все эти сети плетёт? Нет никакого сомнения: сам Альтдерфер. А если это так, то нужна пойти к нему и сказать: «Это я выручил тогда Генгенбаха». А потом я могу искать скромное местечко для своего погребения. К тому же Генгенбаху всё это нисколько не поможет. Мюнхоф, прощаясь, сказал мне: «Скоро нашу дивизию перебросят на Западный фронт. Но до этого Альтдерфер, Клазен и сам я должны будем съездить в Будапешт и дать там показания по делу Генгенбаха…»

Голова у Зеехазе шла кругом: неужели ему в одиночку придётся переходить на сторону красных? Однако прежде, чем решить этот вопрос, он должен всё разузнать о своих товарищах.

Картины местности менялись с калейдоскопической быстротой. Сначала промелькнул силуэт железнодорожного моста у Комарома, под многочисленными опорами которого неслись мутно-жёлтые воды Дуная. Затем епископский собор в Эстергоме и громада дворца на горе над дорогой, длинный остров посреди реки. Потом остроконечные шпили соборов Будапешта, перекрашенные в серый цвет, чтобы вражеские бомбардировщики не могли разбомбить исторические памятники. А что же люди?

Мысленно Генгенбах вернулся в Банкеши. Когда мотор машины, на которой его увозили, взревел, Генгенбах сразу помрачнел. Он почти не замечал, через какие города и населённые пункты его везли. Вспомнил он о них только первого декабря, после того как ему зачитали приговор, после чего его повезли по направлению к Австрии.

Везли его быстро по берегу Дуная, второй по величине реки Европы.

Временами над Дунаем появлялись самолёты с красными звёздами на крыльях, которых никто ничем не мог отогнать.

«В нескольких километрах севернее Комарома остался Эрвин Зеехазе. Интересно, что он обо мне сейчас думает? Утром он наверняка узнает о моей незавидной участи. Вот и к Дьёру подъезжаем. — Машина резко затормозила на избитой снарядами улице. — Государственная граница проходит по северному берегу озера Нейзидлер. Будто свастика может украсить границу».

Далее дорога шла на Вену. Домой, в рейх, но домой ли?

В Штутгарте двое молчаливых охранников, сопровождавших Генгенбаха, сдали его на ночь на гауптвахту в городскую комендатуру, а сами начали бесцеремонно интересоваться у жителей местной обстановкой.

Задолго до восхода солнца охранники забрали Генгенбаха с гауптвахты. Когда он очутился на улице незнакомого ему города, ярко светило зимнее солнце. В голове, как ни странно, всё ещё роились мысли о Будапеште, и лишь потом он подумал о гауптвахте, вспомнил, что первым делом его подтяжки и содержимое карманов исчезли в специальном ящике. Остался в памяти ещё и половник чуть тёплого супа-баланды.

На допросе Генгенбаху показали увеличенную групповую фотографию, в центре которой был генерал Круземарк с бокалом вина в руке. Он был единственным, кто не снял фуражки. Слева от генерала улыбающийся Альтдерфер, рядом с ним циник Науман. Ещё левее обер-лейтенант Рудольф и адъютант командира полка капитал фон Грапентин. Лица у двух последних серьёзные. Их уже нет в живых: Рудольфа разорвало бомбой, а Грапен-тина застрелил в Нормандии штурмбанфюрер CС Дернберг.

Справа от Круземарка — лейтенант Тиль и Генгенбах. Их головы почти соприкасались. Обер-лейтенант Энзельт сфотографировал их всех в сорок четвёртом году на террасе старинного замка в Южной Франции.

— Эта фотография будет фигурировать в деле как компрометирующий материал, — пояснил председатель трибунала. С усталым лицом адвокат, шея которого болталась в чересчур широком вороте кителя, а ноги — в широченных голенищах сапог, лишь пожал плечами и молча кивнул.

Председатель трибунала твёрдым голосом продолжал:

— Письменные показания двух военнослужащих танковой дивизии СС «Дас рейх» также приобщены к делу. Я позволю себе зачитать их. — И он прочёл: — «Двадцатого августа тысяча девятьсот сорок четвёртого года один артиллерийский офицер, находившийся вместе с другими в фалезском котле, у высоты с отметкой «сто девяносто два», произвёл два выстрела по пехотному офицеру, которого он назвал капитаном Альтдерфером. Обе пули попали в грудь капитану. Преступник был схвачен, отдан под суд военного трибунала и приговорён штандартенфюрером Хельмесбергером к смертной казни, однако приговор приведён в исполнение не был по причине артиллерийского обстрела со стороны противника. Солдаты бросились в укрытие, а штандартенфюрер был убит. Внимательно рассмотрев предложенные мне фото, твёрдо заявляю, что вижу на нём преступника, он стоит слева». Далее, как положено по форме, следуют соответствующие подписи. — Председатель трибунала пошелестел своими многочисленными бумагами и продолжал: — Второе заявление содержит примерно такое же сообщение. Имеет соответствующие подписи, скреплённые печатью танковой дивизии СС «Дас рейх». Приобщаю оба показания к настоящему делу.

Адвокат снова кивнул в сторону председателя, выразив этим своё отношение к процессу.

«Преступник, который стоит слева, это наверняка я, — подумал Герхард Генгенбах. — Однако оба свидетеля ошибаются в том, что я стрелял именно в Альтдерфера, а если они твёрдо уверены в этом, значит, их ввёл в заблуждение сам Альтдерфер».

— Трибуналу удалось установить, что пострадавший, сам по образованию юрист и преданный член партии, использовал часть своего отпуска, предоставленного ему для лечения, с целью расследования и разыскал обоих свидетелей, служащих в частях танковой дивизии СС «Дас рейх», за что мы ему особенно благодарны.

Мысли Генгенбаха снова перенеслись в Будапешт. Однажды ему удалось бегло осмотреть здание парламента, пройтись по террасам Королевского дворца, полюбоваться собором короля Матьяша и Рыбацким бастионом.

Временами с трёх направлений явственно доносился шум далёких боёв.

Клазен сожалел, что не может дать трибуналу нужных показаний, за исключением того что обер-лейтенант Генгенбах двадцатого августа отлучался неизвестно куда и зачем на три с небольшим часа.

Обер-ефрейтор Мюнхоф подтвердил то же самое.

— Таким образом, вы дважды арестовывались должностными лицами войск СС за попытку убийства?

— Меня арестовывали всего лишь один раз и то по подозрению в совершении попытки убийства.

— И чем же тот арест кончился?

— Ничем. Меня подержали под арестом, а затем освободили.

— А что вы сделали после освобождения?

— Вернулся в свою часть.

— У вас есть свидетели, которые могут подтвердить это?

— Вместе с Клазеном и Мюпхофом я принимал участие в бою, отбивая атаку американских танков.

Во время судебного заседания Альтдерфер с наигранным выражением лица сидел, как ни в чём не бывало, на скамье свидетелей.

— Господин капитан Альтдерфер, расскажите нам, пожалуйста, в деталях, как было дело, — попросил председатель трибунала.

Альтдерфер, как и следовало ожидать, произнёс блестящую речь, которую он закончил следующими словами:

— Все обвинения, высказанные здесь подсудимым в мой адрес, относительно того, что я якобы неверно командовал вверенным мне дивизионом, не имеют под собой никакой почвы, о чём свидетельствует хотя бы тот факт, что после этого боя фюрер наградил меня Германским крестом в золоте.

— Я привожу вас к присяге, господин капитан. Повторяйте за мной: я клянусь, как перед богом, говорить правду, и только одну, правду… — проговорил председатель, трибунала, обращаясь к Альтдерферу.

Альтдерфер повторил слова присяги, даже не моргнув глазом.

Города, через которые везли Генгенбаха, следовали один за другим: Гейдельберг, Мангейм, Людвигсгафен. Повсюду развалины, повсюду руины. А ведь они находятся в тылу Западного фронта. Как быстро меняются районы военных действий! Какой маленькой стала Германия! Улицы и дороги разбиты… Неужели и Вормский собор тоже лежит в развалинах? До берегов Рейна осталось километров двадцать…

Свидетелей защиты в деле Генгенбаха не оказалось. Адвокат подсудимого просил трибунал о снисхождении к его подзащитному, ссылаясь на то, что последний, утомлённый тяжёлыми боями, в момент совершения преступления находился, так сказать, в психически подавленном состоянии. Далее адвокат назвал пострадавшего надеждой военного потенциала рейха, которая способна отстоять его интересы, сведя тем самым на нет поступок подсудимого.

— Вы должны подумать, господа, о том, — закончил своё выступление адвокат, — что в настоящее время, когда решается судьба Германии, мы не имеем права отказываться ни от одного человека, способного носить оружие.

Члены трибунала удалились на совещание для вынесения приговора, на что им потребовалось не более десяти минут, после чего был зачитан текст приговора, кончавшийся такими словами:

— …Выносится следующий приговор: подсудимый Генгенбах пытался совершить убийство своего начальника капитана Альтдерфера, руководствуясь корыстными побуждениями, что является уголовным преступлением, караемым согласно параграфу тринадцатому военного уголовного права лишением свободы сроком на десять лет с поражением в правах на тот же период. Исходя из обстановки, подсудимый получает возможность искупить свою вину в штрафной девятьсот девяносто девятой дивизии.

Затем Генгенбаха отвели в военную тюрьму. Открыли обитую железом дверь камеры.

— Я вижу, штрафник Генгенбах, никто из господ не догадался сорвать с твоих плеч погоны, — довольно добродушно заметил охранник, вводя его в камеру. — Отстегни их сам. Уголовники примут тебя с распростёртыми объятиями. С ними ты со временем и завоюешь себе права свободного человека.

Эрвин Зеехазе думал в это же время о том, что этого не должно было случиться. Дважды они пытались перебежать через линию фронта к красным, и оба раза им это не удавалось…

Затем они миновали Дармштадт и Франкфурт-на-Майне. Навстречу попался железнодорожный эшелон с тапками. Проехали уже несколько сот километров, а охранники не проронили ни слова.

«Эти три цепных пса наверняка ужасно рады, что оказались подальше от фронта. Временами мне молча суют сигарету. Спичек у меня нет. У меня вообще ничего нет. Все мои пожитки остались в Банкеши. Интересно, почему они не направили меня на Восточный фронт? Быть может, потому, что считают меня чересчур красным?

Пора бы тебе привыкнуть к мысли, Герхард Генгенбах, что ты самое последнее дерьмо. Слышал же ты такие слова: «Уголовники примут тебя с распростёртыми объятиями»? И почему именно уголовники? И что это за 999-я штрафная дивизия? Довольно оригинальный помер у неё. Мне ничего не остаётся, как сначала познакомиться с этим сборищем. Если бы вместо со мной оказался Зеехазе, мы обязательно попытались бы сделать и третью попытку. Путь в новое тяжёл, и не всегда всё можно предвидеть».

По приезде в Кобленц они свернули с шоссе и, миновав Нюрбургринг, поехали по направлению к Бланкенгейму. Там бывший обер-лейтенант Генгенбах, разжалованный трибуналом в рядовые, был сдан для отбытия наказания в строительную роту 999-й штрафной дивизии, которая всего две недели назад была сформирована.

Глава шестая

«Становится особенно жутко оттого, что англичане и американцы вот уже несколько дней неизвестно почему не бомбят Берлин», — думал штурмбанфюрер Курт Дернберг, запирая первого декабря ящики своего письменного стола в кабинете.

Началась новая неделя. На днях Гитлер намеревался собрать совещание командующих группами армий и армиями, действующими на Западном фронте. Более подробно об этом никто ничего не знал.

Три месяца назад авантюристическое бегство Дернберга из Парижа благополучно закончилось, и он осел не где-нибудь, а в Берлине, да ещё в таком высоком учреждении, каким было ведомство имперской безопасности, где он получил довольно высокую должность в управлении по особым поручениям центра СС.

Каждый раз, когда Дернберг вспоминал о том, как маки выгнали его из Парижа, ему становилось не по себе. Без особого удовольствия он вспоминал и о котле под Радомышлем, западнее Киева. Было это в конце сорок третьего года, когда Дернберг командовал артиллерийским дивизионом ПВО.

Когда русские почти полностью разбили его батарею, Дернберг был в подавленном состоянии. Именно в тот момент он и произнёс такую фразу: «Когда война проиграна, это скверно только для тех, кто позволяет уничтожить себя».

«Быть капитаном и командиром дивизиона зенитной артиллерии — это, конечно, хорошо, но стать майором — это ещё лучше, — думая Курт. — Собственно говоря, моя карьера только сейчас начинается. Самое важное заключается в том, чтобы удержаться на гребне волны, на которую меня вынесло».

С того времени прошёл целый год, и совсем непростой год. Отсюда, из Берлина, хорошо видны многие взаимосвязи. Можно ли ещё выиграть эту войну? При этом вопросе, который Курт задавал сам себе, на его красивое лицо набегала едкая усмешка. Тяжёлые годы войны оставили свои следы и на лице штурмбанфюрера. Правда, его густые тёмные волосы нисколько не поседели и не стали реже, кожа оставалась по-прежнему гладкой, без морщин, рот был мягким, почти женским, однако его улыбка и усмешка придавали теперь его лицу выражение жестокости. «Самое главное — это вовремя оторваться…»

В дверь постучали. В кабинет вошёл атлетически сложенный гауптштурмфюрер:

— К вам Фрейберг.

— Хайль Гитлер, штурмбанфюрер! Бригаденфюрер просит вас просмотреть эту историю и дать ему по этому поводу свои предложения. — Фрейберг положил на стол какое-то дело.

— Что особенного?

— Бригаденфюрер своего мнения по этому поводу не высказывал, но я полагаю, что на западе… — Фрейберг наклонился к сидевшему Дернбергу: — Мне кажется, что у фюрера есть козыри. Полагаю, военные и политические козыри…

— Нужно снова поехать в Нарбонн. Вы помните, Фрейберг, Францию?

Гауптштурмфюрер завращал глазами:

— Тогда было время! — Щёлкнув каблуками, он вышел, бесшумно закрыв за собой дверь.

— Проклятая бумажная война! — выругался вслух Дернберг.

Раскурив сигарету, он раскрыл лежавшее перед ним дело и прочитал: «Совершенно секретно. Содержание: относительно шпионско-диверсионной операции командования 47-й русской армии 1-го Белорусского фронта. 23 ноября благодаря бдительности капитана медицинской группы в Насельске была обнаружена шпионско-диверсионная группа, состоящая из русских и немцев, — переодетых в форму войск СС. В состав группы входили бывший обер-лейтенант вермахта командир артиллерийской батареи Фриц Хельгерт, а также обер-ефрейтор Шнелингер, военный водитель. Оба вышеупомянутых лица перебежали в декабре 1943 года на сторону русских в районе Житомира. Их розыски продолжаются по сей день…»

В самом низу стояла подпись начальника штаба дивизии и дата: «27 ноября 1944 года».

Фамилия начальника штаба была написана неразборчиво.

Дернберга охватило волнение.

«Случайности порой бывают настолько фантастичны, что просто уму непостижимо: вот уже сколько лет я всё время натыкаюсь на Хельгерта, друга Эберхарда Баума, который отнял у меня мою подружку Клавдию Занден. При этом Хельгерт попался на моём пути совершенно случайно. С его женой Ильзе судьба свела меня в Гамбурге: ночная бомбёжка, вдоволь хорошего коньяку — и я остался у неё. После этого-то Хельгерт и обозлился на меня, как зверь. Он возбудил против меня процесс и проиграл его, но только потому, что у меня оказались хорошие связи. Меня оправдали за отсутствием улик. Вот когда можно рассчитаться с ним сполна!» На лице Курта расплылась широкая, полная злорадства улыбка.

Набрав номер, Дернберг сказал в трубку:

— Мне нужны самые подробные данные об Ильзе Хельгерт, двадцати пяти лет, работала медицинской сестрой в Гамбурге в сорок третьем году; позднее она, кажется, переехала в Берлин. Муж её, обер-лейтенант, служит в вермахте. Установите, пожалуйста, имеет ли этот человек подчинённых первой степени. И если можно, дайте мне эти сведения побыстрее. Затем сообщите всё, что вы узнаете, о неком Шнелингере, до сорок третьего года обер-ефрейторе. Но об этом уже не срочно.

Жители Берлина в шестой раз встречали Новый год в военных условиях. Они больше не дарили друг другу рождественских подарков, не зажигали разноцветных свечек на разукрашенных ёлках. Все они прятались теперь в подвалах и бомбоубежищах. Ночь, проведённая в полной темноте в бомбоубежище, держала всех в сильном нервном напряжении.

— Эскадрильи вражеских самолётов появились над Ганновером-Брауншвейгом, они летят в направлении столицы… — произнёс по радио голос диктора.

Вот и первая бомбёжка Берлина. Воздушная тревога. Потом отбой. И снова тревога. В бомбоубежище полно народу. Детишки спят на руках у матерей, У каждого в ногах рюкзак с самым необходимым. Снова на Берлин… Что может уместиться в таком вот рюкзаке? Разве что продовольственные и промтоварные карточки. Но что на них можно приобрести, когда все магазины и лавки пустым-пустехоньки? В такой рюкзак суют последнее письмо с фронта, плед, в который можно завернуть ребёнка, чтобы он не замёрз в убежище во время бомбёжки, последние драгоценности.

Люди то и дело снуют по лестнице: вниз, вверх. Уговаривают детишек спать спокойно, а спустя каких-нибудь полчаса снова сломя голову несутся в убежище, услышав завывание сирен.

Хочется хоть раз спокойно выспаться в постели. И чтобы никто не мешал, никто не будил…

Скупое зимнее солнце освещает городские руины, столбушки дымоходов, обломки кирпичных стен. То тут, то там стопы раненых…

— Эскадрильи американской и английской авиации совершают свои варварские налёты под прикрытием сплошной облачности… — снова доносится голос диктора.

— Мамочка, а что, разве ночью на улицах должно быть темно? — спрашивает какой-то малыш свою мать.

Только сейчас жители столицы начали понимать, какую беду принесла им фашистская свастика. Но конец уже близок. А западные союзники русских всё бомбят и бомбят кварталы, где проживает мирное население.

— Ваше имя и фамилия?

— Ильзе Хельгерт, — машинально ответила женщина, пытаясь понять, почему её вызвали в управление имперской безопасности и допрашивают. Странно и совсем непонятно.

Дернберг почувствовал запах каштановых волос Ильзе. Лицо строгое, намного строже, чем тогда, в Гамбурге. Разве что очень бледное. Зубы у неё красивые. Фигурка стройная, спортивная. Именно такой Дернберг её и запомнил. По документам ей сейчас двадцать пять лет.

«Она меня, конечно, узнала, — подумал Дернберг. — Трудно представить, что мы с ней были… однако вспоминать об этом очень приятно».

— Семенное положение?

— Замужем. — ответила она, немного подумав.

— Вы супруга кадрового офицера Фрица Хельгерта?

Ильзе снова задумалась, а затем произнесла:

— Да.

«Как он смакует каждый вопрос», — подумала она про Дернберга.

— Скажите, когда вы в последний раз видели своего супруга?

— Осенью сорок третьего года.

— А когда получили от него последнее письмо?

— Летом сорок третьего.

— Вы хотите сказать, сорок четвёртого?

— Нет, сорок третьего.

— Значит, вы допускаете, что ваш муж уже не является военнослужащим вермахта? — Удар был нанесён с размаху.

«Мой муж не является военнослужащим вермахта?» Женщина задумалась: «Что бы это могло значить? Может, его перевели в какую-нибудь секретную часть? Непонятно, зачем нужна такая маскировка. За этим меня сюда и вызвали? И этот допрос учиняет мне человек, который разрушил наш брак».

Ильзе почувствовала, как её душат слёзы. Она ненавидела его, но должна была скрывать эту ненависть. Этот человек обесчестил её, воспользовавшись её беспомощным положением, а суд признал, что виновна она. И вот теперь он сидит перед ней и задаёт вопросы, ехидно улыбаясь. С каким наслаждением он задаёт эти вопросы!

— Я не имею ни малейшего представления, что он… что Фриц Хельгерт уже не является военнослужащим вермахта. Мы с ним больше не живём.

— В военное время такое нередко случается.

Ильзе в упор уставилась на Дернберга.

— Мы, офицеры-фронтовики, защищающие фатерланд, имеем слишком мало возможностей для того, чтобы вести нормальную семейную жизнь, — объяснил он.

Ильзе покоробило от такого циничного заявления.

— По закону вы до сих пор являетесь его супругой, — проговорил Дернберг. — Разве что смерть вас разлучит… — И он снова широко улыбнулся.

Ильзе с большим трудом держала себя в руках, стараясь не показать своего беспокойства.

— Следовательно, вы тоже несёте ответственность за этот брак.

«Этим самым он даёт мне понять, что Фриц жив», — подумала Ильзе. Она всё равно будет любить Фрица даже в том случае, если она для него ничего больше не значит. Так она думала тогда, в первую ночь после суда. В ту ночь, прощаясь с ней, Фриц даже не поцеловал её… А ведь прощался он навсегда.

— Не понимаю, о какой ответственности вы говорите…

— Я неохотно возражаю хорошеньким женщинам… Тогда разрешите задать вам другой вопрос: вы знакомы с Герхардом Генгенбахом? В сорок третьем году он служил на батарее вашего мужа…

— Знаю ли его я?

— Видите ли, пока вы находитесь здесь, у меня, наши люди нанесли, так сказать, визит в вашу квартиру. В этом нет ничего противозаконного.

Ильзе нервничала. Страх постепенно охватывал её. Женщину бросило в пот.

— В вашей квартире мы обнаружили и письмо Генгенбаха. Оно было написано в начале июня и послано из Нормандии. — Дернберг явно наслаждался беспомощностью Ильзе. — В нём он заверял вас в том, — продолжал Дернберг, — что поможет вам, хотя, как он выразился в письме, в настоящее время его возможности к передвижению ограничены…

Ильзе без труда вспомнила то письмо, которое так утешило и поддержало её, когда она считала Фрица погибшим.

— Видите ли, Генгенбах знал, что ваш муж перебежал к русским… Если знать подробности того, как дезертировал ваш супруг, тогда каждое слово в этом письме станет понятным. — Тут Дернберг вспомнил, как в июле капитан фон Грапентин, участвовавший в заговоре против фюрера, хотел дезертировать из Северной Франции. Дернберг выстрелил в него на ничейной земле, однако, когда он собирался сделать второй выстрел, Генгенбах вырвал у него из рук карабин. Сейчас ему предоставился случая посчитаться и за это тоже. — Помимо этого письма, — продолжал Дернберг, — мои люди нашли у вас ещё кое-что любопытное: завещание, датированное августом сорок третьего года, по которому вы назначаетесь единственной наследницей всего имущества мужа, А вы мне тут говорите, что не поддерживаете с ним никаких связей, а? Однако…

Глаза Ильзе расширились от страха.

— Чтобы быть кратким, скажу так: ваш муж снова исчез. И исчез при довольно загадочных обстоятельствах, я бы сказал, при преступных обстоятельствах. Вы должны понять, что в это время мы охотно поддерживали бы связь с вами… Я не стану ссылаться на законы, с помощью которых поддерживается дисциплина в войсках и наказуется любое предательство.

«Предательство?» — подумала Ильзе.

— Я понимаю ваше теперешнее состояние. Но ведь законы нации никому нельзя нарушать. Надеюсь, мы понимаем друг друга? — «Как глубоко она задышала: грудь так и ходит ходуном», — подумал Дернберг и сказал: — Я должен просить вас быть нашей гостьей до тех пор, пока мы ведём расследование.

В её глазах застыл ужас.

— Ради вашей собственной безопасности мы направим вас в лагерь, — продолжал Дернберг.

Ильзе машинально подняла правую руку, словно хотела защитить себя.

— Всего этого можно было бы избежать, если бы я получил от вас доказательства, что вы полностью порвали с Хельгертом и питаете в жизни совсем иные интересы.

Ильзе не сразу поняла намёк Дернберга.

— Все эти вопросы я намерен обсудить с вами в вашей квартире. — На его лице появилась очаровательная улыбка. И только тогда до Ильзе дошёл смысл сказанного им.

«Выходит, он намекнул на то, что меня запросто могут отправить в концлагерь на верную смерть. Если же я отдамся ему, они обещает кое-что сделать в моих интересах».

Тошнота подступила к горлу Ильзе, страх почти полностью сковал её. Она поняла, что спасти её может только случайность.

Тяжело дыша, Ильзе встала со стула.

«На календаре 3 декабря. Неделю назад умер Шнелингер. А я всё ещё жив…» — думал Хельгерт.

Эти мысли уже несколько дней подряд мучили Хельгерта, и он, как ни старался, не мог отделаться от них.

Фриц огляделся. Его поместили в крестьянском доме, принадлежащем какому-то поляку. Стены из грубо отёсанных брёвен, потолок тоже деревянный. В углу икона. Вся обстановка комнаты состояла из стола, стула и топчана, на который бросили соломенный матрас. В комнате два окошка, оба без решёток. У каждого окна по два часовых, которые не отходят ни днём ни ночью. Метрах в двухстах — жильё отряда военной полиции. Между домом, в котором находился Хельгерт, и домом полицейских полузаброшенные сады с разбитыми заборами.

На другой стороне улицы размещалась штабная рота штаба корпуса. Там Хельгерта дважды допрашивал полковник фон Зальц. Фриц не без удовольствия проделывал эту небольшую «прогулку». Он заметил, что после каждого допроса полковник один пешком направляется к себе на квартиру. Это было очень ценное наблюдение. Если бы об этом знали те, кому поручат выполнить задание, с которым не справились они! Хельгерт был единственным человеком, кто заметил эту странность начальника штаба корпуса.

Пошёл одиннадцатый день после того, как Хельгерта сильно ударили по голове. Как он ещё выжил? Хельгерт поднял руку, потрогал голову. Рана покрылась струпьями, сильно болела.

У Фрица ещё никогда не было так много времени для раздумья. В течение восьми лет он нёс службу, хотя и в разных частях. В тридцать девятом году стал офицером вермахта, а в сорок третьем перестал быть им. Интересно, что подумают родные, когда узнают о том, что он перешёл на сторону Советской Армии и повернул оружие против собственного народа.

«Неужели я в самом деле ещё не так давно был готов на любое самопожертвование ради завоевания «жизненного пространства» для государства свастики?» Брови Фрица сошлись на переносице, рубец на лбу побагровел, скулы обтянулись. Лицо его сделалось суровым.

Фриц не раз задавал себе один и тот же вопрос: как получилось, что он был готов пожертвовать собственной жизнью ради гитлеровского режима?..

Однако почему они так долго возятся с ним, так долго допрашивают? Ведь прошло уже одиннадцать дней… Полковник фон Зальц каждый раз бывает доволен, когда допросит его, Хельгерта. Хельгерту очень хотелось во что бы то ни стало передать в свой штаб то важное, что он заметил в поведении фон Зальца.

А Бендер, Хейдеман и Григорьев наверняка перешли за это время линию фронта и ужо добрались до своего штаба, если их случайно не скосила чья-нибудь пулемётная очередь или если они не подорвались на минном поле. А вдруг их схватили гитлеровцы? Последнего, видимо, не случилось, так как в противном случае его самого давно бы расстреляли.

Хельгерт понимал, что теперь его жизнь целиком зависит от членов разведгруппы, в которой он действовал, а также от его собственного поведения. Имеет ли он право ради спасения собственной жизни или ради её продления хоть на некоторое время сказать что-то гитлеровцам, которые его допрашивали?

После долгих размышлений Фриц Хельгерт решил всё же дать допрашивающим кое-какие сведения. Он рассказал, что их группа принадлежала 1-му Белорусскому фронту, а сами разведчики входили в состав 47-й армии, которой командовал генерал-лейтенант Гусев, что армия эта стаяла без движения после того, как наступление советских войск на Висле временно застопорилось. В районе 47-й армии, показал он дальше, действовала 4-я военно-воздушная армия, имеющая цель разведать, в состоянии ли немецкий корпус, начальником которого является полковник фон Зальц, начать наступательные действия восточнее Модлина.

Последнее сообщение Хельгерта показалось полковнику фон Зальцу особенно интересным и важным со стратегической точки зрения.

Когда Хельгерта спросили, где располагается штаб, который их послал на задание, он не долго думая ответил, что в районе Карпина, в двадцати километрах южнее впадения реки Буг в Нарев. Говоря это, Хельгерт был твёрдо уверен в том, что недавно находившаяся в том районе радиостанция так или иначе давным-давно запеленгована гитлеровцами.

Через два дня полковник фон Зальц пришёл на очередной допрос Хельгерта в особенно хорошем настроении.

— Ваш Тарасенко вознёсся на небо, — хвастливо заявил он. — Наши бомбардировщики сравняли Карпин с землёй.

Хельгерта охватила тревога. Неужели это его рассказ явился причиной гибели мирных жителей?

«А не перечеркнул ли я этим самым весь свой план? — мелькнула в голове мысль. — Если гитлеровцы полагают, что полностью уничтожили разведывательную группу, вряд ли я теперь буду для них чем-нибудь интересен. А что, если радиостанцию к этому времени снова перевели в Карпин? Могло же такое быть… Интересно, долго ли ещё они будут нянчиться со мной? А если они начнут меня пытать?» Эти мысли не давали Хельгерту покоя.

А полковник фон Зальц задавал всё новые и новые вопросы. Прежде всего он хотел знать, сколько немцев перешло на сторону русских и находится в 47-й армии. Что Хельгерту известно о подготовке к новому наступлению? Какое влияние оказывает на поведение немецких военнослужащих деятельность Национального комитета «Свободная Германия»? Что ему известно о секретной программе «Союза немецких офицеров»? Как готовят антифашистов в Красногорской школе?

Это были далеко не все вопросы, которые задал Хельгерту полковник фон Зальц…

Дверь камеры распахнулась. Вошли два жандарма, вооружённые автоматами. Тщательно осмотрели помещение, бросая на Хельгерта такие странные взгляды, будто он был пришельцем из совершенно другого мира. Но в то же время от Хельгерта не ускользнуло, что оба они смотрели на него с какой-то долей признания, хотя и старались скрыть это друг от друга.

Хельгерт ждал.

Послав три телеграммы, Дерпберг покончил с формальностями по делу Хельгерта. Бригаденфюрер, ознакомившись с планом, утвердил его. В конце концов было решено, что арестованный Хельгерт должен поступить в распоряжение управления государственной безопасности.

— Подключите к этому делу Фрейберга. Через три дня я хочу видеть этого… этого типа перед собой, Дернберг!

Дернберг понял, что его шеф обязательно хочет приобщиться к этому делу.

Штурмбапфюрер Дернберг любил быструю езду и частенько вспоминал своего водителя, которого убили во время бегства из Парижа. Если бы Дернберг тогда не использовал его труп как прикрытие, ему самому пришлось бы плохо.

Путь Дернбергу предстоял неблизкий: нужно было проехать более шестисот километров — из Берлина через Модлип в Насельск. Подъезжая к Франкфурту-на-Одере, штурмбанфюрер повсюду видел зенитные батареи.

«Валяют здесь дурака, — подумал он, — когда нужно сражаться. Жить нужно так, как жили наши предки. Идея колонизации стран Востока огнём и мечом — дело стоящее. Претворив её в жизнь, можно будет оздоровить рейх».

Приехали в Позен. Позади примерно половина пути. Улицы городка выглядели на удивление мирно.

«Неужели нет никакой опасности с воздуха? Где же части ПВО? Это кажется мне опасным».

— Чем занимается наша общая знакомая из Нарбонна, Фрейберг? — спросил Дернберг у своего попутчика.

— Она стала моей женой, штурмбанфюрер.

— Великолепно! Примите мои поздравления. А я и не зпал этого.

Проехали Конин. Следующим был населённый пункт Кутно, а затем дорога сворачивала на северо-восток. Переправа через Вислу — и вот они уже в Модлине, где состоялось небольшое служебное совещание. Потом восемь часов езды — и они оказались в Насельске. И сразу же приступили к делу, ради которого проделали столь долгий путь.

— Господин полковник, мы прибыли.

Фон Зальц предложил гостям кофе, коньяк, сигареты.

— Хорошо, что вы так быстро приехали, — начал разговор полковник. — Долго мы его не стали бы держать. Осудили бы военным трибуналом — и сразу же в расход.

— Я попросил бы вас проинформировать меня о том, что вам удалось узнать до нашего приезда.

Зальц достал топографическую карту, какие-то схемы и сделанные им заметки.

Дернберг внимательно выслушал полковника, а потом сказал:

— Всё изложенное здесь вами, господин полковник, представляет несомненный интерес для группы армий «А» и, возможно, в какой-то степени заинтересует Вторую армию и ваш корпус. Однако поймите меня, полковник, нам нужны другие, более интересные сведения. — В глазах Дернберга блеснули насмешливые огоньки.

Начальник штаба корпуса сделал вид, что не заметил этой насмешки.

— А что вы скажете относительно вот этого? — Полковник вынул лист бумаги. — Здесь записаны слова Шпелингера, когда он был в бессознательном состоянии. «Круземарк… генерал Круземарк… Чёрно-бело-красный Круземарк… Трус Круземарк». Это имя вам ни о чём не говорит, штурмбанфюрер?

Дернберг незаметно под столом наступил Фрейбергу на ногу, призывая его тем самым быть особенно внимательным.

— Это имя мне знакомо, но…

— Мы между делом справлялись и установили, что в сухопутных силах имеется всего один-единственный генерал по фамилии Круземарк. Он командир дивизии на Западном фронте. В сорок третьем году он был ещё полковником и находился на Центральном фронте. Затем его назначили командиром дивизии, это уже в период высадки американцев и англичан на побережье Нормандии. — Полковник сделал паузу. — Чёрно-бело-красный Круземарк. Вас это должно заинтересовать, не так ли? От Шнелингера вы больше ничего узнать уже не сможете, так как он расстрелян по приговору военного трибунала.

Штурмбанфюрер вяло кивнул.

— А ведь этот Круземарк обязан был в конце сорок третьего года представить официальный рапорт о дезертирстве. Управлению государственной безопасности, видимо, об этом что-нибудь известно. — Фон Зальц слегка усмехнулся.

— Господин полковник, по-видимому, вы выжали из Хельгерта всё, что вас интересовало. Может ли он дать ещё какие-нибудь сведения, проливающие свет на состояние войск противника?

— Вряд ли…

— Ваши соображения, касающиеся генерала Круземарка, могут быть полезны. — Голос Дернберга звучал сухо.

Фон Зальц изобразил нечто похожее на кивок:

— Если я вас правильно понял, вы собираетесь допрашивать арестованного, задавая ему, так сказать, политические вопросы?

— Можно и так сказать.

— Понятно…

— Надеюсь, мы с вами придерживаемся единого миопия относительно того, господин полковник, что заниматься этим кругом вопросов могут только органы государственной безопасности?

— У нас с вами нет единого мнения, штурмбанфюрер.

— Я получил предписание доставить арестованного в Берлин. — Дернберг положил на стол документ.

Зальц отодвинул документ в сторону.

— Сожалею, но я подчинён командиру корпуса, командующему Второй армией и командующему группой армий.

— Ваши слова следует понимать как отказ передать нам арестованного?

— Вы меня поняли правильно.

Фрейберг покраснел как рак, а Дернберг закусил нижнюю губу и потом продолжал:

— Вы понимаете, господин полковник, что ваш отказ может вам очень дорого стоить?

— За меня можете не беспокоиться. Угроз я нисколько не боюсь. — С этими словами полковник сунул сигарету в рот.

— Можем мы ознакомиться с протоколами допросов?

— В любое время.

— Можем мы допросить Хельгерта здесь, у вас?

— Нет. Этот вопрос решает наше командование, поскольку Хельгерт был захвачен с оружием в руках в нашем районе.

Дернберг растерялся: подобного хода событий он себе даже представить не мог.

— Ну хотя бы увидеть его можно? — спросил он.

— Вы считаете, что сможете его опознать, штурмбапфюрер?

— Я думаю, что… смогу.

— А он вас?

— Тоже. — Дернберг на миг задумался, представив себе, как удивится и испугается Хельгерт. И тут же не без удовольствия подумал о том, что он постарается как можно скорее убрать этого гордеца фон Зальца с его высокого поста. Ильзе Хельгерт в его, Дернберга, постельке, а её бывший — в тюрьме: великолепная ситуация. «Однако самое главное здесь — Круземарк. Не я буду, если мне его на этот раз не удастся пригвоздить».

Между тем полковник фон Зальц приказал привести Хельгерта.

В кабинете воцарилось томительное молчание. Дернберг внимательно разглядывал большую карту, висящую на стене.

— Довольно странные позиции, — произнёс штурмбанфюрер.

— Почему странные? — спросил фон Зальц.

— Если русские перейдут в наступление и потеснят вас, ваши части окажутся прижатыми к реке с обрывистым высоким берегом. Если же наступать будете вы, то русским будет трудно найти на ровной местности укрытие.

— Ваше представление несколько упрощено. — Зальц явно наслаждался своим превосходством. По его виду нетрудно было попять, что у него нет ни малейшего желания обсуждать этот вопрос дальше.

В дверь постучали. Жандармы привели Хельгерта.

— А вот и тот, — небрежным жестом руки полковник фон Зальц ткнул в сторону арестованного, — кто работал на нашего противника. Он вам знаком, штурмбанфюрер?

Дернберг сидел неподвижно, весь в напряжённом ожидании, прикрыв глаза ладонью левой руки.

Перед Дернбергом действительно стоял Хельгерт. Именно таким Хельгерт и остался в его памяти со дня встречи в Холабрупе, потом в Вене, а затем в помещении суда в Гамбурге. Широкоплечий, кажущийся гордым даже в этой обстановке. А Дернбергу так хотелось увидеть в глазах Хельгерта страх и растерянность! Дернберг отнял руку от лица и, поднявшись со стула, рассматривал арестованного, словно тот был музейным экспонатом.

«Вот стоят друг против друга люди: двое в форме войск ПС с одной стороны и один в такой же форме, только с неё сорваны погоны и орденские планки, с другой, — думал фон Зальц. — Мундиры сшиты из одинакового материала, по одному и тому же покрою, но между их владельцами лежит целая пропасть. Ясно одно: Дернберг действительно знает арестованного. Сам же Хельгерт и виду не подаёт, он не шевелится, лишь скосил глаза в его сторону и внимательно всматривается в лицо».

— Вы меня узнали, Хельгерт?.. — выдавил сквозь тонкие губы штурмбанфюрер. — Шестнадцать месяцев назад мы встречались с вами в Гамбурге. — Дернберг сделал шаг по направлению к арестованному и принял театральную позу, засунув левую руку в карман.

Полковник стоял сбоку, скрестив руки на груди. Он явно наслаждался этой картиной.

— Вы прекрасно знаете, что я вас не забыл, — произнёс Хельгерт спокойным, но твёрдым голосом.

Губы Дернберга расплылись в ехидной усмешке:

— Я имел удовольствие видеться и беседовать с вашей супругой. Конечно, я имею в виду не ту встречу в Гамбурге, нет. Я виделся с ней позавчера в Берлине.

«Сколько раз я был готов уничтожить этого типа, но условия не позволяли», — подумал Хельгерт и закрыл глаза.

Смех Дернберга был неприятен полковнику фон Зальцу.

— Между прочим, я сделал ей соблазнительное предложение…

Хельгерт резко поднял правую руку и, сжав её в кулак, ударил Дернберга прямо в лицо.

Штурмбанфюрер полетел в угол, но Фрейберг успел поддержать его. В тот же миг оба жандарма повисли на руках Хельгерта. Им он не оказал ни малейшего сопротивления.

Усадив Дернберга на стул, Фрейберг бросился на Хельгерта.

— Назад, Фрейберг, я буду стрелять! Уведите арестованного! — приказал, жандармам полковник, вытащив из кобуры пистолет.

Жандармы увели Хельгерта.

— Господа, чем ещё я могу вам служить?

На лицах обоих эсэсовцев появилось выражение ненависти, что не сулило фон Зальцу ничего хорошего в ближайшем будущем.

— Прикажите немедленно отвезти меня на аэродром. Мне нужно в Берлин. — Дернберг вытер платком разбитую в кровь губу. Выражение лица Дернберга выдало все его мысли. — Гауптштурмбанфюрер фон Фрейберг пока останется в вашем распоряжении, господин полковник. — Голос Дернберга чуть заметно дрожал.

Глава седьмая

Одиннадцатого сентября первый разведывательный отряд американской армии перешёл границу у Прюма, а на следующий день американцы захватили оборонительное сооружение № 115. Тринадцатого сентября танковая дивизия глубоко вклинилась в гитлеровскую оборону южнее Аахена.

Итак, вторжение противника на территорию рейха началось, Фельдмаршал Модель пытался контратаковать, однако его попытка не увенчалась успехом. Войска вермахта снова оказались в тяжёлом положении.

Осенью 1944 года во Франции, Бельгии и Голландии находилось пятьдесят четыре дивизии под командованием Эйзенхауэра. Одни из них из-за недостатка в средствах передвижения стояли на месте, другие под командованием генерала Паттона рвались в Саар, третьи бее движения застряли в Арденнах.

Перемещение фронтов принудило к перемещению и обер-ефрейтора Якоба Ноллена, уроженца Мюнстербуша, небольшого населённого пункта восточнее Аахена. Там у его родителей была овощная лавочка.

В первую неделю октября вокруг старого кайзеровского города снова разгорелись ожесточённые бои. Два американских корпуса окружили город.

Восемнадцатого октября командование вермахта опубликовало сводку, в которой говорилось: «После пятнадцатидневных кровопролитных боёв вокруг Аахена превосходящим пехотным и танковым силам американцев и англичан удалось замкнуть кольцо окружения южнее Вюрзелена и выйти на юго-восточную окраину города».

— А что же будет с Мюнстербушем? — с беспокойством спрашивал Ноллен у своего командира майора Брама.

Спустя трое суток прекратили сопротивление последние группы гитлеровцев, оборонявшие центр города. Через две недели в сводке вермахта сообщалось: «В лесу у Гюртгена, юго-восточнее Аахена, американцы при поддержке танков атаковали позиции наших войск».

Услышав эту сводку, Ноллен подумал: «Это как раз мои родные места. Там мне хорошо знакома каждая тропка, каждый кустик. Сколько я там ягод и грибов собрал! Я так любил эту местность с её холмами, горами. Отец с матерью от страха, наверное, из погреба не вылазят…»

Поскольку майор Брам не мог удовлетворить любопытства Якоба, последнему ничего не оставалось, как регулярно слушать радиопередачи со сводками.

«…На участке фронта вблизи Гейленкирхена и до леса у Гюртгена вчера после бомбардировки этого района авиацией противника началось третье по счёту сражение под Аахеном… Войска противника понесли большие потери в живой силе перед позициями наших войск. И лишь восточнее Гейленкирхена и у Штольберга американцам на некоторых участках удалось вклиниться в нашу оборону». Это сообщение успокоило Ноллена, так как Штольберг находился восточнее Мюнстербуша.

На следующий день бои уже велись на фронте шириной семьдесят километров при поддержке крупных сил танков и артиллерии.

Ноллен, будучи солдатом, прекрасно знал, что за всеми этими словами скрываются такие понятия, как «прорыв», «отступление» и особенно «окружение».

Он механически нёс службу, так же механически играл в скат со своим командиром, когда тот ему это приказывал. Но что бы Якоб ни делал, чем бы ни занимался, он думал о доме и о родителях. Если их насильно не эвакуировали, то они остались на оккупированной территории и сейчас их обстреливает немецкая артиллерия.

— Ну, Ноллен, что нового под Аахеном? — спросил Брам обер-ефрейтора. Голос его на этот раз звучал резче обычного.

Парень налил в чашку кофе и подал командиру со словами:

— На участке ведутся бои местного значения. Наши захватили много пленных и одиннадцать танков.

— Ну вот видишь!

— Хорошо бы знать вообще, что происходит на фронте — и у себя под носом тоже.

— А ты что-нибудь слышал о плане Моргентау? — Майор откусил кусок чёрного, плохо пропечённого хлеба. — Хитрая птица этот американский министр финансов. Разработанный им план утвердили Рузвельт и Черчилль. Суть этого плана сводится к тому, чтобы расчленить Германию на части, а все военно-промышленные объекты Рура или демонтировать, или уничтожить. Шахты и рудники, после того как из них будет вывезено всё оборудование, разрушить. Как ты думаешь, можем мы рассчитывать на милость такого типа, а, Ноллен?

— А разве русские хотят сделать с нами не то же самое?

— Те по крайней мере заявляют о том, что они хотят освободить немецкий народ от фашистов.

— А разве это выход, господин майор?

Брам несколько секунд молча жевал хлеб, а затем сказал:

— Выход? Наша единственная надежда на спасение фатерланда заключается в беспрекословном повиновении фюреру и ведении тотальной войны против всех наших врагов. Так сказал Геббельс. Другие же требуют от нас безоговорочной капитуляции, Ноллен. Хорошенькое дерьмо, верно? — И майор снова начал жевать.

— И вы думаете, что всё ещё можно исправить? — отважился спросить обер-ефрейтор.

— Исправить? Сможем ли мы исправить положение? Восемнадцатого октября был подписан приказ, согласно которому нужно было приступить к формированию батальонов фольксштурма. Теперь рамки призывного возраста раздвинулись от шестнадцати до шестидесяти лет. Народно-гренадерские дивизии росли как грибы после дождя, через два месяца их уже бросали в бой. А посмотри на нашу шайку: уж никак не скажешь, что она хорошо подготовлена… — И майор Брам впал в глубокое раздумье, в ходе которого сам себе задавал вопросы и сам отвечал на них. Удастся ли Германии выиграть эту войну? Вряд ли. А как обстоит дело с капитуляцией при таких условиях? Лишь шестьдесят процентов пахотной земли останется под обработкой. А что будет с оставшимися сорока? Гитлер привёл немецкий народ к катастрофе, однако угрозы, исходящие от плана Моргентау, сделают его союзниками даже тех, кто до сих пор выступал в оппозиции к фюреру, так как их интересы совпадают с интересами фюрера. Положение довольно сложное и в то же время смешное.

— И куда только запропастилась эта девчонка-корреспондентка? — со злостью спросил майор.

— Осмелюсь заметить, фрейлейн, возможно, ещё не готова.

Майор вскочил с места, надел шинель и, вытащив пистолет из кобуры, выскочил из бункера.

«Аахен, первый крупный германский город, перешёл в руки противника. Бои идут уже на немецкой земле. В будущем это будет восприниматься как нечто само собой разумеющееся, особенно на Восточном фронте», — думал майор. Затем его мысли перескочили на другое, касающееся только его. «Сегодня же надо положить конец шантажу со стороны этой журналистки, всё равно каким образом, по надо».

Дослав патрон в патронник, майор сунул «вальтер» в карман.

Навстречу ему шёл капитан Найдхард.

— Господин майор, вы должны подписать кое-какие бумаги… — И он протянул Браму папку.

Брам невольно подумал о том, что никто другой не осмелился бы сказать ему, что он «должен» что-то сделать. Найдхард же мог позволить себе такое. Он делает всё возможное для того, чтобы верно служить фюреру. Его мышление так же ясно, как и его взгляд. У него почти квадратное лицо, и он свободно может позировать любому скульптору, если тот задумает лепить с него солдата, который твёрдо верит в победу германского оружия…

Спустя несколько дней Генгенбах уже прибыл на новое место службы. Бетонные бункера Западного вала, сильно пострадавшие от бомбардировок в сороковом году, были кое-как приведены в порядок, хотя находились далеко не в том состоянии, когда их можно было бы считать полностью боеспособными. Однако всякому было ясно, что тяжёлые танки противника, появившиеся на шестом году войны, можно было уничтожить только тяжёлыми зенитками, а не тридцатисемимиллиметровыми снарядами образца сорокового года. А все бункера Западного вала были построены с расчётом именно на такой калибр.

Строительная рота, в которую направили Генгенбаха, располагалась в двух больших сараях. Она состояла из политических, из уголовников, которые по той или иной причине были лишены судом гражданских прав, и из профессиональных строителей. Политические были приговорены за разные преступления к различным срокам заключения с лишением политических прав. Уголовники, как и политические, должны были проявить «особые качества», для того чтобы снова стать полноправными гражданами.

До передовой было не более четырёх километров. Строительная рота должна была строить укрытия, укреплять их, совершенствовать, минировать местность перед ними, — короче говоря, сделать Западный вал серьёзным препятствием на пути противника.

Командир строительной роты обер-лейтенант Зейдельбаст, губы у которого были настолько узенькими, что их почти совсем не было видно, подгонял солдат днём и ночью.

— Наступил самый ответственный момент для вас! — говорил он им. — Фюрер гордится каждым своим заблудшим сыном, который сложит свою голову за нацию. Из вора Паулюса, например, должен выйти примерный солдат Паулюс, вот так-то, господа!

Генгенбах чувствовал, что его не выпускают из поля зрения, тайно следят за ним. Разжалованный офицер! Тут что-то нечисто. Историю его здесь, конечно, хорошо знали, но вряд ли верили всему. Политическим здесь не доверяли и держались от них в стороне.

Герхард Генгенбах вытянул уставшие ноги. Две печки, сделанные из пустых бочек из-под бензина, горели вовсю, однако в помещении было довольно холодно, так как сквозь щели сарая сильно дуло. Соломенные матрасы были тощими, да и вообще здесь было одно старьё.

— Эй ты! Обер-лейтенант! — окликнул кто-то Генгенбаха.

Герхард повернул голову. Говорил сосед, от которого его отделяли какой-то узел с бельём, лопаты, крючья, каски, Сосед находился почти в темноте.

— Повернись ко мне!

Фамилия соседа была Цимерман. Это был парень с огромными руками, похожими на лапы. Он часто хвастался тем, что имеет семь судимостей.

— Ты чего-нибудь кумекаешь в ориентировании на местности, а? По компасу можешь ходить?

— А почему бы и нет?

— Тогда ты нам нужен.

— Зачем? И кому это вам?

Уголовник отвернулся от Генгенбаха и посмотрел на длинный стол, сколоченный из грубо отёсанных досок. На этом столе ели, играли в карты, чистили оружие.

— Не слишком ли много ты захотел сразу узнать? Ты нужен двум людям на время одной небольшой прогулки.

— У меня нет никакого желания гулять.

— Глупый ты. Они хотят дать дёру…

Генгенбах почувствовал, как его бросило в пот. Бежать с двумя уголовниками? Перспектива не очень завидная.

— Они хотят дать дёру, — слово в слово повторил он слова уголовника. — И я им для этого нужен?

— Ты умеешь владеть оружием… Через столько испытаний прошёл. Даже хотел укокошить собственного командира. Наше тебе уважение за это! Именно поэтому нам нужен ты, а не какой-нибудь политический слизняк.

— А как вы себе представляете этот побег?

— Очень просто. В два часа ты вместе с одним человеком должен быть на условленном месте. Между кухней и сараем вас будут ждать двое других.

— Ну а дальше?

— Твоё дело вовремя прийти в указанное место, остальное тебя не касается.

Генгенбах понял, что от него, по-видимому, хотят отделаться, то есть, попросту говоря, застрелить его. Зейдельбаст, видимо, имеет указания ставить неугодных людей к стенке, а для этого нужен предлог.

— Вы можете найти более подходящего человека, — сказал он.

— Другого нам не надо, — усмехнулся Цимерман. — К тому же «старички» привыкли держаться вместе.

— Выбрось из головы эту мысль! — сказав это, Генгенбах повернулся на другой бок.

— Так дело не пойдёт. Теперь ты знаешь о нашем плане. — Это прозвучало как серьёзное предупреждение.

— Я о нём уже забыл.

— Лучше послушайся нашего совета. — Голос из темноты угрожал. — Когда они окажутся в безопасности, ты один будешь соучастником. Остальное додумывай сам. А если что не удастся, вся вина ляжет на тебя одного. Тебе известно, что это значит?

Генгенбах снова посмотрел в сторону собеседника. Глаза Цимермана блестели, как у хищника, в клетке которого оказалась жертва.

— Когда и где?

— В три часа. Значит, ты согласен?

— Нет. Дай мне поспать спокойно. В два часа я заступаю на пост. — И Генгенбах с головой закрылся старым одеялом. Обычное самообладание не покинуло его и на этот раз. Однако он не мог предвидеть всего, что готовил ему Цимерман.

«Выходит, Цимерман один из них. А кто же тогда другой? И где они встречаются? А что, если обо всём доложить командиру роты? Но этим я ничего не докажу. А что, если подключить к этому делу политических? Нужно будет в половине двенадцатого встать», — подумал Генгенбах и заснул крепким сном.

Барвальд внимательно прислушался. Каждую ночь происходили какие-то таинственные передвижения войск, но ничего нельзя было увидеть. Как только наступала темнота, со стороны Рейна слышался шум моторов. Машины шли в сторону фронта. Утром всё успокаивалось. Судя по всему, в этом районе готовилось нечто грандиозное: то ли командование стягивало крупные силы для отражения наступления американцев, то ли само готовилось к наступлению.

Ели густо присыпаны снегом. Через час сменять посты. Барвальду казалось, что он давным-давно служит в этой строительной роте штрафной девятьсот девяносто девятой дивизии. Он снял очки, которые так не шли к его физиономии в каске, и платком вытер лицо.

«Любопытно, как сейчас выглядит Берлин? Окна заклеены крест-накрест полосками бумаги. Шторы спущены. Все служащие отправлены на фронт. Интересно, стоит ли мой дом или его уже разбомбили?»

Заступив на пост, Барвальд патрулировал по дорожке, что проходила за зданием канцелярии. Расхаживая взад и вперёд, он немного волочил правую ногу, которую ему повредили в Красном Веддинге. В то рождество ему исполнилось сорок два года. За год до этого мать Руди Бендера арестовали и посадили в Моабит, там она и умерла. У неё на квартире гестаповцы нашли рецепты, которые Барвальд ей выписывал. Его вызвали на допрос, потом отпустили домой, а затем вернулись и поинтересовались, не знает ли он Клавдию Занден. Возможно, и она была его пациенткой? По картотеке удалось установить, что в сорок третьем году он выписывал ей больничный лист по причине воспаления жёлчного пузыря.

Ему сказали, что в настоящее время та самая Занден находится в Швейцарии, куда она, однако, попала без официального разрешения властей на выезд. Органам государственной безопасности эта особа довольно хорошо знакома.

— Возьмите самое необходимое, доктор, и ни о чём не беспокойтесь… — сказали ему и увели с собой.

На дорожке с другой стороны показался Пауль Павловский. Он шёл медленно. Ему было столько же лет, сколько и Барвальду, и сложения он был точно такого же. Против них обоих были выдвинуты политические обвинения, хотя для ареста было достаточно уже одного того, что они являлись членами Коммунистической партии Германии. Оба были осуждены к трём годам заключения с лишением гражданских прав по обвинению в опасности для государства. После недолгого пребывания в тюрьме обоих направили в штрафную дивизию. Единственным утешением для них было то, что их не разлучили. В роте Пауль случайно встретился с товарищем Хайзе, которого он не видел в течение нескольких лет. Втроём они вели коммунистическую пропаганду в роте. Основная их задача заключалась в создании небольших групп, члены которых намеревались перейти на сторону Советской Армии.

Барвальд и Павловский остановились друг перед другом и прислушались.

— Половина второго, — заметил Пауль. — Кто нас сменяет?

— Новенький. Говорят, он разжалованный обер-лейтенант.

— Не шпик ли он?

— А ты как думаешь?

— Мы наделили товарищей на соблюдение высокой бдительности. Он, как нам кажется, интересуется политикой.

— А кто второй часовой?

— Наверное, из второго батальона. — Павловский пришёл мимо Барвальда. — Давай сделаем ещё один кружок.

Перед ними словно из-под земли вырос Генгенбах.

— Я знаю, ещё рановато… — проговорил он.

— Небось бессонница одолела? — поинтересовался Барвальд, остановившись. — Могу дать тебе один совет.

«Наверняка Пауль нас слышит и сейчас вернётся к нам», — подумал он.

«Интересно, какой совет мне может дать Барвальд? За советом лучше обратиться к Зейдельбасту», — мелькнуло у Генгенбаха.

— Давайте не будем об этом говорить. — Генгенбах явно волновался. — Мне сказали, что сегодня ночью, в два часа, двое хотят драпануть, — тихо произнёс он. — Двое уголовников. Я, правда, пытался отговорить их, но ничего не получилось.

— И они обратились с подобным предложением именно к тебе? Странно, правда?

— Они хотели, чтобы я пошёл вместе с ними.

— Кто именно?

— Один из них — Цимерман, мой сосед по койке.

— А зачем ты мне рассказываешь эту историю?

— Я думал, что ты попал сюда по политическим мотивам.

«Всё это похоже на провокацию, — подумал Барвальд. — Вот только не ясно, кто её инсценирует, уж не сам ли ротный?»

— Слушай меня внимательно, Генгенбах. Если ты уверен, что кто-то хочет убежать отсюда — а это несомненно повредило бы всем нам, — доложи об этом начальству.

Разговаривая, они и не услышали, как Пауль вернулся к ним.

— Случилось что-нибудь особенное? — спросил он.

— Двое задумали драпануть отсюда.

— Только дурак сам может броситься в пекло, — двусмысленно заметил Пауль.

— А ваш политический коллега думает, что их легко остановить?

— Мы из той же дивизии, что и ты.

— Я знаю, — с горечью произнёс Генгенбах и, оставив солдат на месте, пошёл дальше делать обход. «Может быть, не нужно было вообще говорить им об этом?» — размышлял он.

Без нескольких минут три на левом фланге роты раздался выстрел.

Генгенбах вздрогнул: выходит, Цимерман не врал ему. К Генгенбаху подбежал молодой солдат.

— Ты слышал? — спросил его Генгенбах.

— Да. Что нам делать?

— Покидать пост мы не имеем права, но я всё же пойду взгляну, что там случилось.

Под вечер майор Брам вместе с Эльвирой Май добрался до бункера. Клювермантелю он приказал ждать его в охотничьем домике, Клювермантель намеревался пройти пешком через холм вдоль линии укреплений до самого озера, а оттуда по ручью дойти до места встречи. На это у него ушло бы примерно полночи. Журналистка одарила Клговермантеля такой очаровательной улыбкой, что у обер-ефрейтора слюнки потекли.

«Девица она красивая, но характер её мне не нравится», — подумал Брам.

За последние годы он приобрёл много дефицитных вещей, перед которыми не устояла бы ни одна девушка. Батон венгерской салями, мясной рулет или отрез на платье — и любая девица готова провести с ним несколько часов. Потом ему встретилась Урсула… Она оказывала на него сильное влияние, и он очень изменился. Неизменным осталось только одно желание: поскорее бы кончилась эта война и они смогли бы уладить свои отношения;

Когда началась война, Урсуле исполнилось восемнадцать лет. Она подробно рассказывала Браму о своей жизни — о том, как работала в бюро, как была затем по мобилизации направлена в военный госпиталь, где она по двенадцать часов находилась среди стонов и криков раненых. А дома в это время её ждала больная мать.

Когда Урсула познакомилась с обер-лейтенантом Хальвагом, она переживала как раз то состояние душевного подъёма, которое так хороша показывают в кинофильмах, и без колебаний согласилась стать его женой.

В казино ей теперь целовали руку, называли её милостивой фрау…

«Есть вещи, решить которые не так-то легко, — думал Брам. Но, так или иначе, их всё же нужно решать. Я люблю её, люблю с тай нежностью, на какую, как мне кажется, никогда ещё не был способен. Когда вся эта грязь кончится, мы все решим и устроим. Урсула — настоящая женщина, не то что эта задавака журналистка, хотя та и полна энергии».

Солнце скрылось за Арденнами. Майор провёл корреспондентку на огневую позицию миномётчиков, показал ей убежища для личного состава, сводил на ОП артиллерии и даже на НП передовых наблюдателей. За последние несколько лет фамилия майора дважды упоминалась в приказах командования, его хвалили за строгое соблюдение военной тайны и искусную маскировку.

Несколько раз майор встречал на дорогах машины без опознавательных знаков и фамилий командиров подразделений.

Майор водил корреспондентку из одной роты в другую и даже не возражал, чтобы она делала записи, с тем чтобы использовать их при опубликовании материала.

Постепенно стемнело, и часовые стали чаще окликать их. Лёгкие и станковые пулемёты были накрыты плащ-палатками. Панцерфаусты стояли в окопах, прислонённые к стенке. В убежищах остро пахло человеческим потом. Их окликали тихим «халло». В глазах рябило от раций, телеграфных аппаратов, снарядов, противотанковых мин, счетверённых зенитных пулемётов. Эльвире казалось, что всё это так и просится на газетную или журнальную полосу…

Как быстро всё изменилось по сравнению с концом ноября! Однажды вечером, когда Брам собирался поехать к Урсуле в отель Корна, раздался телефонный звонок.

Прошу прощения, господин майор. Я имею к вам одно дело, не будете ли вы любезны уделить мне несколько минут?.. — Проговорив это, журналистка, предупредительно открыв дверь, вышла ему навстречу. — Прошу вас… — пригласила она майора.

Он прошёл за ней, словно выполняя приказ.

— Скажите, откуда вы знаете мою фамилию, фрейлейн?

— Я Эльвира Май из «Вестдойче беобахтер». Откуда я знаю вашу фамилию? Позавчера ночью я имела честь заочно познакомиться с вами… Когда ваш начальник штаба спрашивал у вас та телефону, что ему сказать о вашем местопребывании, я для себя сделала кое-какие выводы.

Брам почувствовал, что краснеет.

— Господин майор, в этот момент я подумала о том, что вы и есть то лицо, которое разрешит мне побывать на переднем крае. — Она усмехнулась.

Брам не сомневался в истинной причине её смеха. Договорились они сравнительно быстро.

«А почему бы мне немного и не повозить её? — подумал майор. — После первого же налёта ей станет дурно».

На следующий день Клювермантель заехал за ней на машине.

Поздно вечером Брам снова встретился с Эльвирой. Урсула в ту ночь как раз дежурила. Спустя полтора часа Эльвира уже печатала на машинке свой первый материал. Она попросила майора просмотреть его — всё ли там гладко с военной точки зрения?

На столе у неё стояла бутылка французского коньяка, лежала пачка американских сигарет.

«И где только она достаёт такие вещи?» — мелькнуло у майора в голове.

Пока он читал репортаж, Эльвира стояла за его спиной, стояла так близко, что Брам чувствовал её дыхание.

Когда она наклонилась, чтобы указать ему на одну свою ошибку, грудь её коснулась его щеки. Майор обернулся, и лицо Эльвиры оказалось прямо перед ним. Он резко встал и отодвинул её в сторону.

— Какие холодные у вас глаза! — сказал он ей…

Брам запнулся за корень какого-то дерева и выругался. Лес в темноте казался сплошной чёрной стеной. Арденны, вытянувшись длинной грядой, мирно спали.

— Вот теперь вы можете написать, что побывали на передовой.

— Это, пожалуй, преувеличение.

— Однако вам лично пригодится. — Брам опасался, что его спутница почувствует то внутреннее напряжение, которое охватило его.

Но у корреспондентки был определённый интерес.

— Какова наша дальнейшая программа? — поинтересовалась она.

— Программа… А вам не кажется странным, что полковой командир ночью бродит по переднему краю с совершенно незнакомой ему девушкой?

— Совершенно незнакомая девушка — это не слишком удачное выражение. Нас с вами, господин майор, очень многое связывает.

Но майор не был настроен продолжать этот разговор.

— В охотничьем домике расположен наш штаб. Там мы сможем выпить по чашечке кофе, а потом Клювермантель отвезёт вас в Шлейден.

— А вы сами разве не поедете со мной?

— Нет.

— Жаль. Служебные обязанности не позволяют? — Голос девушки звучал беззаботно.

Майор ничего не ответил ей.

— А я мысленно уже представляю, как мы после напряжённой бессонной ночи приятно проводим время… Разве вас это не соблазняет, господин майор?

— Это вам следует выбросить из головы.

— А я-то как раз это в неё и вбила.

— Вы как-то уже намекнули на то, что мне следует считаться с вашими желаниями, — резко ответил майор. — Так вот я вас предупреждаю…

По долине прокатился грохот от разрыва тяжёлого артиллерийского снаряда.

— Вы мне угрожаете? — с насмешкой спросила корреспондентка.

— Не будьте слишком самоуверенной. На войне многое может случиться.

— Именно поэтому я и предприняла кое-какие меры предосторожности. В моём кабинете в редакции в сейфе хранится пакет с надписью вскрыть его, если со мной что-нибудь случится.

— И что же хранится в том пакете? — спросил майор.

— Видите ли, господин майор… — Эльвира улыбнулась. В лунном свете она казалась очаровательной. — Иногда, чтобы чего-то достичь в жизни, приходится прибегать к принуждению. Я застенографировала ваш ночной разговор, который вы вели тогда в отеле.

Брам почувствовал себя фехтовальщиком, у которого выбили из рук оружие.

«Вестдойче беобахтер» вряд ли рискнёт опубликовать подобный материал, однако никто не может запретить начальнику канцелярии отослать эту информацию в штаб дивизии. И тогда прощай очередное повышение по службе! А ведь я, как никогда, хочу получить бриллианты к Рыцарскому кресту с мечами и дубовыми листьями как высшую награду за храбрость. Эта редакционная пигалица может испортить мне всю жизнь: планы у неё честолюбивые. А что, если ударить её сейчас по затылку или схватить за горло и задушить?.. Здесь её никто не найдёт в такой неразберихе, когда идёт война».

— Знаете, господин майор, свой кофе в охотничьем домике вы выпьете один. Я и без вас найду дорогу домой! — бросила вдруг журналистка и, не дав майору опомниться, скрылась в темноте.

Генерал Круземарк подумал, что ему, пожалуй, не стоит сетовать на судьбу. Каждый раз, когда у него что-либо не ладилось, он обращался в отдел кадров с просьбой перевести его в другое место. Перед тем как в Нормандии всё полетело вверх тормашками, он на свой страх и риск вырвался из тогдашнего ада и, сославшись на сильно пошатнувшееся здоровье, уехал к новому месту службы в Скандинавию. С августа по октябрь он пробыл в Дании, ведя праздную и беззаботную жизнь. Когда бригадный генерал медицинской службы тщательно осмотрел Круземарка в Берлине, он нашёл его в отличной форме. Ему мог бы позавидовать двадцатилетний юноша. Датская кухня пошла генералу впрок. Затем Круземарк получил отпуск и превосходно провёл его со своими близкими.

Спустя некоторое время его вопреки собственному желанию направили на Западный фронт к Рундштедту на должность командира народно-гренадерской дивизии.

«Вот тебе и на! — подумал генерал. — Я словно предчувствовал это. Сначала на запад, а потом в Эйфель и на юг. Дальше генерал-майора там не пойдёшь. Рыцарский крест у меня уже есть, а что же ещё… Что может произойти? Удастся ли восстановить положение под Аахеном, захватить Мец или Страсбург? Вряд ли. Передо мной поставлена определённая цель: беречь личный состав… Руководящий пост, который моя супруга занимает в «Союзе национал-социалистских женщин», постепенно становится анахронизмом. Мне следует что-то придумать, чтобы она дипломатично освободилась от этой обязанности. Никогда ничего нельзя знать наперёд».

Начиналось утро, такое же, как вчера или позавчера. Тёплое, безветренное, с лёгким снежком.

Едва только генерал подумал о штабных делах, как на лице его сразу же появилось кислое выражение. Мешки под глазами набрякли больше, чем обычно. А как только он задумывался о возможном исходе войны, глаза его наливались желчью.

Зазвонил телефон.

— Господин генерал, докладываю, что из строительной роты сегодня ночью дезертировали двое уголовников. Об этом сообщил командир роты Зейдельбаст.

— Что такое? Он что, подчинён непосредственно нам?

— Никак нет, господин генерал. Эта рота подчинена майору Браму.

— А что говорит он?

— Ничего, господин генерал. Его начальник штаба, к сожалению, уже послал донесения во все инстанции.

— Вам известно, что все части, находящиеся в районе боевых действий, обязаны соблюдать высокую бдительность и строго блюсти военную тайну?

— Так точно, господин генерал!

— Это должен знать и Брам. В подобных ситуациях он обязан докладывать о случившемся непосредственно нам. Вы ему уже звонили?

— Так точно, господин генерал. Но сегодня ночью майор Брам находился на передовой и потому, возможно, ещё не знает о случившемся.

— Сообщите ему, что я приказываю ему немедленно явиться ко мне!

— Слушаюсь, господин генерал!

— А что сказано ещё в донесении этого, с позволения сказать, Зейдельбаста?

— Дезертиры застрелили одного солдата. Кроме того, соучастником этого инцидента называют ещё разжалованного обер-лейтенанта Генгенбаха.

— Генгенбаха? — Круземарк задумался. В одно мгновение в его голове промелькнули десятки фамилий офицеров, которые служили когда-то в его артиллерийском полку на Восточном фронте, но Генгенбаха он так и не вспомнил.

— Розыск объявлен?

— Да, по всем направлениям.

— О результатах донесите мне вне очереди.

Когда личный состав роты выстроился перед сараями, из канцелярии быстрыми шагами вышел обер-лейтенант Зейдельбаст. Фельдфебель подал команду «Смирно». Ротный внимательно оглядел строй солдат, которые равнодушно смотрели прямо перед собой. Он долго молчал, а затем тихо начал:

— Господа, прошло семь часов с тех пор, как Перлмозер и Цимерман дезертировали из части… — Обер-лейтенант сделал небольшую паузу и продолжал: — До сих пор ко мне никто из тех, кто знал об этом дезертирстве, не явился и не доложил об этом. Это очень странно, господа! Рядовой Бельке убит. На пост его выставлял рядовой Генгенбах. Он утверждает, что ничего не видел и не слышал. Часовые, которые стояли у склада с боеприпасами, у въезда на территорию роты и у склада с приборами, утверждают, что они тоже ничего не слышали. Даю вам время для обдумывания до двенадцати часов. Десять человек я пущу в расход, а роте наполовину уменьшу рацион. Но это только начало, господа! — И ротный снова по очереди окинул солдат взглядом, а затем бросил: — Распустите этот сброд, гауптфельдфебель!

Солдаты разбрелись между домиками и елями.

Барвальд и Павловский прошли мимо кухни и вышли на дорогу, где был убит Бельке.

— Выходит, что Цимерман удрал с Перлмозером, — заговорил первым Пауль.

— Генгенбах говорил только о Цимермане.

— Нам об этом почему-то рассказал, а сам с ними не побежал.

— Это не говорит против него.

— Теоретически это означает, что он каждую минуту может продать нас Зейдельбасту.

— Так ведь он говорил с нами без свидетелей.

— В данном случае довольно и одного подозрения, — сказал Павловский, которого было трудно поколебать и убеждениях.

— А какая ему от этого польза будет? Может, он и на самом деле хочет сблизиться с нами?

— Как бы там ни было, но ротный обошёлся с ним очень мягко. Если бы со своего поста ушёл кто другой, ротный уложил бы его на месте.

— Ты видишь сам: получается, что Генгенбах доносчик и об этом хорошо знает ротный?

Пауль пожал плечами.

— За ближайшие два часа многое выяснится. Я уверен, что уголовники свалят всю вину на Генгенбаха.

— Посмотрим, как на это будет реагировать сам Зейдельбаст.

— Только Генгенбаху уже ничем нельзя будет помочь.

— Выходит, ты ему поверил? — удивился Павловский. — У тебя нет никаких шансов, доктор. В один прекрасный день…

— Он может погибнуть сегодня же. Давай лучше поговорим с товарищами. Нужно действовать!

— Но как?

— Я и сам не знаю. Однако интуиция подсказывает мне, что над честным человеком нависла опасность.

Майор Брам явился к генералу Круземарку по его приказанию.

Генерал сначала уставился на Рыцарский крест с мечами и дубовыми листьями, который красовался у майора на шее, а затем грубо спросил:

— Что за свинство творится в вашем полку, Брам?

— Об этом, господин генерал, я сам узнал только полтора часа назад.

— Это меня нисколько не удивляет. Каждый раз, когда вы нужны, вы всегда отсутствуете или находитесь в пути.

— Как я должен понимать вас, господин генерал?

— Не будем обманывать друг друга, Брам. Я не хуже вас разбираюсь в жизни, и, к слову говоря, мне прекрасно известна ваша слабость к молоденьким девушкам. Вы меня понимаете?

Майор молчал.

— Уладьте дело таким образом, чтобы мне не пришлось нигде упоминать вашего имени в связи с этим нелепым дезертирством.

— Господин генерал…

— Как вы это сделаете — дело ваше. На всякий случай я хотел бы знать о возможном соучастии в атом деле некоего Генгенбаха. С профилактической целью упрячьте его за решётку, это никогда не помешает.

— Я всё расследую, господин генерал.

— Вам не расследовать, а действовать надо. Мне нужны результаты. Хайль Гитлер! — И генерал подтолкнул Брама к выходу.

Глава восьмая

Дальнобойная артиллерия разбила деревню до основания. Крыши многих домов провалились, стены рухнули, и лишь печные трубы одиноко торчали среди развалин. Болтались оборванные телефонные провода. Временами клочья облаков наплывали на полную луну. Всё вокруг казалось призрачным. Снег блестел, ветви деревьев едва раскачивались. В такие минуты часовые на постах внимательнее вглядывались в темноту, но на передовой было почти тихо.

Мотор машины заработал, выбросил из выхлопной трубы облачко сизого дыма. При включении первой скорости в коробке передач послышался скрежет. Юрию Григорьеву это подействовало на нервы. Он прибавил газу, отчего джип сразу же побежал резвее. Подъехав к разрушенной хижине, что находилась неподалёку от бункера, в котором помещался коммутатор, Юрий резко нажал на педаль тормоза. Зина, сидевшая на заднем сиденье, чуть не упала.

Юрии бросил взгляд в её сторону и уловил насмешливые искорки в глазах девушки. Он заметил, как дрогнули уголки её губ. Свернув в сторону, Юрий увеличил скорость и скоро выехал на большую дорогу, которая проходила по окраине села Трояны. Потом он повернул на северо-восток и дал полный газ. Машина мчалась по обледенелой дороге.

Сидевшие в машине молчали. Проехав несколько километров, Григорьев сбавил скорость и, свернув с дороги, не без труда повёл машину через засыпанный снегом кустарник, поднимая за собой облако снежной пыли.

Григорьев посмотрел в зеркальце заднего обзора и увидел, что стена леса за его спиной плотно сомкнулась. Лупа ярко освещала всё вокруг.

Юрий выключил мотор. Все молча переглянулись, но никто даже не пошевельнулся.

Вот уже несколько дней Григорьев не переставая думал о задании, которое он получил. Оно заключалось в освобождении товарищей Хельгерта и Шнелингера.

Под вечер Иван Добрушкин пришёл в бункер к Юрию и внёс несколько разумных предложений по проведению предстоящей операции. Прощаясь, он отпустил какую-то шутку, а когда дошёл до выхода, занавешенного плащ-палаткой, остановился и, обернувшись, сказал:

— Ах да, чуть не забыл… — Он достал из фуражки маленькую, тщательно сложенную бумажку. — Это тебе от Зины. — И вышел, не дожидаясь ответа.

В записке было написано: «Мне нужно поговорить с тобой. Ровно в 22.00 будь у хижины, что рядом с коммутатором. ЗБ». И больше ничего.

И вот Зина уже сидит рядом с ним. Всё получилось как-то само собой: они встретились, как всегда, на условленном месте, где встретятся и завтра, и послезавтра. И будут без устали говорить о своей любви.

Он осторожно снял с головы Зины пилотку и еле слышно произнёс:

— Я так люблю гладить твои волосы.

— Гладь, сколько тебе захочется.

До него вдруг дошла вся сложность этого вечера, который он никогда не забудет.

Зина тоже задумалась, лоб её прорезали морщины.

— Я почти ничего о тебе не знаю… Ни о твоём прошлом, ни о том, о чём ты сейчас думаешь.

Он заглянул ей в глаза:

— Я уверен, мы оба думаем об одном и том же.

— Я думаю о нашей любви, Юрий, но ведь война ещё не кончилась.

— Кому ты это говоришь…

— Разве воина требует от нас другой морали?

На лица обоих сразу же набежала тень озабоченности.

— А разве во время войны запрещается любить?

— Я не думаю, что Тарасенко одобрит наши взаимоотношения, когда узнает об этом… Возьмёт да и переведёт одного из нас в другую часть. Для него борьба против врага — превыше всего.

Лицо девушки вплотную приблизилось к лицу Юрия. Он нежно погладил своей загрубевшей ладонью её щёки.

— Тарасенко, безусловно, хорошо разбирается в военных и политических вопросах…

Зина прижалась к нему. Юрий почувствовал тепло её тела.

— Любовь сильнее всего, — шепнул он. — Наша любовь, Зина…

Юрий впервые в жизни говорил девушке такие слова. Раньше слова «я люблю тебя» казались ему неестественными, какими-то театральными. А сейчас они сами сорвались с его губ.

— Островский сказал, что жизнь даётся человеку один раз и прожить её нужно так, чтобы не было стыдно за прожитые годы… Я не цитирую, но почти точно…

Юрий обнял девушку за плечи, прижал её к себе.

— Я люблю тебя больше всего на свете, — прошептала Зина.

Они даже забыли о морозе, а он тем временем покалывал их щёки. Обоих их пугала неизвестность.

Со стороны передовой доносился приглушённый рокот артиллерийской канонады.

— Хорошо бы сейчас очутиться в Сухуми, ну хотя бы на несколько часов… — начала Зина и замолчала.

На следующее утро Юрий Григорьев спустился в бункер, где размещался коммутатор. Работало несколько раций.

— Тридцать пятый, как слышите меня? — запрашивала одна из радисток.

Юрий подошёл к Зине и остановился за её спиной. Девушка работала быстро: её движения были точными и ловкими. По щекам её разлился слабый румянец. Юрию снова захотелось погладить Зину по волосам.

Зина Бунинская родилась в Киеве в двадцать четвёртом году. Выучилась на учительницу, потом перешла на комсомольскую работу. Как только началась война, она добровольно ушла в Советскую Армию…

Зина неожиданно и быстро обернулась. Глаза её радостно блеснули.

— А я тебя ждала…

Обхватив её лицо ладонями, он поцеловал её в губы, а сам невольно подумал: «Такая красивая девушка любит меня, и я её люблю…»

В этот момент рация заработала. Вызывала разведгруппа, действующая по ту сторону фронта.

Зина склонилась над аппаратом и быстро записала то, что ей передали, а затем в свою очередь передала текст закодированной радиограммы в штаб. При этом чувствовалось, как она волнуется. Собственно говоря, такое волнение охватывало всех, кто принимал радиограммы с той стороны, от товарищей, которых на каждом шагу подстерегала смерть.

Передав радиограмму, Зина снова повернулась к Юрию:

— Придёт день, когда мы будем только вдвоём.

Юрий кивнул, а затем сказал:

— А до этого мы должны вызволить наших товарищей, то есть выполнить полученный приказ. Дело это совсем не лёгкое.

— Я знаю, — не сказала, а, скорее, выдохнула Зина, и на её лице снова появилось выражение озабоченности и страха. Так было всегда, когда Юрий уходил на выполнение очередного задания. Она обвила его шею руками и зашептала: — Скоро война кончится. Почему бы нам уже сейчас не сделать так, чтобы мы больше не расставались. — Она поцеловала Юрия в губы. — А ещё я хочу, чтобы у меня были дети, много-много детей. И пусть все они будут похожи на тебя.

— Зиночка, дорогая! Да я тебя просто не узнаю! — с нежностью воскликнул он.

— Ты меня ещё не знаешь! Придёт время, и ты ещё раскаешься, что связал свою судьбу со мной!

— Глупышка ты моя! Какая ты у меня красивая! Я тебя никогда и никуда не отпущу. Пусть штабные «сухари» сколько угодно мне объясняют, что здесь не место и не время для любви, я от своего не отступлюсь. Оттого, что мы вместе будем, общее дело не только не пострадает, но даже выиграет.

Юрию казалось, что часы на его руке тикают слишком быстро и громко, напоминая ему о полученном задании.

— Зина, — тихо проговорил он, — через час мы уезжаем.

Зина полезла в карман гимнастёрки и достала оттуда монету.

— Посмотри, что у меня есть.

Это была первая советская копейка. В ней была пробита маленькая дырочка, чтобы её можно было носить на шее как амулет.

— Мне её дали, как только я пошла в школу. С тех пор я с ней не расстаюсь. Возьми!

В нерешительности Юрий взял монету и долго разглядывал её.

— Она принесёт тебе счастье.

— Милая Зиночка, я уверен, что через несколько дней мы с тобой обязательно встретимся. — И, наклонившись к уху девушки, он зашептал: — А самое большое счастье для меня — эти минуты с тобой…

Девушка покраснела и сказала:

— Береги себя. — На глазах её появились слёзы.

— Ты должен держать руку на уровне лба, вот так, — поучал Фаренкрог Юрия Григорьева, переодетого в форму обер-ефрейтора вермахта.

— Слушаюсь, господин хауптман! — по-немецки ответил Юрий, которому плохо удавался звук «х».

— В двадцать часов построение. Понятно? — спросил Фаренкрог.

— Слушаюсь, господин капитан! — повторил он ещё раз.

— Вот теперь уже лучше.

Григорьев достал из чемодана рацию и поставил на стол так, чтобы её каждую минуту можно было спрятать. Надев наушники, он взялся за ключ и вышел на приём. Начал набрасывать на листке бумаги ряды цифр, а затем сам перешёл на передачу. Закончив передачу, убрал рацию в чемодан и задвинул его под кровать. Вытер пот с лица.

— Сегодня вечером они пройдут здесь. — Григорьев посмотрел на Фаренкрога. — Ровно в двадцать часов.

Снаружи раздался топот. Григорьев застыл возле постели. Фаренкрог нащупал пистолет, лежавший у него под подушкой.

В коридоре послышался какой-то шум: видимо, доктор Цибарт начал свой обход.

— Пусть чемоданчик остаётся здесь, — прошептал Фаренкрог и громко сказал: — Так договорились, ровно в двадцать ноль-ноль построение, но чтобы без опоздания!

Фаренкрог посмотрел в окошко. Через несколько минут он увидел Григорьева, который шёл между укрытиями санитарной роты…

Тарасенко послал эту группу на выручку товарищам, руководствуясь основным принципом разведчиков: ни в коем случае нельзя оставлять товарища в беде. Группе поставлена сложная задача, и сознание этого придаёт разведчикам силы и мужество. Вместе с тем задание очень рискованное. Леса вблизи нет, и укрытия почти никакого. Шансов на благополучное освобождение товарищей тоже почти нет. Все возможности продуманы, все советы выслушаны.

Фаренкрог вытянулся на койке. Можно немного отдохнуть: Следующий сеанс радиосвязи только через четыре часа.

«Самое главное — держать себя в руках», — мысленно сказал он себе и устало закрыл глаза.

В конце августа Фаренкрога, как одного из основателей комитета «Свободная Германия», направили в Северную Францию, где он должен был помочь переправить танковые колонны англичан через Сомму для броска на линию Зигфрида. Фаренкрог тщетно искал за Репном связи с группами Сопротивления или хотя бы с отдельными товарищами. Попав на Восточный фронт, он сразу же перешёл на сторону Советской Армии. Правда, сначала он попал в руки органов государственной безопасности, которые держали его до тех пор, пока не убедились в том, что он действительно является деятелем комитета «Свободная Германия». Опыт, приобретённый Фаренкрогом во Франции, позволил ему действовать в первых рядах сражающихся. Тогда-то он и попал в группу Тарасенко. Фаренкрог, имеющий большой опыт и знания, был назначен старшим немецкой группы. Он понимал всю ответственность полученного задания и часто спрашивал сам себя, способен ли он выполнить такую задачу.

Его группе была поставлена задача освободить Хельгерта и Шнелингера, а потом похитить фон Зальца.

Григорьев должен был провести их черев передний кран русских и немцев и довести до полевого госпиталя, в котором работал капитан Цибарт. Дальше Фаренкрог должен был действовать по своему усмотрению.

Когда Фаренкрог полз по узкой полоске ничейной земли, его охватил страх, чего ранее он почти никогда не испытывал. Во Франции он имел дело с американцами, англичанами и гитлеровцами, так сказать, третьей категории. Гитлеровцы, с которыми ему пришлось столкнуться на берегах Нарева и Вислы, отнюдь не были новичками. Но неужели они не понимали всей безвыходности собственного положения?

Фаренкрог полз после Григорьева. Вот и передовая осталась позади. Оказавшись по ту сторону линии фронта, они сразу же почувствовали себя военнослужащими вермахта, за каковых им и следовало выдавать себя: документы, обмундирование и оружие были немецкими.

Утром первого декабря Фаренкрог появился в полевом госпитале. Он заявил, что болен, и назвал при этом подробные симптомы болезни.

— Острый гастрит, — сделал заключение доктор Цибарт. — Наилучших результатов можно достичь только при стационарном лечении. Строгое соблюдение диеты. Не знаю, сможете ли вы в настоящих условиях… Ваш солдат может устроиться у нас… — Цибарт объяснил переодетому Григорьеву, как ему найти убежище для санитаров, а сам сделал соответствующую отметку в документах Фаренкрога.

Григорьев пошёл устраиваться к санитарам, которые, несмотря на добродушные насмешки над его произношением, приняли его довольно хорошо. Однако из их помещения нечего было и мечтать выйти на связь с центром. Чемоданчик с рацией пришлось перенести в госпиталь к Фаренкрогу.

Доктору Цибарту приходилось нелегко. Ему так хотелось излить перед кем-нибудь душу, однако пойти на такой разговор он мог только с себе равными. В настоящее время таких в госпитале было трое. Все трое лейтенанты, но он никак не мог решиться сделать первый шаг к сближению. Именно поэтому последние дни его всё чаще и чаще тянуло поболтать с Фаренкрогом, который спокойно лежал в одноместной палате.

Григорьев, отличавшийся тем, что он всегда успевал заметить самое главное, и на этот раз вовремя увидел, как во двор въехал тёмно-серый «хорьх» с эсэсовским номером, за рулём которого сидел штурмбапфюрер, а рядом с ним — ещё какой-то офицер-эсэсовец. Машина подъехала к штабу и остановилась. Эсэсовцы вылезли из машины и вошли в здание штаба.

Фаренкрог, словно невзначай, обратил внимание главного врача на машину, остановившуюся у штаба. Фаренкрогу показалось, что доктор Цибарт побледнел, увидев её.

А через минуту доктор уже рассказывал Фаренкрогу о том, как в госпитале появились эсэсовцы, на теле которых не было татуировки о группе крови, о том, как они открыли стрельбу в госпитале.

— Один из них очень скоро отдал богу душу. Короче говоря, ситуация довольно редкая даже на войне. — Доктор уставился на Фаренкрога, ища у него поддержки или хотя бы сочувствия. — Всё, конечно, должно было произойти иначе, но…

Фаренкрог встал и, что-то пробормотав, вышел.

«Один из них очень скоро отдал богу душу… Бедняга Шнелингер!» Глаза Фаренкрога на миг заволокло туманом.

Когда он спустя некоторое время зашёл в кабинет Цибарта, тот поставил на стол бутылку коньяку.

— Французский. Только не рассказывайте об этом своему гастриту, — проговорил доктор, наливая в чайные стаканы коньяк. — Я раньше никогда не думал о том, что меня по ночам будут мучить кошмары. — Он выпил коньяк одним махом. — Если бы я сделал ему переливание крови, он сейчас был бы далеко-далеко, да и его коллега тоже.

— Коллега, кажется, офицер?

— Его каждый день допрашивают… Быть может, рады него и прикатили сюда господа из управления имперской безопасности? У нас он пробудет не больше нескольких часов. Вон видите маленький домик, там его и содержат… Лучше всего забудьте об этом… — Цибарт тряхнул головой, словно надеясь избавиться от своих нелёгких мыслей. — В самом деле, для вас всё же лучше будет…

Фаренкрог с напряжением смотрел в окно, пока у него не заслезились глаза. Спустя несколько минут он увидел, как трое вооружённых автоматами жандармов повели Хельгерта в домик егеря. Наручников на его руках не было. Обратно его вели примерно через час, но уже в наручниках.

«Хорьх» с эсэсовским номером всё ещё стоял на своём месте.

«Какая страшная усталость навалилась на меня», — подумал Фаренкрог.

В дверь постучали. Фаренкрог вздрогнул от неожиданности. Оказалось, что это принесли ужин.

«По какому же плану действовать? Освободить Хельгерта силой — это значит вступить в перестрелку с жандармами. Пока откроешь дверь, весь штаб будет доднят по тревоге. А может, Хельгерта ещё раз вызовут на допрос? Утром нас будет больше. С тремя жандармами справиться не так уж трудно… Ужин дают чёрт знает какой! Оно и неудивительно: конец войны близок. Выходит, доктора Цибарта мучит совесть. Но почему именно? И способен ли он помочь мне? Перед ним любую дверь откроют. Но как его убедить в необходимости такого шага? А может, достаточно будет сосредоточить всё своё внимание на этих двух эсэсовцах? Где будут они, там будет и Хельгерт. Интересно, кто его допрашивает? Об этом должен знать Цибарт. Видимо, кто-нибудь из старших офицеров штаба корпуса. Не с этого ли конца нужно начинать?.. Шнелингера, значит, уже нет в живых».

Это была ночь на пятое декабря.

Без четверти восемь в палату Фаренкрога вошёл Григорьев, Молодцевато щёлкнул каблуками и сразу же полез за чемоданом с рацией.

Фаренкрог тем временем громко, чтобы было слышно за стеной, отдавал указания, какие офицеры обычно отдают своим денщикам.

Стрелки часов, казалось, замерли на месте: ещё только без десяти восемь.

— Офицеры-эсэсовцы ночевали в госпитале, понимаешь?

Фаренкрог кивнул и громко приказал:

— Чтобы завтра же все сорочки и бельё были как следует выстираны!

— Слушаюсь, господин капитан! — Григорьев ответил так громко, что его наверняка услышали в других палатах госпиталя.

Он быстро настроил рацию на нужную волну.

«В восемь часов все будут у нашей берёзы», — принял Григорьев радиограмму. Он быстро спрятал рацию в чемоданчик и вопросительно посмотрел на Фаренкрога.

— Бендеру и Хейдеману держать под контролем «хорьх». В случае возникновения непредвиденных обстоятельств Бендер должен самостоятельно принять решение. Ты же немедленно приведёшь сюда Шехтинга, втроём и посоветуемся.

Григорьев кивнул и, щёлкнув каблуками, вышел из палаты.

Фаренкрог отчётливо слышал каждый удар собственного сердца. Под койкой, на которой он спал, находится рация. Сегодня ночью они будут жертвовать своей жизнью, чтобы спасти жизнь товарища. А он, Фаренкрог, должен вот с этой кровати руководить всей операцией, не имея возможности активно участвовать в ней.

В тот момент у Фрица Фаренкрога было одно-единственное желание: чтобы его товарищи благополучно перешли линию фронта и ровно в восемь оказались бы у условленной берёзы.

«Во скольких же таких вот землянках мне приходилось, начиная с сорок первого года, спать, решать тактические задачи, ждать возвращения разведчиков, — в основном, конечно, ждать: то разведчиков, то приказа на проведение той или иной операции!» Майор Тарасенко встряхнул головой. Ему нужно было подготовить несколько отчётов.

Походив взад и вперёд по землянке, он остановился перед зеркалом и увидел себя. Загорелое обветренное лицо. Серые живые глаза. Вспомнил упрёк генерала, который тот сделал ему на днях: «Воинская дисциплина требует, чтобы военнослужащий всегда был безукоризненно выбрит». «Слушаюсь, товарищ генерал?» — ответил он тогда и, проведя рукой по щеке, мысленно пообещал себе, что после победы будет бриться по два раза в день.

Майор опустил руку в карман за сигаретами. Но их там не оказалось, и он тихо ругнулся.

«И чего меня так мучают сомнения? — думал манор. — Быть может, следовало попытаться вызволить товарищей с применением оружия? А может, неплохо было бы применить бомбардировочную авиацию, с тем чтобы облегчить выполнение задания? Когда на землю падают бомбы, все бегут в укрытие и тогда легче орудовать. Правда, бомбы не всегда падают туда, куда им следует падать, а это уже плохо».

Тарасенко присел на старенький стул и обхватил голову руками, запустив пальцы в свои чёрные волосы.

«Думаю, что поступил правильно. Солдаты они опытные. Как немцы, они у гитлеровцев никакого подозрения вызвать не могут. Устроятся и переждут до тех пор, пока всё в округе успокоится; Григорьев с ними. А завтра вечером станет известно, вернутся они или нет».

Почти две недели майор Тарасенко жил в напряжении. Двадцать третьего ноября гитлеровцы схватили Хельгерта и Шнелпнгера. После своего возвращения они должны были доложить обо всём, что увидели и услышали за линией фронта. Через неделю майор увидел тех, кто вернулся к нему. Он ни в чём не мог упрекнуть себя.

Майор прислушался. Кто-то приглушённо плакал у противоположной стены. Это была радистка Зина Бунинская.

«Что это она? — подумал Тарасенко. — До сих пор Зина в любой ситуации держалась твёрдо: нервы у неё крепкие. — Майор боялся даже пошевелиться. — Девушка, молодая нежная девушка… И вот она плачет. А чем я, командир, могу её утешить?»

Майор встал и медленными шагами подошёл к девушке, которая, низко опустив голову, всё ещё всхлипывала.

— Зина, голубушка, что случилось?

Девушка продолжала плакать.

— Ты же у нас храбрая, комсомолка. Разве можно так плакать?

Она повернула к нему заплаканное лицо и еле слышно шептала:

— Они сейчас в большой опасности. И даже взрывчатку с собой взяли.

— Взяли на всякий случай. Без взрывчатки там не обойтись. Разве ты этого не понимаешь?

— А если они не вернутся?

Это был тот самый вопрос, который волновал и его самого, только задан он был в более простой и откровенной форме.

— Малышка… Всё будет хорошо. Они же умные люди: Бендер, Фаренкрог, Григорьев… — Тарасенко показалось, что при упоминании последней фамилии всхлипывания стали чаще.

— Я ничего не могу поделать…

— Чего ты не можешь поделать, малышка?

— Я его люблю! — Девушка накрыла лицо руками.

И снова майору Тарасенко показалось, что он слышит голос своего генерала, который говорит: «Сейчас идёт речь о спасении социалистического Отечества, — следовательно, всё сугубо личное должно быть отодвинуто на задний план до тех нор, пока мы не победим…»

«Однако в жизни не всегда так получается», — подумал майор и спросил:

— Кого ты полюбила, Зина?

— Юрия. Скажите откровенно, есть ли надежда, что тех двоих удастся спасти, или всё это делается только для успокоения собственной совести?

— Разумеется, мы их спасём! — почти выкрикнул майор. — Как ты могла такое подумать! — Взяв себя в руки, он уже спокойно добавил: — Ты хоть думаешь, когда говоришь?

— Я люблю его.

Тарасенко инстинктивно кивнул.

— Но только не забывай, что сейчас ещё идёт война.

— Скажите, их группа выполняет только это задание? — Рыдания снова стали душить её.

— Скажи, вот ты, например, могла бы бросить товарища в беде, если бы был хоть один шанс на его спасение? А разве Юрий, которого ты любишь, способен на такое? — Майор отвернулся, невольно подумав о том, что молодые и горячие люди, какими были Зина и Юрий, несмотря на войну, не сдержали своих чувств, дали им прорваться наружу.

Зина стояла перед майором, опустив голову.

— Вернётся он, твой Юрий… — Тарасенко задумчиво закивал головой, словно желая этим подкрепить значимость своих слов.

Зина отвернулась и, вытерев с лица слёзы, включила рацию, хотя не очень надеялась на то, что разведчики ещё раз выйдут на связь с центром.

Ночью полковник фон Зальц получил телеграмму, после которой больше не мог уснуть.

На рассвете его вызвал к себе начальник штаба 2-й армии.

— Ваша выдержка, Зальц, делает вам честь, однако оставим шутки! Нужно лучше разбираться в людях. Короче говоря, этого парашютиста необходимо передать в управление имперской безопасности. Это приказ сверху. Вам всё ясно, Зальц?

— Так точно, господин генерал!

— К нам не должно быть никаких претензий. Это вам тоже понятно?

— Так точно, господин генерал!

— Ну вот видите!

Полковник стиснул зубы, недовольный тем, что СС вновь щёлкнуло его по носу.

«Теперь эти зазнайки в чёрных мундирах заберут арестованного и уедут, высоко задрав нос. Я оказался в цейтноте. Всё, что мне удалось узнать от арестованного до сей минуты, пустой, хлам. Зато самого главного я добьюсь сейчас, в оставшиеся часы. Голыми руками этого Хельгерта не возьмёшь. Передачу нужно произвести так, чтобы не к чему было придраться, то есть Хельгерта следует передать представителю управления имперской безопасности со справкой медицинского освидетельствования, подтверждающей его безукоризненное здоровье».

Полковник фон Зальц задумался.

«Фрейберга я могу продержать здесь самое большее двое суток. А что, если мне заставить доктора Цибарта обследовать Хельгерта сегодня же, приказав датировать день осмотра шестым декабря? — По лицу полковника проскользнула хитрая улыбка. — Мне важны результаты, а то, что у этого дезертира будут переломаны кости, меня нисколько не будет смущать. Тогда по крайней мере при докладе генералу не придётся выдумывать, что за две недели мне всего лишь удалось заткнуть рот полумёртвому, а одного молчальника так и не удалось заставить говорить».

Зальц приказал соединить его с Фрейбергом.

— Я полагаю, — начал он, — что вам уже известно о том, как урегулировано интересующее нас обоих дело?..

— Господин полковник, вы меня удивляете… — снисходительно ответил Фрейберг.

Зальц ни в коей мере не хотел показать, как он воспринял своё поражение.

— В таком случае прошу вас зайти ко мне в десять часов. Свой отъезд вы, видимо, можете планировать на завтрашний вечер. — И полковник быстро положил трубку на рычаг. Через минуту он вызвал к себе капитана медслужбы доктора Цибарта.

Часы показывали без нескольких минут восемь.

Юрий не спеша шёл по улице, небрежно повесив карабин на плечо. В левой руке он нёс старый чемоданчик, в правой — узелок с бельём. Вид у него был такой, будто он только что выписался из госпиталя. Под одеждой на груди у него висел талисман Зины — старая монета. Зина так верила, что этот талисман защитит его от всех бод! И хотя сам Юрий нисколько не верил в приметы, ему всё же было приятно, что эту безделушку долгие годы носила у себя на груди Зина. Он понимал, что здесь, среди фашистов, с его стороны легкомысленно и даже глупо носить при себе советскую монету.

«Если её у меня найдут, то мне несдобровать… — подумал Юрий. — Но я так люблю тебя, Зина, что не могу…»

Своих ребят он увидел издалека. Хейдеман в форме лейтенанта сидел в коляске мотоцикла, Шехтинг и Бендер в длинных плащах копались в моторе. До берёзки, о которой говорилось в приказе, метров двести. Движение на дороге было особенно оживлённым.

«Интересно, где они достали мотоцикл с коляской?» — мелькнуло в голове у Юрия. Он зашагал быстрее. Поравнявшись с Хейдеманом, он козырнул ему.

— Действуйте осторожнее! — тихо пробормотал он.

В глазах у всех четверых светилась радость: встретились-таки!

Затем Григорьев коротко передал друзьям указание Фаренкрога, обратил их внимание на главное.

— Самое трудное — это поддерживать связь между Фаренкрогом, камерой, где содержится Хельгерт, и машиной эсэсовцев. Ну, поживём — увидим… Какое у вас оружие? — спросил Юрий.

— Четыре немецких автомата.

— Понятно. Группа, которая первой увидит Хельгерта, должна сразу же освободить его… — Григорьев сначала снял фуражку с головы, а затем тихо добавил: — Товарища Шнелингера фашисты расстреляли.

Друзья молча переглянулись. Юрий ногой подвинул чемоданчик к Хейдеману, и тот сразу же положил его к себе в коляску.

Бендер завёл мотор и, дав газ, поехал по направлению к населённому пункту.

Григорьев и Шехтинг пошли через поле, сунув автоматы в узел Юрия. Перед ними, на небольшом холме, виднелись госпитальные бараки с красными крестами.

В дверь постучали. На пороге стоял доктор Цибарт. Несмотря на раннее утро, он был уже слегка пьян. В руке доктор держал бутылку, завёрнутую в газету. Остановившись в дверях, он оглянулся в коридор, словно желая удостовериться, не следят ли за ним.

— Господин капитан в лучшей форме, моё почтение! — Фаренкрог заглянул доктору в глаза.

— Выпейте со мной, а? — Проговорив это, доктор поставил на стол два стакана и наполнил их ямайским ромом из бутылки с яркой этикеткой.

— Прошу вас, господин капитан.

Они чокнулись.

— Можно вас спросить, доктор, какова причина этого торжества?

— Нельзя, камарад. Мы не имеем права задавать никаких вопросов. Наше дело только отвечать: «Слушаюсь!» — и выполнять приказы. Или же петь: «Я потерял сердце. И потерял не в Гейдельберге, не в летнюю ночь, а здесь!»

— Как вас зовут, счастливчик?

Цибарт посмотрел на собеседника как на сумасшедшего.

— Чудак человек, я потерял самого себя… — И он залпом выпил ром.

— Дорогой партайгеноссе капитан, всё это вы должны объяснить мне понятнее.

— Никакой я не партайгеноссе! Я только скромный слуга науки. Слуга медицины и гуманизма, если хотите знать!

— Со вчерашнего дня в этом отношении вроде бы ничего не изменилось.

— Ничего не изменилось? Да вы простак! Разверзлась пропасть! — Цибарт снова стал наполнять оба стакана, не заметив даже, что Фаренкрог лишь немного отпил из своего.

— Однако в данный момент ничего особенного не случилось: война продолжается.

— Война продолжается вот уже несколько лет.

— А вы откровенны, доктор. Ценою откровенности можно потерять не только собственное сердце.

— Последнее, что тут можно потерять, — это уважение к самому себе. — Доктор покачал головой. — Я вам коротко рассказывал о бывшем офицере, который перешёл на сторону Советской Армии и выполнял здесь разведывательное задание?

Фаренкрог кивнул. Он едва сдерживался, чтобы не вскочить с кровати, на которой лежал.

— Вчера его приказали освидетельствовать. Без всяких анализов и осмотра специалистами. А вечером я его даже не узнал. — Цибарт отпил большой глоток. — Они его зверски избили, издевались над ним. С той самой минуты я и пытаюсь утопить свою совесть в вине.

— Вы только выполняли свой нелёгкий долг, — пытался приободрить доктора Фаренкрог.

— А сегодня я должен присутствовать при осмотре несчастного с тем, чтобы определить высшую степень его избиения…. А день такой ещё длинный. Правда, завтра его мучения кончатся…

— Каким образом? Вы полагаете, что он не выживет?

— Вечером его надлежит живым передать эсэсовцам. Сегодня он ещё будет жив. А что произойдёт позже… — Доктор сделал рукой безнадёжный жест.

Фаренкрог взял себя в руки и сказал:

— Доктор, не распускайте свои нервы! А когда его снова начнут допрашивать?

— В десять у Зальца. — Капитан бросил беглый взгляд на часы. — Ещё полтора часа, успею протрезветь немного. — Доктор встал. — А вы смело можете ненадолго выйти на свежий воздух. — И, не попрощавшись, капитан вышел из палаты.

Фаренкрог быстро оделся.

«Значит, ровно в десять Хельгерта снова приведут к Зальцу. Следовательно, за пятнадцать минут до этого он будет на пути к полковнику. Пешком его поведут или повезут на машине? После допроса его должны увести обратно. Но когда? Быть может, к тому времени уже стемнеет? Однако возможно и такое, что Хельгерта прямо в кабинете фон Зальца передадут в руки эсэсовцев. Правда, это маловероятно, так как после «обработки» его сначала нужно привести в божеский вид. Возможно, что представитель СС сам будет сопровождать Хельгерта. Но когда? Целый день мы не сможем крутиться возле штаба. Разумеется, действовать в темноте удобнее… А если охрана окажется сильной, тогда шансы на успех равны нулю. Следовательно, решение может быть только одно: освободить Хельгерта тогда, когда его будут вести на допрос».

Григорьев, как ни в чём не бывало, чистил перед домом сапоги.

Фаренкрог свистнул ему, стоя у окна, и громко крикнул:

— Чёрт возьми, долго я ещё должен ждать?!

Через несколько секунд Юрий уже был у него в палате.

— Где Шехтинг?

— Заправляет мотоцикл.

— А остальные?

— Возле машины эсэсовцев. Всё готово.

— Нам нужно немедленно попасть к Бендеру. Пошли. Объясню тебе всё по дороге.

На морозном воздухе Хельгерт пришёл в себя. Идти пешком он сегодня был не в состоянии, хотя до домика, в котором располагался полковник фон Зальц, было всего несколько сот метров. Хельгерта повезли в открытой машине. Он не был уверен в том, что и сегодня перенесёт все пытки, каким его подвергли вчера. На теле у него не осталось живого места, так сильно его избили.

Один жандарм сидел перед Хельгертом, другой — рядом с ним.

Когда через два ряда голых тополей уже показалась красная черепичная крыша дома, в котором находился полковник Зальц, впереди, метрах в ста, неожиданно появилась машина с номерным знаком войск СС, которая на большой скорости мчалась им навстречу по самой середине проезжей части дороги.

Прошло несколько секунд. Водитель открытой машины едва успел нажать на педаль тормоза, как тяжёлый «хорьх» бронированным крылом врезался в его радиатор.

Обе машины мгновенно остановились.

И в тот же миг из-за заднего борта «хорьха» выросли два человека с автоматами в руках. Две короткие очереди — и оба жандарма растянулись на полу кузова. Шофёр уткнулся носом в баранку.

Хельгерт сразу же узнал своих товарищей. За рулём «хорьха» сидел Юрий. Хельгерт попытался встать, но не смог.

В этот момент часовые, стоявшие у штаба, начали стрелять в воздух.

С другой стороны дороги к машинам подкатил мотоцикл с коляской, затормозил. В нём был Фаренкрог и Шехтинг.

Хельгерт закрыл глаза и сказал:

— У меня нет сил…

Хейдеман и Бендер подхватили теряющего сознание Хельгерта под руки и потащили к эсэсовскому «хорьху».

Григорьев рванул машину с места. В этот момент раздался выстрел — и Юрий сразу же обмяк.

Руди Бендер с трудом протиснулся за руль и повёл «хорьх» дальше.

Шехтинг бросил в машину, в которой жандармы везли Хельгерта, заряд взрывчатки и, отбежав от неё на несколько шагов, камнем упал на землю.

Раздался взрыв, облачко дыма окутало дорогу, на которой появилась большая воронка. Над головой, словно шмели, зажужжали пули: это охрана открыла огонь по смельчакам.

Шехтинг вскочил, сделал несколько больших прыжков и снова упал на землю. Он открыл огонь из автомата, прикрывая отход товарищей…

Со стороны госпиталя к ним мчалась машина с красными крестами на бортах.

Мотоцикл же, как Фаренкрог ни старался, как назло, не хотел заводиться. Шехтингу пришлось снова броситься на землю. В конце концов мотоцикл, выбросив из выхлопной трубы облачко сизого дыма, всё-таки завёлся и двинулся вперёд.

Санитарная машина приближалась к месту взрыва. На подножке её стоял доктор Цибарт, застывшим взглядом уставившись вперёд.

В этот момент на повороте дороги показались первые преследователи. Один из них дал автоматную очередь по санитарной машине, и ветровое стекло её разлетелось вдребезги. Машину резко кинуло в сторону, а затем она перевернулась, погребя под собой Цибарта и шофёра.

Оглянувшись, Фаренкрог увидел на повороте у госпиталя мчавшийся «хорьх». Только сейчас он впервые почувствовал, как сильно бьёт ему в лицо встречный ветер и как тяжело дышит за спиной Шехтинг.

Стрелка спидометра быстро ползла вверх.

Глава девятая

Путём тщательного прочёсывания всех военных учреждений и ведомств, а также с помощью увеличения призывного возраста на шестнадцать лет гитлеровцам удалось в течение сентября и октября набрать двести тысяч человек, с тем чтобы бросить их на фронт, в безжалостную мясорубку войны.

Эйзенхауэр поспорил с Монтгомери о том, что до рождества сорок четвёртого года он закончит войну. Недооценка возможностей гитлеровской Германии и переоценка собственных сил привела американцев и англичан к поражению под Антверпеном и Арнемом. Неудача в районе Аахена произвела на всех удручающее впечатление. С приближением американских войск к границе Германии они лишились одного из сильных своих союзников — имеются в виду национальные движения, которые оказывали американцам и англичанам быструю и эффективную помощь, пока те действовали на территории Франции и Бельгии. Движение Сопротивления этих стран возглавляли коммунистические партии. Учитывая этот фактор, можно сказать, что у Эйзенхауэра было не так уж много шансов выиграть спор с Монтгомери.

На юге генерал Паттон во что бы то ни стало старался овладеть Саарской областью, обладая численным превосходством по отношению к противнику, часть войск которого находилась ещё в Лотарингии, в живой силе в три раза, в танках — в восемь, а в артиллерии и того больше. Однако, несмотря на это, его плохо продуманная стратегическая концепция потерпела крах ещё задолго до приближения подчинённых ему войск к Западному валу.

Английская авиация в октябре сбросила на германские города в два раза больше бомб, чем обычно. Шестнадцатого ноября американские и английские бомбардировщики сбросили на передний край гитлеровской обороны, несколько восточнее Гейленкирхена, восемь тысяч четыреста тонн бомб. Они делали всё, чтобы приблизиться к Рурской области. Это был один из самых тяжёлых воздушных налётов тактического значения. Ничего подобного ранее ими не проводилось.

Однако в главной полосе обороны наступающим пришлось заплатить за это обильной кровью. Успехи, достигнутые американскими войсками за день боёв, исчислялись буквально метрами.

В начале декабря войска генерала Брэдли вклинились лишь на тринадцать километров на территорию Германии.

Прошло ещё несколько дней, прежде чем передовые части союзников достигли Дюрена.

В неразберихе, которая в те дни царила в том районе, обер-ефрейтору Якобу Ноллену, денщику майора Брама, с грехом пополам, но всё же удалось добраться до Мюнстербуша, где жили его родители.

Четвёртого декабря Эйзенхауэр писал начальнику генерального штаба Джорджу Маршаллу о том, что «противнику, воспользовавшемуся непогодой, высокой водой и размякшей от дождей почвой, временно удалось удержать линию обороны».

Войска союзников остановились перед Западным валом. Таким образом, их командование оказалось неспособным в короткий срок внести должный вклад в скорейшее окончание войны. Закулисные политические деятели продолжали спекулировать на идее обескровливания Советского Союза.

Командующий позвонил Круземарку по телефону и рассказал ему о своём разговоре с Кальтенбруннером, который попросил его передать кое-какую информацию одному из своих людей, каким являлся генерал Круземарк. Он, само собой, согласился.

Далее Кальтенбруннер сказал, что интересы рейха требуют, особенно в этом году, когда, и абвер стал ветвью его ведомства, быть особенно бдительными… «Короче говоря, к вам едет штурмбанфюрер из управления имперской безопасности… Надеюсь, дорогой Круземарк, вы меня понимаете. Держите меня в курсе дела. У меня всё».

«Когда эти господа начинают лавировать, всегда становится скверно, — подумал Круземарк. — А спекуляция, которую они замыслили, равносильна деятельности жука-древоточца».

Генерал раскурил сигару. Сколько он ни анализировал собственные поступки, ему казалось, что он ни в чём не может упрекнуть себя за последнее время.

Вскоре после обеда офицер-порученец доложил генералу о прибытии гостя из Берлина.

— Просите его ко мне, я уже в курсе дела, — проговорил Круземарк. Увидев вошедшего в кабинет Дернберга, он подумал: «Очень симпатичный молодой человек. Из тех, кто особенно нравится женщинам».

— Господин командующий, видимо, уже сообщил вам детали… — начал было» Дернберг.

— Ничего подобного. Он сообщил мне лишь о вашем прибытии, и только. — Круземарк посмотрел на часы.

«Моё имя, видимо, не напомнило ему о случае с Хельгертом, имевшем место весной сорок третьего года, — подумал Дернберг. — Если бы он догадывался, что я напал на его след сразу же после покушения на фюрера, то…»

— Я вас долго не задержу, господин генерал, — начал Дернберг, поняв намёк Круземарка с часами. — Наше ведомство тревожит один из ряда вон выходящий случай, а именно: на Восточном фронте в расположение наших войск была заброшена диверсионно-разведывательная группа противника, в составе которой имелось несколько бывших военнослужащих вермахта, переодетых в форму войск СС.

— Чёрт возьми! И один из них попал в расположение моей дивизии? — В голосе генерала чувствовалась издёвка.

— Никак нет, господин генерал, скорее наоборот.

— Наоборот? Что вы хотите этим сказать, штурмбанфюрер?

Дернберг внимательно рассматривал встревоженные, с пожелтевшими белками, глаза генерала, словно наслаждаясь его растерянностью. Круземарк даже несколько изменился в лице.

— Среди них оказались люди, которые раньше находились в вашем подчинении, господин генерал.

«Меня ещё никто не видел встревоженным, если я этого не желаю, — мелькнуло у Круземарка в голове. — Даже тогда, когда мне сообщили о гибели под Черкассами моего старшего сына. Не заметит моего волнения и этот тип, которому придётся облизать мне задницу».

— Прошу вас, расскажите, что это за птички? — произнёс вслух генерал.

— Речь пойдёт о вашем водителе, бывшем обер-ефрейторе Шнелингере.

Круземарк вставил в глаз монокль, отчего его правый глаз стал казаться больше левого.

— Шнелингер? Подождите. Я что-то припоминаю. В прошлом году… — Генерал улыбнулся. — Правильно. Когда артиллерийский полк был расформирован, я перевёл этого Шнелингора в шестую батарею, которая осталась на Восточном фронте, а сам был откомандирован на Западный. Это входит уже в вашу компетенцию… Генерал был в прекрасном расположении духа.

«Шнелингер. Это тот, что увлекался футболом, — подумал он. — И он перебежал к красным. Мне опять здорово повезло!»

Дернберг был разочарован: если всё сказанное генералом не игра, то его нельзя будет даже упрекнуть в неполном служебном соответствии, не то что привлечь к ответственности. Однако не всё ещё потеряно!

— И вы больше ничего не можете сказать о пом? спросил Дернберг Круземарка. — Ничего не слышали о нём?

— Ничего. Вы первый, кто говорит мне об этом.

— Осенью прошлого года у вас, господин генерал, был временный адъютант.

Круземарк вынул из глаза монокль.

— Когда? Перед расформированием полка?

— Когда вас временно назначили начальником управления строительных работ.

— Было такое… Ах, вы имеете в виду Хельгерта?

— Правильно, господин генерал.

— А какое отношение Хельгерт имеет к Шпелингеру? — Генерал снова вставил в глаз монокль и впился глазами в Дернберга.

— Он схвачен вместе с первым.

«Хельгерт?! Кто бы мог подумать! Хельгерт на стороне большевиков? Хотя почему бы… У него, кажется, была какая-то скандальная история с супругой, которую кто-то обесчестил. Правда, это не так уж и важно», — подумал генерал.

— Знаете, штурмбапфюрер, — проговорил он, — во время моего переезда на Балканы в Кракове меня догнали кое-какие секретные бумаги. У меня неплохая намять, но правда ли? Одна из бумаг предписывала мне немедленно откомандировать в штаб корпуса одного командира батареи. Я получил от вас три предупреждения, прежде чем перевёл его…

«Два — ноль в мою пользу», — с радостью подумал он и начал выковыривать длинным отполированным ногтем остатки пищи из пожелтевших от частого курения зубов.

— Таким образом, Хельгерт…

— …Был назначен командиром шестой батареи. Вы это хотели сказать? Только с небольшой разницей: не в моём полку.

«Выходит, что полоса неудач у меня на этом не кончается», — мелькнуло в голове у Дернберга.

От полковника фон Зальца ему не удалось добиться передачи Хельгерта управлению имперской безопасности. При одной мысли об этом холодок пополз у него по спине.

Третьего декабря ночью Дернберг с аэродрома под Варшавой вылетел в Берлин, а на следующее утро уже докладывал бригаденфюреру о результатах своей поездки. Шеф был не в духе. Он приказал Дернбергу установить, где сейчас служит Круземарк, а когда тот узнал и доложил, то незамедлительно погнал его в район западнее Кёльна. И вот сейчас, когда Дернберг был уверен, что генерал Круземарк прочно сидит у него на крючке, тот с улыбкой на лице сорвался с него.

— А ваш шофёр, господин генерал… — начал было Дернберг.

— Если вы говорите о Шнелингере, то должны выражаться более точно, — грубо оборвал его Круземарк.

— Теряя сознание, Шнелингер кое-что выдал. — С этими словами Дернберг вынул из своей записной книжки небольшую бумажку и передал генералу. — Прошу вас.

Генерал шёпотом прочитал:

— «Круземарк… генерал Круземарк. Чёрно-бело-красный Круземарк… — Неожиданно он сжал губы. — Трус Круземарк». Что это такое? — строго спросил генерал.

— Протокол допроса. Интересы службы вынудили меня показать вам эту запись. Какими неблагодарными могут быть люди, не правда ли?

— Бред! — Генерал указательным пальцем постучал по бумажке, а затем передал её Дернбергу.

«Это тебе, разумеется, пришлось не по вкусу», — подумал Дернберг, чувствуя, как к нему возвращается хорошее настроение.

— Ваши замечания, господин генерал, разумеется, имеют значение для привлечения к уголовной ответственности родственников преступников.

Левый край верхней губы генерала полез вверх. Выражение лица у него было такое, как будто он хотел сказать: «Мои замечания? Как будто это может что-то исправить…» Генерал покачал головой.

Теперь Дернберг посмотрел на часы:

— Я знаю, у вас очень мало времени. Разрешите мне задать вам всего лишь один вопрос, но уже в другом плане. Из одной подчинённой вам части дезертировали два уголовника по фамилии Перлмозер и Цимерман. При этом был убит один солдат.

Круземарк пожал плечами.

— Я уверен, что вы, господин генерал, строго наказали тех, кто виновен в этом инциденте…

— Разумеется, — ответил Дернбергу командир дивизии. Он вдруг подумал о Браме, о Зейдольбасте. — Приняты соответствующие меры, и так далее и тому подобное.

— Но это мелочь, господин генерал. По случайно попавшим в наши руки сведениям нам стало известно, что командир штрафной роты имеет подозрение, что некто Генгенбах является соучастником этого преступления.

«Опять этот Генгенбах, — мелькнуло у генерала в голове. — Что это за тип?» Генерал задумался.

— Вы не находите несколько странным, что оба они из одной и той же артиллерийской батареи: Хельгерт — командир батареи, а Генгенбах — старший по батарее? Последний, насколько мне известно, переписывался с симпатичной супругой Хельгерта, которая в настоящее время находится в наших руках.

Монокль генерала выпал у него из глаза, но не разбился, потому что упал на ковёр.

— Каких только уроков не преподносит нам жизнь, — продолжал Дернберг. — А ведь вы, видимо, приложили немало усилий для того, чтобы сделать из них образцовых офицеров. Я благодарю вас, господин генерал, за беседу. — Дернберг встал. Его охватило чувство, которое испытывает боксёр, который находится на недосягаемом для противника расстоянии. — Да, я ещё кое-что вспомнил. Забыл, кто именно, но кто-то из сотрудников гестапо информировал меня о том, что не так давно был повешен некий подполковник Мойзель, который принимал активное участие в заговоре против фюрера. Если я не ошибаюсь, во Франции он служил под вашим командованием, был командиром полка, господин генерал. — Дернберг резко выбросил вперёд правую руку, отвесив при этом Круземарку галантный поклон.

«Чёрно-бело-красный Круземарк!» Перед глазами генерала пошли разноцветные круги. Четыре месяца назад он довольно-таки элегантно выкарабкался из неприятностей. И вдруг совершенно неожиданно нагрянула беда: офицеры из его бывшего полка стали изменниками фатерланда. И в этом обвиняют его, но, что ещё опаснее, это приближает его, Круземарка, к казнённому в связи с событиями, имевшими место 20 июля 1944 года, Мойзелю. Скверная история! «Однако, как бы там ни было, этого Генгенбаха я возьму в свои руки и попытаюсь извлечь из него пользу».

Но сначала генералу нужно было на ком-то сорвать зло.

— Как фамилия этого эсэсовца? — грубо спросил он у своего порученца.

— Штурмбанфюрер Дернберг.

— Скотина, — пробормотал генерал, опуская глаза.

Офицер-порученец щёлкнул шпорами.

Генерал провёл рукой по глазам.

— Не вы скотина, а я: мне следовало бы сразу же спросить об этом.

Ещё в 1943 году офицер по имени Курт Дернберг принёс ему массу неприятностей. Чтобы как-то выпутаться из той истории, Альтдерферу пришлось немало поизощряться.

Генерал решил перейти к превентивному наступлению. Он позвонил командующему.

— Мой дорогой! — в голосе командующего послышались нотки ехидства.

— Согласно вашим указаниям, я принял этого молодчика… — Круземарк сделал многозначительную паузу. — С целью сохранения вашего авторитета вам стоило бы проинформировать шефа этого молодчика о том, что его посланец разъезжает по войскам, имея в руках фальшивый материал, и своими расспросами мешает людям, которые заняты защитой интересов фатерланда и выполняют свой прямой долг.

— Будьте осторожнее на поворотах, Круземарк, — испуганно произнёс командующий.

— В самое ближайшее время, господин генерал, я направлю вам по этому поводу письменный рапорт. Но уже сейчас хотел бы обратить ваше внимание на то, что мы с этим человеком находимся на полярных позициях: или он, или я. А на этом, господин генерал, разрешите мне попрощаться с вами. Хайль Гитлер!

У командующего и без того было достаточно забот. Его препирания с Круземарком носили чисто формальный характер, к тому же он опасался за проведение крупной операции, подготовленной на западе.

«…Я глубоко убеждён в том, что предательство, совершённое даже по недоразумению или халатности, как, например, безотчётная болтовня по телефону, должно безжалостно караться смертной казнью…» Далее следовала дата «24.Х. 1944» и подписи главнокомандующего группой «Запад» генерал-фельдмаршала фон Рундштедта, начальника штаба генерал-лейтенанта Вестфаля, командующего группой армий «Б» генерал-фельдмаршала Моделя и начальника его штаба генерала от инфантерии Кребса. Каждый из них получил по экземпляру идентичного текста.

Позднее этот приказ подписали и другие официальные лица: командиры дивизий и Карл Фридрих Круземарк.

В первую очередь «Основные положения к проведению операции «Вахта на Рейне», подписанные фюрером, были направлены самым высоким должностным лицам.

В начале этого документа говорилось следующее: «Основная цель операции заключается в уничтожении противника севернее линии Антверпен, Брюссель, Бастонь. Войска группы армий «Б» во взаимодействии с 6-й танковой армией СС на правом фланге, 5-й танковой армией в центре и 7-й армией на левом фланге после короткой, по мощной артиллерийской подготовки должны прорвать во многих местах, выгодных в тактическом отношении, боевые порядки противника. В последующем прорыв, осуществлённый войсками группы «Б», должен быть расширен серией наступлений группы армий под командованием генерала Штудента, как только противник начнёт бросать в бой крупные силы на отсечение районов между Руром и рекой Маас или же против войск в районе Альберт-капала…»

Первого ноября 1944 года начальник штаба вермахта генерал-полковник Йодль писал генерал-лейтенанту Вестфалю: «Мы не имеем права щадить себя. В положении, в котором мы находимся в настоящий момент, на карту должно быть поставлено всё».

А пятого ноября, то есть спустя четверо суток, было получено другое совершенно секретное указание под названием «Приказ о введении противника в заблуждение и поддержании секретности подготовляемой операции». В этом документе между прочим говорилось: «Основная идея по введению противника в заблуждение заключается в следующем: германское командование ожидает в этом году контрнаступления противника на рубеже Кёльн, Бонн. Чтобы иметь возможность противостоять прорыву противника на северном и южном флангах, необходимо создать две мощные группировки войск, способные нанести контрудары по врагу: одну — северо-западнее Кёльна, другую — в горах Эйфеля…»

Однако все заботы командования и все его предложения провести операцию меньшего размаха были отклонены фюрером. Гитлер и его приспешники, положение которых с каждым месяцем становилось всё бесперспективнее, стремились к «коренному решению».

Восемнадцатого ноября было получено новое секретное распоряжение: «Директивы по проведению операции «Вахта на Рейне». Для успешного проведения наступательной операции решающее значение будет иметь фактор неожиданности, применённый в тактическом и стратегическом масштабе… День начала операции (день «X») будет зависеть от состояния погоды… Всей артиллерии, кроме казематной, запрещается ведение огня… При боевом расположении частей и соединений необходимо учесть, что часть дивизий имеет небольшой боевой опыт, а некоторые вообще такового не имеют. При этом необходимо иметь в виду, чтобы танковые дивизии, принимающие участие в прорыве, были способны вести боевые действия на открытой местности. В силу этого части и соединения первого эшелона должны в основном состоять из пехотных дивизий, основной задачей которых явится уничтожение тяжёлого пехотного оружия и танков противника… Надлежит предпринять всё необходимое для задержания мужчин призывного возраста и направления их на работы в рейх, если их поведение не внушает никаких опасений. Адольф Гитлер».

Фюреру и главнокомандующему вермахтом мерещится новый Дюнкерк, Сокрушить основного своего противника — Советский Союз, полагал фюрер, можно при условии нанесения уничтожающего удара по более слабому его противнику — западным союзникам, разрушив тем самым их коалицию. Тотальный разгром английских войск и Голландии должен был явиться основным фактором наступления в Арденнах, который будет способствовать скорейшему выходу США и Великобритании из этой бесперспективной войны.

Майор Брам распорядился, чтобы его подозвали к телефону только в том случае, если ему будет звонить Круземарк. Найдхард заверил его, что он так и сделает.

Клювермантель сожалел, что не состоится партия в скат. И куда только задевался этот Ноллен? Он искал его целый день, по спрашивать не решался. Возможно, майор послал его к Эльвире Май? В ночь на четвёртое декабри Клювермантель должен был увезти её из охотничьего домика в Шлейден. Однако командир явился один, без девицы, и такой пьяный, что сразу же уснул. Утром майора должен был как следует пропесочить генерал. Майор почти всё время висел на телефоне, названивая командиру батальона, в котором случилось ЧП, то Урсуле. Звонка от Эльвиры почему-то не было. Клювермантель, ничего не понимая, лишь пожимал плечами.

Брам находился во взбудораженном состоянии. Вскоре из отеля позвонил администратор Корн и сообщил майору, что все вещички партайгеноссин Май пересланы по месту её работы.

— Что с ней?! — удивлённо воскликнул майор. — Как?! Корреспондентка убита?

Корн объяснил майору, что свои документы девица носила при себе и потому опознать её не представляло особого труда. Его же попросили сделать всё необходимое, что надлежит делать в таких случаях, что он и исполнил, руководствуясь христианской любовью к ближнему.

— Как же её убили?

— Пуля пробила левую грудь. Видимо, убита наповал, господин майор, — объяснил Браму администратор. — Малютку нашли в долине. Всё это так ужасно…

С того момента как майор узнал об этом, вид у него был такой, будто его оглушили ударам по голове.

— Ноллен! — крикнул майор. — Кофе и водки!

Из бункера майор никуда не выходил. На спине у него выступил холодный пот. Майор тяжело поднялся и громко крикнул через дверь:

— Где Ноллен?! Куда он запропастился?!

Найдхард пожал плечами и тихо заметил:

— Я полагал, господин майор, что вы его вчера в краткосрочный отпуск отпустили.

Брам с таким удивлением уставился на своего начальника штаба, будто тот сообщил ему, что кончилась война.

— Я? Отпустил Ноллена в отпуск? Ничего подобного!

— Господин майор, хотите выслушать моё мнение?

«Этот человек ни при каких условиях ни на йоту не отойдёт от установленного, — подумал майор. — Он всегда находится там, куда его поставили. Храбрости ему тоже не занимать А как он руководит стрельбой! Он, разумеется, внутренне одобряет далеко не каждый мой шаг. Офицеры, подобные Найдхарду, являются лучшим гарантом победы. У них никогда не возникнет вопроса: а не проиграли ли мы эту войну? Такие сражаются до окончательной победы. Интересно, что он думает о Ноллене?»

Майор встряхнул головой, словно отгоняя от себя эти мысли:

— Позже, немного позже…

Капитан Найдхард недоумённо пожал плечами и снова склонился над топографической картой; его открытое лицо словно окаменело.

Неожиданно майор вспомнил, как Ноллен спрашивал его о том, какие города поблизости уже захвачены противником, так как его волновало, не попали ли его родители под американскую оккупацию, что само по себе было отнюдь не удивительно, так как Аахен и Мюнстербуш уже были в руках янки.

«Теперь всё понятно, — сообразил вдруг майор. — Ноллен наверняка подался домой». Стоило только Браму осознать это, как у него пропало желание даже пить кофе. «Мне только этого свинства и не хватало». Настроение у него совсем упало. Как-никак дезертировал денщик самого командира полка. Этак можно потерять Рыцарский крест с дубовыми листьями и мечами. Эсэсовский офицер, появившийся в части, не может этого не заметить.

А тут ещё эта Эльвира Май. Правда, ему пришлось пригрозить ей, так как она его, можно сказать, загнала в угол. Более того, она вообще хотела взять его в руки. И как быстро всем стало известно, что он в эту ночь сопровождал её на позиции! Но, видит бог, он нисколько не виноват, что её убили.

«Но ведь я и на самом деле хотел отделаться от неё, потому что она стояла на моём пути. Но я ли сделал ото в состоянии аффекта? Нужно будет проверить, все ли патроны целы в магазине моего пистолета…»

Майор ясно представил себе корреспондентку. Ярко светит луна. Эльвира угрожает ему.

«Интересно, какие шаги предпримет главный редактор, узнав о её гибели? Он же должен распечатать пакет, лежащий в её сейфе в редакции. И тогда все пальцем будут показывать на меня. И тогда прощай, моя милая родина!»

Манор вернулся к себе: ждали неотложные дела. Вчера генерал Круземарк приказал ему поинтересоваться обстановкой в строительной роте, а заодно арестовать Генгенбаха. Брам приехал к Зейдельбасту и обратил внимание на его солдат. Уголовников уже на расстоянии можно узнать по физиономиям. А как распознать политических? И неужели все они красные? Неужели все они настоящие коммунисты? А может, эти люди, попросту говоря, во что бы то ни стало хотели остаться в живых?

— Как дела с дезертирами? — сразу же спросил майор у ротного.

— Пока ещё не пойманы.

— Что говорят ротные доносчики?

— По их данным получается, что рядовой Генгенбах содействовал дезертирам.

— Он разжалованный офицер?

— Так точно, господин майор.

— Либо он сам стукач, либо кое-кто хочет подгадить нашим «старичкам». Что вы думаете по этому поводу, Зейдельбаст?

Кровожадный ротный чувствовал, что ему не следует возражать, и потому полностью согласился с майором, хотя и заметил:

— По-видимому, они хотели отыграться на Генгенбахе.

— Я тоже такого мнения, — проговорил Брам, мысли которого по-прежнему были прикованы к Эльвире Май, Урсуле и Ноллену, который пытается перейти линию фронта, лишь бы увидеть своих родителей. — Оставьте в покое Генгенбаха и займитесь лучше другими.

— Слушаюсь, господин майор!

Брам поправил орден, висевший у него на шее.

— Только не задавайте мне вопросов о том, как следует писать доклад, понятно?

— Слушаюсь, господин майор.

Вспомнив о приказании генерала Круземарка лично доложить ему о ЧП, майор сел в машину и поехал в Шлейден.

Урсулу Хальваг мучили сомнения. После двадцать шестого ноября Сепп только два раза позвонил ей по телефону, А однажды администратор из гостиницы, встретив Урсулу, сказал ей:

— А вы ещё не слышали последнюю новость? Эльвиру Май нашли застреленной. Ужасно, не правда ли? Представляете себе, такая молодая и…

Урсула остолбенела, услышав это.

— Могу сказать вам, но это должно остаться между нами… — Нос Корна, красный, как у всех алкоголиков, горел огнём. — У неё что-то было с майором.

Урсула с трудом добралась до своей комнаты.

«Эльвира, которая не хотела склонить свою гордую голову ни перед кем, убита, — думала Урсула. — Сепп говорил, что он должен показать корреспондентке передний край. Но что у него могло с ней быть? И не потому ли он больше не показывается мне? Нет ли тут какой связи с её смертью?» Урсула гнала от себя подозрения, но они не переставали мучить её.

И вдруг она услышала в коридоре голос Брама. Сердце Урсулы забилось быстрее.

— Подробности? Я никаких подробностей не слышал. Санитары принесли труп от разведчиков и положили его в часовне.

По голосу Урсула узнала Корна.

— Установлено, когда это произошло?

— Нет. После того как вы третьего расстались с ней, её больше никто не видел. Неужели вы, господин майор, не могли довести девушку до дома? — В голосе администратора слышался упрёк.

Урсула, стоявшая за дверью своей комнаты, схватилась за грудь.

— Она почему-то захотела идти одна.

— Это среди ночи-то?

— Вы же знаете, какими упрямыми бывают иногда женщины, господин Корп! — Майор повысил голос.

Послышались удаляющиеся шаги, а затем скрип ступенек на лестнице. Через минуту в дверь комнаты Урсулы постучали.

Когда Брам вошёл в её комнату, Урсула сразу же заметила, как сильно он взволнован.

— Мы не виделись целых десять дней, — начал он, обняв её. — Так много работы…

Она сняла с себя его руки и показала ему на стул.

«Первый раз мы не поцеловались с ним при встрече», — подумала она.

— Ты уже знаешь? — спросил майор.

Урсула кивнула.

— Я влип в неприятную историю…

Глаза Урсулы расширились от страха.

Брам сделал рукой резкое движение и протоптал:

— Я ничего не мог поделать…

— Почему ты её отпустил одну… да ещё на передовой?

«Как тихо она это сказала!» — мелькнуло у него в голове.

— Всё было не так, как ты думаешь! — Брам отсутствующим взглядом посмотрел на Урсулу.

— Ты не обязан давать мне объяснения! — Урсула махнула рукой.

«Произошёл несчастный случай, — подумал майор, — а подозрения падают на меня».

Урсула стояла перед Брамом. Лицо её было бледным, в глазах ни слезинки.

«Я с ним не так уж давно знакома, но до сегодняшнего дня у меня оставалась хоть крохотная надежда. Но как он себя сейчас ведёт? Выходит, сегодня он спит с одной, завтра — с другой. Да и со мной-то он обращался как с какой-нибудь дешёвкой».

Урсулу охватил страх. Она пошла за ним, забыв обо всех условностях, и думала, что у неё зародилась настоящая любовь. Она надеялась, что он разрешит все свои дела и навсегда останется с ней. А теперь?

Урсула крепко сжала губы.

— Если ты не хочешь выслушать мои объяснения, я уйду, — сказал майор.

И он хлопнул дверью.

Урсула села на кровать, а затем обессиленно упала на подушки. Слёзы градом лились из её глаз.

«Неужели у Эльвиры было что-то с майором?»

— Мой бедный отец и подумать не мог, что его сын когда-нибудь будет прокладывать дороги, — сказал рядовой Барвальд, вытирая пот со лба. Дышал он как после быстрого бега.

— Тебе пора бы понять, что принадлежность к классу в первую очередь проявляется в том, в качестве кого человек участвует в трудовом процессе, — со смехом объяснил ему Пауль Павловский и осторожно осмотрелся, однако до ближайшего часового, который их охранял, было не менее пятидесяти шагов.

— И эту каторгу ты называешь трудовым процессом? Сегодня седьмое декабря. Значит, сегодня вернутся десять человек со стройки.

— Рано или поздно, но нам всё равно выдадут полный паёк.

— Уголовники все, как один, возбуждены, так как ротный посадил под арест людей только из их числа, — прошептал Барвальд. — Генгенбах покинул свой пост с благим намерением, и ротному не за что его наказывать. Политические не участвовали в этой заварушке.

— А если это он пристрелил Бельке, чтобы дать возможность Цимерману и Перлмозеру уйти?

— Ты опять принялся за свои «если». Он искал контакта, и мы, естественно, не могли поступить иначе.

— А как он должен был действовать дальше?

— По обстоятельствам.

— Пустые слова. Мы же знаем, что против него выдвинуты серьёзные обвинения. Однако ротный не арестовал его, а схватил десяток уголовников. Урезал наполовину суточный рацион. И командир полка побывал у нас в роте, однако и он ничего не сделал Генгенбаху. Всё это несколько подозрительно. И после всего этого ты хочешь с ним знаться?

— Он не доносчик.

К ним приближался часовой — ефрейтор. Заметив его, Барвальд замолчал, а спустя несколько секунд выругался, кляня на чём свет стоит каменистую почву и дорогу.

— Заткните свою поганую глотку, Барвальд! Это приказ. И если вы это поймёте, то из вас ещё может выйти человек. — Ехидно усмехнувшись, ефрейтор прошёл мимо них, направляясь к Генгенбаху.

«Во всей округе сейчас лихорадочно приводят дороги в порядок, — подумал ефрейтор. — Лучше бы отрыли третью или четвёртую траншею. А этот разжалованный обер-лейтенант всё время один да один. Никто не хочет с ним разговаривать. Странно, что «старик» не забрал его с собой». Ефрейтор остановился и, обращаясь к Генгенбаху, спросил:

— А неплохая здесь житуха, а?

Генгенбах, стараясь не отрываться от работы, ответил:

— Для меня лучшего места нигде не было: от фронта далеко, работа нормирована. Чего же желать ещё? А тебе?

Ефрейтор на миг задумался, не зная, переходить ли ему на «ты». Преодолев нахлынувшую на него злость, он чуть смягчился:

— Здесь, в этом тылу, намного опаснее, чем на передовой. Никогда не знаешь, какой гад и когда подложит тебе свинью.

— Из любого положения есть два выхода.

— Ты их знаешь?

Генгенбах с удивлением посмотрел на ефрейтора и невольно подумал о том, что вот-вот должно что-то случиться. Уже прошло трое суток со дня ЧП, а его всего лишь вызывали на небольшой допрос, и больше ничего. Неужели Цимерман брал его на пушку? Вот бы сейчас посоветоваться с Зеехазе!

Ефрейтор тем временем подошёл к группе уголовников, Которые работали с прохладцей.

— Эй, господин ефрейтор! Вы так деликатно беседовали сейчас с доносчиком, — первым заговорил известный поножовщик Пипенбург.

— Это у вас называется деликатностью? Я только поинтересовался, кто уложил беднягу Бельке.

— Об этом можно было и не спрашивать. Это и так всем ясно. Такая несправедливость!

— Что ещё за несправедливость?

— Если не обращать внимания на факты и законы, то мы сами должны сделать так, чтобы восторжествовала справедливость, — вмешался в разговор мужчина с жёлтым лицом и чёрной бородой. — Иначе бедняге Бельке будет очень неуютно на том свете.

Все громко засмеялись.

Ефрейтор закурил сигарету.

— Не вздумайте подложить мне свинью, а не то… — И, не договорив фразы, он направился к Генгенбаху.

— А что значит это «а не то»? — спросил кто-то из уголовников.

Все снова громко захохотали.

Когда обер-лейтенант Зейдельбаст прочитал и подписал «Рапорт о смерти рядового Вельке, наступившей вследствие ранения упомянутого неизвестным лицом», его узкие губы растянулись в усмешке.

Командир полка обращался с ним как с боевым офицером, а не как со стражником. Исходя из этого ротный и решил строго проводить собственную линию, согласно которой Вельке был тяжело ранен либо Перлмозером, либо Цимерманом. Рядовой Генгенбах не имеет к этому ЧП никакого отношения. Никакого политического оттенка это ЧП, по мнению ротного, не носит. Следовательно, вся вина за происшедшее целиком и полностью падает на уголовников. Следовательно, всё своё внимание в будущем необходимо обратить на уголовников, не спуская в то же время глаз и с коммунистов.

Обер-лейтенант Зейдельбаст был убеждён, что его писарь — унтер-офицер, писавший все документы под его диктовку, — наверняка своевременно сообщает самые свежие новости той или другой стороне, получая за это вознаграждение в виде сигарет. Значит, уголовники относительно быстро узнают о его рапорте и дадут духу не только Генгенбаху, но и всем политическим. К тому же это ни в коей мере не противоречит договорённости с майором Брамом. Рота и в дальнейшем будет послушной. А вообще чем больше достанется обеим группам, тем легче будет командовать ими.

В руках у генерал-майора Круземарка была папка с делом «Чрезвычайные происшествия в 999-й стрелковой роте (Зейдельбаст)», в которую он только что вложил последний рапорт по данному делу, подписанный командиром полка.

В первый момент генерал хотел устроить майору разнос за то, что тот, несмотря на его предложение, не только не арестовал Генгенбаха, но ещё согласился с точкой зрения ротного командира, который всю вину за ЧП целиком и полностью переложил на уголовников, подтвердив тем самым, что Генгенбах к этому делу не имеет ни малейшего отношения.

Но через минуту генерал сообразил, что ему самому невыгодно чернить столь прекрасного офицера, как майор Брам, блеск Рыцарского креста которого светит не только самому майору, но и командиру дивизии, в которой тот служит. Круземарк решил не портить биографию Брама из-за какого-то пустяка. К тому же Зейдельбаст наверняка провёл своё расследование с точностью хорошего адвоката. А если Круземарку самому придётся защищаться от нападок сверху, то ему ничего не стоит свалить всю вину на Зейдельбаста и Брама.

Глава десятая

Охотничий домик, принадлежавший до воины главе Дортмундского пивоваренного союза, был выстроен из природного камня и прекрасного леса. Комната для гостей оборудована самым лучшим образом. На кроватях мягкие матрасы, отличное постельное бельё, шёлковые покрывала. Кухня оборудована по последнему слову техники. Повсюду блеск хромоникелевых изделий. В огромном холле богатая коллекция охотничьих трофеев.

Капитан Алоиз Альтдерфер расправил плечи. Его новая резиденция отнюдь не походила на подвалы местных крестьян, находиться в которых с каждым днём становилось всё опаснее. О территории Венгрии по ту сторону Дуная можно было уже не говорить, её прочно захватили русские войска. Будапешт был полностью окружён войсками Советской Армии, а находившиеся в венгерской столице гитлеровцы обречены на гибель.

Однако всё это уже не столь сильно беспокоило Альтдерфера, поскольку сам он находился в западном районе. Само слово «запад» звучало как-то успокоительно. Теперь он располагался не в неуютном бетонном бункере, а в этом восхитительном охотничьем домике, в трёх километрах от передовой. Высокие холмы, поросшие огромными елями, даже защищали в какой-то степени от огня артиллерии.

Майор Брам, в подчинение к которому Альтдерфер попал сразу же, как только дивизион выгрузился из эшелона, сам порекомендовал ему занять этот домик под КП.

Однако уже поговаривали о том, что и подполковник Кисинген собирается занять охотничий домик под выдвинутый вперёд полковой КП.

— Мой дорогой Альтдерфер, я бы хотел завтра утром посмотреть этот домик, — сказал подполковник по телефону.

После разговора с полковым командиром Альтдерфер вызвал к себе начальника штаба обер-лейтенанта Клазена.

Клазен всегда держался несколько замкнуто, был немногословен; особенно это было заметно сейчас, когда война шагнула так далеко на запад, что боевые действия уже велись на немецкой территории.

Весной сорок второго года Клазен попал на Восточный фронт, уже имея немалый боевой опыт. Он не раз был ранен, отчего почти целый год провалялся в госпиталях, получил Железный крест второй степени.

В сорок четвёртом году он попал в Нормандию, где познакомился со всеми прелестями второго фронта. И хотя он прекрасно понимал бессмысленность дальнейшего сопротивления, он ни разу не раскрыл рта, чтобы сказать об этом, как это неоднократно пытался сделать его друг Генгенбах. Свою нерешительность Клазен проявил и в суде, куда его вызвали по делу Генгенбаха. Однако вряд ли показания Клазена могли повлиять на судьбу друга. Но если бы Клазен вёл себя твёрже, то наверняка не мучился бы сейчас от угрызений собственной совести, которая то и дело подсказывала ему, что он бросил товарища в беде.

С каждым днём Клазен всё больше сердился на себя за то, что невольно сыграл на руку Альтдерферу.

— Послушайте меня, Клазен. Мне в голову пришла отличная идея: возьмите людей, вооружите их лопатами и кирками, и пусть они вокруг нашего домика наделают воронок, которые походили бы на артиллерийские. — Альтдерфер, довольный, рассмеялся.

— А к чему всё это?

— Чтобы полковой командир подумал, что наш домик находится под постоянным артиллерийским обстрелом. Дошло до вас? Когда есть смысл, не грешно и пошутить, Клазен.

— Когда есть смысл? — Обер-лейтенант покачал головой. — Вы без смысла никогда ничего не делаете? — И он бросил на Альтдерфера дерзкий взгляд.

Капитан даже растерялся. Он не мог поверить, что слышит это от всегда осторожного и безмолвного Клазена, безропотно выполняющего все приказы старших.

«С чего бы это? — мелькнуло у Альтдорфера в голове. — Такого ещё никогда не было».

«Ему нужно было, чтобы я тогда назвал фамилию Генгенбаха», — вспомнил старую обиду Клазен и сказал:

— Я вам уже не раз говорил, что если бы Генгенбах стрелял в вас, то он обязательно рассказал бы об этом и мне, и Линдеману, а раз он нам ничего не говорил, то, следовательно, и стрелял в вас не он, а кто-то другой.

Альтдерфер усмехнулся. Как опытный адвокат, он прекрасно разобрался в чувствах Клазена.

— Последнее время, Клазен, вы слишком много работали, и теперь вам нужно несколько деньков отдохнуть. Жаль, что сейчас запрещены отпуска: шестая танковая армия СС нуждается в нас. — И он дружески похлопал своего начальника штаба по плечу.

Обер-лейтенант растерялся: он не думал, что капитан так спокойно отреагирует на его дерзость. Он ожидал скандала, криков, чего угодно, только не этого. А Альтдерфер просто отстранил его, как какого-нибудь желторотого юнца, заявления которого он даже не собирается принимать всерьёз.

«Я убью его», — мелькнула у Клазена мысль, и он поймал себя на том, что рука его невольно тянется к пистолету.

Подполковник Кисинген приказал шофёру отогнать машину в укрытие, а сам решил последние двести метров до охотничьего домика пройти пешком вместе со своим адъютантом, чтобы насладиться удовольствием в предвкушении того, что приближающееся рождество он проведёт в нём, возле нарядно украшенной ёлки, с пением песен и соответствующими возлияниями с верными друзьями…

Подполковник обошёл воронку. Долина лежала где-то внизу. Узкая дорога вилась серпантином. То тут, то там на дороге попадались воронки, и притом совсем свежие.

А вот и охотничий домик. Из трубы вьётся дымок, по в крыше почему-то виднеются дыры. Небольшой пятачок перед домом словно перепахан.

Завидев командира полка, Альтдерфер одёрнул френч и браво вытянулся.

— Мне казалось, что ваш охотничий домик стоит на тихом месте и не обстреливается вражеской артиллерией, а тут… — И Кисинген кивнул в сторону воронок.

— Господин подполковник, — печально начал Альтдерфер. — отсюда вы вряд ли сможете управлять огнём артиллерии, да и в безопасности вы себя отнюдь не будете чувствовать.

— Мне тоже так кажется, — согласился с капитаном Кисинген и, торопливо выпив предложенный ему коньяк, распрощался и укатил.

В тот же день обер-лейтенант Клазен получил приказ засыпать все ямы.

«Это тоже, видимо, в интересах дела», — снова подумал Клазен.

— Альтдерфер, дружище! Какое совпадение, что мы оба находимся на одном участке! — Генерал Круземарк вставил в глаз монокль. — Господа с Бендлерштрассе снова сунули меня в эту кучу. Следовательно, все мои старые друзья, оставшиеся в живых, должны слететься ко мне. — Генерал выдавил из себя смешок. — Я вас давно не видел.

«До тех пор пока у меня будут подобные знакомые, мне нечего бояться», — подумал Альтдерфер и произнёс:

— Да, давненько. Ничего особенного со мной за это время не произошло, господин генерал. Правда, был дважды ранен в грудь. Верные люди вытащили меня из фалезского мешка. Довольно быстро выздоровел. Да иначе и быть не могло, так как фюреру нужны надёжные офицеры. — Альтдерфер слегка поклонился. — Как видите, господин генерал, я жив и здоров.

Генерала не очень-то интересовало недавнее прошлое Альтдерфера. Достав сигару, он откусил кончик и сплюнул в угол.

— Здесь что-то нужно сделать, господин генерал, даже если воробьи и не чирикают пока со своих крыш.

«Я ни о чём не имею ни малейшего представления, — подумал про себя генерал. — Разумеется, различные людишки крутятся вокруг меня, но это не ново. Как бы там ни было, а я хочу спокойно пережить эту зиму».

— Вы со своей группой недавно в этих местах, — произнёс генерал и, подозвав капитана к карте, ткнул сигарой в верхний край Рейнской области. — А я последнее время имел успех. Интересно, что предпримет Эйзенхауэр? То ли он, используя благоприятный момент, постарается нанести нам классический удар через Пфальц в направлении Майна, то ли будет действовать по старому плану, нанося удар по Руру. Тогда между Кёльном и Дюссельдорфом они натолкнутся на наши новые танковые соединения. Короче говоря, им нужно подготовить достойную встречу.

— А каково положение английской группы армий на Нижнем Рейне?

— Томми всё ещё никак не могут опомниться после Арнгейма и Ниджегена. Погода им явно не благоприятствует. Американцы под Аахеном тоже застряли.

— А как наш фронт на участке Эйфеля? — Альтдерфера даже в пот бросило, что с ним бывало всегда, когда его охватывал страх.

— Янки используют этот участок между Аахеном и Эльзасом для того, чтобы пополнить свои порядком потрёпанные части и соединения и одновременно дать возможность новичкам освоиться во фронтовых условиях.

— Какие войска противника находятся на участке, занимаемом группой армий «Б»?

Круземарк ткнул пальцем в Трир на южном участке фронта и в Рермонд на северном:

— Около двадцати пяти дивизий. Из них, по последним данным разведки, перед участком нашей 6-й танковой армии СС пять дивизий противника и левее, на участке 5-и танковой армии, только три с четырьмястами тапками в лучшем случае. — Генерал придал своему лицу многозначительное выражение и, кивнув в сторону Эйфеля, сказал: — Давайте лучше сядем.

— Следовательно, быть может, наступление противника не коснётся нас? — Альтдерфер вздохнул.

Генерал с удивлением посмотрел на капитана. «Что он хочет услышать от меня?» — подумал генерал.

— Дорогой мой Альтдерфер, — ответил он, — смотрите сами в оба. Возможно, дело касается самого важного. Однако лично я хотел использовать вас в другом плане. Мне, мой дорогой, снова нужен ваш совет как юриста. У меня на днях был гость. Вы даже представить себе не можете, кто именно.

И Круземарк рассказал Альтдерферу, как к нему приезжал Дернберг.

— Видимо, Шнелингер перед смертью о чём-то проговорился. А мне, как бывшему командиру полка, было вменено в вину то, что Хельгерт перешёл на сторону противника. Генгенбах разжалован в рядовые и в настоящее время служит в строительной роте. Я, разумеется, дал понять командующему, что взбешён и протестую, с тем чтобы он передал об этом кому надо в управлении имперской безопасности. Как вы полагаете, правильно ли я поступил с юридической точки зрения? — Генерал снова начал раскуривать сигару, но руки его дрожали.

«Сколько же неприятностей за последние два года было связано с именем Хельгерта! — невольно подумал капитан. — Правда, со смертью ненавистного Хельгерта всё это должно кончиться. Залп из десяти карабинов — и конец».

— Дело Хельгерта и его сообщников, господин генерал, вас ни в коей мере не касается. Военный трибунал имеет право привлекать по данному делу лишь тех должностных лиц, которые в момент дезертирства являлись начальниками или командирами преступников.

— А как быть с эпитетом «чёрно-бело-красный», Альтдерфер?

— Господин генерал, фюрер знает, с кем он имеет дело в вашем лице. Против вас могут выступать лишь люди, которые привыкли всегда раздувать пожар, но сами они похожи на псевдополитических тлей.

— Как хорошо вы сказали, Альтдерфер! Великолепно! Великолепно! Однако пришло время прижать такую тлю к ногтю.

Круземарк сказал затем, что его приятель Шнейдевинд, референт по артиллерийским кадрам в главном управлении, уже стал генералом и, видимо, сохранил свои контакты с эсэсовскими властями. С его помощью будет совсем нетрудно убрать с пути тлю Дернберга.

В этот момент снаружи раздался такой силы взрыв, что стены бункера заходили ходуном.

— Чёрт возьми! — Монокль выпал из глаз Круземарка, по генерал успел поймать стёклышко правой рукой. Он тут же послал адъютанта узнать, в чём дело.

Спустя несколько минут они стояли у обрушившейся стены бункера, а метрах в двухстах справа виднелась огромная воронка, вокруг которой, как спички, разметало высоченные ели. Видимо, это взорвался Фау-1, отклонившийся от курса и упавший в лес.

Круземарк неодобрительно покачал головой:

— Солдаты говорят, что каждый второй Фау падает в расположении собственных войск. — Генерал тут же позвал своего адъютанта и приказал подать водки и кофе.

— Чем я могу помочь вам, Альтдорфер? — великодушно спросил генерал.

Капитан сразу же вспомнил о ложном показании, которое он давал по делу Генгенбаха, затем о Клазене, который отважился угрожать ему, потом его мысли перескочили на ефрейтора Мюнхофа, с которым судьба свела его в Нормандии и в последний раз в Будапеште и который действовал заодно с красным Зеехазе. Этот был для капитана опаснее двух первых.

Альтдерфер живо, но сдержанно пожаловался на то, как трудно сейчас руководить подчинёнными.

Круземарк хотел знать подробности.

— Господин генерал, я только что называл здесь имя Генгенбаха. А вам не известно, как кончился судебный процесс в Будапеште?

— Нет, разумеется, я ведь совсем недавно принял эту дивизию.

Альтдерфер рассказал о том, что Генгенбах дважды стрелял в него, за что и был судим в Будапеште военным трибуналом.

Круземарк возмутился. Он вскочил, угрожающе потрясая правой рукой:

— Стыд и позор, что трибунал не приговорил негодяя к расстрелу! Жаль, что он не попал ко мне в руки, я бы с ним разделался!

Альтдерфер заметил на это, что генералу представляется возможность разделаться с Клазеном. Круземарк отреагировал на это предложение, как и надеялся Альтдерфер.

— Начальник штаба, который беспрекословно не подчиняется своему командиру, не является его помощником. Таких нужно посылать в окопы! Сделайте мне соответствующее представление. Само собой разумеется, на имя подполковника Кисингена…

Альтдерфер остался доволен обещанием Круземарка и в конце разговора предложил:

— А что, если бы вы, господин генерал, передали командующему письмо, адресованное лично партайгеноссе Кальтенбруннеру? Я бы сочинил для вас такое послание, господин генерал.

Круземарк задумался: «Письмо Кальтенбруннеру можно сравнить с фронтальным ударом, в ходе которого вряд ли удастся узнать действительные силы противника. Действуя же через Шнейдевинда, можно добиться успеха в ходе безмолвной войны».

Генерал согласился воспользоваться услугами Альтдерфера.

В шутливо написанном приглашении говорилось, что командир санитарной роты капитан медицинской службы доктор Квангель, он же покровитель свиней, приглашает на вечеринку с возлияниями в воскресенье 10 декабря 1944 года своих истинных друзей.

Приглашения получили все офицеры, которые служили в дивизии ещё тогда, когда она была на Восточном фронте.

Сам доктор Квангель зимой; сорок первого года побывал в верхнем течении Дона, откуда ему пришлось драпать. В живых из всего медперсонала остался лишь каждый третий. В России им пришлось познакомиться не только с обстрелом, но и с холодами, и даже с голодом. С тех пор доктор повсюду возил за собой свиней, прикрываясь словами: «Кто знает, что может случиться!» Поскольку недостатка в отходах не было, свиньи неплохо питались, поедая порой даже картофель и хлеб из рациона раненых.

Выведенные вместе с ротой из русского котла, некоторые свиньи попали даже в Нормандию, где и опоросились.

Поскольку Альтдерфер не мог присутствовать на вечеринке, обер-лейтенант Клазен представлял на ней дивизион, Более того, капитан разрешил принять участие в поглощении панированных шницелей командирам батарей капитану Зойферту и обер-лейтенанту Науману.

Вечеринка была организована в имении, похожем на замок, расположенном в нескольких километрах позади линии передовых укреплений.

Обер-ефрейтор Зеехазе, узнав о вечеринке, начал ругаться, говоря, что солдату даже в воскресенье нет ни покоя, ни отдыха. Мюнхоф целиком и полностью согласился с ним. Правда, вскоре обоих их пригласили на кухню и хорошенько угостили, к тому же там они могли свободно поговорить.

Капитан Квангель приказал выставить на стол бокалы, поскольку недостатка в налитках не ощущалось. Каких только бутылок тут не было: из зелёного или коричневого стекла, толстопузых или стройных! Все они были в своё время вывезены из тех стран, в которых «врачевал» капитан.

С каждой выпитой бутылкой настроение гостей поднималось, а их геройские подвиги, о которых без конца шла речь, достигли невиданных размеров.

Капитан Зойферт, постоянно подчёркивающий, что он охотно служил бы фюреру в войсках СС, старался показать себя наиболее воинственным. Его затуманенные винными парами глаза не заметили, что капитан медицинской службы в самом разгаре празднества куда-то вышел с Клазеном и Науманом, а затем вскоре вернулся, но уже без них.

Не заметил Зойферт и того, что доктор Квангель время от времени отзывал в сторону кого-нибудь из гостей и что-то шептал ему.

— Сегодня в штабе корпуса шёл разговор о том, что Первая американская армия после соответствующей огневой подготовки своей тяжёлой артиллерией снова предпримет крупное контрнаступление западнее Аахена, — рассказывал гостям хлебосольный хозяин. — Четвёртое по счёту! Так что, господа, нас ждут жестокие бои!

Разговор зашёл о положении на их участке фронта.

Чтобы не думать о неприятном, Зойферт беспрестанно прикладывался к напиткам, которым, казалось, и конца не будет. Пил он до тех пор, пока на лбу у него не выступили крупные капли пота.

Неожиданно в зал вошёл фельдфебель в каске и, бодро доложив капитану о своём прибытии, тихо, но так, чтобы все присутствующие могли слышать его, сказал, что американские десантники высадились в районе…

Все сразу же зашептались.

Доктор Квангель отдал несколько указаний своим подчинённым, объявив готовность номер три, а затем обратился к гостям:

— Господа, наш вечер, само собой разумеется, продолжается!

Гости только того и ожидали.

Зойферт, чтобы подавить охвативший его ужас, выпил ещё и, уронив голову на руки, задремал.

Когда его под руки вели через какие-то кусты в ротное укрытие, поблизости начали падать бомбы.

«Ага, это противник расчищает местность для своих парашютистов», — подумал Зойферт и возбуждённо заорал:

— Разбомбить Англию!

Вдруг он почувствовал, как чьи-то руки зажали ему рот. На голову ему набросили плащ-палатку и, обвязав верёвками, куда-то потащили, как мешок. Затем бросили в машину и повезли.

— На помощь! На помощь! — кричал он сквозь плащ-палатку, но никто не спешил ему помочь. — На меня напали!

— Да замолчи ты, чёртов немец! — шикнули на него по-английски.

«Везут, видимо, в джипе», — мелькнуло у Зойферта. Минут десять страх, охвативший Зойферта, боролся с алкогольным опьянением.

Вскоре джип остановился. Зойферта развязали, стащили с него плащ-палатку. Было совершенно темно. Где-то на севере грохотала артиллерия.

Ему завязали глаза, вывернули за спину и связали руки. Потом Зойферта повели по ступенькам куда-то вниз. Издалека доносились звуки пианино, мужской голос пел по-английски.

Когда Зойферт споткнулся о порог, присутствующие сдержанно засмеялись. Сидящий за пианино перестал играть. Зойферту подставили стул и, не развязывая глаз, усадили.

Вокруг него на стульях уселись… гости Квангеля, зажимая рты платками, чтобы не расхохотаться.

— Господин полковник, доставлен пленный офицер-артиллерист! — по-английски, немного изменив голос, доложил Науман воображаемому полковнику, невольно вспомнив годы учёбы в гимназии и то, как он сдавал экзамены по английскому языку.

— Из какой вы части? — по-английски начал он допрос.

Зойферт начал судорожно соображать: «Из какой я части? Из какой я части?» — а затем тихо произнёс:

— В моей служебной книжке всё написано.

Кто-то вытащил у него из левого кармана френча документы.

— Сколько орудий в вашей батарее? — задал Клазен конкретный вопрос.

— Шесть. Новой конструкции, семидесятипятимиллиметровые, с дальностью стрельбы в двадцать километров. Все они пристреляны. — И, усмехнувшись, он добавил: — Спрашивайте меня, джентльмены, спрашивайте…

Все громко захохотали.

— Сколько людей в вашем полку?

Зойферт дал точный ответ.

Клазен задавал деловые вопросы. Он интересовался вооружением, задачами, концентрацией танков и месторасположением подразделений тяжёлых орудий. Не удержался он и от соблазна услышать характеристики командиров от Круземарка до Рундштедта, а затем поинтересовался настроением солдат.

Зойферт на каждый вопрос давал даже более полные ответы, чем от него требовали.

Затем Клазен поинтересовался политическими взглядами Зойферта и его отношением к высшему командованию.

С каждым вопросом обстановка накалялась всё больше.

Смех прекратился. Приближалось что-то опасное. С каждым вопросом Зойферт выбалтывал всё больше секретов.

Неожиданно он уронил свою лысую голову на грудь и крепко заснул, оставив окружающих в растерянности.

Его отнесли в подвал, где похоронная команда хранила могильные кресты. Положив громко храпящего офицера на госпитальные одеяла, они заперли его на ключ.

Ну и шутка же получилась! Когда Зойферт проснётся, придётся объяснять, что всё это ему приснилось!

Никто из присутствующих больше не смеялся. Всем захотелось поскорее выпить. Вылакали больше «мартеля», чем до начала розыгрыша. О случившемся старались не говорить.

«Что же, собственно, произошло? — думал доктор Квангель, нахмурив лоб. — Офицер резерва, напившись до чёртиков, наглядно показал всем присутствующим, что он является предателем как в военном, так и в политическом и моральном отношении.

А мы все присутствовали при этом, и каждый считал в душе, что и он свободно мог бы оказаться точно в таком же положении. Только этого не случилось.

И задавал Зойферту эти вопросы не кто-нибудь, а кадровый офицер, награждённый Железным крестом второго класса. Этот Клазен своими провокационными вопросами всех нас превратил в соучастников преступления, за которое всем нам место на скамье подсудимых. Пока продолжалась комедия, все смеялись, громко аплодировали, радовались шутке и лишь в самом конце поняли, куда их завёл Клазен. А я здесь ни при чём.

Зойферт идиот, но довольно о нём. Сейчас самое важное заключается не в нём, а в Клазене. Завтра утром он сможет насмехаться над нами, более того, он даже сможет сказать нам: «Все вы нисколько не лучше этого плешивого. Все вы соучастники того ада, в который нас ведёт командование. Вы молчали, когда ваши тайные помыслы и ожидания выволакивались на свет». Все они дрянь, — думал капитан Квангель. — Если хоть один из них проболтается, они могут выдать меня как инициатора этой идеи».

Когда Клазен заметил, что все вдруг заскучали и не хотят с ним ни разговаривать, ни пить, он пошёл на кухню, подсел там к Зеехазе и Мюнхофу. Глаза его затуманились.

— Есть здесь что-нибудь приличное, или всё только там, наверху? — Клазен лениво зевнул. — Противно всё…

Зеехазе подвинул ему стакан красного вина.

— Такого вина мы сроду не видали, правда?

Клазен пытался сосредоточиться, но не мог: шутка, сыгранная с Зойфертом, выбила его из колеи.

— Разве ты ничего не чувствуешь?

Зеехазе осмотрелся по сторонам и ответил вопросом;

— А что я должен чувствовать?

— Лето, Эрвин! Чувствуешь, как пахнет летом? Неужели нет? Ты что, разве не был во Франции? Помнишь, дружище, как мы переправлялись через Сену? На берегах трава, цветы, солнце светит! Или ты всё это уже забыл?

Сену? Я, например, хорошо помню. Вы ещё тогда не хотели идти, господин обер-лейтенант.

Клазен посмотрел на говорившего. Широкоскулое лицо, светлые волосы и голубые-голубые глаза.

«А он здорово рискует, — подумал Клазен. — Никто ещё не осмеливался заговаривать об этом. Ни Генгенбах, ни я сам, когда мы снова встретились в Венгрии. Говорили о пустяках до тех пор, пока я не сказал Альтдерферу прямо в лицо, что Генгенбаха осудили несправедливо!»

— Да известно ли вам, ротозеи, кто сегодня приезжал к нам? — Офицер залпом выпил вино. — Вы даже и не догадываетесь. — Он пододвинул стакан, чтобы его ещё наполнили. — Ну так кто был у нас, как вы думаете?

«Как хорошо, что я до сих пор почти ничего не пил, — подумал Зеехазе. — Выпьем на празднике победы».

— Линдеман! Вахтмайстер Линдеман! — бросил Клазен. — Одно время он пропал, затерялся, а теперь объявился на фронте.

Зеехазе почувствовал зуд во всём теле.

«Линдеман, готовый лезть в любую дыру», — подумал он.

— Где же он так долго пропадал? — поинтересовался Мюнхоф.

— В эсэсовском госпитале, ранен он был. Вы тогда в суматохе ничего и не заметили.

— Это великолепно, — проговорил Мюнхоф.

— А будет ещё лучше… — Клазен снова одним духом выпил вино. — Наверху чёрт знает что творится, — добавил вдруг он и посмотрел куда-то вдаль.

— А разве только там, господин обер-лейтенант?

Глаза Клазена стали печальными. По его виду чувствовалось, что он сейчас очень нуждается в тепле, в дружеском участии или хотя бы в товарищеском рукопожатии.

— Зеехазе, дружище, если бы вы были офицером, мы могли бы поговорить как человек с человеком. А так… — Лицо Клазена приобрело высокомерное выражение.

— Выл у нас один, который одним движением руки умел отмести все преграды, — весело произнёс обер-ефрейтор.

— Генгенбах?

— Вы сами его назвали, господин обер-лейтенант.

— Генгенбах… Где-то он кончит?

В этот момент к ним быстро вошёл повар:

— Тут изо всех сих стараешься всё сделать по-джентльменски, а они там себя ведут как свиньи… — Повар схватил ведро и тряпку.

— Вот так и возникают пропасти между теми, кто гадит, и теми, кто должен за ними убирать это дерьмо, — в раздумье произнёс Клазен.

— Да, там внизу стоит один из ваших, — заметил повар и скрылся за дверью.

— Линдеман! Дружище! Ты ли это? — радостно восклицали друзья, похлопывая вошедшего по плечу.

— А мы тут как раз говорили о Генгенбахе, — первым вернулся к прерванной теме Зеехазе. — Я считаю, что такой человек, как Генгенбах, не должен пропасть. Поэтому предлагаю как можно быстрее помочь ему.

— А как это можно сделать?

— Вы верите в его невиновность, господин обер-лейтенант, или не верите?

— Верю, но…

— Тогда необходимо представить трибуналу доказательства…

— А у вас что, есть новые свидетели?

— Возможно, достаточно и того, чтобы внимательно пересмотреть показания старых.

— Ну, например, господина обер-лейтенанта и мои! — разгорячившись, воскликнул Мюнхоф.

— Оба свидетеля не были очевидцами, и, следовательно, они не могут давать обвинительные показания.

— Ни я, ни Линдеман ничего не видели. — Голос Зеехазе дрогнул. — Вы ведь тоже ничего не видели?

— Видел.

Все удивлённо уставились на обер-ефрейтора.

— Когда Генгенбах вернулся, я сам осматривал его пистолет. Мы готовились к рукопашной. Ствол пистолета был смазан, а магазин до отказа набит патронами. Рядом сидел Линдеман, он сам может это подтвердить. Да вы и сами, господин обер-лейтенант, должны были это видеть.

«И почему только я этого раньше не сообразил? — подумал Зеехазе. — Никто не может доказать обратного».

Ни один мускул не шевельнулся на лице Линдемана.

— Под присягой было заявлено, что стрелял Генгенбах, — вспомнил Клазен.

— Присягу приносил лишь один человек. — Зеехазе посмотрел на Мюнхофа, и тот молча кивнул ему.

Это было похоже на фронтальный удар по Клазену. Он вытер пот со лба и затылка.

«Теперь я попал во вторую неприятность», — подумал Клазен и сказал:

— Всё гораздо сложнее. — Он покачал головой. — Дайте мне возможность найти выход, спешить не нужно… Можете мне поверить, молодой человек…

Обер-лейтенант, спотыкаясь, вышел из кухни, думая о том, что ему следовало бы расправиться с Альтдерфером.

Возвращаясь на КП вместе с Линдеманом, Зеехазе уже не считал, что день кончился плохо.

Капитан Виктор Зойферт проснулся и сразу же попытался сообразить, где находится. Он с трудом открыл глаза. Веки, казалось, налились свинцом. При скупом лунном свете он всё же рассмотрел, что вцепился рукой в большой деревянный крест. Точно такие же кресты громоздились вокруг, наваленные один на другой. Зойферта бросило в дрожь.

— Где это я? — еле слышно пробормотал он и прислушался.

Откуда-то доносилось нестройное пение. «Это, наверно, янки, парашютисты, — мелькнуло у него в голове. — Поскольку я им всё рассказал, я им теперь не нужен, и они меня просто расстреляют».

Его затрясло от страха. Зойферт добрался до двери, но она оказалась запертой. Окна же, напротив, были открыты. Через них в помещение вливался свежий ночной воздух. Часового под окнами, кажется, не было.

«Во что бы то ни стало нужно отсюда выбраться!» — решил он.

Как только Зойферт вылез из окна и оказался на земле, он со всех ног пустился бежать прямо по снегу. Затем перелез через какой-то забор. Пот лил с него ручьями. Пробежав километра два, он увидел указатель с надписью «Подразделение Квангеля».

«Значит, я на правильном пути! — обрадовался он. — Ведь вчера я был там на вечеринке!»

Неожиданно Зойферта догнала патрульная машина. Перед ним выросла фигура с серебряными погонами на плечах. Зойферт был без фуражки, ремня и оружия. Документов у него тоже не оказалось. Он говорил быстро и сбивчиво.

Старший патруля быстро принял решение: забрать Зойферта и отвезти его в штаб дивизии.

Спустя четверть часа Зойферт стоял перед генералом Круземарком.

— Господин генерал, докладывает капитан Зойферт, сбежавший только что из американского плена! — Зойферт сиял от удовольствия. Сбылась его заветная мечта: он доказал, что способен на геройский поступок.

Генерала столь беглый доклад капитана явно не удовлетворил. Он хотел знать точно, где именно был высажен американский десант, где его захватили в плен и сможет ли он привести на то место истребительную группу.

— Благодарю ваи, Зойферт, за мужество и верность! — сказал генерал капитану и отдал приказ немедленно поднять штаб дивизии по тревоге. Он буквально загонял своего порученца, заставив ого связаться с зенитным дивизионом и постом ВНОС и узнать у них действительное положение вещей.

Генерал нервно вцепился зубами в сигару, ожидая докладов командиров частей. В голове у него мелькали различные комбинации, а на его письменный стол ложились всё новые и новые доклады командиров.

Когда Круземарку показалось, что он уже готов припять окончательное решение, он вдруг потянул носом и учуял, что от капитана пахнет коньяком. А нюх у генерала был такой, что он мог безошибочно отличить «хенесси» от «мартеля». В данном случае от капитана пахло, точнее говоря, несло «мартелем».

Капитан и генерал уставились друг на друга. Наконец генерал пробормотав:

— Плохо. Очень плохо…

У Зайферта сделалось так скверно на душе, как было только в ту ночь, когда полковой командир выбросил его из своей постели. На этот раз повторилось нечто подобное, только уже на генеральском уровне. Дверь за капитаном с шумом захлопнулась.

Генерал Круземарк позвал к себе начальника разведки и сказал ему:

— Я хочу, чтобы данный инцидент был скрупулёзно расследован. Даю вам на это три дня. — Генерал тяжело дышал. — Всю эту кашу кто-то заварил, а наивный Зойферт стал жертвой этой глупой шутки. Я желаю видеть всех зачинщиков этой истории перед собой! А уж тогда-то я… — Генерал провёл ребром правой руки себе по горлу, издав при этом неприятный звук.

Второго декабря 4944 года, в субботу, Гитлер приказал явиться к нему в имперскую канцелярию генерал-фельдмаршалу Моделю, обер-группенфюреру СС Дитриху, генералу танковых войск фон Мантейфелю и генерал-лейтенанту Вестфалю, с тем чтобы ещё раз пространно растолковать им военные и политические цели подготавливаемого наступления на Западном фронте.

Модель и Мантейфель пытались предупредить фюрера о том, что желания и возможности на сей раз не совпадают, и потому предлагали провести операцию небольшого масштаба, которую в случае успеха можно было бы расширить.

Однако Гитлер остался непреклонным, приказав действовать по его плану, который якобы всё сразу решал.

Седьмого декабря Эйзенхауэр и Монтгомери вместе с начальниками своих штабов встретились в Маастрихте. Англичане высказали во время этой встречи критические замечания, которые сводились к следующему: англо-американские силы слишком растянуты, а фронт гитлеровских войск и его стратегические резервы пока полностью сохранены. Связывание войск противника своими войсками на многих участках было для Эйзенхауэра равносильно стратегическому поражению. Нужен был новый план наступления. Оба соперника, охваченные жаждой славы, много и долго спорили о чересчур растянутых коммуникациях, о нехватке боеприпасов, о несправедливом распределении горючего, что, по их мнению, и являлось первой причиной различного рода упущений и ошибок.

Неужели, думали Эйзенхауэр и Монтгомери, они и на самом деле не были способны ещё в начале осени прорвать укрепления Западного вала во многих местах? Они не хотели вспоминать о том, что правящие круги США и Англии специально затянули почти на два года открытие второго фронта, так как были заинтересованы как можно дольше продолжать войну, с тем чтобы Советская Армия оказалась ослабленной.

И лишь тогда, когда стало абсолютно ясно, что Советский Союз без поддержки союзников в состоянии разбить фашизм и освободить от него европейские государства, на Даунингстрит и в Белом доме зашевелились. Сразу же была сформулирована главная цель: необходимо занять как можно большую часть Германии, прежде чем это сделает Советская Армия. Исходя из этого плана Паттон ещё до рождества должен был занять Саар. Брэдли — захватить несколько крупных плотин на реке Рур, а Монтгомери — двигаться от той же самой небольшой речки и Рейхсвальда в направлении Нижнего Рейна.

Во время поездки в Маастрихт Эйзенхауэр обратил внимание на то, что в районе Арденн относительно мало солдат. Брэдли, отвечая на удивлённый вопрос Дуайта, сказал, что он не собирается наводнять Арденны войсками в ущерб массовому сосредоточению войск в Руре и Саарской области. Начальник разведки у Монтгомери высказался за нанесение удара по Антверпену, где у Рундштедта недостаточно резервов. Возможно, он намерен уничтожить их плацдарм на Руре, а затем снова перейти к обороне.

На фронте, растянувшемся от Северного моря до границы со Швейцарией, сосредоточилось семьдесят дивизий союзников, не считая довольно значительных стратегических резервов.

Группа армий «Б» располагала всего лишь тридцатью восьмью дивизиями. На участке в Эйфеле шириной сто сорок километров напротив Арденн было сосредоточено двести пятьдесят тысяч солдат.

Десятого декабря Сталин и господин де Голль подписали в Москве договор о союзе и взаимной помощи между Советским Союзом и Французской Республикой. Это было первое соглашение только что образованного нового французского правительства.

Находившаяся в районе Аахена деревня Гюртген до этого дня четырнадцать раз переходила из рук в руки, Гюртгенвальд — восемнадцать раз, а жители небольшого посёлка Воссенак двадцать восемь раз видели у себя то американцев, то немцев…

Одиннадцатого декабря Гитлер прибыл в свою главную квартиру на Западном фронте близ Бад-Наугейма, известную под кодовым названием «Адлерхорст». Об этом узнал и генерал-майор Карл Фридрих Круземарк, который в тот день ехал в командировку в Цигенберг, в штаб командующего группой «Запад». Всех едущих, в том числе и генерала, попросили сдать портфели и оружие. По дороге их встретил усиленный шпалер эсэсовцев, которые и проводили их прямо до входа в бункер.

Здесь располагалась «Заградзона № 1», недалеко от которой размешались глубокие бункера главной квартиры фюрера, а в двенадцати километрах, в Фридбергсе, находилась «Заградзона № 2», в которой расквартировался штаб вермахта.

Круземарк и группа генералов, идя цепочкой друг за другом, спускались в глубокое подземное убежище. Войдя в указанное им помещение, все расселись за простым длинным столом, не взирая на звания и должности. Места сбоку стола были оставлены для охраны.

И вот появился сам Гитлер. Серый и состарившийся, он немного волочил одну ногу. Его сопровождали Кейтель и Йодль.

Речь фюрера длилась два часа:

— На одной стороне находится Британия, держава, стремящаяся к мировому господству, на другой стороне США, также стремящиеся к мировому господству. Если Германии в настоящий момент способна нанести несколько серьёзных ударов по противнику, то его искусственно созданный единый фронт должен развалиться под этими ударами.

Мы должны действовать так, чтобы при любой ситуации у противника не возникло бы мысли о том, что мы можем согласиться на капитуляцию. Никогда! Ни при каких условиях!.. Даже для проведения предстоящей операции мы не имели возможности задействовать лучшие соединения. Однако нам известно, что я противник отнюдь не располагает первоклассными войсками. Наши войска сильно потрёпаны в боях, но и войска противника также потрёпаны и сильно обескровлены. В настоящее время мы располагаем официальным сообщением американской стороны, согласно которому они только за три недели потеряли двести сорок тысяч солдат и офицеров. Эти цифры, огромные сами по себе, намного превосходят все наши ожидания и ожидания самого противника. Следовательно, войска противника сильно измотаны. В, техническом оснащении и мы и противник находимся примерно на одном и том же уровне. Что касается танков, то тут противник несколько сильнее нас, однако мы располагаем более совершенными типами танков…

Круземарк внимательно слушал фюрера, однако ценной из этого выступления ему показалась только та часть, где давалась общая оценка сил противника. Генералу казалось, что для проведения успешного наступления немецких войск в Арденнах имеются кое-какие предпосылки.

Само наступление было перенесено с четырнадцатого на пятнадцатое декабря. Когда же на следующий день на такое же совещание была приглашена вторая половина генералитета, присутствующим было объявлено, что начало наступления окончательно перенесено на пять часов тридцать минут шестнадцатого декабря.

Изучая полученные указания, Круземарк подчёркивал самое главное.

«Приказ на проведение наступательной операции силами войск группы армий «Б», проводимой в направлении на Антверпен с форсированием водной преграды — реки Маас.

Целью предстоящей наступательной операции является уничтожение англо-американской группировки, которое приведёт к резкому изменению общей обстановки на фронте…

Войска группы армий «Б» в день «X», используя фактор внезапности, прорывают участок фронта противника шириной сто километров, на котором расположены части и соединения 1-й американской армии, и безостановочно через линию Маас, Льеж. Намюр двигаются на Антверпеп с задачей во взаимодействии с группой армий «X» уничтожить войска противника севернее места нанесения главного удара.

6-я танковая армия прорывает оборону противника в районе севернее Шнее-Эйфель и, не обращая внимания на свой правый фланг, захватывает переправы через реку Маас на участке между Льежем и Хуа.

Прорыв осуществляется садами народно-гренадерских дивизий при: поддержке воздушно-десантных войск, проводящих операцию «Штосер», которая начинается в день «X», в семь часов сорок пять минут и проводится силами восьмисот парашютистов…

5-я танковая армия прорывает фронт противника на участке северной границы от Люксембурга, форсирует реку Маас.

7-я армия осуществляет прикрытие операции с юга и юго-востока.

15-я армия обеспечивает форсирование 6-й танковой армией реки Маас…»

Круземарк тяжело выдохнул. Попросил принести ему рюмку коньяку и долго сидел, обдумывая ситуацию. Его народно-гренадерская дивизия входила в состав 6-й танковой армии СС и подчинялась непосредственно командиру 1-го танкового корпуса СС. Из неё могло получиться неплохое пушечное мясо.

Генерала Круземарка тянуло на просторы Дании.

Отложив приказ фюрера, он углубился в чтение письма, которое ещё утром прислал ему Альтдерфер и которое сам он решил переслать не Кальтенбруннеру, а Шнейдевинду.

Глава одиннадцатая

Фаренкрог коротко доложил командиру о том, как проходила операция по освобождению Хельгерта.

— Григорьев умер мгновенно…

Руди Бендеру казалось, что он и сейчас видит, как Юрий, сидевший за рулём эсэсовского «хорьха», как-то сразу обмяк.

— Пуля попала ему в голову. Мы похоронили его, а место нанесли на схему, так что найдём.

В землянке наступила тишина.

Тарасенко о чём-то сосредоточенно думал, а затем проговорил:

— Вы довольно долго там находились…

— Как только нас обнаружили, во всём корпусе была объявлена тревога. Мы никак не могли перейти линию фронта на указанном нам участке. На фронте затишье, так что гитлеровцы могли спокойно охотиться на нас, как на диких зверей. — Фаренкрог достал карту, показал на ней точку восточнее населённого пункта Насельск. — Мы вышли из полосы Второго Белорусского фронта и решили попытаться перейти фронт южнее Пултуска. Это нам удалось.

— А я со своим знанием русского языка прямо-таки попал в драматическое положение, — заметил Бендер.

— Жаль было бросать великолепный «хорьх» и мотоцикл, но пришлось их подорвать. — Хейдемап пожал плечами.

Тарасенко встал и нервно заходил по компате.

— Как чувствует себя Хельгерт? — спросил он, остановившись на миг.

— Врач уверяет, что завтра с ним можно будет уже поговорить.

— Все вы действовали смело. Я благодарю вас за службу. Но должен заметить, что операция ещё не закончена, так как задание оказалось невыполненным, а оно имеет для армии большое значение. При проведении операции было допущено много ошибок… — Майор снова заходил по землянке. — Прежде всего я поговорю с Хельгертом, завтра утром мы увидимся…

Четверо разведчиков удивлённо переглянулись. Откровенно говоря, ни один из них не ожидал, что разговор кончится именно так.

«А чего я, собственно, хочу? — мысленно спрашивал сам себя Тарасенко. — Говорю обо всех, а на самом деле меня по-настоящему интересует только то, что скажет Хельгерт. Но ведь вряд ли его можно будет использовать ещё раз. Да и вообще как-то не до конца понятно, почему же он всё-таки не выполнил приказа?»

В душе майора всё ещё шевелилось недоверие к немцам вообще. «Как-никак фашистский режим, господствовавший в Германии долгие годы, наложил свой отпечаток на жителей страны, в том числе даже на тех, кто стал нашими соратниками. Проклятие!» — выругался мысленно майор.

Тарасенко имел диплом инженера. Он мечтал о том времени, когда в Сибири начнут строить гигантские электростанции. Однако война перечеркнула все его планы. Диплом он получил в тридцать девятом году и сразу же был призван в армию. Двадцать второе июня сорок первого года лейтенант Тарасенко встретил в части. Поскольку он хорошо владел немецким языком, его скоро отозвали в штаб, а затем направили работать в разведку. Грудь его теперь украшали несколько медалей и орденов, которые он получил за храбрость, а звёздочки на погонах свидетельствовали о его успешном продвижении по служебной лестнице.

«После войны мне придётся начинать жизнь сначала, только уже не комсомольцем, а поседевшим ветераном войны. — Майор слабо улыбнулся. — Но кое в чём я ещё новичок, — думал Тарасенко. — В тридцать восьмом году, когда я учился в институте, была у меня знакомая девушка. Однако наше знакомство дальше робких провожаний не пошло. Её родители переехали из Москвы в Минск, а вместе с ними уехала и Лариса. Получил я от неё не то четыре, не то пять писем… Где-то она сейчас? Быть может, в армии? Жива ли? Или страдает где-нибудь в Германии, куда её угнали насильно на работы вместе с тысячами других?..»

Словно отгоняя от себя невесёлые мысли, Тарасенко встряхнул головой.

«Можно подумать, что мне было бы сейчас легче, если бы у меня была любимая женщина… Ну носил бы её фотокарточку в кармане и показывал каждому встречному, как только начинается застольная беседа. В какой-то степени было бы труднее идти на ответственные задания. Однако, может, тогда я лучше понимал бы своих подчинённых, у которых есть семьи? А теперь как я смогу утешить Зину? Скажу несколько хороших слов о её любимом, но ведь этого для неё мало».

Майор Тарасенко лёг на топчан, покрытый несколькими солдатскими одеялами. Он никак не мог решиться сказать Зине о гибели Юрия.

Однако в тот день Зина сама попалась ему на глаза. Увидев майора и его смущённый взгляд, девушка остановилась, словно почувствовав недоброе. Тарасенко заметил, как она сжала руки. Выражение её лица говорило о том, как она сильно страдает.

Майор понял, что больше не имеет права молчать.

— Зина… — начал он.

Девушка впилась в него глазами.

— Случилась беда, — одними губами произнёс он.

— Юрий… не вернулся? — тихо спросила она дрожащим голосом.

Он кивнул.

Несколько секунд девушка стояла неподвижно, ни один мускул не дрогнул на её лице. Казалось, она о чём-то думает.

— Он попал в руки фашистов? — наконец проронила она.

Майор покачал головой.

— Его… убили?

Страшное слово было наконец сказано. Сколько раз его произносили за годы войны, сколько раз оно упоминалось в различного рода сводках и сообщениях!

Глубокая печаль разлилась по лицу Зины, но глаза её были сухими.

— Он погиб за правое дело… — начал было Тарасенко, по Зина так посмотрела на него, что он замолчал, по закончив фразы.

— Я это почувствовала ещё несколько дней назад, — прошептала она. — Когда он пришёл попрощаться ко мне, я уже тогда знала, что должно что-то случиться. Правда, я всё же надеялась… Мне хотелось, чтобы у него осталось хорошее впечатление о нашей встрече… — Слёзы набежали на глаза Зины.

Тарасенко вынул из кармана цепочку с маленькой монеткой и протянул её Зине со словами:

— Это нашли у него…

— Она не принесла ему счастья, — тихо прошептала Зина.

Майор понимал, что в этот момент должен был сказать, что он очень сожалеет, но в то же время чувствовал, что не может подобрать нужных слов…

Тем временем Шехтинг выяснял отношения с начпродом Иваном Добрушкиным, выклянчивая у него две бутылки водки, а ещё лучше — три. Основным аргументом Шехтинга было то, что пятеро разведчиков дважды переходили через линию фронта, побывали в логове противника, вернулись живыми и теперь хотели бы отпраздновать своё возвращение.

Бендер и Хейдеман кивками поддерживали товарища. Однако уговорить начпрода было не так-то легко.

— Ты же знаешь, Иван, что сегодня у меня юбилей, так сказать: двенадцать лет назад меня призвали в армию Гинденбурга, — шутил Шехтинг.

— И это ты называешь причиной для выпивки? — Брови начпрода удивлённо поползли вверх.

— В той армии я прослужил одиннадцать лет!

— Ну и что? — В голосе начпрода было столько твёрдости, что друзья поняли: водки он не даст даже по приказу Тарасенко.

— Но ты забыл, Иван, о том, что двенадцатый год я полностью прослужил в Красной Армии.

Иван обрадованно схватил Шехтинга за руку и потряс её:

— Ты уже почти русским стал… Таких, как вы, мало… — И он по очереди похлопал Шехтинга, Бендера и Хейдемана по плечу, а затем выдал им по бутылке водки.

Через пять минут все трое уже сидели в своей землянке, однако настроения не было, несмотря на то, что достали водку. Хельгерт лежал в лазарете, а Шнелингер и Григорьев уже никогда не сядут с ними за стол…

— Если бы не было войны, тебя сегодня демобилизовали бы. И превратился бы ты в служащего, у которого в кармане вместо служебной книжки лежит паспорт, — сказал Хейдеман Шехтингу.

— Да, я представляю себя чиновником где-нибудь в таможне или в адвокатуре.

— А я думаю, что, когда ты вернёшься на родину после войны, тебя будет ждать работа и поважнее. Как там сказал Иван: таких, как мы, мало…

— Мы выбрали правильный путь и, несмотря на то что ещё не так давно были военнослужащими вермахта, перешли на сторону Советской Армии, — тихо сказал Бендер. — Но ведь на такой шаг отважились очень немногие, буквально единицы. Немецкие коммунисты и антифашисты сражаются на своих местах, они есть даже в партизанских отрядах. Однако уполномоченные Национального комитета «Свободная Германия» рассчитывают на то, что к ним присоединятся сотни и сотни. А каков результат их работы? Солдаты вермахта отравлены идеями фашизма. Германским империалистам удалось ввести в заблуждение миллионы простых людей и мобилизовать их на эту преступную войну. Пропаганде и агитации, которыми мы занимаемся, почти никто не верит, и потому случаи перехода солдат вермахта на сторону Советской Армии, к сожалению, единичны. Немецкий народ нужно освободить извне, так как сам он не в состоянии сбросить с себя ярмо фашизма.

— Как сказал Добрушкин, это делает нам честь, — заметил Хейдеман.

— Честь? — Шехтинг задумался. — А вы помните, как мы сидели в окопах у Нарева? Помню, как-то вечером пришёл к нам Хельгерт, печальный какой-то. Начал говорить о чести. Как сейчас помню, он сказал мне так: «Шехтинг, старина, вам повезло в том, что вы, согласно гитлеровскому уставу, не имеете чести. Вся ваша честь заключается в том, чтобы не открывать рта».

— А вот сегодня нас объединяет честь в высоком понимании этого слова.

— Потом он начал расспрашивать меня о детях, а затем уронил голову на руки и заплакал.

— Я до сих пор никак не могу понять, как он, раненный, мог всё вытерпеть, — сказал Бендер.

— А мне непонятно наступившее на фронте затишье. — Хейдеман вынул из кармана лист бумаги. — Я прослушал несколько немецких радиопередач и кое-что записал. Вот, например: «Сводка за восьмое декабря: на территории Венгрии идут ожесточённые бои с противником по всему фронту. Девятого декабря: на фронте между Восточной Словакией и Курляндией продолжаются бои местного значения. Десятого декабря: на остальных участках Восточного фронта временное затишье…»

— Ну и как же ты такую обстановку оцениваешь?

— А очень просто: в Венгрии группа армий «Юг» вот-вот будет полностью разгромлена. Командование вермахта само своими скверно завуалированными сообщениями признает поражение.

— Ну а затишье на других участках Восточного фронта?

— Тут трудно сказать что-нибудь определённое: или русские готовят что-то серьёзное, или Адольф задумал что-то нехорошее.

— А почему бы ему и не использовать это затишье для неожиданного нападения? В Италии англичане не продвинулись ни на метр, на участке Западного вала янки наносят гитлеровцам удары.

— Неужели такие люди, как Кейтель или Гудериан, не понимают значения плацдарма на Висле и у Нарева?

Бендер покачал головой и сказал:

— Наш плацдарм под Барановой сам по себе является, можно сказать, идеальным исходным рубежом для большого наступления.

В этот момент в землянку вошёл Фриц Фаренкрог. Последние слова Бендера он услышал и, как бы продолжая его мысль, проговорил:

— Пора наконец взять курс на Берлин! Я мысленно уже вижу, как мы туда двигаемся.

— За это давайте и выпьем!

Хельгерт шёл очень медленно, однако ни на что не опирался даже тогда, когда спускался по ступенькам в командирскую землянку. Позади него шли Бендер и Фаренкрог.

Майор Тарасенко поднялся из-за стола.

Поднеся руку к козырьку, Хельгерт доложил:

— Товарищ командир, докладываю о возвращении. Задание, к сожалению, выполнить не удалось. Григорьев и Шнелингер погибли. — Голос у него был глухой.

Майор осторожно обнял Хельгерта.

— Вам было тяжело. С трудом, но могу представить, что вам за эти две недели пришлось пережить. — Эти слова были сказаны с участием, но без особого воодушевления.

Хельгерт поймал на себе внимательный взгляд май-ора.

— Расскажите всё подробно, чтобы мы могли извлечь из этого уроки. Скажите, что, по-вашему, помешало вам выполнить задание, товарищ Хельгерт?

— Во-первых, пилот несколько отклонился от курса. Во-вторых, правый мотор был повреждён осколком зенитного снаряда.

— По этой причине вы вынуждены были прыгнуть с парашютом, и Шнелингер получил серьёзную травму, — прервал Хельгерта майор. — Об этом мне уже докладывал Бендер.

— Я допустил ошибку, — продолжал Хельгерт, — когда повёл всю группу в госпиталь. К тому же я минут на десять отлучился от ребят. Если бы в госпиталь был направлен один Шнелингер, задание, возможно, удалось бы выполнить.

— Скажите, вы случайно не задумывались над тем, почему в госпиталь неожиданно нагрянули жандармы? — спросил майор.

— Об этом я как-то по думал.

Майор немного помолчал, а затем тихо сказал:

— Вы же получили распоряжение побеспокоиться перед отправкой о том, чтобы у всех участников операции на руке были сделаны татуировки, свидетельствующие о группе крови.

Бендер и Фаренкрог быстро переглянулись.

— Получил.

— Тогда почему же вы не выполнили этого распоряжения?

— А потому, что с татуировкой нас первый же советский патруль поставил бы к стенке.

— Прежде всего они доставили бы вас в штаб.

— Возможно.

— Я не знаю, товарищ Хельгерт, как вы могли такое подумать! Наши так не поступают. — На виске Тарасенко билась жилка.

«Наши, — подумал Хельгерт. — Между нами и ими большая разница».

Бендер и Фаренкрог молчали.

— Я у вас не спрашивал совета, а вы сами не подумали, что это упущение может привести к роковой ошибке, — продолжал Тарасенко.

— Вы имели возможность направить нас, возразить, внести свои предложения. Мне эта мысль пришла в голову только в последний момент. Чтобы никого не беспокоить, я решил всю ответственность взять на себя.

— Чем всё это кончилось, вам известно. В чём ваша основная ошибка, товарищ Хельгерт? Я вам сейчас скажу: ошибка ваша состоит в том, что вы боялись попасть в неприятность на нашей стороне и недооценили опасность на стороне противника.

В землянке стало тихо-тихо.

Хельгерт понимал, что ему, как старшему, доверили людей, пусть небольшую группу. Двоих из этой группы он потерял. Неужели все неудачи действительно посыпа-лись на его голову оттого, что он больше опасался русских, чем немцев? Он допустил просчёт и потому сам должен нести ответственность.

— И ещё я кое-что хочу спросить у вас, товарищ Хельгерт. — Тарасенко на миг замолчал, разглядывая повязку на голове Хельгерта и его забинтованную руку. Раны на лице заклеены пластырем. Левый глаз всё ещё в фиолетовом обрамлении. — Когда они расстреляли товарища Шнелингера?

— Двадцать третьего ноября.

— А вас когда допрашивали?

— Ежедневно.

— А последний раз?

— Пятого декабря часов в девять утра, — ответил вместо Хельгерта Фаренкрог. — Товарищ Хельгерт не знал, что этот допрос полковник Зальц проводил в последний раз.

— Следовательно, это было на девятый день после смерти Шнелингера? — Эту фразу Тарасенко проговорил совсем тихо. — Чем вы это объясните?

«Вот это вопрос! — подумал Хельгерт. — Шпелингера расстреляли за то, что он молчал. Меня же оставили в живых, поскольку я представлял интерес для гитлеровцев с точки зрения получения информации. По крайней мере так может показаться людям со стороны».

«С тридцать пятого года он служил в фашистской армии, четыре года был в ней офицером, — думал в это время Тарасенко. — В конце сорок третьего года он с остатками своей батареи перебежал на сторону Советской Армии и вот уже целый год как служит у нас. Григорьев пожертвовал своей жизнью ради спасения Хельгерта. Можно ли ждать от Хельгерта такого же поведения? Разве так уж легко может перековаться человек? С перешедшими на нашу сторону товарищами нужно много и терпеливо работать».

— Я убил одного штурмбанфюрера, который должен был передать меня в управление имперской безопасности.

Все трое удивлённо переглянулись.

— Они, конечно, надеялись, что в моём сообщении важные сведения. — Хельгерт бросил беглый взгляд на майора, но тот не собирался перебивать его. — Товарищ майор, я был твёрдо убеждён в том, что поступаю правильно.

— В этом никто не сомневается.

— Фашистов я знаю и думал, что смогу справиться с ними.

— Скажите, а вы обсуждали план проведения операции в своём коллективе? Поняли ли ваши люди приказ, который они должны были выполнить? Я допустил ошибку, что не проверил этого лично сам, так как…

«…Полностью положился на вас и теперь должен отвечать за неудачу в штабе армии», — хотел было сказать майор, по промолчал, дав жестом понять Хельгерту, что слушает его.

— Я считаю, что если вы доверите нам, то мы обязательно выполним ваш приказ и привезём вам фон Зальца.

Другого ответа Тарасенко, собственно говоря, ж не ожидал от Хельгерта.

— Я из вас здесь самый старший по возрасту и больше всех знаю товарища Хельгерта: служил в его батарее, — заговорил Руди Бендер, слегка улыбаясь. — Разумеется, нам следовало бы сделать эту татуировку группы крови, как это принято у эсэсовцев. Мы просто об этом не подумали. Этот вопрос в труппе не обсуждался и потому выпал из поля нашего зрения. Сейчас нет никакого смысла искать виновного в этом упущении. Любой приказ должен быть выполнен, тут не может быть никакого оправдания. Но, мне кажется, в этом деле есть и другой вопрос, более сложный. Нас учили, что в борьбе с врагом подчас могут возникнуть ситуации, которые заранее невозможно предусмотреть никакими указаниями. Нас учили, что порой бывают неизбежными противоречия. В данном случае мы имеем дело именно с таким противоречием…

— Человек, прежде чем действовать, должен решить, как он будет действовать. Новое понять не так-то легко, особенно нам, немцам. Мелкобуржуазная идеология всё ещё сильна в нас. Хельгерт пытался избавиться от неё, Мы, члены Коммунистической партии Германии, за годы работы кое-чего достигли в этом отношении. Хельгерту, конечно, намного тяжелее, чем нам, — сказал Фаренкрог.

— Товарищи, многое из сказанного здесь не подлежит обсуждению, — с убеждённостью заговорил Тарасенко. — Да, мы воюем для того, чтобы уничтожить фашизм, но не дать уничтожить себя. Мы научились нести ответственность за выполнение порученного нам задания, приказа, за участок обороняемой нами земли, за жизнь вверенных нам людей. Однако часто мы ещё не умеем по-настоящему беречь наших людей, забываем о том, что самое дорогое — это человеческая жизнь. Мы научились преодолевать собственный страх. Однако товарищу Хельгерту нужно было больше думать о людях, командовать которыми ему доверили. Он не выполнил отданного ему приказа и тем самым подверг группу излишней опасности. Решая вопрос, как вести себя на допросах, давать или не давать какие-то показания, Хельгерт также в первую очередь должен был подумать о том, не нанесёт ли он этим ущерба нашему общему делу и своим товарищам. — Майор Тарасенко взял в руки карандаш и обвёл кружком город Насельск, а затем уже другим, более мягким голосом продолжал: — Характер у товарища Хельгерта стойкий. Я надеюсь, что он ещё раз обдумает собственное поведение и сделает для себя правильный вывод.

Фриц Хельгерт вспомнил, что однажды его действия уже разбирали в присутствии множества людей. Было это полтора года назад, когда он предстал перед судом офицерской чести, на котором все — кто лестью, а кто угрозами — пытались оказать на него давление, чтобы он отказался от своей неверной жены. Тогда это собрание ни к каким результатам не привело. Хельгерт только был обозлён за такое вмешательство в его личную жизнь и на вермахт, в котором он служил, и на государство.

Сейчас же вместе с ним сидели трое друзей, которые хотели ему, бывшему офицеру вермахта, помочь, трое настоящих друзей: слесарь из Берлина, печатник из Дрездена и майор из Москвы. Все трое — коммунисты.

Главный же вопрос, который мучил Хельгерта, задавал себе он сам: не совершил ли он преступления, давая на допросах хоть и путаные, но всё-таки ответы? Однако он сам не мог точно ответить на этот вопрос.

— Спасибо вам, товарищи, за науку… — проговорил Хельгерт. На лбу его залегла глубокая складка.

— Что нужно предпринять в первую очередь, товарищ командир? — спросил Фаренкрог.

— Как можно скорее вылечить нашего товарища.

— А в чём будет заключаться следующее задание?..

— Группы?

— Нет, которое будет поручено товарищу Хельгерту.

Майор Тарасенко по очереди посмотрел на товарищей, а потом ответил:

— Об этом мы поговорим несколько позже.

В голове у Хельгерта творилось что-то невообразимое: ого мучили самые противоречивые мысли, особенно угнетало недоверие.

«Я добровольно перешёл на сторону Советской Армии, — думал он, — чтобы бороться против фашистов. Мне дали задание, которое я не выполнил и ещё вдобавок потерял двоих людей. Сейчас я сам не знаю, что мне делать. Стоило ли всё это начинать?»

Глава двенадцатая

«Завтра будет ровно две недели, как меня засадили сюда», — думала Ильзе Хельгерт.

Впереди себя она видела согнутые спины узников тюрьмы, которые шли в затылок друг другу, но на таком расстоянии, чтобы нельзя было разговаривать. Все они были измучены долгими пытками.

В самом центре тюремного двора стояла надзирательница, гремя огромной связкой ключей. Она зорко следила за тем, чтобы арестованные не переговаривались друг с другом. Время от времени раздавался грубый окрик:

— Держать дистанцию! Шире шаг!

Иногда, правда, удавалось перекинуться беглым взглядом с соседом. Большинство заключённых шли понурив головы. Большая часть арестованных — политические, уголовников совсем мало.

Кругом высокая каменная стена и железные решётки, за которыми томятся люди.

— Держать дистанцию! Быстрее!

«Туфли мои продырявились так, что ноги постоянно мёрзнут. Ещё удивительно, как это тюремные власти разрешают подследственным держать в камере кое-какие свои вещички, которые превратились уже в лохмотья», — тоскливо думала Ильзе.

Вот дверь тюремного двора распахнулась, и круг арестованных, сократив дистанцию, застопорился На какие-то минуты узники оказались неконтролируемыми. В то время как головные подошли к лестнице, задние ещё толпились в коридоре. Некоторые поменялись местами, быстро-быстро зашептались. Крики надзирательницы доносились до них лишь обрывками…

Вдруг кто-то схватил Ильзе за левую руку и, немного оттеснив её в сторону, что-то сунул в руку, совсем-совсем маленькое. Ильзе, глядя прямо перед собой, сделала вид, что ничего не произошло.

— Быстрее, чёрт бы вас побрал! — орала надзирательница. Звенели ключи, со скрежетом открывались двери. — Встать у своих камер! Не шевелиться! Не разговаривать, а то изобью!

Справа слышится лязг открываемой двери. Вот арестованная входит в камеру, и дверь с ещё большим грохотом захлопывается. Поворот ключа — и к следующей камере…

Оказавшись в камере, Ильзе Хельгерт, не разжимая кулака левой руки, сняла с себя жакет. Затем села спиной к двери и только тогда медленно разжала пальцы. В руке её лежала бумажка, свёрнутая во много раз. Она осторожно развернула её. Крохотными печатными буковками на клочке было написано: «Зимородок раскололся. Предупреди Бобра! Необходимо спешить!»

Она с изумлением уставилась на записку, судорожно размышляя:

«Кто такой Зимородок? А Бобёр? Необходимо спешить! Боже мой, кто-то, видимо, очень ждёт эту записку. Но кто? Где? Меня с кем-то спутали. Но кто спутал и с кем? Быть может, тот, кто по ошибке дал мне эту записку, завтра на прогулке подойдёт ко мне и попросит вернуть ему записку? Хуже, если он не заметил своей ошибки. Как предупредить Бобра?»

Ильзе даже тихо застонала:

«Как бы узнать, кто такой Бобёр? До сих пор я ни с кем не разговаривала, да мне и незачем было. Женщины из столовой, по-видимому, всех знают по именам. Обе уголовницы, о чём они напоминают всякому, когда нужно и когда не нужно. Они наверняка наушничают начальству, лишь бы только сохранить свою должность.

Подследственная номер сто тридцать восемь, тебе ничего не остаётся, как ждать целые сутки, ждать и надеяться, что на следующей прогулке всё прояснится. За это время к тебе может зайти тюремный священник, адвокат или следователь. Священник за всё время был у меня лишь два раза. Семидесятилетний старик со свойственной его религиозному рангу добротой. Суть его утешения заключалась в том, что не всем политическим отрубают голову и не всех приговаривают к расстрелу».

Адвокат, выбранный из числа коллегии, был у неё всего лишь один раз. Он зашёл к ней, чтобы дать ей подписать бланк, который давал бы ему право защищать её, и одновременно объяснил ей, что не видит никакой возможности для её освобождения.

— Более чем вероятно, — продолжал он, — что вас ждёт тюремное заключение. Заключение в лагерь нормального режима, поскольку ваш супруг с оружием в руках выступил против рейха… Дезертирство, измена… Знаете, фрау Хельгерт, есть кое-что, осложняющее ваше положение. Я имею в виду вашу связь с неким Генгенбахом. Когда я получу для ознакомления ваше дело, мне станет понятно многое. Однако ничего хорошего, не буду вас обманывать, я не ожидаю…

Короче говоря, это был: адвокат, каждый шаг которого перекликался с намерениями его начальства.

До сих пор Ильзе допрашивали мужчины в гражданском. Гестапо, служба безопасности СС, уголовная полиция подключились к ведению дела лишь в ходе самого судебного процесса.

«Интересно, что за процесс устроят они для меня? — думала Ильзе. — Мне сказали, что мой муж якобы перебежал к русским, а потом был схвачен немцами. Один из его бывших офицеров-сослуживцев послал письмо, в котором писал, что он очень сожалеет, что не мог помочь мне в трудное для меня время. Было это года полтора назад. Из этого письма можно было понять, что Фриц погиб на фронте. Вот и всё. Я, собственно, так и сказала на допросе. А теперь оказывается, что я в этом как раз и виновата. Теперь они хотят бросить меня в концлагерь неизвестно на сколько лет. Конечно, со слабой женщиной справиться легко…

Следователи… Не стоит ли за каждым из них штурмбанфюрер Дернберг? Это самый опасный человек из всех, с кем я когда-нибудь встречалась. Он искалечил всю мою жизнь. И почему должно было случиться так, чтобы наши пути пересеклись?»

Ильзе осторожно сложила записку в несколько раз и подержала в руке.

«Что мне теперь с ней делать? Уничтожить? Быть может, это лучше сделать через несколько дней? Но куда же мне её тогда спрятать? В камере надзиратели просматривают все вещи и обязательно найдут записку. Значит её нужно держать при себе. В случае чего я могу проглотить её: сделать это совсем не трудно».

Чашка с баландой стояла нетронутой. Каждый день одна и та же похлёбка. Ильзе растянулась на топчане. Глазок в двери был закрыт.

Приближалась ночь. Самое страшное в этих стенах обычно происходило по ночам, когда особенно хорошо слышны вопли арестованных, которых подвергали нечеловеческим пыткам, плач и крики приговорённых к смерти. По ночам у каждого из узников усиливался страх перед неизвестностью, боязнь не выдержать пыток. Однако одновременно с этим росла и ненависть к фашистским палачам, которые, прежде чем погибнуть, хотели погубить всё живое на земле.

Иногда так хотелось спать, что глаза слипались, но сон никак не шёл. Ильзе всё время вслушивалась в темноту, нервы её были напряжены до предела…

Бесшумно приоткрылся «волчок» в двери. Тихо, почти неслышно, повернулся ключ, и дверь мигом распахнулась.

На пороге камеры, подбоченясь, стояла Дикая Елена — так узники прозвали самую жестокую надзирательницу.

— Ах ты, бездельница! — закричала она на Ильзе, и та быстро слезла с топчана, протёрла глаза кулаками. И в этот момент записка выпала на пол.

Надзирательница мгновенно схватила записку.

— Подумать только! Записка!

Ильзе Хельгерт застыла, словно парализованная.

— Встать к стене лицом! Быстро! — приказала надзирательница.

Ильзе медленно повернулась кругом.

Надзирательница быстро развернула записку и прочла вслух:

— «Зимородок раскололся. Предупреди Бобра! Необходимо спешить!» — Дикая Елена бросила на узницу свирепый взгляд и прошептала: — Как ты посмела?.. Ах ты, тварь!

Дверь за надзирательницей с шумом захлопнулась. Загремел засов.

Ильзе как подкошенная упала на пол.

Бригаденфюрер недоверчиво покачал головой и проговорил:

— Если это так… Третьего вы вылетели в Берлин, так как не могли убедить полковника фон Зальца. Четвёртого у меня на столе лежал ваш доклад. Пятого Хельгерта освободили силой и, по-видимому, увезли за линию фронта. Шестого умер Фрейберг, которого ранили тремя пулями. Полдюжины мёртвых при этой трагедии. А вы, штурмбанфюрер Дернберг, докладываете мне восьмого декабря свою сказку о том, что вы благополучно съездили в командировку на Западный фронт. Всё это похоже на обман. Вы обещали мне компрометирующий материал на подозрительного командира дивизии, на бывшего обер-лейтенанта, который, если верить вашим словам, выбил у вас из рук карабин, когда вы намеревались застрелить предателя. Однако все ваши обещания так и остались обещаниями. А что мы имеем на хамом деле? — Бригаденфюрер так стукнул по столу, что чернильница и календарь, лежавшие на нём, подпрыгнули. — Ничего! Абсолютно ничего! Вы просто ни на что не способный болтун! — Бригаденфюрер сунул под нос Дернбергу какую-то бумагу.

— Вы не только неудачник, но вы почти мертвец! — выкрикнул он. — Вот, извольте. В этом рапорте командующий пишет Кальтенбруннеру о том, что вы действовали в отношении Круземарка недозволенными методами. В верхнем правом углу этой бумаги имеется деликатная пометка: «Пора бы этому верблюду научиться действовать. У нас есть дела и поважнее». И подпись: «К.»! Вам это о чём-нибудь говорит?

Штурмбанфюреру Дернбергу стало не по себе.

— Партайгеноссе Кальтенбруннер переслал мне рапорт командующего, — продолжал бригаденфюрер. — При этом он заметил, что все ваши обвинения не имеют под собой никакой почвы, так как от начала до конца высосаны из пальца. Быть может, вы мне что-нибудь можете объяснить?

Дернберг почувствовал, что он ничем не сможет спасти своё положение. И не только он сам, но даже его протеже из военного округа в Гамбурге, которому он, в свою очередь, регулярно поставлял хорошие вина, за что тот охотно брал его под свою защиту.

Бригаденфюрер поправил галстук и сказал:

— Ликвидируйте все дела, которые могут меня раздражать! Понятно?!

— У вас есть конкретные распоряжения, бригаденфюрер? — поняв, что самое страшное уже позади, осмелился спросить Дернберг.

— Гауптштурмфюрер Оленбург займётся случаем с Зальцем. Этот субъект нас уколол. За это ему придётся расплатиться. Круземарка я возьму на себя. Отца Хельгерта я приказал арестовать, что вчера и сделали в Мюнхене. Побеспокойтесь о том, чтобы его направили в Берлин.

— Слушаюсь, бригаденфюрер.

— Госпожу Хельгерт допросите ещё раз, с тем чтобы мы могли передать это дело в трибунал без проведения дополнительного расследования. Однако на всякий случай оставьте кое-что для смягчающих обстоятельств.

— Слушаюсь, бригаденфюрер.

— Помимо этого у меня для вас имеется и приятное известие. — Шеф с ехидной усмешкой окинул Дернберга взглядом с головы до ног. — Обер-группенфюрер Сепп Дитрих, — при этих словах бригаденфюрер оторвал свой зад на несколько сантиметров от кресла, словно желая этим подчеркнуть своё уважение, — зачислил вас в состав командного резерва вновь сформированной Шестой танковой армии. Примите, Дернберг, по данному поводу мои сердечные поздравления. Подбейте из противотанковой пушки побольше «шерманов»!

Дернберг так растерялся, что даже потерял дар речи. Случилось самое худшее: его снова посылают на фронт!

— На сборы у вас имеется двадцать четыре часа. Все дела передайте под расписку, а пятнадцатого декабря в девять ноль-ноль доложите о своём прибытии в штабе Шестой танковой армии СС. Хайль Гитлер!

Дернберг энергично выбросил вверх правую руку, однако не произнёс ни звука, так как страх сдавил ему горло.

Получив от Дикой Елены перехваченную ею тайную записку, начальник тюрьмы не стал обсуждать этот инцидент с надзирательницей. Он вообще очень неохотно общался с низшими тюремными чинами, хотя и являлся их шефом. Часов в девять вечера он занялся дешифровкой записки. Чтобы не испортить раньше времени дело и не спугнуть «пташек», он даже решил пока не допрашивать фрау Хельгерт по этому вопросу. Полистав её дело и увидев, что ею занимается служба безопасности, он сразу же позвонил туда, чтобы на всякий случай обезопасить себя и зарекомендоваться верным сыном фатерланда.

Дежурный по управлению государственной безопасности, выслушав начальника тюрьмы, заметил, что тому здорово повезло, так как коллеги, занимающиеся подобными делами, ещё не разошлись по домам.

Гауптштурмфюрер Оленбург, который, заняв место Френберга, стал личным референтом господина бригаден-фюрера, сидел в своём кабинете и регистрировал бумаги, которые он принял по описи от Дернберга.

— Хайль Гитлер! — поздоровался эсэсовец с вошедшим. — Что делается в вашем заведении? Трудности с расквартированием, нет?

Внимательно выслушав начальника тюрьмы, гаупт-штурмфюрер нахмурил лоб и спросил:

— Зимородок, говорите? И Бобёр? Мне эти клички уже встречались. Или я где-то о них читал? Я наведу справки и приму необходимые меры!

Не прошло и нескольких минут, как Оленбург уже получил интересующую его справку. Это оказалась группа Эстеркампа, состоявшая из коммунистов. Несколько месяцев назад двое из этой группы были схвачены, но до сих пор от них не добились ни слова. Оба находились в тюрьме Моабит.

Ровно в пять часов утра, по строго заведённому распорядку, в коридоре тюрьмы раздался хриплый звонок, возвестивший подъём, а час спустя началась раздача завтрака.

Тяжёлые засовы с грохотом отодвигались. Дикая Елена сама присутствовала при раздаче пищи. Окинув очередную камеру всевидящим оком, она давала знак раздатчикам отпустить миску «немецкого чая» и два тоненьких кусочка хлеба.

«Почему она ничего не спросила меня о записке? — терялась в догадках Ильзе. — Неужели это их не интересует? Быть может, содержание записки не имеет важного значения? Возможно, такие записки здесь не редкость? Но ведь здесь даже за мелочи сажают в карцер или лишают пайка».

На ящичке, в который арестованные клали хлебную пайку, сидел маленький жучок. Вот он расправил свои крылышки, полетел и, описав круг, сел рядом с парашей.

Ильзе, затаив дыхание, следила за жучком. Она подставила насекомому руку. Жучок без страха перебрался на её палец, с него — на другой, на третий. Маленькое живое существо с четырьмя крохотными точечками на спинке. Жучок вёл себя так, как будто находился не в тюремной камере, а на свободе.

Снова загрохотал дверной засов.

— Арестованная сто тридцать восемь, на допрос! — пробасила Дикая Елена.

«Допрос? Сейчас, так рано? Ведь ещё только начало седьмого». Ильзе надела жакет и пошла за надзирательницей.

— Арестованная сто тридцать восемь доставлена для допроса! — доложила Елена на пороге комнаты, в которой обычно проводились допросы арестованных.

— Благодарю вас, — сказал следователь надзирательнице.

Услышав этот голос, Ильзе застыла на пороге.

«Ошибки быть не может, это Дернберг! И нужно же, чтобы это произошло сейчас, когда я не в состоянии мыслить логически!»

— Доброе утро. Прошу садиться. Очень важное дело вынудило меня так рано потревожить вас… Надеюсь, вы не станете за это обижаться на меня…

Ильзе села на стул, стараясь не смотреть на штурм-банфюрера.

— Я могу себе представить, что вам пришлось пережить. Однако вы должны признать, что виноват в этом не я. Я совсем не виноват в том, что вы здесь очутились. Напротив. Две недели назад я рискнул вам сделать личное предложение.

Ильзе молчала.

Дернберг взглянул на часы.

— Давайте перейдём прямо к делу. Я должен сегодня же передать ваше дело в трибунал, так что у вас остаётся последняя возможность облегчить свою участь чистосердечным признанием. Это всегда принимается во внимание на суде. — Последнее предложение он произнёс с истинно венским акцентом.

— Мне не в чем признаваться.

— Подождите, не торопитесь. К слову, ваш супруг совершил попытку бежать из-под стражи. Во время его поимки погибли шестеро честных немцев. Вы ведь знали об этом?

— Откуда я могла знать?

— Перед этим он был у вас.

— У меня? В Берлине?

Дернберг с улыбкой кивнул:

— Вы удивлены? Ай-ай-ай, если бы у нас не было органов государственной безопасности!

— Что же вы с ним сделали?

— Ничего. Просто мы его пока не поймали, чтобы иметь возможность что-то сделать. Его преследуют и обязательно поймают, а уж тогда…

Ильзе крепко закусила губы.

— А чтобы вы снова не смогли увидеться с ним, нам пришлось забрать вас из дома. Как говорят, с целью предупреждения.

«Он сбежал! Они никогда не поймают его! Он им не дастся в руки!» — воспрянула духом Ильзе.

Дернбергу казалось, что время бежит слишком быстро.

«Интересно, что они сделают с этим красным, когда схватят его? А с его хорошенькой куклой? Запрут в какой-нибудь концлагерь? Но даже если и так, то мне-то что до этого? Моего назначения в офицерский резерв Сеппа Дитриха всё равно никто не отменит. Как же мне вырваться оттуда? Резерв! В резерве удастся продержаться не больше двух дней, а потом на передовую, где мой предшественник получил пулю в висок. Значит, придётся принять подразделение, а там, смотришь, уже ждёт мой преемник… Если я попытаюсь улизнуть оттуда, то меня в два счёта поставят к стенке. А может, в армии сразу же заинтересуются офицером из службы безопасности?.. Почему бы им не послать такого «гостя» в штаб-квартиру Аллена Даллеса? Проклятая дисциплина! Вечером уже нужно ехать, так что здесь пора кончать».

— С какого времени вы знакомы с Эстеркампом? — спросил Дернберг Ильзе.

— Эстеркампом? Это имя я слышу впервые!

— Ваши слова делают вам честь, фрау Хельгерт, однако не соответствуют действительности. В некоторой мере это концерт по заявке.

Ильзе ничего не понимала.

— Я вам сейчас немного помогу. Бобра вы, разумеется, тоже не знаете?

Ильзе почувствовала, как кровь прилила ей к лицу.

— Бобра? Из семейства грызунов, вы это имеете в виду?

— Так, — спокойно обронил Дернберг. — Вы и Бобра не знаете. Однако должны были как можно скорее предупредить его.

— Вы меня с кем-то спутали.

Дернберг полистал лежавшее перед ним дело и, открыв на определённой странице, пододвинул к Ильзе со словами:

— Читать можете?

Ильзе внимательно прочла страничку, а затем отодвинула дело от себя:

— Действительно, очень любопытно.

Штурмбанфюрер чувствовал, что его терпению вот-вот придёт конец.

— Вы, видимо, забыли, что вчера вечером у вас отобрали эту записку. Сделала это надзирательница в вашей же камере!

— У меня нет своей камеры, и я не имела удовольствия видеть вчера надзирательницу.

Дернберг был так удивлён, что даже не мог подыскать нужных слов.

«Выходит, мне теперь придётся допрашивать эту, Елену!» Его охватил гнев. «Вот уж поистине неудача в одиночку не ходит. Две недели назад меня водили за нос Хельгерт и Зальц, неделю назад — Круземарк, вчера — бригаденфюрер, а сегодня — она! Но этот-то заколдованный круг я разрублю!»

— Слушайте меня внимательно: за ваши преступления, которые были доказаны до сегодняшнего дня, вы заслуживаете пожизненного тюремного заключения. Но, как члена подрывной коммунистической группы Эстеркампа, вас следует повесить! Знаете ли вы, как отвратительно выглядит верёвка с петлёй, которую накинут на вашу хорошенькую шейку? — Дернберг тяжело задышал. Его подмывало избить упрямую арестованную, и избить не как-нибудь, а прямо по лицу. Подойдя к обитой железом двери, он дважды стукнул в неё кулаком и крикнул: — Увести арестованную!

Ильзе, шатаясь, направилась к двери.

Дернберг через минуту уже забыл обо всём на свете, кроме своего положения, которое было для него дороже всего.

«Офицеры-танкисты чаще всего выходят на фронте из строя, — думал Дернберг. — В связи с переводом в армию Дитриха мои шансы остаться в живых уменьшились до минимума. Вероятность, что Германии всё же удастся выиграть войну, также мизерно мала. Следовательно, мне следует ориентироваться на другую сторону. Последние годы я все свои старания направлял на то, чтобы как можно больше коммунистов отправить на виселицу. Из этого следует, что у красных мне ни в коем случае не удастся приземлиться. Следовательно, правильное решение будет заключаться в том, чтобы в нужный момент переметнуться на сторону союзников, и не с пустыми руками, а хорошо подготовившись к этому. Аллен Даллес руководит всей шпионской сетью США в Европе, сидит он в своей резиденции в Швейцарии, вот туда-то мне и следует попасть!»

— Что-то стало плохо слышно, но я, кажется, всё понял, Шнейдевинд, — пробормотал генерал Круземарк в трубку. — Известный вам господин сегодня выезжает на фронт. Что вы говорите? Вы спрашиваете, в какую армию?.. Понятно… Во всяком случае огромное вам спасибо за дружескую помощь. Хайль Гитлер! — Генерал радостно потёр руки, понимая, что этим он навсегда разделался с Дернбергом. К тому же очень хорошо, что он попал как раз в Шестую танковую армию, да ещё в такое жаркое время.

Круземарк решил ещё раз просмотреть всю документацию, имеющую отношение к готовящейся наступательной операции. Тринадцатого декабря он вызвал к себе на совещание всех командиров полков и отдельных подразделений и поставил им задачу.

Группа армий «Б» в составе четырёх армий, или тридцати трёх дивизий, из них восемь танковых и две танково-гренадерские, десяти артиллерийских корпусов, восьми бригад осуществляет наступление на участке шириной сто километров. Шестая танковая армия СС под командованием обер-группенфюрера Дитриха и Пятая танковая армия под командованием генерала Мантейфеля первыми осуществляют прорыв.

— Господа, — начал своё выступление генерал Круземарк, копируя манеру фюрера говорить, чтобы придать своим словам большую убедительность, — мы с вами каждую минуту должны быть готовы оправдать высокую честь и доказать на деле, что мы и вверенные нам солдаты способны сражаться против врага с легендарным героизмом. В полосе наступления нашей дивизии действует танковая дивизия СС «Адольф Гитлер» и двенадцатая танковая дивизия «Гитлерюгенд».

«И в одном из полков первого эшелона окажется штурмбанфюрер Дернберг, который там и ляжет костьми», — подумал генерал, но, словно опомнившись, отогнал от себя столь приятные мысли и продолжал доводить до командиров частей приказ командующего группой «Запад»:

— Сведения, которые я сейчас доведу до вас, совершенно секретны, прошу это учесть. Начало наступательной операции назначаю на пять часов тридцать минут шестнадцатого декабря. Все передвижения войск в сторону фронта категорически запрещаются. Части и соединения, участвующие в прорыве, должны быть выделены на исходные позиции лишь в ночь, предшествующую наступлению.

Затем генерал взял в руки какую-то бумагу и очень быстро, словно это не имело особого значения, прочитал:

— «В целях сохранения боеспособности танковых соединений, входящих в состав Шестой танковой армии, боевая танковая группа этой армии силой до танкового корпуса должна быть введена в действие только тогда, когда части третьей воздушно-десантной дивизии прорвут главную линию обороны противника». — Сменив тон, Круземарк добавил: — Следовательно, на нашем левом фланге, господа, будут действовать десантники.

Пока генерал проверял, хорошо ли сидит у него в глазу монокль, командиры частей делали записи в своих блокнотах.

Генерал взял, в руку второй листок и продолжал?

— Поскольку начало операции осуществляется десантниками, то эта частичная операция закодирована под названием «Коршун». Полк подполковника Фридриха Августа Барона с исходных позиций наступает в направлении высоты Венн с последующим захватом перекрёстка дорог севернее Малмеди с целью перерезать коммуникацию противника и одновременно воспрепятствовать подтягиванию его резервов. Затем полк соединяется с головным танковым отрядом Дитриха. Вы удивлены, не так ли?

И только после этого Круземарк, придав лицу загадочное выражение, заговорил о том, какую задачу будет выполнять вверенная ему дивизия в операции «Коршун».

Затем, совсем понизив голос, генерал рассказал о том, что командование создаёт бригаду номер сто пятьдесят специального назначения.

— Это будет группа, обладающая особой огневой мощью, — сказал Круземарк и, понизив голос до шёпота, продолжал: — Все, кто входит в эту бригаду, переодеты в американское обмундирование. Оружие, машины и танки у них тоже американские! Эта группа будет немедленно введена в прорыв с задачей прорваться к реке Маас и захватить все мосты. Можете сколько угодно думать и ломать себе голову, господа, но так и не отгадаете, кто же назначен командиром этой спецгруппы! Ну?.. Освободитель Муссолини, обер-штурмбанфюрер Отто Скорцени! — Монокль выпал из глаза генерала. Круземарк мгновенно приложил палец к губам и тихо произнёс: — Имейте в виду, господаря вам ничего не говорил!

Несколько секунд офицеры сидели словно заворожённые услышанным.

Затем Круземарк внимательно проверил основные документы, подготовленные первым офицером генерального штаба: план выхода на исходные позиции, разграничительные линии между полками, участки батальонов, оптовые позиции артиллерии, план огня, цели, уничтоженные в ходе наступления, схему расположения ОП и НП, схему организации радиосвязи, пути подвоза боеприпасов и продовольствия, порядок смены позиций.

Чем ближе становился день «X», тем чаще Круземарк задумывался над тем, что произойдёт, если вдруг кончится горючее и войска неожиданно остановятся. А пушки и машины? А его штабная машина?..

Стоило генералу подумать об этом, как у него сразу же пропало желание подробнее знакомиться с приказом. Чтобы поскорее закончить совещание, он спросил:

— У кого есть вопросы, господа?

Лица командиров раскраснелись, но вряд ли это было от воодушевления. Правда, несколько деловых вопросов всё же было задано. Большинство же офицеров сидели молча, и вид у них был довольно-таки испуганный.

— Господин генерал, — попросил слова майор Брам, и голос его прозвучал резко. — Мне что-то не нравится эта чрезмерная секретность, которая, как говорится в приказе, поддерживается «в интересах сохранения боевой мощи танковых соединений».

Генералу пришлось не по вкусу, что его подчинённый, хотя он и кавалер Рыцарского креста, высказал критическое замечание по поводу приказа, отданного высшим командованием.

«Значит, — подумал, услышав это, Круземарк, — мои молодцы с гранатами и фаустпатронами в руках и с львиной смелостью в сердцах должны будут прорвать фронт противника, с тем чтобы господа, которые будут сидеть в «тиграх» и командирских бронетранспортёрах, могли преспокойно двигаться вперёд».

— Таков приказ главнокомандующего группой «Запад» начальнику штаба группы армий «Б», мой дорогой Брам! — ответил генерал довольно сдержанно.

Майор на это пожал плечами и сказал:

— Знаете, господин генерал, умнее я от этого не стал. За пять лет войны я всякое повидал и пережил, по в большинстве случаев мне с моим обер-ефрейтором, шофёром, приходилось расхлёбывать самое скверное. Посмотрим, кто на этот раз окажется прав.

Круземарк, слушая майора, думал о том, сколько сил нужно, иметь, чтобы спокойно воспринимать такие вот заявления, не замечать беспокойства своих подчинённых командиров и не пресекать этого на месте. Самое же плохое заключалось в том, что сам генерал тайно разделял мнение своих подчинённых.

— А что будет со строительной ротой, господин генерал? — поинтересовался майор Брам.

— Со строительной ротой?

— Да, с девятьсот девяносто девятой ротой, которая подчинена мне.

— По этому поводу будет особый приказ.

— Для меня было бы лучше, если бы вы сейчас сказали, что мне делать с этим сбродом.

«Ну и неугомонный же он, — подумал о майоре генерал. — беды с ним не оберёшься! Однако это дурацкое наступление уже сейчас многое отодвигает на второй план. Вчера Первая американская армия на широком участке вышла к Руру и теперь на танках рвётся к защитным плотинам, которые ей не удалось разбомбить с самолётов. Южнее Дюрена и юго-восточнее Рётгена идут ожесточённые бои. И именно моей дивизии приказано остановить рвущегося вперёд противника, и не только остановить, но и атаковать, и тем самым войти в мировую историю».

Стало совсем темно и тихо. И вдруг откуда-то, словно из-под земли, послышалось пение?

Майор Брам невольно остановился недалеко от своего бункера, до которого было не более сорока метров.

Ты так прокрасок, Вестервальд,

А над вершинами твоими

Холодный ветер…

Пение оборвалось так же неожиданно, как и началось.

Майор узнал Клювермантеля, которого назначил своим денщиком после исчезновения Ноллена. По-видимому, парень занимался уборкой. Через минуту снова послышалось:

Путь до дома так далёк,

Так далёк, так далёк…

На этот раз голос звучал печально. Однако через минуту Клювермантелю, видимо, что-то помешало, и он, снова перестав петь, пробормотал себе под нос ругательство.

— Ну, что нового, Клювермантель?

— Ничего, господин майор.

«Значит, Ноллена мне нечего ждать, — мелькнуло у майора в голове. — С шестого декабря я всё жду его возвращения. Я никуда не заявил об этом, хотя прекрасно понимаю, что это дезертирство. Рапорт о самовольной отлучке из действующей части положено направлять в штаб дивизии. А там Круземарк снова начнёт нервничать. С другой стороны, до дня «X» осталось менее сорока часов, а до этого нужно запяться делами поважнее».

— Я недооцениваю военную бюрократию, — пробормотал Брам и с силой распахнул дверь в бункер. — Они постараются использовать любую возможность для того, чтобы поцарапать мне зад… Что нового, Найдхард? — спросил майор, а сам в это время подумал о том, как неплохо он показал сегодня генералу свои зубы, задав ему несколько щекотливых вопросов в присутствии всех командиров. Повышения по службе всё равно что-то ещё не видно. Возможно, это будет тянуться до тех пор, пока они по-настоящему не узнают его. Рано или поздно он им всё равно понадобится. Вот тогда-то он станет настоящим героем фатерланда. Дерьмо, а не люди!

«Возможностей для получения бриллиантов к моему Рыцарскому кресту у меня будет хоть отбавляй. Или хотя бы для получения новой звёздочки на погоны».

— Никаких особых происшествий, господин майор, — доложил капитан Найдхард. Он получил строгий приказ напомнить майору о том, что с исчезновением Ноллена они могут иметь много неприятностей, но в данный момент не имел нп малейшего желания делать это. Майор доставлял ему очень много беспокойства своим доверием к людям.

— Какие меры приняты по подготовке операции «Вахта на Рейне»?

— Всё сделано. Сегодня я ещё раз побывал в батальонах и довёл все указания до командиров рот. Всё в порядке. Указание, что полк должен занять исходное положение для наступления южнее, каждый понимает по-своему. При глубоком снежном покрове такое перемещение потребует от людей много усилий. Часть подразделений выдвигается на исходные позиции сегодня вечером. Левое крыло займёт их непосредственно в ночь перед наступлением.

— Хорошо, Найдхард.

Лицо капитана как-то сразу изменилось.

— Я думаю, господин майор, что на этот раз всё удастся. Наши дивизии перекатятся через опорные пункты американцев. Мы достигнем берегов Мааса, прежде чем они смогут задействовать свои танковые резервы. Так мы сочтёмся с ними за наше поражение в Нормандии.

Майор с удивлением уставился на своего начальника штаба.

— Ещё что-нибудь, Найдхард? — спросил он.

Капитан подошёл к своему рабочему столу, на котором была разостлана топографическая карта.

— Одно служебное письмо от Рурского военного округа.

Брам взял в руки голубой конверт, адресованный лично ему, недоумённо повертел его в руках и, зайдя в соседнее помещение, вскрыл его.

«Копия прилагаемого письма направлена в войсковую часть полевая почта № 45316А». Белый конверт. «Вестдойче беобахтер». Главный редактор. Господину майору Браму», — прочитал он.

Майор сел на скамейку и задумался: «Выходит, журналистка не болтала».

«Высокоуважаемый господин майор! — читал он дальше. — Местные власти города Шлейден известили нас о том, что наша корреспондентка и партайгеноссин Эльвира Май погибла при исполнении своих служебных обязанностей. Она отдала свою молодую жизнь за великую Германию, и мы преклоняемся перед её беспримерным героизмом. Мы предполагаем, высокоуважаемый господин майор, что вам, видимо, также известно об этом трагическом случае.

В начале декабря 1944 года партайгеноссин Май переслала нам в редакцию запечатанный конверт с просьбой вскрыть его лишь в том случае, если с ней что-нибудь случится.

Получив официальное извещение о её смерти, мы, следуя её просьбе, вскрыли указанный конверт и получили следующую информацию (смотрите приложение), дать ход которой считаем своим национально-социалистским долгом.

Вас мы настоятельно просим дать нам со своей стороны обстоятельный ответ по данному поводу до того, как мы перешлём эти бумаги в соответствующие органы. Пока ещё мы не сообщили о содержании прилагаемого письма Эльвиры Май вашему начальству. Хайль Гитлер».

«Скоро начнётся невиданное в истории наступление, — думал майор Брам, — и я буду принимать в нём самое непосредственное участие. Поведу в бой гренадерский полк, в котором полным-полно новобранцев. На поле боя они будут умирать как мухи, а я, насколько я себя знаю, плестись в хвосте не собираюсь. Что касается приказа начальнику штаба группы «Запад», то я своё мнение о нём могу высказать не только генералу Круземарку, но и самому командующему. Бессмыслица бессмыслицей и останется. Наступающие до тех пор будут лежать, уткнувшись лицом в снег, пока не пойдут в наступление наши танки, если это наступление вообще не захлебнётся в первый же день. Тут я потеряю треть своих людей, а кто — и половину. А потом мне нести за них ответственность? Приказы, которые спускаются сверху, вынуждают меня к этому, однако я, как бывалый фронтовик, имею личную точку зрения.

Этой девчонке, которую я встретил на участке между Холлератом и Хелленталем, я ничего плохого не сделал. Но её уже нет в живых. Что же, остаётся только пожалеть об этом, хотя должен признаться, что она подложила под меня мину, наподобие того как минёры при отступлении минируют важные объекты, а потом всё взлетает на воздух.

Этот главный редактор наверняка доложит кому следует и что следует, и тогда прощай всякая надежда и на орден, и на повышение. Я в этом деле, разумеется, допустил ошибку. Да мало ли ошибок допускал я в своей жизни! Однако я люблю женщину, и из-за моей глупости её будущее находится под угрозой. Для меня эта женщина дороже всего на свете, дороже и важнее, чем пять лет войны, на которой воюю я, во время которой вы, господин главный редактор, отсиживаетесь в своём убежище. И теперь стряпаете донос из-за этой партайгеноссин Эльвиры Май. Да разве так делают!

Вместо того чтобы думать обо всём этом, ломать себе голову над ответом, хорошо бы увидеть Урсулу и привести в порядок наши отношения, но для этого никакой возможности сейчас нет, так как вот-вот начнётся наступление».

После обеда пошёл мелкий, но такой густой снег, что даже немного потемнело. Зейдельбаст сообщил о готовности к смене позиций. На подготовке они сэкономили несколько дней и теперь могли немного расслабиться. Ничего более конкретного Зейдельбаст не знал и ожидал приказов. Судя по всему, остаток дня можно было провести спокойно.

Генгенбах сложил свои вещички в рюкзак. Рубашки и кальсоны все в бесчисленных дырах. Бельё настолько застирано, что оно из белого превратилось в грязно-коричневое.

Настроение у Генгенбаха было в тот день особенно плохим. Когда после обеда он чистил свой котелок, к нему подошёл Пауль Павловский и впервые за всё время заговорил с ним.

— Эти оглоеды жрут от пуза за наш счёт, чтобы нам легче было котелки мыть, — проговорил Пауль на чистейшем берлинском диалекте. — А ты и рта раскрыть не смей, если не хочешь сыграть в ящик.

Генгенбах почувствовал на себе его взгляд. Казалось, Пауль искал у него сочувствия.

— Всё правильно, Павловский, но у меня и своих забот полно.

— Понимаю.

— Меня, например, интересует, кто мне выдаст новые носки? А то ведь старые-то штопапы-перештопапы. И сапоги мои ничуть не лучше! — И он показал рукой на стоптанные до крайности сапоги, которые ему выдали ещё в Будапеште. — В них и ходить-то нельзя.

Пауль Павловский сильно смутился, опасаясь, как бы разговор не перешёл на политику.

— Я попытаюсь достать тебе пару носков.

— Не забудь, что я ничем не смогу отблагодарить тебя.

— Ерунда! — бросил Пауль и мигом исчез.

Генгенбах с часок поспал. Проснувшись, решил, что будет лучше, если он ещё раз как следует осмотрит местность вокруг убежища, так как ночью их наверняка поднимут по тревоге и тогда будет не до этого.

По узенькой тропинке, которая вилась между кустарниками, можно было незаметно выйти к сараям. А с наступлением сумерек по ней и вообще никто не ходил.

Перед сараем Генгенбах увидел Павловского, рядом с которым стояли Барвальд и Франц Хайзе, с которым Генгенбах вообще никогда не разговаривал.

Пауль махнул рукой Генгенбаху, как старому знакомому.

Генгенбах медленно подошёл к ним и внимательно осмотрелся по сторонам. В этот момент на тропинке показалось несколько солдат, но они сразу же скрылись из виду.

— Наслаждаетесь хорошей погодкой? спросил Гегенбах, чтобы как-то завязать разговор со стоявшими у сарая солдатами. Про себя он отметил, что те отнеслись к нему отнюдь не враждебно.

— Бери, но только спрячь поскорее, — шепнул ему Павловский и сунул в руку носки.

— Что я тебе за это должен? — спросил Генгенбах, пряча носки в карман брюк.

— Как и раньше, держать язык за зубами!

— Спасибо. Простите, мне нужно идти.

Между тем так сиетменло, что тропинки совсем не стало видно.

«Интересно, за какую политику они попали сюда? — думал Генгенбах, шагая по тропинке. — Павловский и Барвальд наверняка политические. Любоытно только, почему это они вдруг решили со мной сблизиться именно теперь, когда ситуация накалена, как никогда прежде?..»

И вдруг он споткнулся. Он понял, что кто-то подставил ему ногу. И в тот же миг на него посыпался град ударов: в живот, в спину, в голову. Генгенбах согнулся, чтобы уберечь голову от ударов, и упал на землю. Улары не прекращались. Чьи-то руки дотянулись до его горла и стиснули его. Стало трудно дышать.

Генгенбах с силой выбросил вперёд одну ногу и попал кому-то прямо в лицо. Тот закричал от боли, а Генгенбах рывком вскочил на ноги и ударил ещё кого-то из нападающих. Тот отлетел в сторону. На Генгенбаха спова посыпались удары, но он уже твёрдо стоял на ногах и отбивался от нападающих. Ещё одного из них он сильным ударом сбил с пог.

Здоровенный верзила замахнулся на Генгенбаха лопатой, но Герхарду удалось увернуться и одновременно ударить того ногой в пах. Верзила громко закричал от боли.

— Да прибей ты его наконец! — Голос был знаком Генгенбаху.

— Ах вы, трусливые собаки! — выкрикнул Генгенбах, отпрыгивая назад.

На него нападали трое или четверо. Один из них, Пипенбург, выхватил из-за пояса нож, какие обычно выдавались десантникам. Рядом с ним топтался Шрёдер с лопатой в руках.

— Ты будешь не первый, кого я приканчиваю! — Пипенбург не боялся кричать. — Ты доносчик!

Блеснуло лезвие ножа, и Генгенбах почувствовал резкую боль. Когда он пришёл в себя, то увидел убегающего Пипенбурга. Лопата Шрёдера валялась в стороне, а сам он уткнулся лицом в снег.

— Я переломаю вам ноги! — Это Павловский прибежал на крики. Из-за его спины выглядывали физиономии Барвальда и Хайзе. Пауль поднял с земли нож. — Убежали, мерзавцы!

Один из нападающих, тяжело дыша, бежал по тропинке.

— Эй, Пипенбург! — закричал Павловский.

Пипенбург остановился.

— Я твой ножичек оставлю себе на память. Однако с большим удовольствием воткну тебе его между рёбер, если ты задумаешь какую-нибудь пакость.

— Если бы твои дружки не так громко мычали, мы так и сделали бы, — заметил Барвальд. — Выйди хоть немного на свет! — Он зажёг спичку, чтобы посмотреть на Генгенбаха, бледное лицо которого было искажено болью. — Ему нужна помощь! Пошли скорее за санитарами!

По совету Павловского Генгенбах лёг на ночь в другом углу сарая, рядом с Паулем, неподалёку от них расположились Барвальд и Хайзе.

Стоило только Генгенбаху лечь на соломенный матрас, как его пронзила острая боль: травмы он получил серьёзные…

Узнав о случившемся в лесу, Зейдельбаст был доволен. Эта история ему очень поправилась. Факт вмешательства в драку политических ещё больше утвердил его в правильности проводимой им политики натравливания уголовников на политических. При таких обстоятельствах ему будет легко командовать теми и другими. А этот Генгенбах, несмотря на серьёзную ножевую рану, даже не заявил о том, что он болен или ранен. Это доказательство того, что майор Брам оказался абсолютно прав в оценке Генгенбаха.

Над расположением роты почти беспрерывно пролегали штурмовики. Они летели между Эйфелем и Арденнами к югу, к люксембургской границе. Даже такой опытный фронтовик, как Генгенбах, не мог додуматься до того, что всё это не больше чем своеобразная шумовая маскировка, организованная командованием для того, чтобы заглушить рокот танков, когда они выдвигались на исходные позиции.

В ночь на пятнадцатое декабря Гитлер продиктовал генерал-фельдмаршалу Моделю следующее совершенно секретное сообщение:

«Я принял последнее решение. Налицо все предпосылки для успешного проведения операции. Размеры операции и её размах целиком и полностью зависят отныне от умелого руководства операцией.

Я ещё раз приказываю войскам беспрекословно выполнять все приказы верховного командования. Я категорически запрещаю изменять направление наступления танковых войск.

Приказываю отвести танковые соединения 6-й танковой армии на такое удаление от полосы прикрытия 67-го армейского корпуса, чтобы они не принимали участия в боевых действиях и чтобы вся сеть дорог на правом фланге 5-й танковой армии, в случае необходимости вплоть до Намюра, была бы немедленно предоставлена в распоряжение 6-й танковой армии, если выяснится, что благоприятных условий для успешного выхода в район Льежа не предвидится.

Я предупреждаю о личной ответственности командиров в отношении недопустимости скапливания танковых частей в районе Льежа, что в свою очередь повлечёт за собой ввод в бой танковых соединений восточнее реки Маас.

Продвижение войск на Антверпен осуществляется на правом фланге под прикрытием естественных препятствий, одним из каковых является Маас-канал.

Левое крыло 15-й армии должно быть настолько сильным, чтобы избежать ввода в бой пехотных дивизий, входящих в состав 6-й танковой армии в районе Зиммераты, что в свою очередь приведёт к ослаблению участка между Моншау и Льежем. В том случае, если будут соблюдены эти основные принципы руководства операцией, нам обеспечен крупный успех.

Адольф Гитлер».

В эту же ночь кодовое название операции было изменено на «Осенний туман».

Книга вторая

Висло-Одерская операция

Глава тринадцатая

Воздух в бункере был тяжёлый. Со стен падали капли воды. Обер-лейтенант Клазен посмотрел на светящийся циферблат часов: два часа тридцать минут. До начала наступления оставалось ещё три часа. Зеехазе спал с полуоткрытым ртом, тихо и равномерно похрапывая. Время от времени он вздрагивал во сне, отчего по его лицу пробегала какая-то гримаса. Это было что-то новое, раньше за ним ничего подобного Клазен не замечал.

Интересно, что снова замышляет Альтдерфер? Вчера он без всяких объяснений перевёл Мюнхофа в отделение телефонной связи штабной батареи, а Зеехазе взял сюда в качестве шофёра.

Сегодня шестнадцатое декабря. Через неделю с небольшим наступит рождество. Когда, собственно, в последний раз германское командование предпринимало крупное наступление со стратегической целью? В июне сорок первого года. Уже тогда это было прелюдией конца войны. Сегодняшнее же наступление явится настоящей сенсацией для всего земного шара: почти полностью уничтоженные в Нормандии армии вермахта снова стали боеспособными, они участвуют в предстоящем наступлении через Арденны, как было в семнадцатом году или в сороковом. Место встречи — Париж, Версальский дворец или салон вагон в Комньенском лесу.

Стрелки часов, казалось, застыли на одном месте, а если и двигались, то слишком медленно.

В четыре часа после полудня Клазен наконец выбрался наружу, чтобы глотнуть свежего воздуха. Замысловатые зигзаги окопов и ходов сообщения присыпаны снегом. Леса, долины и холмы тоже припорошены белым. А если посмотреть на карту, то можно увидеть намного больше: цветным карандашом на ней помечены окопы противника, огневые позиции артиллерии и миномётов, пулемётные гнёзда, подземные убежища, минные поля. На картах пехотинцев тщательно размечены участки, на которых должен осуществляться прорыв, и указаны направления наступления; на картах танкистов в первую очередь нанесены маршруты движения и обозначена грузоподъёмность мостов.

Артиллеристы ещё раз перепроверили схемы огня полка и дивизионов, уточнили цели, которые надлежало подавить, и время открытия огня, хотя обо всём этом долго и много говорилось накануне. Последняя метеосводка поступила в полк в час тридцать ночи. Всем частям и соединениям, участвующим в наступлении, строго-настрого запрещено вести какие бы то ни было переговоры по радио.

На карты фельдмаршалов, генералов и командиров частей нанесено всё необходимое, обозначены задачи дня, а на полях коротко записано самое важное из приказа на наступление.

И только одно не помечено на этих картах, а именно: например, суждено погибнуть от автоматной очереди рядовому Гарольду Суку, или в каком месте танкисты Эрнст Тэйлор и Том Батлер сгорят заживо в своём танке, потому что не смогут вылезти из него, или, к примеру, где найдут смерть другие солдаты противника.

Разумеется, не было на этих картах и пометок о том, где обретут вечный покой тысячи и тысячи немецких солдат. Короче говоря, эти карты были далеко не полными…

Обо всём этом думал Клазен, а ещё он думал о передовых HП батареи, которые выдвинуты далеко вперёд, о наблюдателях, которые лежат на этих НП, полузасыпанные снегом, насмерть перепуганные, молящие господа о том, чтобы свершилось чудо, о котором так часто кричал по радио министр пропаганды доктор Геббельс, чтобы в небе наконец появились чудо-ракеты Фау-1 и Фау-2, горящие, как свечи на рождественской ёлке, или что-нибудь подобное, но ещё пострашней.

«А чего ждёшь от часа «X» лично ты, Гельмут Клазен, чья грудь до сих пор ещё не украшена Железным крестом первого класса якобы по причине того, что наградное представление кем-то утеряно? Резкого поворота в ходе войны? Или победы германского оружия? Частичной победы, которая со временем приведёт рейх к полной победе?»

Обер-лейтенант тряхнул головой, словно отгоняя от себя вопросы, которые задавал ему кто-то незнакомый.

«Всё, что сейчас предпринимается командованием, лишь оттянет конец войны на несколько месяцев, и только. Зато будет пролито много лишней крови. А разве солдаты, которым приказано идти на прорыв участка в добрую сотню километров, разве они воодушевлены идеей прорвать позиции американской обороны? Полагаю, — думал Клазен, — что большинство из них прекрасно понимает, что война уже проиграна, А Германия потеряна! Клазен, чудак человек! Ни ты сам, ни твои солдаты не должны упустить случай! Но ведь солдаты противника должны, обязаны до последнего снаряда расстрелять весь свой боезапас. Каждый снаряд, не выпущенный в цель, наносит ущерб военной индустрии».

Вчера был получен приказ из штаба полка. Его зачитал солдатам капитан Альтдерфер. В нём были такие слова:

«Солдаты Западного фронта, настал ваш час! Мы начинаем крупное наступление на англичан и американцев. Этим сказано всё. Вы сами прекрасно понимаете, что это значит. На карту поставлено всё! Ваш святой долг призывает всех вас отдать фюреру и фатерланду свою жизнь. Верховный главнокомандующий группой армий «Запад» фельдмаршал фоп Рундштедт».

«Выходит, ещё существуют командующие, которые имеют право посылать на смерть тысячи людей, — думал Клазен. — Ровно в час ночи командиры батарей доложили о своей готовности открыть огонь. Через час мне нужно разбудить Альтдерфера. Молчание радиостанций сильно действует нам на нервы. На огневых позициях возле каждого орудия кучи снарядов. Танки, выкрашенные под цвет снега, белой краской, стоят на исходном рубеже для наступления, готовые к бою. Их гораздо больше, чем было в 1940 году, да и сами они стали мощнее. Как ни удивляться тому, что, несмотря на бомбардировку германских городов, промышленность ещё способна выпускать танки!

Вот уже больше часа от передовых наблюдателей нет ни одного донесения. Неужели янки не догадываются о том, что мы замышляем? Конец недели. Возможно, что они не ждут ничего плохого? А ведь, согласно плану «Барбаросса», именно в воскресенье — с соблюдением всех правил внезапности — началось нападение на Советский Союз. Этот участок фронта таков, что можно иметь гарантию провести эффективную военную разведку и организовать целый ряд акций шпионажа, так что вполне возможно, что высшие штабы противника всё же имеют кое-какое представление о наших замыслах и соответственным образом встретят нас.

Я всю ночь не смыкал глаз, а спать что-то совсем не хочется, — думал Клазен. — Всё это, видимо, оттого, что в голове полным-полно всяких мыслей».

Он закурил и невольно вспомнил свой разговор с Зеехазе и Мюнхофом. Несмотря на то что пришло требование заняться делом Генгенбаха, он при всём желании ничего не мог предпринять в последние дни.

Пришедшая вдруг в голову мысль ужаснула Клазена? «Я решил устранить Альтдерфера. А хватит ли у меня для этого мужества? Но ведь иначе Генгенбаху никак не выкарабкаться из ямы, в которую он попал. Нам во что бы то ни стало нужно доказать, что капитан дал фальшивые показания…»

Клазен забыл разбудить Альтдерфера, и тот проснулся сам. Он прочистил горло и начал ругаться:

— Что за чертовщина, ни на кого нельзя положиться! Вы должны были разбудить меня, как я вам приказывал, Клазен! Чёрт бы вас побрал!

— Я разбудил бы вас, господин капитан, через десять минут.

Командир дивизиона лениво зевнул и, сев на лежаке, сбросил с себя одеяло. В воздухе сразу же запахло кислым потом. Капитан брезгливо поморщился, вдыхая собственный залах.

Иллюзорная мечта о размещении в маленьком охотничьем домике, о сне на чистой постели и дополнительном пайке рассеялась, как туман. За прошедшую ночь подразделения дивизиона были выдвинуты в юго-западном на-правлении. А через сто тридцать минут по всем телефонам будет передан приказ: «Огонь!»

Альтдерфер встал. Натянул на мокрую от пота рубашку свитер. Небольшая отсрочка, а затем настанет время, когда нужно будет открыть огонь и вести его до тех пор, пока паши штурмовые группы не ворвутся на огневые позиции противника и не продвинутся до деревень Рокерат и Кринкельт, а несколько севернее Рокерата не овладеют бараками. Красным карандашом были обведены населённые пункты и цели, подлежащие уничтожению. Слева от них должны были вводиться в прорыв танковые дивизии СС «Гитлерюгенд» и «Адольф Гитлер», южнее их — соединения 5-й танковой армии. Согласно полученному приказу, войскам категорически запрещалось задерживаться хоть на минуту, короче говоря, важно было продвигаться вперёд, оставляя самую трудную работу им, артиллеристам.

Затем артиллерия должна сменить свои огневые позиции, переместившись на территорию Бельгии, в район, обороняемый 5-м американским корпусом. Американцы, действующие справа, могли, таким образом, зайти во фланг немцам. Две дивизии народного ополчения, действующие на севере, не представляли для противника никакой угрозы.

Альтдерфер осмотрелся по сторонам и подумал: «Клазену я не доверяю. Он слишком строптив и непослушен. К тому же он не догадывается о том, что Круземарк ввёл меня в курс дела, и я знаю об истории, приключившейся с Квангелем. А генерала я сам при случае спрошу, не подавались ли документы на присвоение мне воинского звания «майор». Я убеждён, что по-настоящему звания будут цениться только после войны».

В этот момент позвонил телефон.

— Благодарю вас, Альтдерфер, за ваш проект письма, — раздался голос генерала. — Господин Д. тем временем будет направлен на фронт. Для вашего сведения сообщаю: Квангель посажен на неделю под домашний арест, а Кисингену приказано сделать то же самое с Зойфертом, только в удвоенном размере. Это самое малое! То, что Клазен натворил на вечере, вы знаете и, видимо, понимаете, Альтдерфер, что это дело можно бесшумно уладить…

Прощаясь, генерал с такой силой рявкнул: «Хайль Гитлер!», что капитану заложило уши.

Зойферт вообще не интересовал Альтдерфера, зато Клазен — напротив. В этом отношении у капитана были свободные руки. Но все его расчёты спутало это проклятое наступление: без начальника штаба никак не обойдёшься.

Клазену ничего не было известно о событиях, происшедших накануне на КП полка. Подполковник Кисинген созвал командиров дивизионов на обсуждение положения и для получения дополнительных распоряжений. Альтдерфера он попросил остаться после совещания.

Через несколько минут в бункер ввели капитана Зойферта для допроса о случае, происшедшем на вечере. Зойферта как следует пропесочили, а он в ответ твердил одно и то же:

— Начальник штаба по сговору с капитаном медицинской службы доктором Квангелем напоил меня до такой степени, что я ничего не помнил и не соображал. — Зойферт смущённо улыбнулся. — Клазен сам подсказал мне, что я должен был говорить. Это была игра, господин подполковник. Или, вернее говоря, хитро придуманная провокация. Я понимаю, что совершил серьёзный проступок, хотя это впервые за всю мою службу, и потому прошу наказать меня.

«Только этой самобичующей болтовни мне не хватает, — подумал Кисинген. — А генерал требует от меня принять строгие меры». Подполковник посмотрел на Альтдерфера, который сидел, закрыв глаза в знак того, что он целиком и полностью согласен со своим командиром.

— Ваше добровольное признание своей вины делает вам честь, Зойферт. И даёт мне основание не привлекать вас к суду военного трибунала. Идя навстречу вашей просьбе, я своей властью объявляю вам две недели домашнего ареста.

Альтдерфер кивком головы одобрил решение своего командира.

— Я надеюсь, что свой проступок вы загладите отличным выполнением служебного долга в предстоящем бою против англичан и американцев, — строго проговорил Кисинген.

Зойферт мимикой дал понять командиру, что рвётся в бой, как лев.

Когда дверь бункера за провинившимся закрылась, подполковник сказал:

— Думаю, нам не следует губить Клазена.

Капитан спешно закивал, соглашаясь с командиром.

— По-моему, он не найдёт ни одного человека из той компании, кто заступился бы за него. Как вы считаете, Альтдорфер?

«Действовать нужно с умом, — подумал Альтдерфор, — тогда в нужное мне время я, разумеется, с помощью Кисингена и Круземарка смогу сломать Клазену шею, так как он недвусмысленно дал мне понять, что история с Генгенбахом имеет свою подоплёку. Одно это должно насторожить меня и заставить принять соответствующие меры не только потому, что я являюсь командиром дивизиона, но ещё и ради того, чтобы моя репутация как адвоката была после войны безукоризненной. Однажды я уже чуть было не пострадал из-за своего брата Виланда, который при разбирательстве дела Ильзе Хельгерт обвинил штурмбанфюрора Дерпберга в её изнасиловании, а меня в том, что я посоветовал ему дать ложные показания. Дернберг жив и по сей день и опасен для меня. Следовательно, здесь все средства хороши.

Кисинген вёл себя так, как будто мы находимся на учебных стрельбах в Цайтхайне. Но противник разбивает эту иллюзию: он ведёт по нас огонь. Он обстреливает нас из тяжёлых орудий, снаряды которых разносят в пух и прах добрую половину наших огневых точек. Все хотят выжить и выйти живыми из этой проигранной войны…»

Альтдерфер вздрогнул, когда взрыв снаряда разорвал ночную тишину.

Зеехазе, казалось, даже не чувствовал, какой тяжёлый воздух в бункере. Некоторое время он: находился в полусонном состоянии, затем вдруг заворочался и проснулся.

Обер-ефрейтор посмотрел на часы. До начала наступления оставалось ещё полтора часа. Нары напротив, на которых спал Линдеман, были пусты. Быть может, он ушёл на коммутатор?

Снаружи было свежо, и воздух показался Зеехазе похожим на тот, что был дома, в горах между Шпрее и озером Дамезее. Стараясь не шуметь, Зеехазе вышел из бункера. Слева чернел бронеколпак бункера, а справа… Что же там такое справа? Нечто похожее на силуэт косули. Да, конечно, это косуля. Она забрела сюда в поисках пищи.

Эрвин Зеехазе инстинктивно прислушался, как заурчало у него в животе: хотелось есть. Обив снег со штанин, обер-ефрейтор смачно выругался и направился в бункер, где должен был находиться Линдеман. Тот действительно оказался там. Он возился с рацией, которая завывала на все лады.

Оба закурили.

— Ты чего тут торчишь?

— Не говори много, а то я сейчас проверяю средства связи, услышать могут. Помолчи!.. Сверка часов! — проговорил он в микрофон. — Через десять секунд будет четыре часа пятнадцать минут.

В бункере пахло галетами с тушёнкой, солодовым кофе.

«Предстоящая операция всех нас лишила живости и озорства, — подумал Линдеман. — Мы мечемся, как звери, загнанные в клетку. Все объяты страхом, который ходит за нами по пятам и порой доводит людей до паники. Сейчас, когда Восточный и Западный фронт переместились на немецкую землю, опасностей будет ещё больше. И никто от них не застрахован».

Зеехазе, наверное, уже в сотый раз посмотрел на часы: до начала наступления оставалось ещё семьдесят минут.

Дав по радио и по телефонам последние указания, Линдеман подсел поближе к Зеехазе и спросил:

— Что случилось, Эрвин?

— Наш старик надеется только на бога.

Они вышли из бункера на воздух, закурили, прикрывая горящие сигареты рукавами. Кругом была тишина. Ни выстрелов, ни разрывов. Лишь с севера доносился приглушённый артиллерийский грохот. 1-я американская армия наступала западнее и южнее Дюрена. Северо-восточнее Моншау также шли ожесточённые бои.

— Более трёх месяцев назад мы с Генгенбахом решили перебежать на сторону противника, а сейчас сами готовимся к наступлению, — тихо произнёс Зеехазе.

— А если нам использовать эту возможность?

В какой-то миг Зеехазе вспомнил свою жену. Двадцать второго декабря исполнилась седьмая годовщина со дня их свадьбы. Зеехазе захотелось обнять жену, взять на руки маленькую Карин… Он с неохотой отогнал от себя мысли о доме.

— Сделать это сейчас наверняка не удастся. Не успеем мы подумать о переходе на ту сторону, как нас уже вздёрнут на виселицу.

— Дорогой Эрвин, может, ты мне скажешь, как можно сорвать проведение операции «Осенний туман»? Сейчас без десяти минут пять. Через сорок минут она начнётся.

Оба они чувствовали собственное бессилие, понимали, что находятся на неправильном пути, а стрелки часов неудержимо бежали вперёд.

По щекам Зеехазе потекли слёзы. Он вернулся в бункер.

Клазен сидел, склонившись над картой. Всё шло строго по плану. Клазен расстегнул воротник.

На часах пять часов пятнадцать минут.

День практически только начинался.

«И почему последнюю метеосводку мы получили в половине второго ночи? В Германии все сейчас, видимо, сидят в бомбоубежищах. Заметили ли жители рейха, что начиная с двадцать четвёртого августа Геббельс практически запретил проведение каких бы то ни было культурных мероприятий? Ни спектаклей в театрах, ни кинофильмов, и лишь германское радио передаёт по всем станциям бравурные марши. И если в порядке исключения сегодня ночью не будет налёта вражеокой авиации, жители рейха могут спокойно спать. Мне кажется, — размышлял Клазен, — в тылу из миллиона хотя бы человек десять прекрасно осведомлены о значении операции шестнадцатого декабря, они знают, что именно здесь двести пятьдесят тысяч солдат, вооружённых карабинами, автоматами, пистолетами, тесаками или штыками, обвешанных противогазами, лопатками, планшетками, в шинелях и маскхалатах, с панцерфаустами, удлинёнными зарядами, минами ринутся в наступление. За спиной в ранце у каждого солдата НЗ, котелок, сигареты, индивидуальный пакет, а на груди припрятано что-нибудь сугубо личное: фотокарточка жены, любимой или детишек, а то, быть может, даже какой-нибудь талисман…

И я вместе с ними иду в наступление. Хорошо ещё, что не в пешем строю, а на машине. Хорошо ещё, что на мне тёплая шинель с меховым воротником и шапка, полученные со склада обмундирования. Перед крупным наступлением хозяйственники развозят барахло на грузовиках, а обычно они болтаются где-то далеко в тылах, укрываясь в воронках от крупных авиабомб. Однако на сей раз мне удалось экипироваться прямо-таки по-барски».

Стрелки на часах, казалось, остановились и уже больше не двигались.

— Установить регулярную радиосвязь! — загремел в трубке голос Линдемана.

— Первая батарея готова?! — рявкнул в свою очередь Клазен в телефонную трубку.

— Готова! — ответили ему.

— Вторая?

— Готова!

— Третья?

— Готова!

— Господин капитан, докладываю: дивизион готов открыть огонь.

Альтдерфер нервно кивнул и, вытерев пот с усыпанного веснушками лба, доложил о готовности на НП полка.

«На вооружении дивизиона имеется восемнадцать самых современных семидесятимиллиметровых орудий, второй и третий дивизионы имеют по двенадцать стопятимиллиметровых гаубиц, а тяжёлый дивизион — двадцать стопятидесятимиллиметровых пушек. Наши восемнадцать орудий ведут огонь по цели номер один в течение тридцати секунд, выпустив по ней за это время сто восемьдесят снарядов. На участке прорыва всего сосредоточено около двух тысяч стволов артиллерии различного калибра! А это значит, что за какие-нибудь тридцать секунд будут выпущены тысячи снарядов, не считая реактивных миномётов», — думал Альтдерфер.

Пять часов двадцать восемь минут.

«Хорошо бы сейчас получить отпуск, или поехать в командировку в Кассель за запчастями, или позвонить в Беркбург-на-Заале и узнать, когда будет ближайший поезд в Галле». Подумав об этом, Зеехазе вышел из бункера.

Дул ледяной ветер, ночь стояла тёмная. Где-то впереди едва угадывалась первая позиция. Кругом такая тишина, что так и хотелось крикнуть во всё горло: «Эй вы, есть тут кто-нибудь?! Высуньте свои рожи! А вообще-то поглубже зарывайтесь в землю, если не хотите стать первыми жертвами этой операции!»

Из хода сообщения показался Линдеман, поднялся по ступенькам наверх.

— Разве тебе не нужно сидеть за коммутатором? — спросил его Зеехазе.

— Я хочу собственными ушами послушать эту симфонию.

В этот момент за их спиной раздалось три взрыва. Это открыла огонь батарея тяжёлых орудии, к тому же на полминуты раньше положенного времени. Все с напряжением следили за стрелками своих часов. С таким напряжением смотрят на часы только за несколько минут до наступления Нового года. Затем открыл огонь миномётный дивизион. Мины с завыванием уходили в воздух.

Пять часов тридцать минут. Операция «Осенний туман» началась.

Это было что-то страшное, невообразимое. Земля содрогалась от взрывов. По низкому, затянутому густыми облаками небу проносились сотни и тысячи снарядов из пушек, гаубиц и миномётов. Они со свистом, визгом завыванием неслись в сторону противника. Весь этот шум перекрывали залпы реактивных миномётов. Фау-2, взлетая высоко в небо, оставляли за собой огненные хвосты. Звуки разрывов смешались со звуками выстрелов. Долина окуталась густыми клубами разноцветного дыма, сквозь который можно было увидеть лишь траектории трассирующих снарядов.

Грохот разрывов всё нарастал. Уши с трудам выдерживали такую нагрузку.

Пять часов тридцать пять минут.

Почти одновременно справа и слева вспыхнули чаши больших зенитных прожекторов. Двести огромных прожекторов мгновенно превратили ночь в день. Позиции американцев были залиты снопами яркого света. А снаряды всё летели и летели в густую стену пыли и дыма, освещённую светом прожекторов. При таком обстреле вряд ли кому из американских артиллеристов удалось покинуть огневые позиции.

— Такая канонада, что даже да захватывает, — сказал командир отделения радиосвязи.

Линдеман громко вздохнул.

— Вот это поворот! — Унтер-офицер рукой вытер слёзы. — Ради такого стоило ждать и верить фюреру. Вот вам красноречивое доказательство, что ждали мы не зря, — хвастливо заявил он.

Зеехазе крепко сжал губы.

— Думаю, что мало найдётся идиотов, которые так думают, — пробормотал себе под нос Линдеман.

— Через шесть недель война на западе закончится. На континенте, можете мне поверить, не останется ни одного янки, ни одного британца! — выпалил неуравновешенный унтер-офицер, лицо которого светилось от радости. Он был уверен, что его точку зрения разделяют все остальные.

Артиллерия противника, огневые позиции которой находились на участке шириной три километра, молчала. Расчёты её несли большие потери в живой силе и технике.

От Моншау до Эстернаха земля была перекопана снарядами. Стотридцатикилометровая полоса смерти. В течение целого часа на этом участке горело всё, что может гореть. Казалось, воздух и тот горел. Здесь бушевал огненный смерч, нацеленный на части и соединения 1-й американской армии.

На участке южнее Моншау против 2-й и 99-й американских дивизий, против 108-й дивизии, перед боевыми порядками которой находился резерв в несколько километров, прикрываемый до этого 14-й кавалерийской группой путём постоянного патрулирования, против разорванных и оттеснённых на далёкое друг от друга расстояние частей 28-й дивизии действовали пехотные и воздушно-десантные части, танковые дивизии СС и специально выделенные высшим командованием части артиллерии и миномётов.

Здесь запустили моторы девятьсот семьдесят танков, самоходных орудий и групп бронетранспортёров, запаса горючего у которых могло хватить всего на сто пятьдесят километров марша.

От лахенского участка фронта до люксембургского немецкая артиллерия вела огонь по противнику, израсходовав восьмисуточную норму боеприпасов.

В укрытиях стояли, притаившись, «тигры». В ночь, предшествующую наступлению, сапёры незаметно проделали проходы в противотанковых заграждениях.

Люди и боевая техника были приведены в движение. Так называемый прорыв Рундштедта, как ещё именовали операцию «Вахта на Рейне», а также «Кристрозе» и, наконец, операция «Осенний туман» начались.

Гитлер молил бога о том, чтобы погода помешала вражеской авиации предпринять крупный контрналет со стратегической целью, а девяносто немецких реактивных истребителей Ме-262, только что полученных с заводов, смогли бы продемонстрировать своё превосходство в воздухе. Этот моноплан с двумя реактивными двигателями развивал скорость до девятисот километров в час и был вооружён четырьмя пушками МК-108, однако помимо этого его можно было использовать и как штурмовик, который мог брать на борт несколько двухсотпятидесятикилограммовых бомб. Короче говоря, это была грозная машина.

Тем временем майор Брам клял всё на свете, с нетерпением ожидая рассвета. С полуночи он находился на передовом КП батальона, что на правом фланге. В пять часов тридцать пять минут, когда прожекторы осветили местность, майор увидел, что тяжёлая артиллерия ведёт огонь не по переднему краю, где в окопах сидит американская пехота, а по дотам, дзотам и пулемётным гнёздам своих войск.

Майор Брам позвал к себе артиллерийского наблюдателя. К нему прибежал вахтмайстер Монзе.

— Вы что, с ума спятили?! Мальчишка! — закричал на наблюдателя майор. — О чём вы только думаете? — И он показал рукой на большое облака дыма, которое поднималось позади позиций пехоты и расстилалось в северном направлении.

— Данные для стрельбы, господин майор, готовили в дивизионе. Точно по схеме огня.

— Этот неумёха Альтдерфер ни на что не способен! — Брам от ярости не находил себе места. — Но какие меры приняли вы, чтобы скорректировать огонь, ребёнок вы… этакий?

— Я доложил, что снаряды ложатся с перелётом. Начальник штаба ответил, что они с полуночи же получали метеосводки, а температура воздуха повысилась. Наверняка причина только в этом.

— А что вы сейчас намерены делать?! — закричал майор, понимая всю нелепость этого вопроса.

— До шести тридцати я ничего не могу делать: всё должно идти строго по плану.

— Найдхард, что у нас есть кроме миномётов? — спросил, побагровев, майор.

— Две лёгкие противотанковые пушки и больше ничего.

— Это значит, что батальону придётся подавлять американскую пехоту без всякой поддержки со стороны артиллерии, так, да?

Найдхард молчал.

— Открыть огонь по дотам!

Тем временем артиллерия перенесла огонь в глубину.

Через пять минут настало время атаки.

— Соедините меня с первым батальоном, с капитаном Гартманом.

Казалось, прошла целая вечность.

— Послушайте, капитан, немедленно направьте ко мне взвод тяжёлых пулемётов, понятно?! — закричал майор в трубку.

— Слушаюсь, господин майор! — ответил ему капитан на другом конце провода.

Снаряды средней и тяжёлой артиллерии ложились точно на цель. В воздух летели комья земли, обломки дерева, куски металла. Пулемётчики вели огонь длинными очередями по окопам противника.

Первые штурмовые группы выскочили из окопов и, стреляя из автоматов на ходу, устремились вперёд. Проволочные заграждения подрывались удлинёнными зарядами. Связки гранат летели в бойницы и смотровые щели дзотов, Ружейно-пулемётный огонь не замолкал ни на секунду.

Майор Брам поднёс бинокль к глазам.

«Мины под снегом не различишь. Ребята, боясь подорваться, от страха наложили в штаны», — подумал он.

Американцы открыли ответный огонь, принудив солдат майора Брама залечь. Прожекторы продолжали щупать землю, приблизив на целый час наступление рассвета.

Командир полка ввёл в бой резервную роту, выдвинул далеко вперёд несколько станковых пулемётов. Он сам повёл солдат в атаку.

«Всё происходит так, как и тогда, в мае, — подумал майор. — Но зачем всё это делается? Для кого? Раньше я как-то никогда не задумывался над этим вопросом. И вот впервые в жизни сам иду в атаку, хотя и понимаю всю бессмысленность этого наступления. Да, собственно, с тех пор как у меня не стало Урсулы, для меня всё потеряло всякий смысл».

Американская дальнобойная артиллерия открыла заградительный огонь. На участке майора Брама он становился всё гуще и гуще. Потери в людях оказались большими, чем предполагалось. Десантникам, действовавшим слева, удалось в нескольких местах ворваться в окопы противника.

Майору ничего не оставалось, как отвести остатки своих пехотинцев на исходный рубеж. Прорваться здесь было невозможно. Некоторые из солдат, раненые на ничейной земле, так и лежали там, истекая кровью.

Когда совсем рассвело, майор понял, что атака его солдат оказалась безуспешной не потому, что велась как раз на опорные пункты противника, а потому, что пришлась, как назло, на южное крыло наступавшей 2-й американской дивизии, которая остановилась на месте, не двигаясь ни взад, ни вперёд. Вдали майор заметил танки «шерман», и они тут же были обстреляны его двумя противотанковыми пушками и тяжёлыми пулемётами.

Прорвать американские позиции в направлении Рокерата и Кринкельта, с тем чтобы вклиниться в глубину обороны, без ввода танковых частей было не возможно. Майор не раз об этом говорил Круземарку.

В девять часов американцы атаковали узел коммуникаций Валершейд, то есть прорвались на участок, который ещё позавчера оборонял полк майора Брама.

Генерал Круземарк ещё раз, собрав силы, бросил их вперёд, оставив добрую половину артиллерийских боеприпасов под огнём противника. Американцы несколько раз отбивали атаки штурмовых отрядов немцев. Рокерат и Кринкельт, Бюллинген и Виртцфельд, Бютгенбах и Эльзенборн остались недосягаемыми для немцев.

Когда штурмовые роты майора Брама в последний раз атаковали опорные пункты противника, южнее, километрах в десяти от них, линия вражеской обороны была уже прорвана. К полудню большинство населённых пунктов во фронтовой полосе находились под усиленным обстрелом немцев или были уже взяты ими. Американцы отступали под натиском эсэсовских дивизий. Вслед за штурмовыми группами двигались батальоны.

В том случае, если наступающим войскам удастся прорваться в глубь Бельгии, эсэсовские соединения Дитриха должны будут двигаться в направлении реки Маас, а войска Мантейфеля — в юго-западном направлении на Сен-Вит.

В населённом пункте Шнее-Эйфель попала в клещи 106-я американская дивизия. В центре запланированного клипа, вбиваемого в оборону противника, «тигры» из частей 5-й танковой армии продвинулись до высоток, расположенных восточнее реки Клерф и открывавших путь до узла дорог Бастонь.

На юге клин коснулся Эстернаха, в развалинах которого ещё сидели американцы.

Термометр продолжал падать. Погода была отвратительной: густой туман, холодный дождь. Самолёты англичан и американцев не могли подняться в воздух.

Вечером американский фронт оказался взломанным, однако, несмотря на это, ни одно из фашистских соединений не выполнило задачи дня.

Около восьми часов вечера бои утихли почти всюду, исключая бельгийский населённый пункт Лосхеймерграбен, который гитлеровские гренадеры никак не могли взять. Поэтому одна из дорог, ведущих на запад, оставалась блокированной.

Американские минёры взорвали виадук восточнее населённого пункта, построенный через железнодорожную линию, по которой уже должны были мчаться «тигры» и «пантеры».

Сейчас эти танки завязли в глубокой грязи, теряя самое важное для них: время и горючее. Возглавлял эту танковую колонну передовой батальон 1-й танковой дивизии СС, командовал которым обер-штурмбанфюрер Пайнер, олицетворяющий собой слепую жестокость.

Вслед за танками Пайнера сжались в комок машины 150-й бригады диверсионного подразделения Скорцени, солдаты которого были одеты в американскую форму и вооружены американским оружием. Они безуспешно попытались войти в соприкосновение с противником и лишь отделили основные силы дивизии, двигавшиеся замедленным темпом, от своего передового отряда.

Командующий 1-й американской армией Ходжес, штаб-квартира которого располагалась в Спа, отнюдь не считал немецкое наступление, о котором ему доложили, началом крупной наступательной операции.

Командующий 3-й американской армией Паттон, которому была поставлена задача овладеть Сааром, расценивал эту гитлеровскую операцию не иначе «как до смешного беспокоящее наступление». По его словам выходило, что немцы хотели вывести их из равновесия и одновременно принудить его отказаться от собственного наступления.

В Версале важно восседал генерал Эйзенхауэр, назначенный главнокомандующим союзными экспедицион-ными силами. Геперал Омар Брэдли, бывший утром в Люксембурге, всего лишь в тридцати километрах от южного крыла готовящегося к наступлению противника, ничего не предполагал и выехал в Париж, чтобы посоветоваться с Эйзенхауэром. Несмотря на свой богатый полководческий опыт, Брэдли тоже считал, что намерения гитлеровцев имеют «чисто беспокоящий характер».

Эйзенхауэр настаивал на необходимости бросить против гитлеровцев две дивизии, сняв их по одной с севера и с юга.

Наступление гитлеровских войск продолжалось уже сутки, пока не началась выгрузка 5-го и 8-го корпусов США. До вечера семнадцатого декабря 82-я и 101-я воздушно-десантные дивизии, дислоцирующиеся в Реймсе, несколько раз приводились в состояние боевой готовности.

О том, что крупная наступательная операция гитлеровцев была нацелена на Антверпен, не догадывался ни Эйзенхауэр, ни его начальник штаба Уолтер Беделл Смит.

Глава четырнадцатая

— Дорогой мой Дернберг, — сказал начальник штаба 6-й танковой армии СС генерал Кремер, — самое лучшее для вас в настоящее время — это находиться поблизости от штаба двенадцатой танковой дивизии. Вы даже и не предполагаете, как быстро можете оказаться командиром полка. Война есть война. Когда войска приходят в движение и идут в наступление, от них часто летят клочья. — Проговорив это, Кремер громогласно рассмеялся. — Все мы мучаемся гамлетовским вопросом: быть или не быть? Этот вопрос и сейчас стоит на повестке дня. — И генерал снова громко захохотал, довольный тем, что он хоть раз в жизни может послать на передовую офицера войск СС.

Этот разговор состоялся пятнадцатого декабря в нескольких километрах восточнее Лосхеймера.

В ушах у Дернберга всё ещё стоял перестук вагонных колёс, а сам он уже находился в кабинете генерал-квартирмейстера, где попытался, насколько это было возможно, отвертеться от немедленного направления на передовую. Ему страшно хотелось остаться в так называемом резерве фюрера, за время пребывания в котором он намеревался привести в исполнение свой план.

Но спустя несколько часов Дернберг всё же оказался в штабе 1-го танкового корпуса СС, где сошлись нити управления 277-й и 12-й народно-гренадерскими дивизиями, 3-й десантной дивизией и двумя танковыми дивизиями СС. А затем судьба бросила его ещё дальше.

В ходе наступления десантники натолкнулись на ожесточённое сопротивление американцев. Солдаты гренадерских дивизий залегли под огнём противника.

Обер-группенфюрер генерал-полковник войск СС Дитрих, замешкавшийся в самом начале наступления, оказался не в состоянии сделать то, что ему приказал фюрер. Ему ничего не оставалось, как, идя вопреки расписанной диспозиции, пустить в действие свои танки, поскольку основная масса 1-й танковой дивизии оказалась почему-то далеко в тылу, а части 12-й танковой дивизии вообще ещё даже не развернулись. Было захвачено несколько небольших деревушек, которые не представляли никакого значения ни в стратегическом, ни в тактическом отношении. А ведь, согласно приказу, танки должны были перейти в наступление лишь семнадцатого декабря, поддерживая наступление десантников и гренадеров, с тем чтобы прорваться далеко на запад.

Остатки разбитой 99-й пехотной американской дивизии спешно отошли в небольшие населённые пункты Крин-кельт и Рокерат.

Части 5-го американского корпуса, несмотря на частые атаки противника, с трудом удержали свои позиции, оставаясь, однако, в полном неведении относительно того, с кем они теперь соприкасаются на своём правом фланге — то ли со своими, то ли с противником, — поскольку там зияла внушительная брешь. Одни не имели ни малейшего представления о той смертельной опасности, которая им угрожала, другие — о той спасительной возможности которую они упустили.

Тем временем штурмбанфюрер Дернберг, отвыкший от фронтовой обстановки, находился на КП 12-й танковой дивизии СС. Немигающими глазами он всматривался в гряду поросших лесом холмов, находившихся впереди, за склонами которых наверняка готовились к отражению их наступления войска противника. На карте же один из господствующих на местности холмов назван просто Эльзенборнским, и только Дернберг, разумеется, не знал о том, что командующий 1-й американской армией, смелый и решительный генерал, считал эту цепь не очень высоких холмов единственным естественным препятствием, укрепившись на котором можно будет устоять под натиском рвущегося вперёд генерала Дитриха.

Американский генерал намеревался остановить гитлеровские войска именно на этом рубеже. Однако сам он всё же решил отвести свой командный пункт несколько западнее.

Поняв опасность прорыва гитлеровских танков, командир 1-й американской дивизии принял волевое решение и, посадив на танки пехоту, бросил их на деревушку Бютгенбах, расположенную у подножия цепи холмов. Пехота быстро окопалась там, создав тем самым ещё один опорный пункт в своей обороне.

Передовые части 12-й танковой дивизии Немцов, натолкнувшись на упорное сопротивление войск противника, понесли большие потери в живой сило и технике.

Генерал СС Кремер, просматривая списки офицеров резерва, сделал пометку возле фамилии Дернберга. Командир зенитного дивизиона, действовавшего на Восточном фронте, да ещё на участке Смоленск, Ельня. Единственный, кому посчастливилось живым выбраться из котла, который им устроили под Житомиром русские. Во Франции он прекрасно зарекомендовал себя при арестах коммунистов. Оказавшись в окружённом Париже, выскользнул из лап маки и американцев. И наконец, служил в штабе войск особого назначения управления имперской безопасности.

«Короче говоря, он из тех, кто входит в офицерскую элиту. Именно такой человек и нужен мне для моего отряда особого назначения», — подумал генерал.

Вскоре Дернберг был откомандирован в штаб одного танкового полка, находившегося на правом фланге дивизии.

Между тем личный состав 2-й пехотной дивизии США, получив приказ своего командира, спешно закреплялся на Эльзенборнских высотах. Бреши у Рокерата, Кринкельта и широкое шоссе, ведущее на запад, были забиты отступающими солдатами 99-й американской дивизии.

Шестнадцатого декабря американская разведывательная служба получила от одного своего агента, действовавшего на территории Германии, зашифрованное сообщение по радио, согласно которому следующей же ночью девяносто самолётов Ю-52 и пятнадцать Ю-88 должны подняться в воздух с аэродромов, расположенных в районе между Падеборном и Бад-Липшпринге, имея приказ гитлеровского командования выбросить в американском тылу восемьсот десантников.

Ровно в час ночи в воздух поднялась первая машина, на борту которой находился командир авиационного полка подполковник Барон Август. А спустя полчаса в воздухе находились уже все самолёты. Лётчикам было приказано выбросить десант в пяти километрах севернее Малмеди с тем, чтобы перерезать все дороги, ведущие в направлении Малмеди, и воспрепятствовать продвижению танковых передовых отрядов в направлении реки Маас.

При перелёте линии фронта по самолётам был открыт ураганный огонь, жертвами которого стали многие машины.

Всего лишь тридцати пяти самолётам удалось достичь указанного в приказе района выброски десанта, который был обозначен огнями трёх белых и одной красной фосфорных бомб.

Когда рассвело, род командованием Барона Августа находилось всего лишь немногим больше трёхсот десантников. Остальные погибли или рассеялись в радиусе ста километров.

Обер-группенфюрер Дитрих со своими войсками уже давно должен был находиться в указанном ему районе. Однако там его не оказалось.

Лёжа на опушке леса, куда по-пластунски выдвинулись десантники, Барон наблюдал, как американские войска беспрепятственно передвигаются по шоссе, которое ему было приказано перерезать.

Вахтмайстер Монзе отнюдь не был самым храбрым и послушным воякой, однако, несмотря на это, он старался честно выполнить свой долг. Командир полка Сепп Брам ужасно разнёс его в первый же день наступления. Именно поэтому он и вырвался вперёд от медлительных пехотинцев. Он надеялся на неразбериху, которая царила повсюду, на то, что здесь он полностью недосягаем ни для Брама, ни для Альтдерфера.

Их отряд провёл на заснеженной местности всю ночь, которая оказалась на удивление неспокойной. Никто не отходил, и Монзе, таким образом, невольно превратился в передового наблюдателя.

Когда же начало темнеть, Мопзе увидел такое, чего даже не ожидал. С севера по направлению к нему двигалась довольно длинная колонна войск, командиры которой, судя по всему, отнюдь не были в курсе событий, происшедших в Эйфеле за последние тридцать пять часов.

Монзе поднёс к глазам бинокль и увидел, что к югу спокойно движется батальон американской пехоты.

Разумеется, вахмайстер не имел ни малейшего представления о том, что командир 5-го корпуса США приказал командиру подчинённой ему 2-й дивизии прекратить наступление на плотину, а два полка пехоты, которые, по сути дела, уже завязали бой с противником, отозвать, чтобы они несколько стабилизировали положенно 99-й дивизии и тем самым обеспечили выдвижение войск на отсечные позиции.

Пехотинцы с большим недовольством покинули свои позиции, которые они за день до этого с таким трудом отрыли, неся большие потери от огня противника, и оставили пограничный населённый пункт Валершейд, попав в поток своих соседей, которые в свою очередь бежали от солдат майора Брама.

Монзе словно осенило. Вот она, то самое положение, которое в прусском уставе охарактеризовано следующими словами: «Противник, ничего не подозревая, приближается к противнику, попадая под огонь его оружия…»

Вахтмайстер циркулем измерил расстояние; по карте, которое отделяло колонну противника от ОП первой батареи, произвёл необходимые поправки и, соединившись с батареей, передал на НП данные, необходимые для того, чтобы открыть огонь.

Снаряды батареи буквально накрыли американский батальон, а спустя несколько минут по этому месту начал вести огонь уже целый полк.

Монзе хорошо видел горящие машины противника, слышал стоны солдат, упавших в снег. Он и сам удивился тому, что так неожиданно и быстро огневой шквал артиллерии уничтожил более половины колонны противника. Оставшиеся в живых бросились искать спасения в развалинах Рокерата, некоторые пересекли шоссе и скрылись в деревушке Кринкельт.

Альтдерфер и Кисинген, разумеется, не слышали, да и не могли слышать крики умирающих американцев, зато они услышали похвалу генерала Круземарка, который приказал им немедленно прислать ему наградные листы на смельчаков.

Майор Брам, находившийся на своём КП, собственными глазами видел происходившее. Он тут же мысленно простил вахтмайстеру Монзе все его прежние грехи.

«Я ещё никогда не был так удачлив, — думал майор. — Об отходе назад теперь не может быть и речи, а эсэсовцы без моих пехотинцев превратились бы в груду мёртвых тел. Уничтожение американцев, которые сейчас укрылись в Кринкельте, и будет моей следующей боевой задачей. Разумеется, там да и в соседних деревушках, находится ещё довольно много солдат, противника, которые перешли к обороне. Южнее Моншау стоят части, готовые к наступлению. Никто не знает, как будут разворачиваться события дальше, насколько глубоко нам удастся вклиниться в оборону противника, однако начало уже положено».

С наступлением темноты на землю опустился туман, обещая противнику, перешедшему к обороне, тихую и спокойную ночь.

В двенадцать часов Брам предпринял на своём правом фланге атаку на американский батальон, засевший в километре северо-восточнее Кринкельта. Однако американская артиллерия, огневые позиции которой находились на обратных скатах Эльзенборских высот, открыла по наступавшим огонь, и им пришлось убраться восвояси. Наступила небольшая передышка. Она и на самом деле оказалась недолгой. Вскоре были запущены танковые моторы, последовала команда: «Танки, вперёд!»

Более десятка «тигров» и «пантер», принадлежащих 12-й танковой дивизии СС, выбрасывая из выхлопных труб снопы искр, устремились вперёд, неся на своей холодной броне пехотинцев, входивших в состав штурмовых отрядов. Ведя огонь с ходу и с коротких остановок, танки ворвались в Кринкельт, выехали на центральную площадь с собором и, покрутившись там, постреляли во все стороны, наведя панику на жителей, бежавших из своих горящих домов. Горящие дома сами по себе явились хорошим ориентиром для наступающей вслед за танками пехоты.

Начиная с этого момента вожделенное желание майора Брамa получить бриллианты к Рыцарскому кресту стало более реальным. С одержимостью человека, которому не страшна смерть, он поднял свой полк в атаку и повёл его на американцев, стремясь во что бы то ни стало разбить их и поставить на колени. Основные усилия майор Брам сосредоточил на овладении Кринкельтом. Его солдаты ворвались в охваченную огнём деревушку и вступили в рукопашную схватку с врагом, продвигаясь от дома к дому.

Обороняющиеся держались упорно, отстреливаясь из всех видов оружия. Разразилась огневая дуэль на расстоянии нескольких десятков метров. На глазах росло количество трупов и искорёженной техники. Фаустпатроны прошивали насквозь крестьянские домики. Снаряды базук пробивали танковую броню. «Королевские тигры» подминали под себя джипы и бронетранспортёры и сами взрывались от попадания в них термитных снарядов. Но больше всего гибло людей, их предсмертные крики тонули в темноте…

Километрах в двух от населённого пункта танк, в котором в качестве резервного офицера сидел Дернберг, подорвался на мине. Повредило правую гусеницу.

Это обстоятельство дало Дернбергу возможность уклониться от участия в бою. Нужно было дожидаться, когда можно будет вызвать машину техпомощи.

Естественно, экипажу танка Дернберг выразил сожаление по поводу того, что они в решающую минуту вынуждены стоять в стороне от событий.

В течение всей ночи шёл ожесточённый бой за Крин-кельт. Подразделениям Брама, находившимся на правом фланге полка, удалось обратить в бегство американский батальон. Однако часа два спустя он сам понёс тяжёлые потери от «шерманов» противника.

От нечеловеческого напряжения и наступающие и обороняющиеся еле держались на ногах.

Вечером восемнадцатого декабря американские войска получили разрешение отойти на подготовленные за это время позиции на Эльзенборнских высотах. Правда, солдатам было сказано, что они-де выполнили свою задачу. Они оставили сожжённые танки и машины на улицах деревушек и, забрав с собой раненых, отошли на указанные позиции, чтобы там начать новый спор со смертью. А танки и артиллерия обеих сторон тем временем не прекращали огня по противнику, заставив его, выбившегося из последних сил, залечь в снег, который доходил солдатам до колен.

Ночью Дернберг услышал первую сводку по радио, в которой говорилось о положении, сложившемся на их фронте. Вот что сообщала информационная служба вермахта о начале операции «Осенний туман»:

«16 декабря в 5 часов 30 минут крупные силы германских войск, покинув укрепления Западного вала, после короткой, по мощной артиллерийской подготовки перешли в наступление на широком фронте, успешно прорвав американские позиции на участке между Высоким Венном и северной частью Люксембурга.

Огромная по своему размаху битва продолжается. Наступающие войска прикрываются с воздуха частями истребительной авиации. С целью дальнейшей дезинформации противника подробности о происходящем сражении будут опубликованы несколько позднее.

В воздушных боях с вражеской авиацией в районе развёртывания операции подразделения наших истребителей уничтожили, по имеющимся в нашем распоряжении сведениям, 48 вражеских бомбардировщиков. Зенитными дивизионами люфтваффе сбит 21 самолёт противника».

«Меня такими! сводками не проведёшь, — думал, слушая это, Дернберг. — Кто-кто, а уж я-то прекрасно знаю, как их стряпают».

Затем он прослушал специальное сообщение, в котором говорилось следующее:

«Быстрое сокрушение сопротивления западных союзников русских в значительной степени облегчило нашу задачу. Все мы только что ломали голову над вопросом, чем вызвано молчание фюрера. Быть может, он болен? Теперь же мы можем сообщить о том, что фюрер находится в добром здравии и что именно он лично подготовил и продумал до мельчайших подробностей успешно проходящую сейчас операцию. Его молчание вполне понятно, и теперь оно вознаграждено.

Противник потерпел серьёзное поражение. Однако нам этого мало. Мы должны поставить противника на колени, заставить его наконец понять и осознать, что ему нет никакого смысла продолжать борьбу».

«В конце концов, что бы ни случилось, я австриец, — подумал Дернберг. — Начиная с тысяча девятьсот тридцать восьмого года я был вынужден участвовать во всём том, что делали сторонники Гитлера».

На рассвете семнадцатого декабря передовой отряд гитлеровских танков в Хонсфельде, несколько южнее Кринкельта, разбил подразделение инженерных войск американцев и, захватив горючее, заправил свои машины. Выйдя в Бюллинген, расположенный в четырёх километрах юго-западнее Кринкельта, они напрасно прождали головной отряд 12-й танковой дивизии, который всё ещё топтался у лосхеймерских позиций.

Части Пайнера продвигались беспрепятственно: им удалось прорвать линию обороны противника. Население буквально трепетало перед гитлеровцами, которые, выполняя приказ фюрера, не щадили ни старых, ни малых. Войска продвинулись на сорок пять километров.

Недалеко от Малмеди на пути гитлеровцев попалась артиллерийская батарея 285-го артиллерийского батальона, которая почти полностью состояла из молодых, неопытных солдат. Не оказав сопротивлеппя, батарея целиком сдалась в плен. Сто шестьдесят солдат были согнаны в одно место под открытым небом и объявлены военнопленными. Для их охраны был оставлен один танк.

Машины гитлеровцев снова тронулись в путь по направлению к Лингвилю, и тут неожиданно раздался выстрел и на землю упал гитлеровский солдат.

В тот же миг танковое орудие произвело один выстрел, за ним второй, и всё по пленным. Сто шестьдесят пленных разметало во все стороны. Крик, стон, неразбериха. Двадцать человек было убито наповал, сто сорок ранено. Оставшиеся в живых раненые позднее рассказали об этом бесчеловечном зверстве, которое, по сути дела, было вовсе не чем-то особенным, а всего лишь составной частью гитлеровского плана наступления.

На рассвете передовой отряд гитлеровцев вновь неожиданно появился на южной окраине небольшого городка Ставло. Три тысячи жителей, словно по сигналу, забились в самые глубокие погребки и подвалы.

Американские противотанковые орудия и базуки вступили в неравный бой с «тиграми» и «пантерами», но были разбиты, а уцелевшим пришлось отойти назад.

До берегов Мааса оставалось сорок километров.

Один из гитлеровских отрядов преследовал отступавших американцев по шоссе, которое вело в Спа. Неподалёку от деревни Амермонт на большой поляне находился самый крупный склад горючего 1-й американской армии. На складе хранилось тринадцать миллионов литров горючего, заправившись которым «тигры» и «пантеры», а также колёсно-гусеничные бронетранспортёры и автомашины могли переместиться далеко за Маас.

Командование 1-й американской армии, неизвестно по какой причине, не выставило к складам охраны. Несколько молодых бельгийцев и беженцев перегородили канистрами с бензином шоссе, устроив оригинальную баррикаду.

Как только из-за поворота показался головной танк со свастикой на бортах, кто-то чиркнул спичкой — и в тот же миг над шоссе поднялась стена бушующего огня.

«Что это такое?» Командир головного тапка, посмотрев по сторонам, убедился, что ни справа, ни слева эту стену огня не объедешь, и тут же скомандовал:

— Танки, назад!

Под вечер передовые отряды гитлеровских войск уже стояли у устья Зальмы. Американские минёры на глазах у немцев взорвали мост через шоссе.

Колонна гитлеровских войск повернула к северу, чтобы оттуда нанести по противнику решительный удар, который и должен был завершить битву за Маас.

В отместку за взрыв моста экипаж гитлеровского бронетранспортёра, двигавшегося в самом хвосте колонны, поставил к утёнке двадцать два бельгийца — мужчин, женщин, детей — и тут же расстрелял их. Это было второе за тот день бессмысленное и жестокое убийство.

«Фюрер приказал, мы выполняем его приказ!» — так заявили эти варвары. Пока они расстреливали людей, колонна ушла на двадцать пять километров к северу.

Вечером восемнадцатого декабря части, 30-й американской дивизии, переброшенные от рурской плотины к югу, вновь захватили Ставло, перерезав тем самым основную коммуникацию Пайнера, которая связывала его с главными силами. Да и генерал Дитрих не мог теперь быстро и в нужном количестве перебросить подкрепление войскам, действующим в первом эшелоне. 82-й воздушно-десантной дивизии было приказано остановить передвижение танков Пайнера.

В ночь на девятнадцатое декабря Альтдерфер руководил сменой огневых позиций всех батарей, так как они уже не могли вести огонь по противнику со старых позиций. Альтдерфер сидел в укреплённом подвале, в то время как американская артиллерия беспрерывно вела беспокоящий огонь по полициям гитлеровцев.

Перед рассветом в расположение батареи вернулся полковник Кисинген, который уезжал на совещание к генералу Круземарку. Собрав командиров, он объяснил им обстановку.

Фронт в настоящее время проходит перед Эльзенборнскими высотами. Получен приказ начать артиллерийский обстрел. Огневая позиция для первого дивизиона — северо-западная окраина Кринкельта, для второго дивизиона — северная окраина Рокерата, для третьего — вдоль шоссе Холлерат — Лосхеймерграбев, там же ОП тяжёлого дивизиона.

— За дело, господа! — приказал полковник. — И как можно скорее зарыться поглубже в землю. Пока ещё не известно, кто будет действовать левее нас. Точно одно — что танковая дивизия СС продвигается дальше на запад. Десантники, по всей вероятности, действовать не будут.

Кисинген во всём старался показать себя эстетом, Его семье всегда не хватало благородства. Отец Кисингена, генеральный директор акционерного общества, перед отправкой сына на службу в вермахт дал ему отеческое наставление:

— Не забывай, юноша, о том, что ты родом из семьи крупного буржуа. Если другие могут украсить свою фамилию приставкой «фон» или сослаться на своё арийское происхождение, то мы можем удивить их только одним — деньгами. Хорошенько запомни это! А с помощью денег можно открыть любую дверь!

Когда Кисинген приехал в отпуск в мундире с погонами старшего офицера на плечах и предстал перед отцом, тот внимательно оглядел сына и сказал:

— Твоя мать будет рада видеть тебя столь блестящим офицером. — Но ты никогда не забывай того, что я тебе сказал, когда ты уезжал из дома. С помощью денег, которые мы имеем, мы можем открыть любые двери, и не только те, что находятся по эту, но и по ту сторону фронта. Любые двери, если понадобится, разумеется…

С тех пор Кисинген внимательно следил за развитием событий, хотя и без особого увлечения.

Километра два по направлению к Кринкельту Клазен прошёл пешком. Вокруг груды искорёженного металла и изуродованные человеческие трупы. Он невольно вспомнил Зеехазе и собор, в котором тот лежал, вспомнил Линдемана на окраине небольшой французской деревушки.

Отгоняя от себя эти мысли, он внимательно прислушивался к грохоту канонады, доносившейся с запада, и до боли в глазах всматривался в сполохи огня, которые мешали танкам двигаться вперёд. Группа Пайнера прорвала фронт противника, однако в тылу стреляли, как на фронте.

В Кринкельте конгломерат самых различных форм. Каких только родов войск тут не было! Однако и здесь больше всего эсэсовцев. Как-никак генерал Дитрих командовал целой армией СС! Гитлер, видимо, всеми средствами пытался сделать так, чтобы лавры за победу в операции «Осенний туман» достались его любимчику.

Обер-лейтенант Клазен медленно шёл по улице, подыскивая место для командного пункта. В новой шинели с меховым воротником и фуражке с серебряной кокардой он чувствовал себя как-то неловко среди всеобщего разгрома и неразберихи.

Линдеман в это время тоже искал подходящее место для узла связи.

Дернберг прекрасно сориентировался в сложившейся обстановке. Он видел, как «тигры», «пантеры» и бронетранспортёры танковой дивизии «Гитлерюгенд» медленно и с большими интервалами двигались из Кринкельта дальше на запад, в сторону ничейной земли, что лежала перед Виртцфельдом и Бютгенбахом. Эльзенборнские высоты вызывали у него страх.

«Тот, кто дерётся за них, — думал он, — выбрал самый короткий, но и самый опасный путь. Там обстреливается всё живое, всё, что способно шевелиться. Несколько западнее, возможно, было бы легче перейти линию фронта, по тогда потребуется больше времени. Оба фронта, наш и противника, будут с каждым днём всё сильнее уплотняться, и перейти через их линию окажется труднее. Нет, я должен как можно скорее выбраться отсюда».

По красивому лицу Дернберга пробежала улыбка. На этот раз в ней не было ничего двусмысленного.

До леса отсюда не так уж далеко. Исчезнув, он пойдёт по тому пути, который хорошо продумал. Он должен остаться верным своим принципам и ни в коем случае не оказаться на стороне проигравшего. Однако он уйдёт не с пустыми руками. В полевой сумке, которая висела у него на плече на длинном ремне, имелось всё, что ему нужно.

Штурмбанфюрер вошёл во двор последнего дома, обнесённого забором. Приложив к глазам бинокль, он начал внимательно осматривать лежащую перед ним местность.

Кринкельтский лес вырисовывался в форме огромного острова, а перед ним лощинки, кустарник, складка местности. Это была почти идеальная местность, необходимая для выполнения его плана. Пехота ещё не вела огня в северо-западном направлении. Своему командиру он сказал, что пошёл увязывать взаимодействие с командиром соседнего пехотного полка.

В этот момент за спиной Дернберга скрипнула дверь. Он быстро обернулся.

Не более чем в десяти шагах от него стоял офицер вермахта в белом маскировочном костюме. Он поднял руку для приветствия:

— Хайль Гитлер, камарад!

— Можно и без церемоний, капитан Альтдерфер? — ответил Дернберг.

Офицер вздрогнул и, узнав Дернберга, медленно подошёл к нему.

— В последний раз мы, если не ошибаюсь, встречались с вами в Нормандии. Что-то вскоре после двадцатого июля, — проговорил он.

По спине Дернберга пробежали мурашки, и вся она мгновенно взмокла от пота.

— Нет, не ошибаетесь, — кивнул Дернберг. — Тогда между нами кое-что осталось недоговорённым. И по служебным вопросам, и по личным. — Дернберг огляделся вокруг. Вид у него был такой, будто солдаты, расположившиеся в деревушке, уже готовятся поставить его к стене, а этот веснушчатый адвокатишка крепко держит его.

Альтдерфер почувствовал, как в душе у него растёт полна злости.

— По службе у нас с вами ничего общего никогда не было, — внешне спокойно произнёс Альтдерфер. — А что касается личных дел, то, кроме неприятностей, вы мне ничего доставить не можете, — добавил он уже совсем грубо.

— Я? Что вы говорите, капитан?!

— Моё звание можете сейчас не упоминать. Вы причинили мне много неприятностей, вы впутали меня и моего брата в гадкую историю!

— Если вы имеете в виду ту даму, то могу вам сообщить, что в настоящее время она содержится в тюрьме Моабит.

— Всё, что касается фрау Хельгерт, это ваше дело. Однако я своей обиды не забыл.

Дернберг опустил правую руку в карман куртки. Пальцами нащупал воронёный ствол пистолета, курок. Словно играя им, вытащил пистолет из кармана и снял с предохранителя, а затем снова спрятал в карман.

— Тогда вам было, кажется, не совсем хорошо. Или, быть может, вы не знали, что ваш брат Виланд принёс тогда ложную присягу? Ведь бы сами, давали ему советы, как вести себя на процессе! — Последние слова Дернберг произнёс с нескрываемым цинизмом.

Альтдерфера затрясло от возмущения.

«И я ещё должен терпеть этого мерзавца?» — с ненавистью подумал он.

Дернберг снова принялся рассматривать местность. На лбу у него выступили капли пота.

— Вас до сих пор ещё не раскусили? — бросил он с презрением.

Альтдерфер схватился за кобуру. Дернберг вытащил свой пистолет.

В этот момент скрипнула дверь. Дернберг обернулся и увидел мужчину, который моментально выхватил из кобуры свой пистолет.

Почти одновременно прогремели три выстрела. Эхо отдалось от стен дома.

Глаза капитана Альтдерфера на миг расширились от ужаса. Падая, он успел схватиться за ремень, на котором у Дернберга висела полевая сумка, с силой рванул её к себе и тут же упал животом на неё.

Штурмбанфюрер, делая огромные прыжки, бросился к низкому заборчику из штакетника. На какой-то миг он остановился, словно ожидая ещё одного выстрела.

«Бумаги!» — мелькнула у него мысль, но в следующее мгновение он уже перемахнул через заборчик и побежал по лощинке, что вела на запад.

Вахтмайстер Линдеман стоял остолбенев. Услышав громкие крики, он почти инстинктивно выстрелил в человека в маскировочной куртке, когда тот поднял свой пистолет, а потом его словно столбняк охватил: второй раз он не смог нажать на спусковой крючок.

Линдеман подошёл к лежащему на земле человеку и наклонился. Тот не шевелился. Это был капитан Альтдерфер. Линдеман повернул его голову и увидел на левом виске дырочку от пули. Командир дивизиона капитан Алоиз Альтдерфер был мёртв.

— Что здесь такое? Что за пальба?! — В дверях стоял Найдхард, из-за спины его выглядывал Клазен в выходной шинели.

Линдеман выпрямился, в правой руке всё ещё держа свой пистолет.

— Альтдерфер? — Найдхард подошёл к убитому. Взгляд Найдхарда перескакивал с неподвижного Альтдерфера на пистолет Линдемана и обратно. — Он мёртв? — спросил он.

— Я видел, как какой-то офицер, кажется эсэсовец, выстрелил в него.

— Эсэсовец?

— Это было так неожиданно, что я не успел разглядеть его звания.

— Найдхард, чёрт возьми, куда вы запропастились? — раздался голос Брама. Майор стоял за забором.

— Я здесь, господин майор!

— Полевая сумка, — сказал Линдеман безразличным тоном. И, приподняв тело убитого, вытащил из-под него кожаную сумку. «Из-за неё, наверное, он и пришёл сюда», — подумал Линдеман.

Нажав на защёлку замка, он раскрыл полевую сумку и вынул из неё целую пачку каких-то бумаг и документов. Доставая бумаги, Линдеман не заметил растерянного взгляда начальника штаба полка, не видел он и побледневшего лица Клазена. Он медленно читал вслух:

— «Список агентов, работающих в радиусе действия группы армий «Запад»… В Англии, Франции, Бельгии, Голландии, Люксембурге, Италии… Список агентов управления имперской безопасности… Имена, адреса, особые приметы…»

Когда Найдхард подошёл к Линдеману, тот невольно приблизил листок, который держал в руках, к шипели, словно не хотел, чтобы его видели другие.

Затем он вынул из сумки ещё бумагу. На ней были записаны фамилии Круземарка, Альтдерфера, Генгенбаха, Хельгерта, Брама. Трудно было понять, что это такое.

— Я вижу, что пришёл как раз вовремя, — услышал Линдеман за своей спиной, и чья-то покрасневшая от мороза рука протянулась к бумагам.

Линдеман оглянулся: перед ним стоял майор Брам.

— Спрячьте свою пушку в кобуру, юноша, а эти бумаги я просмотрю как-нибудь на досуге.

Вахмайстер без возражения передал майору сумку и бумаги, а затем, поставив свой пистолет на предохранитель, сунул его в кобуру.

— «…В радиусе действия группы армий «Запад», говорите вы? А что, собственно, здесь произошло?

— Я видел, как незнакомец выстрелил в капитана, а тот успел вырвать у него полевую сумку.

Майор Брам сначала посмотрел на Линдемана растерянно, потом удивлённо и, наконец, уже с хитринкой:

— Незнакомец, говорите? А вы, как я вижу, шутник.

Вахтмайстер вопросительно посмотрел на майора. На Браме был разорванный в нескольких местах маскировочный костюм. На ногах простые, заляпанные грязью валенки, на левом плече майора висел автомат. Брам был небрит. Глаза воспалены от долгой бессонницы. Забрав у Линдемана полевую сумку, он небрежно повесил её себе на правое плечо и пошёл прочь. Начальник штаба Найдхард последовал за ним.

Линдеман недоумённо покачал головой и уставился неподвижным взглядом в землю. Из-за забора, за которым скрылись майор и начальник штаба, до Линдемана донеслось:

— Мы должны немедленно передать все эти бумаги в штаб дивизии. — Это был голос Найдхарда.

— При чём тут штаб дивизии? — возразил ему Брам.

— Это бумаги особой важности, и притом совершенно секретные.

— Не волнуйтесь, Найдхард. В первую очередь мы должны побеспокоиться об этих людях.

— Об этих людях? Почему?

— Как вы наивны! Тут возможны варианты. Например: вахтмайстер захватил капитана за неположенным занятием и кокнул его. Хотя вполне возможно, что Линдеман хотел только прихватить полевую сумку и потому пристрелил капитана, а? А может, Альтдерфер вышел на своего агента, а тот его и застрелил. Тоже неплохой вариант. В любом из этих случаев вина целиком падает на Линдемана.

— Он же сказал, что Альтдерфера застрелил какой-то эсэсовец, а затем скрылся.

— Найдхард, вы, видимо, слишком редко сталкивались с действительностью. Я сам выясню, что и как, когда будет хоть немного свободного времени. Быть может, есть смысл передать эти любопытные материалы нашему генералу, как-никак и его фамилия в них упоминается…

Из-за изгороди донёсся негромкий смех, и вскоре всё стихло.

Вахтмайстера Линдемана бросило в пот. Ему даже показалось, что мёртвый Альтдерфер ехидно усмехается. Линдеман не знал, что делать с трупом капитана.

Клазен молча стоял рядом. Уголки его губ опустились.

— Да они оба с ума сошли — и командир полка, и начальник штаба, — наконец шёпотом произнёс Линдеман.

— Но разве мы не договорились тогда, когда сидели на кухне у доктора Квангеля?

— Я не понимаю, что вы имеете в виду, — ответил ему Линдеман. — Ни до чего мы тогда не договорились.

— Мы же хотели выручить Генгенбаха, — тихо прошептал Клазен. — Разве не помните?

— Я не имею никакого отношения ко всему, что здесь происходит! — словно не слыша его, твёрдо заявил Линдеман.

Клазен раздражённо махнул рукой и сказал:

— Вы мне не доверяете, а ведь именно я должен снять петлю с вашей шеи. — Клазен даже покраснел от злости.

«Не понимаю, чего он хочет? — подумал Линдеман. — Что думают обо мне Брам и Найдхард, я только что слышал. Кому я насолил? У кого встал поперёк пути? У Альтдерфера? Или у незнакомого эсэсовца? Этого я и сам не знаю. А не лучше ли было бы, если бы я его ухлопал ещё тогда, в Нормандии? И почему я не расстрелял в незнакомца весь магазин?» А вслух тихо добавил:

— Этого я не знаю и сам.

Клазен, однако, не обратив на его слова никакого внимания, распорядился:

— Вместе с Зеехазе заберите труп Альтдерфера и отвезите его в церковь.

— Слушаюсь, отвезти в церковь!

Обер-лейтенант шёл первым. Он шёл и думал: «Опасность растёт с каждой минутой, и прежде всего для Линдемана, стоит только Киснигену доложить куда следует о случившемся, а майору Браму положить материалы, которые попали ему в руки, на стол генерала Круземарка. В то же время я лично не могу его арестовать».

Скрип двери испугал Линдемана, вывел его из мрачного раздумья. Он обернулся. Попытался представить себе, как же всё это произошло. Он хорошо помнил, что оба офицера стояли друг против друга. Незнакомец нарочито медленно поднимал пистолет, а потом одновременно грянуло несколько выстрелов.

Вахтмайстер присел на корточки и посмотрел на жёлтое, словно восковое, лицо мёртвого капитана. Кровь на левом виске уже запеклась.

— Вот доказательство, но мне оно ничем уже не поможет, — пробормотал Линдеман и, встав, пошёл к забору. След сапог на снегу уходил куда-то в сторону.

Линдеман заспешил к церкви, охваченный паническим страхом.

Уроженец Вены обер-штурбанфюрер войск СС Скорцени возглавил в этом наступлении 150-ю бригаду особого назначения, в которой насчитывалось три тысячи человек. Все они, как один, были переодеты в форму американской армии и вооружены американским оружием. Эта бригада должна была быть введена в действие на участке лосхеймерских позиций, в районе действия частей 1-й танковой дивизии СС.

Начинался новый день. Из-за бездорожья Скорцени не удалось догнать собственные передовые части, выдвинувшиеся вперёд. Он получил приказ в взаимодействии с группой Пайпера прорваться вперёд и, захватив все мосты через Маас, держать их до подхода двигающихся во втором эшелоне танковых дивизий.

Чтобы не понести потерь, Скорцени укрылся в близлежащему лесу и стол ждать, пока кто-нибудь из своих не пробьёт брешь в обороне противника. Командующему же он предложил использовать его бригаду несколько иначе, поскольку приказ фюрера «Вперёд, к Маасу!» в настоящее время выполнить невозможно. Тем не менее в первые же две ночи Скорцени заслал в тылы американских войск несколько групп саботажников, которые должны были перерезать кабельные и телефонные линии связи, распространять фальшивые листовки, выступать в качестве проводников, а вернее, лжепроводников для отступающих колонн, заводя их не туда, куда следует, убивать связистов, уничтожать радиостанции и офицеров связи. Однако более важную задачу должны были выполнить те из них, кто будет захвачен противником в плен и на допросах даст ложные показания, которые введут врага в заблуждение.

Они должны были сеять панику в рядах противника, рассказывая о том, что таких, как они, гитлеровское командование выбросило с самолётов несколько тысяч человек, и всё в тылу противника.

Слух о немецких десантниках-диверсантах дошёл даже до Парижа. Это вызвало сильный испуг. Штаб-квартира Эйзенхауэра была обнесена несколькими рядами колючей проволоки, а сам он был окружён целой свитой телохранителей, так как стало известно, что одна из диверсионных групп получила задание уничтожить американского командующего.

В прифронтовой полосе начались бесконечные проверки: людей проверяли на каждом шагу.

Эта атмосфера нервозности и недоверия была усугублена множеством фальшивых сообщений, переданных по радио, и фальшивых политических слухов. Среди американского командования творилось что-то невообразимое.

А танки фельдмаршала Рундштедта тем временем всё продвигались вперёд.

Семнадцатого декабря, нанеся с севера и с юга два глубоких танковых удара, немцы почти полностью окружили важный в стратегическом отношении городок Сен-Вит. А буквально на следующий день бой за него развернулся полным ходом.

На юге учебная танковая дивизия, форсировав водную преграду, окружила ключевой опорный пункт противника Клерво. За несколько ночных часов этот романтический городок был охвачен морем огня.

В полночь Арденны на стокилометровом участке превратились в территорию, на которой царил сущий ад.

«Пантеры», «тигры» и «королевские тигры» 2-й танковой дивизии генерала Мантейфеля восемнадцатого декабря продвинулись вперёд к Бастони, важному стратегическому пункту, находящемуся на пятнадцатикилометровом удалении от линии фронта.

Командир корпуса генерал Генрих фон Люттвиц ночью перехватил по радио приказ американского командования, из которого ему стало известно, что 101-я воздушно-десантная дивизия США немедленно передислоцируется из Реймса в Бастонь. Одиннадцать тысяч солдат были срочно погружены в триста восемьдесят открытых вагонов для скота и при соблюдении строжайших мер светомаскировки отправлены в Бастонь.

Однако Люттвиц не воспользовался полученными данными, так как был убеждён в том, что за это время его танки смогут настолько продвинуться вперёд и окружить город кольцом, что остальное будет довершать пехота.

Бывший начальник штаба у Роммеля генерал Байерлейн, командующий здесь учебной танковой дивизией, хотел во что бы то ни стало сорвать лакомую ягодку под названием Бастонь, однако побаивался оказаться отрезанным.

В заснеженном Эйфеле оказалась полностью окружённой 106-я дивизии США. Пентагон пережил второе крупное поражение. И на этот раз в районе, где население отнюдь не было настроено пацифистски. Более чем восемь тысяч американских солдат и офицеров покорно подняли руки вверх и сдались в плен гитлеровцам.

В Вердене Эйзенхауэр пригласил к себе Брэдли, Паттона, Деверса и других генералов, чтобы обсудить с ними, как не допустить противника выйти на рубеж Мааса. На этом совещании договорились о том, что будут сообща «штопать» места прорывов, а чтобы хоть как-то улучшить положение, несколько соединений генерала Паттона будут посланы на север, с тем чтобы двадцать второго декабря он мог осуществить фланговое наступление на Бастонь.

Начальник объединённого штаба экспедиционных сил союзников в Европе генерал Смит предложил Эйзенхауэру подчинить все войска, находившиеся южнее клина фашистского вторжения, генералу Брэдли, а севернее этого клина — Монтгомери, придав им ещё по полторы американских армии. Смит основывал своё предложение на том, что уже вечером девятнадцатого декабря Брэдли был не в состоянии влиять на ход сражения.

Политики спорили, а боссы крупнейших западных монополий уже строили планы своей мести Германии, которой они дадут ход сразу же после окончания войны. Военщина США неистовствовала. Черчилль курил в этот период самые длинные сигары.

В это же время генерал-фельдмаршал Модель настаивал на том, чтобы основная задача в ведении боевых действий была возложена на 5-ю танковую армию, и одновременно требовал стратегических резервов — 11-й танковый корпус СС и три танковые и танково-гренадерские дивизии вермахта, — с тем чтобы их можно было немедленно ввести в район прорыва.

Гитлер одобрил лишь последнее предложение Моделя, так как всё ещё лелеял заветную мечту — атаковать силами танкового корпуса СС аахенский выступ. Ему всё ещё хотелось преподнести лавры победителя Дитриху.

Ночью Рундштедт послал Моделю секретное сообщение следующего содержания:

«Моей главной заботой в настоящее время является подвоз горючего. В результате крупных воздушных налётов авиации противника в Германии разрушены четыре крупных завода по переработке топлива, так что в вопросе снабжения войск горючим следует ожидать очень больших трудностей.

Для нашей группы армий станет настоящей трагедией, если войска, находящиеся в центре Европы, вдруг будут вынуждены остановиться из-за нехватки горючего. С моей стороны будут приняты все необходимые меры строжайшей экономии, что в первую очередь коснётся войск, которые не принимают непосредственного участия в наступлении, а во вторую — и других фронтов, с тем чтобы сохранить мобильность вашего наступления…

Мы обязаны довести до сведения подчинённых нам командиров и войск, что в настоящий момент горючее является важнейшим средством данной операции…

Исходя из изложенного выше я прошу вас незамедлительно отдать самые строгие приказы в отношении того, чтобы все машины, участие которых в проведении данной операции не является необходимостью, были бы немедленно законсервированы… Я позабочусь о поставке вам нужного количества горючего. Вы же должны со своей стороны позаботиться о том, чтобы вам его хватило. Недостающее количество горючего мы должны восполнить за счёт трофейного…»

— Самое печальное заключается в том, что именно мы вдвоём должны копать эту могилу, да ещё в мёрзлой земле, — со злостью проворчал Зеехазе.

— Да, к сожалению, летом нам такой возможности никто не предоставлял, — согласился с ним Линдеман.

Обер-сфрейтор воткнул свою лопату в землю и проговорил:

— К сожалению, к сожалению… Быть может, ты ещё до сих пор веришь в то, что мы способны сделать что-то полезное?..

— А ты, быть может, до сих пор придерживаешься мнения Клазена и тоже считаешь, что это я уложил Альтдерфера?

— С помощью индивидуального террора ничего не решишь. А сейчас речь идёт о самом главном.

— Скажи, ты веришь тому, что говорят другие, или не веришь?

— Ты хоть бы тон сменил.

— Я должен уйти, Эрвин! — Линдеман бросил лопату.

Зеехазе продолжал копать как одержимый. Ему хотелось поскорее справиться с полученным приказом.

— Раз они тебя здесь не решились прикончить, то быть тебе в Торгау, — пробормотал он.

— Я полагаю, что у меня нет никаких шансов доказать свою невиновность, тем более что оба доказательства остались без внимания.

— Доказательства?

— Альтдерфер стоял ко мне почти спиной, а пулю ему влепили в левый висок, притом калибр пистолета был совсем другой.

— Копай-ка скорее, нам нужно спешить.

— Нам? Спешить? — переспросил Линдеман. Он почувствовал тупую боль в груди, — вздохнул и, взяв карандаш, написал на небольшой дощечке: «Капитан Алоиз Альтдерфер, погиб 19 декабря 1944 года».

Глава пятнадцатая

Генрих Хейдеман включил радиоприёмник. Передавали сводку о ходе боевых действий. Войска Советской Армии наступали по территории Венгрии, обходя с севера и с юга озеро Веленце. Можно было догадываться о том, что основной их удар нацелен в глубь страны, где войска вермахта построили сильно укреплённую линию обороны.

— Я чувствую, что в Будапеште русские устроят второй Сталинград, — тихо сказал Фаренкрог.

— По сообщениям Совинформбюро, кольцо окружения вокруг венгерской столицы за последние дни постоянно сжимается. Русские уже освободили две трети Венгрии. — Шехтинг задумчиво строгал перочинным ножом берёзовое полено.

— Обход с севера и с юга озера Веленце означает не что иное, как наступление на важный пункт дорог. — Хейдеман достал вырезанную из газеты карту Венгрии и положил её перед собой. — Они хотят перерезать железнодорожную линию Будапешт-Вена.

— До Австрии осталось рукой подать, час езды на поезде.

— А мы вот уже который месяц бездействуем здесь… — Фаренкрог задумался.

— И не только мы. — Хейдеман сел на своего любимого конька. — На Балтике тоже ничего не происходит. На участке под Наревом продолжается спячка. О событиях на Висле тоже ничего не слышно. Позиционная война — так это называется. Все события разыгрываются в Словакии и Венгрии, там русские наносят по врагу один удар за другим.

— Здесь, командование действует согласно правилам современной стратегий.

Фаренкрогу было поручено интересоваться в штабе положением на фронтах, а после этого делать об этом в группе небольшие сообщения. Слушали его всегда внимательно, а он спокойно и не спеша вводил друзей в обстановку:

— Гитлеровская идея проведения «молниеносной войны» — оправдывалась до тех пор, пока гитлеровские войска имели перед собой слабо вооружённого и неопытного противника. Зато стоило противнику стать сильным, как эта идея сразу же потерпела крах. За неделю до рождества Советская Армия каждый день проводила наступления то на одном, то на другом фронте. Гитлеровское командование было вынуждено то и дело перегруппировывать свои резервы и бросать их на «штопку» то одного, то другого прорыва. Таким образом, фюрер уже не являлся господином собственных планов. Гитлеровскому командованию стало трудно следить за ударами русских, которые они наносили один за другим. Сказалось и моральное превосходство русских, когда геройство отдельных солдат превращалось в массовый героизм. Форсирование Дуная явилось тому доказательством.

— За педелю до рождества… — тихо повторил Шехтинг.

— В первый раз в жизни мы будем встречать рождество на другой стороне, — заметил Хейдеман.

Зашелестела парусина, которой был завешен вход в землянку. Вошёл Руди Бендер. Отряхнул снег с шапки.

— Здесь рождество не празднуют, — сказал он, так как услышал последние слова, которые произнёс Хейдеман. — Под конец года Дедушка Мороз решил приударить.

— Ты-то, Руди, знаешь, что это такое, ты уже почувствовал это.

— В этом году оно приходится на воскресенье. Раньше, когда так выпадало, я очень сердился, да и не только я, — весело усмехнулся Шехтинг.

— В прошлом году мы провели под Житомиром превосходный рождественский вечер.

— И в дополнение ко всему перешили котёл, который нам устроили войска Советской. Армии, Нашу батарею прямо-таки накрыли огнём. Солдаты гибли как мухи. Ни тебе шелеста развёрнутых знамён, ни тебе героизма. — Хейдеман задумчиво кивал головой.

— А эсэсовец, командовавший отрядом, вытащив пистолет, пытался принудить Хельгерта погнать нас в бой. Хорошо, что Хельгерт помог нам перейти на сторону русских.

— Рождественская ночь… святая ночь… ёлка с зажжёнными свечками… Старая традиция… — задумчиво произнёс Хейдеман. — Не знаю, хороший это обычай или нет.

— После войны нам всем крепко придётся надумать, — заметил Бендер.

— Нелегко будет перестраивать своё мировоззрение, — сказал Хейдеман. — Что мы знаем о марксизме? Разве только то, что успели усвоить за время пребывания в лагере военнопленных в Красногорске, не больше…

— Послушайте меня, товарищи, — прервал Хейдемана Бендер. — Наша группа получит новое задание. Командирами назначены Фаренкрог и я. Через час начнётся совещание по этому вопросу!

Снова зашелестела палатка у входа. В землянку вошёл Хельгерт. Он не спеша снял с себя телогрейку, а пока раздевался, снег на его сапогах растаял, образовались две маленькие лужицы, в которых отражался свет свечи.

— Ну, что тебе сказал врач? — спросил его Шехтинг.

— Всё в порядке.

— Однако физиономия у тебя не очень-то довольная.

— Это потому, что я только что встретил Зину.

Все помолчали.

Майор Тарасенко по-русски разъяснял Бендеру и Фаренкрогу обстановку. Переводчик монотонно переводил сказанное.

— Шестнадцатого декабря фашисты начали наступление в Арденнах. За неделю им удалось продвинуться почти на восемьдесят километров. Как нам следует оценить создавшуюся ситуацию? Эйзенхауэр и его генералы отнюдь не рассчитывали на такое наступление гитлеровцев. До сегодняшнего дня союзникам, к сожалению, не удалось нанести по противнику ни одного ответного удара, который спутал бы все карты Моделю. — Тарасенко закурил папиросу и продолжал: — Какой вывод следует нам сделать из сложившейся общей обстановки? Необходимо координировать совместные усилия, товарищи. А это означает, что мы должны не дать Гитлеру передышки и возобновить наступление. Готовящаяся к наступлению сторона должна разбираться не только в стратегических замыслах противника, но и детально знать конкретные местные условия. На нашем участке вот уже несколько месяцев ведётся так называемая позиционная война. Аэрофотосъёмка кое-что дала нам. Вот, собственно говоря, и всё, чем мы располагаем, что знаем о противнике, который находится перед нами. Однако командованию этого явно недостаточно. Мы до сих пор не разгадали: оперативных намерений врага. — Тарасенко по очереди осмотрел бойцов, словно искал у них поддержки, и продолжал: — Штаб Первого Белорусского фронта требует от нас конкретных разведывательных данных, которые дополнили бы сведения а противнике. И эти данные, товарищи, должны достать мы с вами.

Затем Тарасенко остановился на конкретной задаче, которая поставлена перед их группой, а час спустя он сам пришёл в землянку, где располагалась немецкая группа.

— Товарищ Бендер, наверное, уже сказал вам, — начал майор, — что мы планируем проведение новой и очень важной разведывательной операции.

Майор разостлал на столе карту.

«Кто это «мы»? — думал Хельгерт. — Отношусь ли я к этому числу? После возвращения из тыла противника Тарасенко разговаривал со мной всего один раз и больше к себе не вызывал».

Майор на миг задумался, а затем продолжал:

— Каково же положение, товарищи? — Взяв в руки карандаш, он провёл его кончиком вдоль линии фронта. — Вот изгиб Нарева. В двадцати километрах отсюда, у Модлина, Нарев впадает в Вислу. Вот здесь проходит, линия фронта. — Карандаш медленно полз по карте. — Напротив нас держит оборону усиленный корпус противника. Нам известно, что начальником штаба корпуса является полковник фон Зальц. — Карандаш вздрогнул в руке майора. — Фон Зальц знает очень многое. — Последнее предложение Тарасенко произнёс так тихо, словно он говорил его только для себя одного.

Бендер и Хельгерт переглянулись.

— Можем ли. мы ещё раз планировать проведение операции по старому плану? Не натолкнёмся ли мы на ловушку противника?

— Я уверен, что противник ни за что на свете не будет ждать нас на старом месте. Он рассматривает это как самоубийство, — высказал своё мнение Фаренкрог, и притом довольно решительно.

— Вы хотите сказать, что не натолкнётесь на повышенную бдительность? Полагаете, что в одно и то же место снаряд два раза не падает?

— Я этого не говорил.

— Если гитлеровцы увидят знакомые лица, они мгновенно поднимут тревогу.

— Но ведь и мы тоже помним их лица. — Губы Бендера превратились в узкие полоски.

— И только один из пас лично видел фон Зальца, — сказал Хейдеман.

По виду Тарасенко нельзя было понять, услышал он эту фразу или нет, так как в этот момент он сосредоточенно разглядывал какую-то точку на карте.

— А как вы думаете протащить его через немецкий передний край?

— Да уж как-нибудь протащим.

— И он будет говорить?

— Думаю, что да.

— И скажет больше, чем обычный рядовой солдат?

— А почему бы и нет?

«Майор Тарасенко прекрасно знает, что только я могу узнать полковника фон Зальца, — думал Хельгерт. — Однако он об этом ни словом не обмолвился. Неужели он мне больше не доверяет? Что же, я это вполне заслужил. Я же сам не выполнил приказ и не захватил фон Зальца с первой попытки. Из-за моего, можно сказать, легкомыслия, провалилась вся операция. Видимо, именно поэтому Тарасенко и медлит, не знает, включать меня в группу или но включать. Я сам во всём виноват».

Тарасенко, казалось, никого не замечал. Вдруг он поднял голову и сказал:

— Мы можем планировать операцию по-разному, но нас торопит время. Именно поэтому мы хотели бы, чтобы товарищ Хельгерт обязательно принял участие в этой операции, разумеется, если он достаточно хорошо себя для этого чувствует и если он сам этого хочет.

Хельгерт встретился взглядом с глазами майора.

«Опи хотели бы, чтобы я принял участие в этой операции, — с радостью подумал Хельгерт. — Почему он так деликатно выразился? По лицу майора ничего не поймёшь. У него свои обязанности, у меня — свои. Сейчас не время копаться в психологии. Прошлые ошибки можно исправить лишь результативными действиями».

— Мы видим три варианта, — продолжал Тарасенко, — выполнения этого приказа. Согласпо первому варианту, захват фон Зальца осуществляет группа советских разведчиков, в состав которой включается и товарищ Хельгерт. Согласно второму варианту, всю операцию с самого начала и до конца проводит ваша группа. И наконец, третий вариант, по которому создаётся смешанная группа, состоящая из советских и немецких товарищей. Обсудите всё между собой, а завтра утром сообщите мне, какой вариант вы считаете наиболее приемлемым. Имейте в виду, что при любом варианте разведгруппа получит серьёзную поддержку всеми имеющимися у нас силами и средствами. — Майор сдвинул на затылок шапку и почесал лоб. — Однако вариант с эсэсовцами, могу сказать заранее, исключается! — Попрощавшись кивком головы, он вышел из землянки.

Издалека доносились раскаты артиллерийской дуэли. Сегодня они были слышны сильнее, чем раньше. Однако канонада нисколько не мешала спать солдатам. Не спал лишь один Хельгерт. Он лежал с открытыми глазами и думал.

«Итак, с командной точки зрения всю операцию будет возглавлять Фаренкрог. Бендер, как и раньше, выполняет обязанности политкомиссара. Оба они представители рабочего класса, — думал Хельгерт. — А может быть, так оно и должно быть? Ведь недаром компартия, членами которой они оба являются, принимает непосредственное участие во всех сложных операциях. Правда, Фаренкрог всего лишь ефрейтор, а я офицер. Однако именно на него ложится ответственность за проведение операции в целом. Я же буду отвечать лишь за действия группы на месте захвата «языка»… Неужели я настолько честолюбив, что это обижает меня?»

Хельгерт прислушался, глядя прямо перед собой в темноту.

«Нужно учиться понимать целесообразность того или иного шага начальства. Вместе с нами пойдёт и Иван Добрушкин… Он до армии был крестьянином. Ну и что? Да что мы, немцы, до войны знали о Советском Союзе? Собственно говоря, почти ничего. Разве только то, что у них не было всемирно известной футбольной команды, известных боксёров, что они не принимали участия в олимпийских играх, и только. Я ещё знал, что это страна, где большевиков сначала возглавлял Ленин, а после его смерти — Сталин. А что я знаю о ней сейчас? Многое, и в первую очередь то, что русские обязательно выиграют эту войну, что они значительно сильнее фашистов. Далеко не сразу, но я всё же понял, что и морально они намного выше нас., Майор Тарасенко отлично понял, что я не из-за страха рассказал ему всю историю с Ильзе. А теперь Ильзе и мой отец арестованы и находятся где-нибудь в концлагере. Лишь бы они выдержали! До полного освобождения от фашизма осталось не так уж и долго. Теперь я люблю Клавдию, но это не освобождает меня от обязанности заботиться об Ильзе. Раньше я думал, что любовь и счастье — это одно и то же. Как я тогда заблуждался! Лишь после окончания войны я смогу осознать в полной мере и то и другое.

Гитлер, как очумелый, рвётся на Восток, хочет продолжить эту войну, а это значит, что и страданиям народов пока ещё не суждено окончиться».

— Именем германского народа объявляется настоящий приговор. Обвиняемая Ильзе Хельгерт, по профессии медицинская сестра, урождённая Крузе, родилась в Берлине на улице Шютцентшрассе, четырнадцать, в настоящее время находится под стражей, обвиняется в подготовке к измене. В ходе предварительного следствия была установлена бесспорная виновность обвиняемой.

На основании материалов следствия народная судебная палата двадцать первого декабря тысяча девятьсот сорок четвёртого года приговорила обвиняемую за действия, оказывающие помощь врагу, и действия, связанные с подготовкой к измене, к смертной казни и лишению всех гражданских нрав. Своими враждебными действиями обвиняемая вполне заслуживает такого приговора.

По залу заседаний пронёсся возглас одобрения. Здесь находились специально приглашённые лица, правительственные служащие в украшенных шитьём мундирах и служащие военной промышленности в гражданском, представители нацистской партии и эсэсовцы в своих неизменных чёрных мундирах.

Подобный приговор Ильзн слышала до этого дважды. К смертной казни с лишением всех гражданских нрав до неё были приговорены Элизабет Бернлейн и Хельга Матуше, с которыми Ильзе познакомилась в заключении.

Председательствующий на судебном заседании довольно подробно остановился на характеристике так называемой группы Эстеркампа, члены которой, но его словам, систематически занимались деятельностью, направленной на подрыв Германского государства, нанося германскому народу, который якобы вёл борьбу за свою свободу, предательский удар в спину.

Далее председатель говорил о том, что «гидра должна быть обезглавлена». О том, что коммунистические подонки располагают хитро сплетённой организацией, говорит хотя бы тот факт, что они даже в тюрьме создали собственную сеть информации.

— И лишь благодаря бдительности служащей тюрьмы Елены Шрам удалось вывести на чистую воду обвиняемую Ильзе Хельгерт и положить конец заговору, который вышел даже за границы германского рейха, так как супруг Хельгерт, дезертир и предатель фатерланда, перешёл на службу диверсионной группы большевиков и поднял оружие на свою родину. Из свидетельских показаний бригаденфюрера управления имперской безопасности, подтверждённых фактами, между обвиняемой и её мужем-изменником существовала тесная связь. Их преступления повлекли за собой кровопролитие и потребуют ещё немало жертв. За это обвиняемая заслуживает самой суровой кары — смертной казни!

Собравшиеся в зале встретили эту речь председательствующего шумом одобрения.

Боясь причинить вред людям, которых она совершенно не знала, Ильзе на всех допросах решительно отрицала, что Дикая Елена нашла секретную записку у неё в камере. Ильзе беспрестанно повторяла, что никогда в жизни ни разу не видела ни одной из двух женщин, которые неизвестно по чьей злой воле проходили обвиняемыми и по её делу.

По словам прокурора выходило, что она, Ильзе, ещё в тысяча девятьсот сорок третьем году входила в группу красных заговорщиков, когда проживала в Гамбурге, а несколько позднее была послана в Берлин для выполнения особого задания.

Прокурор заявил, что всё это полностью доказано. Председательствующий и защитник быстро договорились между собой и пришли к единому выводу, что обвиняемая заслуживает смертной казни за свою подрывную коммунистическую деятельность.

Когда Дернберг на последнем допросе сообщил Ильзе о том, что он закончил дело и будет передавать его в суд, Ильзе додумала, что до суда пройдёт ещё немало времени. Но она ошиблась. Уже через неделю её судили и приговорили к смертной казни…

Из тюрьмы Моабит Ильзе перевела в тюрьму на улице Барнимштрассе, где содержались под стражей только одни женщины. Тут-то Ильзе во время одной из прогулок по тюремному двору заметила Элизабет Бернлейн, которую знала ещё по Моабитской тюрьме. Тогда Ильзе и не думала, что ей придётся сидеть на скамье подсудимых по одному и тому же делу с этой женщиной. От своего защитника Ильзе не получала никакой информации относительно предстоящего суда.

На суд Ильзе везли через весь город. Она успела заметить, что улицы изуродованы бомбовыми воронками, которые, даже и засыпанные, всё равно были видны. Её везли через полностью разрушенные бомбардировкой рабочие кварталы, через Александерплац и Кенигштрассе, через мост на Шпрее. Собор на площади наполовину сгорел. На Унтер-ден-Линден разбитые дома. Здания посольств до уровня окон заложены мешками. Колесница на Бранденбургских воротах перевёрнута набок.

И вот Ильзе в здании суда. На скамье подсудимых справа и слева от Ильзе сидели два вахтмайстера. Затем в зал заседаний ввели Хольгу Матуше и Элизабет Бернлейн.

И тут начался спектакль, при ведении которого и подсудимым и обвинителям с самого начала стало ясно, что обвиняемая Ильзе Хельгерт не имеет никакого отношения к Коммунистической партии Германии.

Ильзе была сильно напугана и с напряжением следила за жестами председателя суда и довольными лицами присутствующих в зале, почти ничего не понимая из того, что слышит.

Когда судьи вошли в зал, один из вахтмайстеров, охранявших Ильзе, толкнул её локтем в бок, давая этим попять, что она должна встать и стоя выслушать решение суда.

К ней пробрался защитник и сбивчиво пролепетал:

— Я вас предупреждал об участи, которая вас ждёт… предлагал просить о помиловании. Подумайте об этом. Сейчас, откровенно говоря, нет никакого смысла играть роль невинной… — Тут его оттеснили в сторону охранники в форме.

А потом она оказалась в полутёмной камере с двумя женщинами, одна из которых была Элизабет Бернлейн, а другая — Хельга Матуше. Дверь камеры захлопнулась.

Все трое молчали. И это молчание, как казалось Ильзе, возводило между ними стену.

«Жаворонок раскололся, предупреждал тогда в записке Бобёр. Кто же из этих женщин носит кличку Бобёр?» — думала Ильзе, глядя то на одну, то на другую.

Правда, на судебном заседании по делу Хельгерт никто и словом не обмолвился о Жаворонке.

Обе женщины начали тихонько переговариваться между собой, как люди, которые могут положиться друг на друга.

«Почему они не связались со мной тогда? — думала Ильзе. — Они даже не спрашивают меня, почему я не отрицала свою принадлежность к группе Эстеркампа. Неужели им нисколько не жаль меня, ведь я ни в чём не виновата, а меня должны казнить? Они могли бы о многом спросить меня, поблагодарить за моё молчание. Но они ничего не говорят. На суде я приняла их замкнутые лица за маски. Но здесь-то зачем играть? Они смотрят на меня подозрительно и стараются держаться в стороне».

«Почему, собственно, нас посадили с ней в одну камеру? — думали в это же время Элизабет и Хельга. — Только потому, что мы все трое приговорены к смертной казни? Случайно ли это? В подобных случаях приговорённых к смертной казни, как правило, помещают в камеры-одиночки».

«Может, эти коммунистки принимают меня за шпионку и доносчицу, а приговор суда — всего лишь за искусную маскировку? — терзалась Ильзе. — Вполне возможно, что именно меня они и принимают за «подсадную утку». А я должна умереть, хотя ничего плохого не совершала и ни о какой подрывной деятельности не имею ни малейшего представления. И я должна умереть, не дождавшись признания и уважения этих женщин?»

— Вы, видимо, ошибаетесь во мне… — первой заговорила Ильзе.

Женщины насторожились.

— Довольно оригинальный способ представляться… — с презрением выдавила из себя Хельга.

Глаза Ильзе наполнились слезами.

— Слезами здесь никого не тронешь, — презрительно заметила Элизабет и вздохнула, подумав: «Наш путь закончен, зато другие продолжат его».

— Как мне вам доказать, что и со мной гестаповцы обращались точно так же, как и с вами? Этого я ничем не смогу вам доказать. Я ни за кого не боролась, я вообще ничего не делала.

Ильзе не могла больше говорить. Она чувствовала всю бессмысленность этого разговора. Ей хотелось завоевать доверие этих женщин, но они были убеждены, что она не заслужила его. Только теперь Ильзе начала понимать, что иначе эти две женщины и не могли себя вести.

В дверях заскрежетал ключ. Вошёл вахтмайстер и вперился взглядом в Элизабет Бернлейн. Та поняла его, встала, обняла Хельгу и тяжело вздохнула. Проходя мимо Ильзе, она испытующе заглянула ей в глаза…

— Теперь поговорим: вести разговор без свидетелей, с глазу на глаз, уже безопасно, — первой заговорила Хельга.

— Мне нечего вам сказать.

— И спросить вы ничего не хотите?

Ильзе пожала плечами, а затем сказала:

— Когда я в первый раз прочитала записку, мне стало жаль Жаворонка и очень хотелось, чтобы Бобру удалось спастись.

— Жаворонок? — удивилась Хельга. — Но ведь о нём на суде никто ничего не говорил. Откуда к вам попала записка?

— Мне кто-то сунул её в руку тринадцатого ноября.

— Где это было?

— Во дворе номер два, после прогулки, у южных ворот.

Настало минутное молчание.

— Вот как… — наконец сказала Хельга, но на этот раз в её голосе не было и тени недоверия, а лишь одна растерянность.

Дверь камеры распахнулась, и голос тюремщика грубо выкрикнул:

— Приговорённая Хельгерт!

Ильзе бросила прощальный взгляд на Хельгу, и та ответила ей сочувствующим взглядом.

И пока Ильзе везли к месту казни, она видела перед собой эти серо-голубые глаза Хельги.

Незнакомая надзирательница провела её во флигель. Скромные пожитки Ильзе уже лежали на парах в камере для смертников.

Страх почти парализовал Ильзе. Она легла на соломенный матрас, но сон не шёл в голову. В ту последнюю ночь в своей жизни Ильзе так и не сомкнула глаз до рассвета.

До места казни было рукой подать, но и за то короткое время, пока Ильзе шла к нему, перед ней прошла вся её недолгая жизнь.

Глава шестнадцатая

Как снег на голову, заявился двадцатого декабря задолго до рассвета фельдмаршал Монтгомери в штаб-квартиру 1-й американской армии, которая в то утро как раз должна была начать наступление и тем самым восстановить хоть в какой-то степени моральный дух своих солдат. За несколько часов до этого визита английский фельдмаршал вызвал к себе на совещание командующих всех союзных войск, соединения и части которых действовали в районе севернее прорыва противника. На этом совещании он твёрдо заявил, что тот, кто намеревается одержать более или менее крупную победу, в первую очередь должен навести строгий порядок в собственных войсках. Далее он сказал, что сейчас нужно думать не о наступлении, а о том, как бы поскорее вывести все войска, которые под Сен-Витом попали в большой «карман», для чего необходимо образовать довольно широкий коридор, так как фронт быстро сокращается.

Сказав всё это, фельдмаршал натянул на голову берет, надел маскировочную куртку, какую обычно носят десантники, и поехал дальше объезжать фронт и успокаивать войска.

Тем временем две народно-гренадерские дивизии, бригада из личной охраны фюрера и свежие танковые дивизии СС закончили полное окружение Сен-Вита.

Битва под Арденнами графически имела форму клина, а Сен-Вит был, если так можно выразиться, клином в клин, который с северо-запада врезался в позиции группы армий «Б».

Вечером двадцать первого декабря в трёх местах была прорвана линия фронта обороняющихся. В густой пелене снега бесконечно шли колонны немецких солдат, ехали танки, громыхали пушки. Горящие дома освещали место, по которому вела огонь гитлеровская артиллерия.

Американские войска, уповавшие на то, что им быстро удастся расправиться с противником, в результате медлительности и нерешительности своего военного командования были сметены ударными дивизиями Рундштедта. Картина была столь безотрадной, что её не смогли измелить даже героические поступки отдельных солдат.

В полночь город Сен-Вит пал.

Двадцатого декабря важный пункт коммуникаций Бастонь превратился в кипящий котёл на южном участке фронта. Здесь действовала 101-я воздушно-десантная дивизия под командованием бригадного генерала Маколифа. Генерал даже не помышлял об отходе, считая, что три танковые дивизии генерала Мантейфеля так или иначе уничтожат его дивизию. Он обратился к своим солдатам с обращением, в котором попытался приободрить их.

Попрощавшись с командиром корпуса, генерал по единственной ещё не перерезанной противником дороге поехал в почти полностью окружённый город. А спустя несколько минут и эта дорога была перерезана гитлеровскими «тиграми». Кольцо окружения вокруг Бает они замкнулось.

Между тем температура катастрофически быстро падала. С неба валил густой снег. Маколиф принял на себя командование всеми войсками, оказавшимися в кольце.

В условиях полного окружения начался бой. Когда рассвело, десантники увидели на восточной окраине города множество трупов гитлеровских солдат, павших во время наступления. Основная же масса солдат учебной танковой дивизии, не встретив упорного сопротивления, прошла мимо Бастони и теперь находилась в сорока километрах западнее, то есть на холмах Святого Хуберта.

В это же самое время три дивизии американского генерала Паттона форсированным маршем шли из Люксембурга с целью нанесения удара по левому флангу войск Моделя.

Двадцать второго декабря темп операции «Осенний туман» значительно возрос. Однако общий темп гитлеровского наступления снижали два опорных пункта противника, которыми являлись почти полностью разрушенный Сен-Вит, а на южном участке Бастонь.

Люттвиц выслал к американцам четырёх парламентёров с белым флагом. По приказу майора из учебно-танковой дивизии навстречу парламентёрам вышел капитан медицинской службы, которому один из американских сержантов сказал, что они просят, чтобы их провели к командиру дивизии.

Бригадный генерал внимательно прочёл машинописный текст воззвания, в котором было написано:

«Командирам частей армии США, окружённых в городе Бастони. Военное счастье изменило вам. Части США, находящиеся в Бастони и её окрестностях, окружены крупными танковыми силами Германии. Имеется лишь единственная возможность спасти американские части от полного уничтожения — это добровольная сдача окружённого города. В том случае, если американское командование не примет этого условия, германской артиллерии будет отдан приказ уничтожить окружённую группировку. Открытие артиллерийского огня по городу приведёт, к сожалению, к уничтожению большой части мирного населения, что несовместимо с идеями гуманности, которых до сих придерживались американские власти.

Германское командование».

После короткого раздумья Маколиф написал гитлеровцам следующий ответ: «Германскому командованию. Nuts». И подпись.

«Nuts» в переводе на русский язык означает: «Болтовня».

Арденнское наступление продолжалось уже целую неделю. Командование группы армий «Запад» предприняло новую попытку к вторжению в район Эльзенборна. 12-я танковая дивизия, 3-я танково-гренадерская и три народно-гренадерские дивизии под общим командованием командира 11-го танкового корпуса СС были готовы вступить в бой. Соединение генерал-майора Круземарка, согласно приказу, тоже должно было вступить в бой.

Обер-ефрейтор Эрвин Зеехазе вполголоса ругался по поводу того, что ему никак не дадут спокойно отметить седьмую годовщину его свадьбы.

«Ожидается густой туман». Эта фраза часто встречалась в метеосводках последних дней. Для авиации обеих воюющих сторон это означало нелётную погоду.

Обер-штурмбанфюрер Скорцени, или, как его ещё называли, Человек со шрамом на лице, решил использовать плохую погоду для того, чтобы под прикрытием густого тумана с двух сторон подойти к Малмеди. Головорезы из его 150-й бригады на сей раз действовали как обыкновенный танковый десант, посаженный на танки и самоходные установки.

Справа от него части генерала Дитриха уже в течение нескольких дней пытались в ходе наступательных боёв отыскать наиболее слабое место в обороне противника на линии Эльзенборнских высот. Так, тяжёлые германские танки были пущены на Бютгенбах — один из ключевых пунктов обороны на этом участке. Танки смяли КП и НП противника, разворотили КП батальонов и в нескольких местах прорвали линию обороны. Они пытались было углубиться в прорывы, но были обстреляны и отошли.

Вся надежда оставалась на одного Скорцени.

И тут ветер рассеял туман. Артиллерия 30-й американской дивизии открыла ураганный огонь по 150-й бригаде. Человеку со шрамом на лице ничего не оставалось, как обратиться в позорное бегство.

«Вот уже трое суток подряд я не могу позволить себе раздеться и поспать», — думал майор Брам, с трудом натягивая на ногу правый сапог, но распухшая нога никак не лезла в сапог. Брам зло выругался. Сапог он в конце концов натянул. Вставая, майор задел головой полог палатки, и за шиворот ему посыпался снег.

Найдхард, кое-как примостившись на каком-то узле, названивал по телефону. Он поддерживал связь с начальниками штабов двух батальонов и командиром взвода противопехотных пушек. Потери в людях были страшными: из строя выбыло до сорока процентов личного состава.

— Прошу сверить часы! — кричал в трубку Найдхард. — Сейчас «X» минус сто двадцать?

«Сейчас семь часов, — подумал майор Брам. — Ровно в девять начнётся наступление. Двадцать второе декабря. Пятница, а в такой день, согласно истории, пруссакам ещё никогда не улыбалось счастье».

— Что нового, Найдхард? — громко спросил майор у начальника штаба.

— Двое убитых, одиннадцать раненых — такова жертва беспокоящему огню вражеской артиллерии.

— Изменения у противника?

— Пока ничего не докладывали.

— В отношении наступления всё ясно?

— Из рот доложили о полной готовности.

— Особая штука заключается в том, — голос Брама пополз вверх, — что нам приказано при любых обстоятельствах удерживать левый фланг с войсками СС, а это значит, что даже в том случае, если нам придётся пойти на отрыв от соседа справа.

— У нас на левом фланге четыре роты, и притом самые лучшие.

— А выдвинутый вперёд артиллерийский НП?

— Наблюдатель уже на месте. Его рация вступила в связь с лейтенантом Гармсом.

— Я буду находиться на участке второго батальона. Если что случится, я там.

— Слушаюсь, господин майор.

— И держите со мной постоянную связь. Включайте связь, а ко мне в батальон вышлите резерв.

— Берегите себя, господин майор.

Брам махнул рукой и вылез из землянки наружу.

— Надо было бы хоть сухарей пожевать, — тихо сказал он сам себе.

На опушке густого елового леса окопались офицеры его штаба. В полукилометре севернее, на противоположной опушке леса, расположился батальонный командный пункт, перед которым находились довольно слабенькие заграждения.

Действующая левее полка майора Брама 12-я танковая дивизия СC должна была наносить главный удар по населённому пункту Бютгенбах.

Клювермантель стоял в своём окопчике и, чтобы хоть немного согреться, хлопал себя ладонями по плечам.

— Я сейчас буду готов, господин майор, — сказал он внезапно появившемуся Браму.

— Будешь наводить лоск дома, а здесь для тебя и другие дела найдутся. Ползи-ка лучше в окоп к Найдхарду и будь у него под рукой.

— Слушаюсь!

Брам поднял воротник своего серого, видавшего виды кожаного пальто и пошёл дальше, стараясь не потерять красный телефонный провод из поля зрения. Путь его на КП второго батальона лежал через молодой ельник.

«Вот и настала для меня чёрная пятница, — подумал майор. — Я даже сам себе ничем не могу помочь».

Погода, к сожалению, улучшилась, и вскоре раздалось гудение первых американских самолётов.

На берегах Эльбы два дня назад началось строительство оборонительного рубежа.

«При хорошей погоде самолёты американцев нагрянут на дивизию Круземарка как снег с ясного неба», — подумал майор.

При одном воспоминании о генерале Круземарке Браму стало нехорошо. Майор вспомнил, как позавчера генерал вызвал его к себе.

— Мой дорогой Брам, — сказал ему Круземарк. — Наши успехи, в кавычках, разумеется, — хуже некуда. Без ваших солдат янки, возможно, и сегодня не оторвут зада от земли.

«Высокая оценка», — усмехнулся про себя майор.

Генерал то вставлял в глаз монокль, то вынимал его. Наконец он улыбнулся вымученной улыбкой и сказал:

— Всё это мелочи, настоящая же причина, которая побудила меня увидеть вас, — это, разумеется, секретные бумаги, списки агентов в радиусе боевых действий и тому подобное. Моя незначительная персона, как и ваша, майор, упомянута в одном из списков. — Генерал обнажил жёлтые зубы. — Скажите, что вы лично думаете по данному поводу? Как сюда попали эти бумаги? И разумеется, для кого, они, по вашему мнению, предназначены?

Майор не заставил генерала долго ждать ответа. Он сказал:

— Сначала я было подумал о том, что Альтдерфер и Линдеман чего-то не поделили. Теперь я уверен, что следует искать другую фигуру.

— Дружище Брам, стрелял-то Линдеман!

— Линдеман никак не мог, стоя справа от Альтдерфера, попасть ему в левый висок.

— Чепуха, ничего-то вы не можете себе представить!

— Я редко разрешаю себе фантазировать, — слегка обиделся майор Брам. — Позволю, однако, напомнить вам, господин генерал: как-то я сказал, что приказ командования от семнадцатого декабря атаковать противника без поддержки танков является, по сути дела, пустой затеей, не так ли? Не кто иной, как я, говорил вам и о том, что не меньшей глупостью является и идея наступления на Эльзенборнские высоты…

Командиру дивизии не понравились эти слова майора Брама, и он резко оборвал его:

— Я запрещаю вам делать подобные упрёки в адрес нашего командования!

— У меня в полку всего лишь сорок процентов личного состава. Остальные сложили свои головы из-за неквалифицированного руководства войсками. Господин генерал, у вас есть ещё какие-либо распоряжения для меня?

Круземарку нечего было сказать майору.

Брам разозлился на самого себя:

«Какой же я осёл! Не мог подипломатичнее поговорить с генералом. В один прекрасный день главный редактор «Вестдойче беобахтер» пришлёт свои бумаги генералу, и если тот будет хорошо относиться ко мне, то моё положение окажется не таким тяжёлым. А так? Круземарк зашлёт меня в какую-нибудь дыру».

Наблюдатель проводил майора на КП батальона.

Когда обер-ефрейтор Розе в семь утра разбудил вахтмайстера Мопзе, тот сразу же понял, в чём дело. Другой радист, по фамилии Линбург, сидел у рации и храпел в микрофон. Под табуреткой у него стояли две пустые бутылки из-под водки.

Когда же вахтмайстер набрал в лёгкие побольше воздуху, чтобы что-то сказать, в бункер связистов заглянул лейтенант Гармс и сразу же понял, что здесь происходит.

— Ну, голубчик, попался! А ведь вам придётся не только поддерживать связь, но ещё и стрелять!

— Я готов, господин лейтенант! — поспешил доложить Розе.

— Я вижу, что ты уже готов. Связь есть?

Монзе взял у штабс-ефрейтора Линбурга наушники, а тот, не поняв сразу, в чём дело, вскочил как ужаленный и механически доложил:

— Никаких особых происшествий не произошло!

— Придётся мне всех вас отдать под военный трибунал, — пробормотал Гармс. — Какое безобразие! Напиться перед самым наступлением!

— Говорив «Заячий хвост два», вас слышу, приём! — доложили в этот момент с батареи.

Монзе с облегчением вздохнул и спросил:

— К открытию огня готовы? Приём.

— Пусть ждут команды! — бросил лейтенант и пошёл на НП роты, который находился по соседству.

Монзе выматерил обоих связистов:

— С вами, идиоты, ни за что пропадёшь! — И начал смотреть документацию, а затем, взяв бинокль, стал внимательно осматривать местность, которая лежала перед ним. Однако американцев он не заметил.

Ровно в девять часов дивизионная артиллерия гитлеровцев открыла ураганный огонь по целям, находившимся на переднем крае. Миномёты вели огонь по Бютгенбаху и другим опорным пунктам противника в районе Эльзенборна. Корпусная артиллерия вела сосредоточенный огонь по скоплениям войск противника и огневым позициям вражеской артиллерии на участке от Малмеди до Моншау. Противотанковые пушки вели огонь по уничтожению уже обнаруженных наблюдательных пунктов противника и выдвинутых вперёд танков «шерман». В воздухе стояла пороховая гарь, то тут, то там начались пожары.

Противник почти не реагировал на обстрел. Лишь одна американская батарея тяжёлой артиллерии произвела по три выстрела, но все снаряды легли в стороне от цели.

Когда артиллерия утихла, вперёд рванулись «тигры» и «пантеры». Они двигались по направлению к Бютгенбаху, а следом за ними — бронетранспортёры с пехотой.

А позади них шла пехота в маскхалатах. Строчили станковые пулемёты.

Гармс снова появился в проёме двери бункера, где располагались связисты.

— Майор Брам идёт сюда, — предупредил он. — Будьте внимательны, Монзе, а то он вам покажет! Имейте в виду, что ваша судьба находится в ваших руках!

— А вы что будете делать, господин лейтенант?

— Постараюсь приблизить нашу победу. На этот раз, кажется, удастся. Пока что моя рота серьёзного сопротивления не встретила. КП батальона переместится сюда.

Монзе не знал, чего ему больше бояться: начавшегося наступления или прихода майора Брама. Наконец он решился:

— Я иду с вами.

Пока Розе приводил себя в порядок, Линбург проверял рацию, Угроза лейтенанта отдать его под военный трибунал напугала Линбурга.

— Передайте: подготовиться к смене позиций! Пусть держат постоянную связь с нами! — И, повернувшись к связисту, Гармс добавил: — Не забудьте взять с собой панцерфаусты!

После этого лейтенант вместе с Монзе пошёл к пехоте. Артиллерия 99-й американской дивизии вела огонь по позициям гитлеровцев и заставила их залечь в снег.

Лейтенант и Монзе пристроились в одной из воронок. Неподалёку от них лежал лейтенант Гармс.

— Держать левее! — крикнул он.

Командиры взводов взмахом рук дали знать, что поняли приказ своего командира. В полутора километрах от них находился Бютгенбах.

Пятнадцать «тигров» и «пантер» обстреливали американские тылы.

Прорыв, который удалось совершить гитлеровцам, превратился в огромную дыру, в которую устремились танки и самоходные орудия. Ширина прорыва местами доходила до тысячи метров.

— Эй, Монзе! Сегодня мы на правильном пути! — довольный, крикнул ему лейтенант. — Ползи ко мне поближе. Пусть ваши артиллеристы поддадут побольше жару! — И пополз к своим пехотинцам.

— Ребята! Жарьте вовсю! — прохрипел Монзе в телефонную трубку. Нервы были напряжены. Ему казалось, что его самого вот-вот может разорвать снарядом.

Линбург не сразу сообразил, что происходит вокруг. Бой продолжался, и страх не только не проходил, но даже рос.

Розе обиженно жаловался на то, что ему кроме тяжёлой рации придётся ещё тащить панцерфауст.

Монзе рывком забрал у него рацию и попробовал выйти на связь, но в хаосе нескольких десятков немецких и американских радиостанций никак не мог отыскать «Заячий хвост». Тут только он заметил, что, несмотря на мороз, ему жарко.

— Всё ещё не настроился? — Гармс явно нервничал. — Моя связь функционирует нормально. Но мне срочно нужна артиллерийская поддержка, иначе я не смогу продвинуться вперёд! Давай связь с ОП!

Монзе сердился сам на себя, сетовал на изменчивость военного счастья.

«Несколько часов назад они готовы была носить меня на руках, — думал он, — а всё потому, что я навёл их на американскую колонну. Навёл, потому что у меня была связь с НП. А сейчас, когда связи неизвестно почему нет, меня можно обзывать последним дерьмом».

Неожиданно смолкла артиллерия и наступила звенящая тишина.

— Ну, господа, — раздался вдруг высокий голос майора Брама, — чем мы с вами помогли сегодняшнему наступлению?

— Рота держит связь с левым соседом, там эсэсовцы. Правда, на правом фланге нам пока ещё не удалось выбить американцев из их окопов! — доложил майору лейтенант, удивлённый тем, что командир полка появился в боевых порядках его роты, да ещё в сопровождении единственного связного.

— Долго они там не задержатся, скоро им «тигры» сядут на горло, — сказал Брам и подумал о том, что уже одиннадцать часов.

Между тем американская артиллерия открыла огонь по полосе прорыва. Снова ответила огнём пехота.

— Связь с ОП есть? — весело спросил майор, давая выход своему хорошему настроению.

Передовой артиллерийский наблюдатель, крепко сжав губы, молча покачал головой.

— Вас, паршивых артиллеристов, господь бог создал не в одночасье! — бросил майор. Хорошего настроения как не бывало.

— Не нас, а наши рации, — ответил Монзе.

Брам покачал головой и пошёл к выходу, крикнув на ходу Гармсу:

— Немедленно установите связь с Найдхардом!

Из окопа майор даже без бинокля заметил оживление на позициях американцев и понял, что они готовятся к контрнаступлению. Из-за холмов то тут, то там появлялись небольшие дымки: это танкисты противника прогревали моторы.

Майор снова бросился к связистам:

— Пусть Найдхард немедленно передаст Кисингену, чтобы тот поставил заградительный огонь перед Бютгенбахом! Иначе все наши усилия пойдут коту под хвост!

Найдхард на связь не вышел. В это время он по приказу майора руководил сменой ОП, так как атака на Бютгенбах, по его мнению, удалась. Клювермантель тоже не отвечал на вызовы, так как его КП был разбит снарядом тяжёлой американской артиллерии.

— Вперёд, господа, все вперёд! — скомандовал Брам. — Будем до последнего отстаивать наши позиции! Настал самый важный момент! — Майор забрал у Гармса автомат. — Попытайтесь хоть по своему телефону связаться с артиллерией! — крикнул он и, не оглядываясь, пошёл вперёд. Солдаты роты молча последовали за ним.

— Розе, попытайтесь ещё раз связаться с КП, — распорядился Монзе и вытолкнул всё ещё не совсем пришедшего в себя Линбурга на воздух. — Иди впереди меня, чёрт бы тебя побрал! — зашипел он на связиста.

Штабс-ефрейтор затрепетал от страха.

Бой тем временем шёл на северной окраине Бютгенбаха. Повсюду слышался автомобильный треск, взрывы ручных гранат и фаустпатронов. Кое-где уже завязалась рукопашная схватка.

Браму, по сути дела, пришлось командовать двумя десятками солдат. Это было всё, что осталось от четвёртой роты. Соседи слева, эсэсовцы-танкисты, медленно, но всё же начали отходить.

«Вот и надейся на них, — мелькнуло у майора в голове. — Они только глотки драть горазды».

Брам упал на кучу какого-то хлама. Противник подошёл на расстояние броска ручной гранаты.

«Ну, Сепп, — сказал сам себе майор, — ты должен прорваться!» — И, повернувшись к солдатам, крикнул: — Ребята, прикройте меня огнём! — Вскочив, майор бросился вперёд. Вслед за ним побежал и Монзе, держа в руках панцерфауст.

«В горячие минуты, — подумал Монзе, — вся надежда только на майора».

Майор усмехнулся себе под нос: «Обстановочка мне по вкусу». И вставил в автомат новый магазин. «Через эту улочку ни один не пройдёт!»

Повсюду трещали автоматы.

Брам хорошо понимал, что взятие Кринкельта тесно связано с его именем и его полком. Это признал даже сам Круземарк. Если ему с горсткой людей удастся захватить у американцев этот населённый пункт, то он может считать, что бриллианты к Рыцарскому кресту уже красуются у него на шее.

В самый последний момент Монзе увидел в окошке крестьянского дома темнолицего американца со смоляными ушками. Он целился из базуки. До него было не более тридцати шагов. Монзе хотел было закричать, но не смог. Подняв панцерфауст, он выстрелил в американца, почти не целясь.

Брам успел заметить, как рухнула стена дома, потом он почувствовал сильную боль в глазах, тело отказалось повиноваться ему. Он потерял сознание:..

Когда часы на соборной башне Бютгенбаха показывали полдень, командование группы армий «Запад» отдало приказ, в котором говорилось, что армию Дитриха «не удалось ввести в бой по тактическим и стратегическим соображениям, из-за отсутствия необходимого пространства для развёртывания и обнажения, в случае наступления на Эльзенборнские высоты, правого фланга, плохих метеорологических условий и, наконец, из-за недостаточной подготовки подразделений».

Дитрих приказал расформировать 12-ю танковую дивизию СС, так как её остатки, считал он, бессмысленно обречены на верную смерть. В новой обстановке целесообразно усилить ударный клин, который направлен на Маас.

Пехотинцы, таким образом, будут сидеть перед холмами, которые они не смогут захватить, без всякой поддержки со стороны танков.

В то время как обер-штурмбанфюрер Скорцени предпринимал попытку овладеть Малмеди, оставшиеся в живых десантники, лишённые продовольствия и боеприпасов, разделившись на небольшие группы, через заснеженный лес пробивались в восточном направлении. Они старались поскорее выйти на своих, чтобы не попасть в плен. Кавалер Рыцарского креста с дубовыми листьями, он же профессор международного права, подполковник воздушно-десантных войск фон Гейдте разрешил им пробиваться самостоятельно, а сам сел в машину и поехал один в Моншау, где в доме учителя-немца сдался в плен американцам. Сделал он это не без дальнего прицела получить тёпленькое местечко от янки, когда они захватят всю Баварию.

У аппарата находился капитан Найдхард, которого Клазен хотя и плохо, но всё же слышал.

— Что он передал? — нервно спросил у Клазена Виктор Зойферт, новый командир батальона.

— Приказал открыть огонь из всех стволов по северной окраине Бютгенбаха, где янки переходят в контрнаступление.

— Но ведь это уже не наш участок.

— Однако майор Брам с горсткой солдат из четвёртой роты всё ещё находится там, хотя это тоже не его участок. — В голосе Клазена сквозила злая ирония.

Зойферт спова почувствовал, насколько он зависит от этого начальника штаба и как в то же время тот нужен ему, если он хочет утвердиться в новой должности. В душе Зойферт ненавидел обер-лейтенанта за то, что тот насмехался над ним.

Клазен уже готовил данные для огня артиллерии. Спустя несколько минут все восемнадцать стволов были нацелены на северную окраину Бютгенбаха.

«Кто здает, — думал Зойферт, — правильно ли Клазен подготовил данные. Хотя в такой обстановке дело может обернуться так, что можно и славу заработать. Какое свинство, что Монзе до сих пор молчит! Если бы дивизион выслал своего передового наблюдателя прямо к Браму, тогда ещё можно было бы на него рассчитывать. Линдеман оказался самым лучшим». И, отогнав от себя невесёлые мысли, Зойферт скомандовал:

— Линдеман, Зеехазе и обер-канонир Клейнайдам, подготовиться к немедленному выходу на батальонный КП передовыми наблюдателями! Доложите там лично майору Браму! Ну, с богом!

Линдеман надел каску и взял в руки планшет. Выходя из бункера, он столкнулся с несколькими людьми, шинели которых были припорошены снегом. Ими оказались подполковник Кисинген, его порученец и двое солдат охраны с автоматами.

— Эй, Линдеман, куда направился, бестия?

— Назначен передовым артнаблюдателем в четвёртую роту, господин подполковник! Там, говорят, майор Брам оказался в дерь… в поисках, — поправился Линдеман.

Выражение лица у Кисингена сразу же изменилось. С некоторых пор он уже не был уверен в том, что Лин-деман мог убить Альтдерфера. Ключом к разгадке тайны убийства был, разумеется, исчезнувший незнакомец. Конечно, в том, что он исчез, есть и вина Клазена, который, хоть и, случайно, появился на месте происшествия спустя несколько минут после убийства. Единственное, чего Кисинген всё ещё никак не мог простить Линдеману, было то, что тот все секретные бумаги, и прежде всего списки агентов, передал в руки Браму. А ведь командиром артиллерийского полка, в котором служил Линдеман, был он, Кисинген, и уж он сумел бы воспользоваться этими бумагами, и, быть может, даже после окончания войны.

— Ну, тогда мотай и смотри в оба! Может, и на этот раз что-нибудь найдёшь, — произнёс подполковник с усмешкой.

«Это он, видимо, на Альтдерфера намекнул, — мелькнуло в голове у Линдемана. — Но интересно, что за всё это время меня никто не допрашивал и вообще не расспрашивал о том, что произошло, а неизвестность хуже всего».

Капитан Зойферт доложил командиру полка о количестве людей в батальоне, обстановку и меры, которые он принял для отражения контратаки противника.

Подполковник нахмурился. Его раздражал стоявший рядом Клазен с ленточкой Железного креста второго класса в петличке. На этого человека обращал внимание Кисингена сам генерал Круземарк. В данный момент этот обер-лейтенант интересовал подполковника больше всего. Доклад Зойферта не понравился командиру полка.

— Ясно, американцы контратакуют, — лениво зевая, сказал Кисинген, поднимая правую бровь выше обычного. — Мне хорошо известно, что первая американская дивизия готовится к контрнаступлению!

Зойферт попытался сослаться на Найдхарда, который просил помощи

Кисинген с ехидной улыбкой повернулся к Клазену и сказал:

— Давайте мы с вами выйдем на свежий воздух. Капитан Зойферт справится со своими обязанностями один.

«Сейчас, когда Альтдерфера уже нет в живых, Генгенбаха нельзя судить», — вдруг ни с того ни с его подумал Клазен, сам удивившись тому, что ему в голову вдруг пришла такая мысль.

— Я уже давно хочу поговорить с вами, Клазен, — начал Кисинген.

Клазен недоумённо поднял плечи.

— Вы догадываетесь, о чём сейчас пойдёт речь? То, что вы помыкаете капитаном Зойфертом, — это ерунда. То, что вы ставите в неудобное положение меня, тоже но главное. А вот то, что вы делаете генерала предметом насмешек, — это уже непростительно. Своим поведением вы подрываете авторитет вермахта, и в особенности германского офицерского корпуса. Мало того, вы ещё поносите своё начальство. Как вы полагаете, до каких пор всё это может продолжаться?

Клазен снова пожал плечами.

Неожиданно подполковник опомнился: здесь не заседание военного трибунала, а он не судья; сейчас ему положено заниматься организацией наступления, а не читать нотации подчинённым, поэтому он решил незаметно отступить.

— Как только закончатся боевые действия и я освобожусь от дел, я вами займусь как. следует. И я вам обещаю, что распутаю клубок вокруг убийства капитана Альтдерфера, в котором вы сыграли довольно некрасивую роль… — Подполковник махнул рукой и, не попрощавшись, направился в ближайшие тылы.

«Всё, что он мне здесь сказал, не больше чем угроза, которую он, однако, не сможет привести в действие», — подумал обер-лейтенант, но на душе у него было отвратительно.

Линдеман, широко шагая, вышел из полутёмного хвойного леса и пересёк открытую местность, засыпанную снегом, которая лежала перед самым населённым пунктом. Зеехазе, отстав на два-три шага, следовал за ним, словно тень. А шагах в десяти за ними — Клейнайдам, о котором ходила недобрая молва, обвинявшая его в гомосексуализме.

Справа от них тянулось обезображенное разрывами снарядов и мин железнодорожное полотно, которое чуть дальше поворачивало на север, огибая Бютгенбах.

Зеехазе двигался осторожно, подолгу наблюдая за тем, что делается возле близлежащих домов. Однако не похоже, чтобы там были люди. Разве что время от времени то слева, то справа раздавался одиночный винтовочный выстрел.

— Дружище, посмотри-ка вон туда! — Зеехазе ткнул вытянутой рукой в сторону американских палаток, которые выстроились в ровный рядок.

— Может, они сейчас как раз заснули? — заметил Линдеман и молча направился к палаточному лагерю, который казался безлюдным. Кругом ни одной живой души. Земля вокруг палаток вспахана снарядами. Неподалёку от палаток виднелись два джипа, застрявшие в снегу по самые оси колёс. Возле палаток валялись брошенные сапёрные лопатки, стрелковое оружие, предметы обмундирования, пакеты с пайком, консервные банки. Всё это давало основание предполагать, что янки дали дёру.

Линдеман откинул заледеневший полог ближайшей палатки. В ней стояли шесть грубых топчанов, на которых лежали скальные мешки и валялись противомоскитные сетки. Посреди палатки — стол и табурет. Похоже, что тут располагался связист или радист.

На столе стояла большая жестяная банка co сгущённым молоком, в крышке которой были прорезаны две дырки.

Клейнайдам взял банку и стал лить из неё себе в рот сгущёнку.

В этот момент поблизости разорвался снаряд. Руки Клейнайдама дрогнули, сгущёнка полилась вместо рта на лицо, шею и за воротник шинели.

Линдеман не выдержал и впервые за несколько дней громко рассмеялся.

Зеехазе нашёл плитку шоколада, но даже не смог её разломить, так она замёрзла. Лезвие его тесака не брало шоколад. Тогда он пристроил плитку на левое бедро и ударил по ней ножом.

— Так ты себя ранишь, — предупредит его Линдеман. — Смотри-ка, шинель и штаны прорезал.

— У меия ран на теле хватает, подумаешь, одной больше, — пробормотал Зеехазе и положил куски шоколада на стол. Жуя шоколад, он почувствовал, однако, боль в левой ноге. — Жаль, — недовольно буркнул он.

— Чего жаль?

— Я уже говорил, что сегодня у меня юбилей: семь лет назад я женился. Жаль, что нельзя хоть краешком глаза взглянуть на жену и дочку.

Они вошли в убежище, перекрытое сверху брёвнами.

— Склад боеприпасов, — заметил вахтмайстер.

Клейнайдам уже рассматривал какие-то пакеты и пакетики, которых тут было видимо-невидимо.

— О, да это рождественские подарки Деда Мороза офицерам!

Он тут же вскрыл одну картонку, в которой оказались сигареты, лезвия, мыло, кожаные перчатки.

Бросив всё это на землю, Клейнайдам разорвал другой пакет. В нём оказались фотографии, сигареты, кекс и кубинские сигары.

Клейнайдам начал потрошить посылки как одержимый. Жуя кусок шоколада, он одновременно курил, а в левой руке держал бутылку виски.

Линдеман бросил на Зеехазе многозначительный взгляд, и они отошли в сторону.

— Скажи, может, сейчас и настал тот самый благоприятный момент, когда можно дать дёру, а? — спросил вахтмайстер. — На этом участке нет ни янки, ни эсэсовских молодчиков. Подумай и о том, в какую историю я влип с этим Альтедерфером.

Эрвин Зеехазе молча кивнул, повернулся и посмотрел назад: Клейнайдам стоял метрах в четырёх. От удивления он открыл рот, даже жевать перестал.

Вахтмайстер Линдеман придал своему лицу серьёзное выражение и начальственным голосом сказал:

— Ну, нам пора к Браму, а то ещё опоздаем.

Они набили карманы сигаретами и шоколадом и направились к северной окраине Бютгенбаха, не встретив ни одной живой души.

«Интересно, где находится КП четвёртой роты? А где сам Брам? Да и есть ли здесь вообще линия обороны?»

Зеехазе, увидев их, быстро затащил обоих за кучу развалин, где находились и другие солдаты.

— Слушаюсь, рыцарь! Я вам достану молоденьких женщин! — крикнул кто-то.

Вскоре Линдеман увидел кого-то у полуразрушенной стены и сказал:

— Там у стены кто-то лежит!

— Дружище, да это же Линбург из второй батареи!

Они перебрались через развалины и вскоре подошли к вахтмайстеру Куннберту Монзе, который, неестественно улыбаясь, крепко держал в руках свой панцерфауст. Обе ноги у него были оторваны снарядом базуки. Монзе истекал кровью. Недалеко от него штабс-ефрейтор Линбург копался в своей рации. Он как раз настроился на американскую радиостанцию и тут увидел Линдемана и Зеехазе.

— Здесь рыцарь Лобесам! — в насмешку послал он в эфир. — Никаких чрезвычайных происшествий!

В ответ на это в наушниках раздалось по-английски:

— Хелло! Чёрт возьми! Давайте-ка споём лучше!

Линбург ткнул рукой в сторону рации и крикнул:

— Господа, не прерывайте связи! Приём!

И вслед за этим в наушниках послышалось хриплое пение. Кто-то по-английски начал рождественскую песню:

— Тихая ночь! Святая ночь…

— Тихая ночь! Святая ночь… — подхватил Линбург по-немецки.

— Всё кругом спокойно спит! — цел американский радист.

— Всё кругом спокойно спит… — подпевал ему Линбург, но затем, перепутав ручку настройки, захлопал в ладоши и пропел: — Колокола трезвонят…

Штабс-ефрейтор от испуга совсем обезумел.

Эрвин Зеехазе крепко сжал зубы, недовольный и измученный мыслью о том, что Клейнайдам подслушал их разговор.

Бой за Эльзенборнские высоты окончился. За него пришлось дорого заплатить не только дивизии генерала Круземарка. Обе воюющие стороны были истощены до предела.

Опасения Рундштедта начинали сбываться. Ему не хватало ни живой силы, ни оружия, ни боеприпасов, не говоря уже о резервах. Вновь прибывшие танки довольно часто выходили из строя ещё на железнодорожных станциях, едва они прибывали туда для того, чтобы заменить сожжённые или подбитые танки. Бензин и другие горюче-смазочные вещества нужно было доставлять из района Мозеля и Рейна. Нехватка горючего была настолько велика, что целые подразделения и даже части неподвижно застывали на долгое время посреди дороги. А всё то, что не могло передвигаться, становилось целью для вражеских пикирующих бомбардировщиков.

Барометр тем временем всё поднимался, принуждая генерал-фельдмаршала делать предположения относительно того, что германские военно-воздушные силы, несмотря ни на что, не в состоянии поддержать собственные войска соответственной парашютно-десантной операцией.

Генерал Эйзенхауэр, оказавшись в столь затруднительном положении, снова вспомнил о своих восточных союзниках по коалиции. Второго декабря он уже обратился к начальнику объединённого штаба Маршаллу с просьбой проинформировать его о стратегических планах Советской Армии, а вслед за этим посол Соединённых обратился к Советскому правительству с запросом.

Двадцать первого декабря Эйхенхауэр писал в своём донесении следующее: «Если русские намерены предпринять в этом или следующем месяце решительное наступление на своём фронте, то знание этого факта будет иметь для меня особое значение: я смог бы в этом случае соответственно пересмотреть все свои планы. Я готов направить в Москву самого представительного офицера из своего штаба».

Главнокомандующий союзников был уверен в том, что Сталин непременно откликнется на предложение Рузвельта и выручит их войска из столь затруднительного положения, дав указание командованию Советской Армии предпринять повое крупное наступление на Восточном фронте.

Глава семнадцатая

Большая часть защитников Сен-Вита сдалась в плен, потому что не знала обстановки. Лишь немногим удалось прорваться сквозь кольцо окружения, которое имело форму эллипса с площадью более ста квадратных километров. В этом районе застряло ровно двадцать тысяч американских солдат, которые прибыли для ведения дальнейшего наступления. Лишь в западной части этого эллипса находился небольшой открытый участок местности. Жалкие остатки 82-й воздушно-десантной дивизии США пытались из последних сил удержать этот участок и не допустить его превращения в самый настоящий котёл.

В ночь на 23 декабря местность в районе Арденн сковал сильный мороз. Земля сильно промёрзла, и по ней могли свободно передвигаться автомашины, артиллерийские тягачи и даже танки. Темп наступления продолжал нарастать.

Наткнувшись на взорванные мосты и заминированные дороги, огромный поток наступающих войск повернул на северо-запад к гряде холмов, которые сулили надёжное укрытие и безопасность. Эллипс, о котором говорилось выше, существовал лишь на штабных картах.

В этот вечер рейхсфюрер СС Генрих Гиммлер принимал гостей в своей штаб-квартире, находившейся в двухстах пятидесяти километрах от гитлеровского «Орлиного гнезда». Второго декабря Гиммлер был назначен главнокомандующим группой армий «Верхний Рейн», что вынудило его покинуть Восточную Пруссию и переместиться в Южную Германию. Неподалёку от курортного местечка Триберг, расположенного в горах Шварцвальда, Гиммлер приказал завести свой спецпоезд в один из туннелей, где он мог чувствовать себя в полной безопасности. Там он окружил себя самыми преданными людьми, среди которых было несколько генералов, запятнавших кровью руки во время проведения операций по уничтожению польского народа.

Поздними гостями Гиммлера были фон Рундштедт и Йодль, который после обильного ужина рискнул даже потанцевать. Обстановка была такой, будто и не было никакой войны, а хорошо настроенные генералы просто решили повеселиться после манёвров.

Главнокомандующий группой армий «Запад» решил взять реванш над рейхсфюрером СС и выступил с официальным контрпредложением.

А в это самое время в Арденнах лилась кровь. Танки 2-й танковой дивизии рвались дальше на запад. Им удалось прорвать последнюю линию обороны американцев и тем самым создать предпосылки для успешного удара во фланг противника. 116-я танковая и учебная танковая дивизии расширяли полосу прорыва севернее и южнее района главного удара.

Утро 23 декабря выдалось превосходное, ярко светило солнце. Почти вся авиация союзников поднялась в воздух, чтобы бомбить тылы группы армий «Б». Основными целями являлись районы сосредоточения войск противника и узлы его коммуникации. Так, один из наиболее важных пунктов снабжения, расположенный в городе Кобленц, был почти полпостью стёрт с лица земли.

Вторая артбатарея обер-лейтенанта Баумана попала под бомбёжку в тот момент, когда она выдвигалась на новые боевые позиции.

Под вечер группа американских бомбардировщиков совершила налёт на маленький городок, расположенный на опушке большого лесного массива, и сбросила на него множество тяжёлых бомб. Пилоты полагали, что сбросили свой смертоносный груз на населённый пункт Ломерсум, который находился в шестидесяти километрах восточнее, на самом же деле бомбардировке был подвергнут полусожженный Малмеди, в котором, помимо гражданского населения, располагалась 30-я американская дивизия, понёсшая в результате бомбардировки страшные потери. Это была первая бомбардировка американскими самолётами собственных войск, за которой спустя несколько дней последовали две другие. Командующий 9-м воздушным флотом США, узнав о случившемся, выразил сожаление и пообещал, что впредь такое не повторится.

Придя в себя, майор Брам почувствовал страшную слабость: всё тело было каким-то ватным и не подчинялось ему; веки, казалось, налились свинцом, и он никак не мог открыть глаза.

«Ничего не слышу, — подумал Брам, — и абсолютно ничего не вижу. Однако я всё же могу соображать. Сейчас я кого-нибудь позову… Но что за чёрт, я не только не могу открыть глаза, но даже не могу пошевелить губами, тем более позвать кого-нибудь на помощь. Я чего-то боюсь. Помню, что на меня обрушилось что-то тяжёлое и я потерял сознание. Всё было словно во сие, в тяжёлом, страшном сне. Нужно будет об этом рассказать во время бритья Найдхарду.

Что же делать дальше? У меня нет времени на раздумье. Интересно, что за ветерок подул мне в лицо, слабый, еле заметный ветерок, совсем-совсем бесшумный? Говорят, что человек во сне видит всё в одном цвете и не в состоянии различать запахи. Точно в таком состоянии нахожусь я сейчас. Странное, до сих пор не известное мне состояние.

Откуда тут столько света, яркого, ослепительного? Мне кажется, я вижу самого себя. Выходит, во сне человек может видеть самого себя. Но что за странное лицо передо мной? Это же моё лицо. Ну конечно, не моё, тем более что оно в очках. Этого человека я не знаю. Вот он шевелит губами и что-то говорит мне. Только я не слышу его. Незнакомец открыл мне правый глаз и держит веко, а я даже не могу протестовать против этого. Правда, мне совсем не больно. Как бы там ни было, а возле меня люди…

Лицо с очками исчезло из поля моего зрения. А теперь я снова кого-то вижу, но на этот раз без очков. Овальное лицо, светлые волосы, а над ними что-то белое. Я уверен, что я уже видел это лицо. Ну конечно, видел. Это же… Если завтра утром я захочу кому-нибудь рассказать об этом, то мне просто не поверят.

Мне приятно видеть это лицо, чёрт возьми. Меня охватывает какое-то приятное, счастливое чувство… Но вот и это лицо исчезает из поля моего зрения, а у меня нет силы удержать его…»

— Его немедленно нужно вытащить отсюда! — сказал доктор Квангель. — Иначе его дело швах. Прошло более двадцати четырёх часов, как он находится в таком состоянии. Сестра, кислород!

— Слушаюсь, господин капитан.

— Что с вами, сестра Урсула? Вы плачете? Нервы шалят? Это при нашей-то профессии? Вы меня удивили.

— Всё сейчас пройдёт, господин капитан, — еле слышно произнесла Урсула, вытирая заплаканные глаза рукавом белоснежного халата.

— Да, это совсем другой мир! Здесь нам никто не станет задавать лишних вопросов. По крайней мере в настоящий момент.

Офицер-порученец подобострастно закивал генералу, выражая тем самым полное с ним согласие.

— Разрешите, господин генерал, спросить вас: как вы думаете, подготовил ли господин Корн всё необходимое для встречи с вами?

Генерал Круземарк сначала потрогал свой монокль, а затем стащил с руки лайковую перчатку.

— Раз он извещён, что мы приедем, значит, всё будет в порядке. Так должно быть всегда, и это прекрасно известно и самому Корну. Вы меня поняли?

Офицер-порученец изобразил изумление.

Машина генерала двигалась по разъезженной дороге, оставляя за собой одни населённый пункт за другим. Последний перекрёсток — и они свернули на Шлейден. Справа виднелись развалины разбомблённого железнодорожного вокзала, присыпанные снегом.

— Чёрт возьми! — громко выругался генерал, вытаскивая монокль из нагрудного кармана кителя. Но отель Корна стоял целёхонек, лишь одна стена его закоптилась.

Машина остановилась у входа. Командир дивизии отбросил меховую полость, и сразу же стал виден его всегда начищенный до блеска Рыцарский крест.

И почти в тот же миг по ступенькам поспешно сбежал вниз сам хозяин.

— Господин генерал, какая честь для меня! Какое счастье, что в дни такой битвы вы не забыли моё скромное жилище!

— Любезный друг! — Генерал высвободил обе руки из-под меховой полости. — Судьба храпит вас, господин Корн, в столь трудное время. — С этими словами Круземарк взял господина Корна под руку. — Мне так захотелось хотя бы на несколько часов избавиться от шума боя. Скажите, чем вы можете скрасить наше теперешнее существование?

— Прежде всего сладкой наливкой.

— Ого! — Генерал от удовольствия даже прищёлкнул языком.

— Затем жаркое с бутылкой доброго вина.

— Чёрт возьми! Неплохо придумано!

Корн хитровато прищурил левый глаз и произнёс:

— Как вам угодно, господин генерал.

— А перед этим чего-нибудь этакого, а?

— Возможно, охлаждённого винца? Я сейчас прикажу подать.

— Превосходно!

— Всё будет в порядке, ведь я прекрасно знаю вкус господина генерала.

Круземарк даже облизывался, предвкушая удовольствие.

— У меня совершенно случайно осталось несколько банок крабов… — Корп потрогал свой мясистый нос указательным пальцем. — Было бы очень жаль, если бы они погибли под американскими бомбами.

Генерал-майор был доволен. Офицеры вошли в отель и разделись. Корн, подобострастно раскланиваясь генералу и пятясь, поспешил отдать прислуге нужные распоряжения.

«И каких только вкусных вещей не предлагают в рейхе самым верным его сынам», — невольно подумал генерал и решил про себя, что обязательно чем-то отблагодарит господина Корна за его услужливость.

— Могу я вас спросить, господин генерал, что вас привело в наш прифронтовой городишко? — тихо поинтересовался хозяин гостиницы за обедом.

— Вот уже двое суток как здесь, в госпитале, лежит раненный мой лучший командир полка…

— Вы имеете в виду Брама?

— Хвалю за догадливость, господин Корн.

— Оказывается, мечи к Рыцарскому кресту не так-то легко достаются.

— Гм! Он мечтал даже о большем, — тихо произнёс генерал и подумал, что он, несмотря на самоотверженное поведение Брама под Кринкельтом, всё равно и не собирался представлять его к бриллиантам.

— Его дела плохи? — поинтересовался Корн.

— Точно я не знаю. Кажется, его парализовало.

— Ещё и это?

— Почему «ещё и это»?

— Видите ли, случай с гибелью корреспондентки всех взбудоражил, — объяснил Корн.

Брови генерала поползли вверх. Вставив в глаз монокль, он с удивлением посмотрел на Корна.

— В ночь своей гибели она была вместе с майором, — продолжал тот. — Вы этого не знали?

— Вы имеете в виду…

— Разумеется, Эльвиру Май.

— Где это произошло? — В голосе Круземарка чувствовалась тревога.

— Недалеко от охотничьего домика в долине Халлера. У неё оказалась простреленной левая грудь.

— А как она туда попала?

— Туда её привёз шофёр Брама. Однако обратно она уже не вернулась…

— А долго ли она пробыла на передовой?

— Несколько дней.

Круземарк сделал вид, что он ничего не знал, а вслух произнёс:

— И за это время ничего не произошло?

— Кое-что произошло: позавчера сюда прибыл шеф погибшей корреспондентки и первым долом спросил о Браме.

— И что же?

Кори показал глазами на офицера-порученца.

— Да-да, — понял его генерал и обратился к порученцу: — Пойдите и скажите водителю, чтобы он прогрел мотор. Я сейчас приду.

Молодой офицер быстро ушёл.

— Людям свойственны слабости, — пробормотал Круземарк, — и они не всегда умеют владеть собой.

Корн понимающе кивнул.

— Приехавший шеф выпил три бутылки вина, после чего заявил, что он располагает кое-какими доказательствами…

Монокль выпал из глаза генерала.

— Невероятная история, — тихо произнёс он.

— Я ему тоже не поверил, — сказал Корп, вновь наполняя бокалы.

— Обвинить в убийстве офицера германского вермахта! Невероятно, господин Корн! — сказал Круземарк вслух, а про себя подумал: «Вот она, возможность, с помощью которой я сумею обуздать этого майора, если он вообще выйдет из госпиталя живым».

— Какой выход, господин генерал, вы видите из положения, в котором мы сейчас находимся? — Кори нацепил на нос очки с толстыми стёклами и взял в руки газету. — В сводке вермахта говорится буквально следующее: «В течение вчерашнего дня наши войска, действующие на Западном фронте, успешно продвигались вперёд. Им удалось окружить в глубине обороны противника несколько вражеских группировок и приступить к их уничтожению. Введя в бой резервные части, противник попытался контратаковать фланги наших войск на участке между Эльзенборном и Ставло, однако успеха не имел». Так ли это всё на самом деле, господин генерал?

«Заявить в газете о том, что на участке между Эльзенборном и Ставло разбиты войска противника? Это же форменная ложь! — подумал Круземарк. — Трое суток подряд мы пытались сделать это, но тщетно».

— Господин Корн, — произнёс генерал, — поймите меня правильно: я не смогу прокомментировать вам сводку. Однако не падайте духом! — Круземарк с наигранной весёлостью кивнул ему. — Будьте любезны дать мне счёт.

Корн попытался слабо протестовать, но генерал остановил его.

— Если вы так настаиваете, господин генерал, то с вас двенадцать марок, — склонился в поклоне Корп.

— Желаю вам весёлого рождества, мой дорогой, — проговорил Круземарк, прощаясь.

Господин Корн снова отвесил генералу низкий поклон и подумал при этом, что ему в самое ближайшее время нужно будет ориентироваться не на гитлеровских офицеров и генералов, а на американских, которые давно знают толк в рейнских и мозельских винах. Нужно только уметь вытряхивать доллары из их карманов.

Господин Корн был настолько предусмотрителен, что ещё в начале осени замуровал в самом глубоком своём подвале двадцать шесть тысяч бутылок лучших вин, где им была не страшна любая бомбардировка. Там же помимо вин были надёжно спрятаны и ценные продукты, которые помогли бы Корну с приходом американцев открыть свой отель.

— До свидания, господин Круземарк. Генералом вермахта вам вряд ли удастся остаться… — тихо пробормотал хозяин гостиницы вслед удалявшемуся генералу.

Двадцать четвёртого декабря совершенно неожиданно в ставке фюрера «Орлипое гнездо» появился начальник штаба сухопутных сил генерал Гудериан. Он обладал тем преимуществом перед себе подобными генералами, что мог откровенно доложить Гитлеру о положении на Восточном фронте. Вместо однообразной информации о семи русских клиньях, о чём верховному главнокомандующему докладывали ещё раньше, он попросту обрисовал угрожающую ситуацию, сложившуюся для них на Восточном фронте. Глубокий прорыв Советской Армии в северо-западном направлении и окружение ею будапештской группировки противника казались ему достаточным основанием для того, чтобы сделать заключение, что на всём протяжении Восточного фронта заметно явное оживление. В заключение своего доклада Гудериан требовал сосредоточить все усилия германского потенциала на Восточном фронте.

Йодль же отстаивал свою точку зрения, считая, что, несмотря ни на что, им ни в коем случае не следует выпускать из рук инициативу, которой они овладели на Западном фронте.

Гитлер высказал мнение, что все сведения о перевооружении Советской Армии и её намерениях есть «беспочвенный блеф», а тех, кто распространяет их, назвал форменными идиотами.

Модель и Мантейфель дали анализ положению германских войск на Западном фронте. По их мнению, американскому командованию удалось быстрее, чем они предполагали, подтянуть резервы, необходимые для отражения немецкого наступления. Гитлер обещал своим генералам, что их войска будут обеспечены топливом, которого хватит на пятисоткилометровый марш, однако того количества топлива, которым части располагали из самом деле, едва могло хватить лишь на третью часть обещанного.

Бездействие 6-й танковой армии СС и запоздалое взятие Сен-Вита намного задержало захват Бастони и Малмеди.

Далее Модель и Мантейфель сделали вывод о том, что при сложившейся ситуации им вряд ли удастся взять. Антверпен и форсировать Маас. Исходя из этого оба предлагали срочно изменить стратегическую концепцию наступательного плана.

Рундштедт предложил перебросить армию Манштейна в северном направлении, с тем чтобы иметь надёжный фланг на Маасе. Затем, усиленная четырьмя танковым дивизиями, армия должна была осуществить наступление на направлении главного удара. Дитрих же, располагая четырьмя танковыми дивизиями СС, должен был двигаться на Льеж, В конечном результате германские войска должны благополучно форсировать Маас и захватить Аахен.

Пятнадцатого декабря Гитлер категорически отклонил какие бы ни было изменения в его плане наступления. Правда, на сей раз он довольно спокойно согласился на это. Однако и в этом плане быстрое овладение Бастонью должно было свидетельствовать об успехе пли неуспехе.

Командующий 15-й армией получил приказ немедленно осуществить наступление на всём протяжении аахенского фронта, с тем чтобы воспрепятствовать отводу американских войск. На юге войска группы армий «Г» должны были восстановить утраченное положение, с тем чтобы в последующем нанести удар по противнику в Эльзасе.

Генеральный штаб вермахта утвердил этот вариант.

Маленькая свечка, единственное украшение на импровизированной рождественской ёлке, скудно освещала жалкую обстановку перевязочной. Повсюду медицинское оборудование, лекарства, бинты, шины. У одной стены комнаты — спальные места дежурного персонала, у другой — санитаров.

С тех пор как в лазарет привезли майора Брама, сестра Урсула Хальваг почти не сомкнула глаз. До этого в течение трёх недель она тщетно пыталась забыть майора. Когда же его в бессознательном состоянии принесли в операционную и она увидела многочисленные раны на его лице и руках, её охватило странное чувство, которое отодвинуло на задний план всё остальное. С этого момента для неё перестало существовать всё, кроме майора Брама, которого, как она поняла теперь, она любит больше всего на свете.

Лазарет был переполнен ранеными, которых туда доставляли санитары из дивизии генерала Круземарка. Раненых было столько, что медицинскому персоналу приходилось работать день и ночь. Из района Арденн ежечасно поступали всё новые и новые раненые. Доктор Квангель работал без отдыха. Третьи сутки не уходила из лазарета и сестра Урсула.

Доктор Квангель собственноручно «залатал», как он выражался, многочисленные раны майора Брама. После операции сестра Урсула ни на шаг не отходила от раненого.

Вчера под вечер настал, наконец, тот волнующий момент, когда раненый впервые, хотя и ненадолго, пришёл в себя и открыл глаза.

Свеча горела, и крупные капли расплавленного воска падали на стол. Пламя прыгало перед глазами Урсулы.

«Я не буду плакать, — мысленно уговаривала она себя. — Должна же я чему-то научиться? Пережить в такое время несколько недель — это всё равно что прожить несколько мирных лет. Сейчас мне нужно пойти к себе и выспаться. Возможно, тогда я по-настоящему приду в себя».

С улицы донёсся визг тормозов. Урсула подошла к окну и отодвинула гардину. Прикоснулась горячим лбом к обледеневшему стеклу и через пятнышко, оттаявшее на нём, увидела высокого военного в брюках с красными лампасами и в фуражке с золотым шитьём.

«Генерал», — мелькнуло у Урсулы в голове.

Часовой у входа козырнул и распахнул перед генералом дверь.

— Как я могу пройти к майору Браму, сынок?

Из коридора послышался голос доктора Квангеля:

— Покорнейше докладываю, господин генерал…

Генерал дружелюбно попросил провести его к майору.

— Вы делаете очень нужное дело, — проговорил он на ходу.

Через минуту генерал уже стоял, понурив голову, перед кроватью, на которой лежал обмотанный бинтами майор Брам.

— Ничего особенного, господин генерал, — донёсся из-под бинтов насмешливый голос майора, который даже попытался улыбнуться, но улыбка получилась вымученной и страшной.

Круземарк полуобернулся к Квангелю и спросил:

— Сколько минут я могу находиться у раненого?

— Прошу вас, господин генерал, не больше десяти минут.

Сказав это, Квангель вместе о ассистентами вышел из палаты.

— Наше наступление не удалось. Не удалось, несмотря на ваши героические старания, Брам. — Генерал насмешливо посмотрел на раненого. — Собственно говоря, всю операцию по захвату Эльзенборнских высот пришлось приостановить.

— Потому что она была бессмысленной?

Генерал сдержался, а про себя подумал: «Поскольку его полк всё время находился на главном направлении, потери, видимо, большие».

— Полк утром…

— Я знаю, сорок процентов убитых. К слову говоря, Найдхард предпринимает кое-какие попытки.

— Он превосходный тактик.

Генерал осторожно снял с левого рукава ниточку и с усмешкой посмотрел на Брама.

— Баш Клювермантель убит, прямое попадание. Пусть земля ему будет пухом. — Монокль выпал из глаза генерала.

Майор с трудом проглотил слюну:

— Добрый Клювермантель… — И подумал: «Мне очень жаль его, но ничего не поделаешь, я сам виноват, не надо было отпускать его от себя. Может быть, он остался бы в живых».

— Вы сейчас, конечно, заинтересованы в том, чтобы вас скорее отправили в тыловой госпиталь, потом лечение, дополнительный отпуск…

— Вы заглядываете слишком далеко вперёд, господин генерал, однако я надеюсь в скором времени снова оказаться в полку.

Генерал усмехнулся:

— Что вас так тянет туда?

— Там моё место. Ведь мы, собственно, господин генерал, всё время шли вместе.

Генерал Круземарк вдруг начал раздражаться.

— Я не люблю, когда у моих офицеров появляются от меня тайны. — Голос генерала прозвучал неожиданно строго.

«Тайны?» — подумал Брам, и вдруг рот его искривила гримаса боли.

Генерал уставился на побледневшее лицо майора, который закрыл глаза.

«Чёрт возьми, не умер бы он у меня на глазах…» Быстрыми шагами генерал подошёл к двери и крикнул:

— Доктор, вашему пациенту что-то стало плохо!

Доктор Квангель быстро вошёл в палату. Глаза майора Брама так закатились, что стали видны одни белки, пульс почти не прослушивался, дыхание было аритмичным.

Доктор подскочил к двери и, выглянув в коридор, позвал:

— Сестра Урсула! — Затем он подтащил к кровати раненого аппарат для искусственного дыхания.

Урсула молча вошла в палату и, кивнув генералу, дала Браму кислород.

Урсуле казалось, что все присутствующие слышат, как громко стучит у неё в груди сердце. Дотронувшись пальцем до лица майора, она подумала: «Странно, почему он потерял сознание. Наверняка это связано с приходом генерала, взгляд которого я чувствую спиной». Урсулу охватил панический страх: неужели Крам больше не придёт в себя?

Доктор Квангель откинул одеяло с груди раненого и приложил к ней стетоскоп.

В этот момент майор слабо вздрогнул и медленно открыл глаза. Сначала он узнал врача, затем увидел золотое шитьё на воротнике генерала. Его взгляд стал ясным.

— Урсула… — тихо произнёс он.

Кровь прилила к лицу молодой женщины. Она невольно отступила на шаг назад.

Брам слегка приподнялся на подушке и, глядя на Урсулу, прошептал:

— Милая, милая Урсула.

— Ничего не понимаю, — пробормотал себе под нос генерал. — Одну едва успели похоронить, а он…

Поняв намёк генерала, Урсула в отчаянии выбежала из палаты.

Круземарк взял в руки фуражку и перчатки.

— Держите пос выше, Брам. Вы ещё понадобитесь. Желаю всем весёлого рождества.

Попрощавшись со всеми кивком головы, Круземарк пошёл к выходу, сопровождаемый доктором Квангелем.

Глава восемнадцатая

К утру похолодало, воздух стал чище, обещая хорошую видимость на первый день рождества.

Неподалёку от Труа-Пуанта кольцо замкнулось. Семьсот семьдесят полуголодных, полуобмороженных солдат и офицеров из передовых отрядов 1-й танковой дивизии СС отступили на свои исходные позиции, руководимые Иоахимом Пайнером, который снискал себе такую печальную славу. Это кольцо было своеобразным началом быстрого продвижения на запад «тигров» и «пантер». Спустя четверо суток, двадцатого декабря, Пайнеру стало известно, что его войска, находившиеся в горах близ Стуамонта, оказались окружёнными. Дивизиям, как они ни старались, так и не удалось форсировать реку Амблев и продвинуться в направлении Ставло, с тем чтобы пробить брешь в кольце и выйти из него. Всего двадцать пять километров отделяло их от собственных тылов, где солдатам могли оказать первую медицинскую помощь, а командиры могли пополнить боезапас и наполнить топливные баки машин и танков горючим.

С утра окружённые были атакованы войсками противника с трёх сторон. Район окружения уменьшился до того, что все войска, попавшие в котёл, оказались на небольшом пятачке с машинами, в баках которых не было ни капли бензина.

Правда, самолёты люфтваффе сбросили канистры с бензином, но те попали к окружённым. Пайнер правильно указал по радио квадрат выброски горючего, однако командиру дивизии показалось, что Пайнер недостаточно точно знает своё местонахождение, и он внёс кое-какие коррективы, после чего и без того скупая «манна небесная» попала прямо в руки к удивлённым американцам.

На пятачке шли ожесточённые бои. В ночь на 21 декабря 82-я воздушно-десантная дивизия США окончательно замкнула кольцо окружения, после чего американцы начали обстреливать окружённых из тяжёлых орудий. За короткое время из двух тысяч немецких солдат в живых осталось не более восьмисот.

Двадцать второго декабря бои прекратились, и оставшееся в живых местное население вздохнуло свободно.

Пайнер послал в штаб радиограмму следующего содержания: «Нашему Герману скоро наступит конец. У нас совсем нет Отто. Наше полное уничтожение — лишь вопрос времени. Можем ли мы попытаться прорваться?»

Двадцать третьего декабря Пайнеру был отправлен ответ: «Поскольку ваша группа не даёт исчерпывающих данных о ваших запасах, вы не можете рассчитывать на экстренное получение горючего и боеприпасов».

Окружённые ответили на это такой радиограммой: «Сегодня вечером нам предоставляется последняя возможность для прорыва».

«Доложите, когда и где вы намерены перейти линию фронта. Прорываться разрешаем, по при одном обязательном условии: захватить с собой всех раненых и боевые машины», — последовал ответ из штаба.

Пайнер приказал немедленно взорвать машину, в которой размешалась радиостанция, так как он уже бросил в котле тридцать девять тяжёлых танков, семьдесят колёсно-гусеничных машин, тридцать три орудия и тридцать грузовиков. Там же были оставлены убитые, раненые и американские пленные.

Весь путь отступления был усеян трупами гитлеровских солдат. Отступали к югу, шли две ночи и целый день, не обращая внимания на холод и огонь противника. В конце концов лишь немногим удалось пройти через линию фронта.

Капитан Виктор Зойферт никак не мог решить, что лучше приготовить на вечер: зайчатину или жареного гуся. Наступившая тишина, казавшаяся несколько странной, всё же приободрила его. Поскольку ещё было темно, с неба не было слышно рокота авиационных моторов. Молчала и артиллерия.

«Шестое рождество подряд я встречаю в военной форме», — едва успел подумать капитан, как зазвонил телефон. Это обер-лейтенант Наумап хотел поговорить с командиром дивизиона.

Сначала было плохо слышно, но затем Виктор услышал кряхтение Наумана, который пожаловался на боль в горле, высокую температуру и попросил отпустить его на приём к доктору Квангелю.

Зойферт глубоко вздохнул:

— Удивляюсь я тебе, Науман, как ты можешь будить командира в начале четвёртого ночи, да ещё перед боем? Выбрось-ка ты лучше эту идею из своей головы! Выпей несколько таблеток, и всё!

— Говорит подполковник Кисинген, — послышалось вдруг в трубке.

Услышав голос командира, Зойферт инстинктивно встал, рубашку застегнул на все пуговицы. Свободная рука вытянулась вдоль шва, пальцы машинально искали кант, но не находили, так как капитан совсем забыл, что на нём кальсоны, а не брюки.

— Слушаю вас, господин подполковник! Что вы изволили сказать? — На глянцевой лысине капитана выступили крохотные капельки пота.

— Вы всё правильно поняли, Зойферт? Личный состав нужно переместить на новые огневые позиции, находящиеся в тылу, а сами орудия оставить на месте. Ваш начальник получит закодированные координаты сборного пункта. Вам лично необходимо немедленно связаться с капитаном Найдхардом, который в данный момент пополняет обязанности командира пехотного полка. Ваш дивизион будет действовать как батальон. В течение дня я вам ещё позвоню. У меня всё!

Зойферт быстро натянул на себя форму и, расправив воротник, сердитым голосом позвал Клазена.

Спустя минуту-другую обер-лейтенант откинул полог палатки и тихо воскликнул:

— Счастливого рождества, господин-капитан!

— Что вы имеете в виду? — удивлённо спросил Зойферт.

— Так обычно всех поздравляют, господин капитан!

Командир дивизиона сглотнул слюну и сказал:

— Сегодня нужно будет кое-что сделать. — Зачем-то оглянулся, словно ища чьей-то поддержки, и добавил: — Нам, собственно, нужно будет…

— Бросить наши новенькие пушки? Я уже послал Зеехазе узнать, есть ли на это официальный приказ.

— Вы же знаете, как часто бывает…

Зойферта сразу же потянуло выпить чего-нибудь крепкого.

— Господин капитан, Науман тяжело болен.

— И вы осмеливаетесь сейчас говорить мне об этом? — пошёл в наступление Зойферт.

— Я его хорошо знаю. Он ещё ни разу не симулировал.

— Я приказал ему остаться в подразделении!

— Как вам будет угодно, только мне кажется, что вы отдали неверный приказ.

Полог палатки упал. Клазен нашнл Эрвина Зеехазе и приказал ему вызвать для Наумана санитарную машину.

Капитан Зойферт решил, что действовать он будет решительно и смело. Надо бы умыться и почиститься… Ну, это можно отложить на вечер. Из размышлений его вывели разрывы гаубичных снарядов, которыми американцы как бы поздравляли его с рождеством.

Зойферт ещё раз позвал своего начштаба.

— А вы имеете хоть какое-нибудь представление о том, почему мы должны бросить здесь свои пушки? — спросил он.

Клазен взглянул на своего командира с таким удивлением, будто тот чудом перескочил из каменного века в попал в самое пекло второй мировой войны:

— Почему? Да потому, что у нас не осталось ни одного снаряда, а не имеем мы их потому, что паши обозы с боеприпасами наполовину разбомбила авиация противника, а вторая половина застряла в пути.

Капитан почувствовал себя как-то неловко.

— Собственно говоря, ещё час назад батареям было приказано подготовиться к смене огневых позиций и быть готовыми к рукопашной. Сегодня ночью мы пересечём эту полосу. — Клазен рукой показал на карту, где красным карандашом жирно были намечены новые огневые позиции для личного состава и для штаба дивизии. С этими словами он вышел из палатки, оставив Зойферта у карты одного.

Зеехазе, не заходя в палатку командира, сообщил ему о том, что путь на позиции исправен, а тягачи готовы к маршу.

— Сейчас мы поедем на позицию «Б», — сказал Клазен, садясь в машину. — Несколько джинов мы можем достать, на местности их много брошено. Что ты на это скажешь?

Зеехазе хихикнул:

— Тем самым мы лишь ускорим свой конец.

Состояппе Наумана не улучшилось. Лицо его сделалось красным, дыхание стало прерывистым. Денщик принёс целый котелок снега, чтобы положить ему хороший компресс.

— Клазен, дружище?! Ты ли это? — обрадовался Науман, увидев начальника штаба, и его глаза заблестели ещё больше.

— A-а, это ты, старый циник!

— Мне что-то не по себе в этой дыре.

— Сейчас прибудет санитарная машина, и тебя отвезут в мягкую постельку к Квантелю.

— С тех пор как уехал Генгенбах, мои дела идут из рук вон плохо. А теперь вот мне нужно…

— Не преувеличивай, пожалуйста.

— Я не всегда действовал как надо. С тобой мало советовался…

— Не мели чепухи. Всё в порядке, — перебил его Клазен.

Науман с трудом покачал головой. На лице его застыла гримаса страдания.

— Норой человек ведёт себя как свинья. Но порой ли? Собственно говоря, всю эту войну… — прошептал он.

— Пока не приедет санитарная машина, давай вместе споём твою любимую песню. — И он запел: — «Моя милая девушка…»

Науман усмехнулся:

— В последний раз я её пел в Южной Франции… — У него перехватило дыхание, и он приложил ко лбу мокрый платок. — А ты был абсолютно прав относительно прогнозов на наше положение.

Вошёл денщик и доложил:

— Санитарная машина прибыла!

— Ну, старина, пока! — Клазен смотрел мимо носилок.

Зеехазе сел за руль, тихо заметив:

— А Науман-то выглядит не ахти как.

— В мае он вместе с нами был в Нормандии. Он большой циник, но зато честен. Один из тех, кто уцелел. — Клазен посерьёзнел. — Решительные, и ушли, нерешительные погибли, а отбросы оказались в Арденнах.

— Метко сказано, господин обер-лейтенант.

— Зеехазе, езжай потише, чтобы хоть часок я мог соснуть спокойно… — попросил Науман.

Капитан Зойферт, поражённый, выскочил из своей землянки.

— Нет, они сошли с ума! — ругался он.

— Что вы сказали, господин капитан? — спросил его обер-лейтенант Клазен, вылезая из машины и надевая фуражку. Сон, хотя был коротким и беспокойным, несколько освежил его.

До рассвета оставалось совсем немного. То тут, то там раздавались взрывы снарядов американской артиллерии.

— Боже мой! Вы вопреки моему приказу увезли Наумана в тыл?!

— Господин капитан наверняка простит меня за это…

— Несчастный, да вы знаете, что случилось? Наумана уже нет в живых!

Сон с Клазена как рукой сняло.

— Когда машина приехала в госпиталь, Науман был уже мёртв!

— Мёртв? Но почему?!

— Задохнулся: абсцесс миндалин.

«Наумана нет в живых. Вот и ещё одним меньше стало. Глупо умереть в Арденнах от воспаления миндалин…» — подумал Клазен.

— Ответственность за его смерть лежит на нас. Если бы он остался на батарее, этого не случилось бы…

«Кто-то из нас двоих ненормальный!» — Клазен вздохнул.

Район, который должен был занять бывший артдивизион, находился на южной окраине Эльзенборна, то есть того самого населённого пункта, который днём и ночью обстреливала артиллерия противника.

Управляя своими войсками, американцы и по радио, и по телефону вели разговоры открытым текстом. Именно поэтому Модель постоянно был в курсе всех событий и мероприятий, которые проводил в своих войсках генерал Паттон, и, разумеется, мог своевременно предпринять необходимые контрмеры. На правом фланге понесла серьёзное поражение 80-я дивизия, на ловом фланге 4-я танковая дивизия была остановлена противником на значительном расстоянии от Бастони.

В ночь на двадцать третье декабря генералу Маколифу, стойкому защитнику окружённого города, стало известно, что на каждое орудие осталось всего по десять снарядов, не говоря о других жизненно необходимых вещах для солдат. Кроме личного мужества, генерал ничего не мог противопоставить Майтейфелю, который твёрдо решил задушить город в кольце окружения.

Утром над городом появились американские самолёты, выбросившие на парашютах нескольких специалистов, которые должны были организовать снабжение по воздушному мосту. Без десяти двенадцать гитлеровская зенитная артиллерия открыла заградительный огонь. К Бастони приближались шестнадцать тяжёлых транспортных самолётов. Несколько из них были сбиты огнём немецких зениток. Большая часть сброшенных на пёстрых парашютах тюков с продовольствием, медикаментами и боезапасами попала в руки к окружённым. Это в какой-то степени подняло настроение солдат.

Спустя некоторое время немецкие «пантеры» и «тигры» пошли в наступление на южный выступ обороны окружённых. Им удалось прорваться сквозь позиции пехотинцев и углубиться в тыл, где они уничтожили несколько «шерманов», однако там несколько «пантер» были подбиты из базук.

Вечером гитлеровцы предприняли новую атаку на окружённых, на сей раз — с юго-востока. «Тиграм» и «пантерам» удалось прорваться до городских улиц. Однако утром двадцать четвёртого декабря и этот прорыв был ликвидирован.

Гитлеровское командование во что бы то ни стало пыталось овладеть Бастонью, важным опорным пунктом противника. С этой целью из резерва была выведена 15-я танково-гренадерская дивизия, которая при поддержке танков учебной танковой дивизии должна была действовать с северо-запада.

Три с половиной тысячи местных жителей, оставшиеся в живых, укрылись в подвалах. В первый вечер рождества гитлеровская авиация дважды бомбила окружённый город, в котором начались пожары. Всеобщий хаос стал ещё больше. В полночь стрельба прекратилась. Внезапно наступившая тишина угнетающе действовала на нервы.

В три часа ночи бой возобновился, а танки и штурмовые отряды Мантейфеля, атаковавшие окружённых с северо-запада, прорвали оборону противника и вклинились в её глубину до пяти километров. С рассветом немцы предприняли второй удар, которым пробили ещё одну брешь в обороне американцев. Нескольким «тиграм» удалось прорваться в глубину, но вскоре и они были уничтожены.

Американская и английская авиация наносили бомбовые удары по коммуникациям группы армий «Б», разрушая опорные пункты, аэродромы и штабы. Множество бомбардировщиков беспрерывно находилось в воздухе, сбрасывая свой смертоносный груз на пути подвоза техники и боеприпасов.

В первый день рождества к барону Хассо фон Мантейфелю прибыл в гости один из адъютантов Гитлера майор Иоганн-Майер. Гость прибыл в замок, и хозяин пригласил его на праздничную трапезу. «Танковый» генерал воспользовался представившейся ему возможностью, чтобы пожаловаться на положение, в котором он оказался. Выслушав эти жалобы, майор связался по телефону с Йодлем и сообщил тому своё личное мнение. После него трубку взял Мантейфель и лично пожаловался на плачевное положение своей армии и всей Арденнской операции.

— Фюрер не хочет, чтобы вы хоть на шаг отошли назад. Наступайте, а не отходите! — услышал Хассо в трубке резкий голос Йодля. Для него всё было просто.

На рассвете капитан Зойферт с Зеехазе и Линдеманом встретились перед бункером, замаскированным еловыми ветками, в котором у их предшественника располагался батальонный КП. Зеехазе отогнал машину в укрытие. Линдеман колдовал над рацией. Зойферт чувствовал себя человеком, который сжёг за собой все мосты. Он огляделся: в углу на полу валялась дырявая брезентовая палатка, на столе стояла лампа «летучая мышь». Полевой телефон не заставил себя долго ждать и зазвонил как оглашенный.

— Слушайте меня внимательно, Зойферт! — раздалось в трубке. — Через несколько часов вы получите подкрепление, десантников. — Подполковник Кисинген сделал паузу и продолжал: — И ещё одно: я узнал от Квантеля о вашем свинском поступке с Наумапом. Это чересчур! Клазен пусть немедленно принимает первую роту. Это послужит ему уроком. У меня всё…

Капитан всё ещё держал трубку у уха, будто не верил, что этот приказ прозвучал.

«Подумать только: отдать Клазена! Клазена, которого я ненавижу, но который мне так нужен!» — подумал Зойферт, считая себя уже приговорённым к смерти.

В этот момент открыли огонь два американских пулемёта. Капитану показалось, что пули просвистели совсем рядом.

В бункер спустился Клазен. Ватник на нём, когда-то белый, стал теперь грязно-серым. На груди его болтался автомат, на боку — планшетка и пистолет, на голове — егерская шапка с большим козырьком. Свою самую лучшую форму он спрятал в офицерский сундучок. Сняв с груди автомат, Клазен прислонил его к обледеневшей стенке.

— Батареи приняли районы от своих предшественников, а также несколько пулемётных гнёзд, бункер, схему заградительного огня, схему местности — вот, собственно, и всё. Телефонная линия цела.

Зойферт бессмысленным взглядом уставился на своего начштаба:

— Подполковник Кисинген только что…

— Ах вот как?! — Клазен придал лицу удивлённое выражение. — Вас это беспокоит? Лейтенант Гармс из четвёртой роты уже поздравил меня сегодня ночью. Их участок находится правее нас.

— А что я должен делать? — спросил Зойферт. Его усы заметно посерели, так как он не успел подчернить их.

— Требуйте себе нового начальника штаба, а пока временно посадите на моё место вахтмайстера Линдемана. Он знает, что к чему.

Зойферту захотелось послать Клазена ко всем чертям.

На тёмном ночном небе появилась лупа, и от света её заискрился снег. Обер-лейтенант глубоко вздохнул. Чтобы попасть в роту, ему нужно было пройти по опушке леса, пристрелянной американцами. Там размещался их первый станковый пулемёт. Метрах в двухстах от него лежал мёртвый пехотинец, который, по словам предшественников, «всегда там лежал». От пехотинца его путь шёл по тропке в глубокую лощину, которую американцы днём и ночью обстреливали из миномётов. На склоне холма находился небольшой бетонный бункер, из которого в мирное время вели наблюдения за результатами артиллерийских стрельб на полигоне.

Клазен всё предусмотрел заранее. Он даже предупредил Линдемана, что его могут временно привлечь к выполнению обязанностей начальника штаба батальона, а потом исчез между деревьями.

Спустя пять минут Зойферт вызвал к себе вахтмайстера и сообщил ему о своём решении назначить его на новую должность.

— Прежде всего проконтролируйте часовых и проверьте готовность к открытию огня. Это сейчас для нас самое важное, — закончил капитан на прощание.

Линдеман пошёл в бункер, где размещался коммутатор, чтобы назначить обер-ефрейтора Розе старшим по связи.

— Розе находится в наряде у болота, — сообщил Линдеману дежурный телефонист.

На коммутаторе откинулась крышка одного гнезда. Звонил Зеехазе:

— Мне здорово повезло, что я сразу же вышел на тебя.

— А где ты сейчас находишься?

— На левом фланге батальона, у пулемётчиков.

— Какая нелёгкая тебя туда занесла?

— Пытаюсь вытащить джип.

— А где этот джип?

— Наполовину застрял… Приходи, поможешь мне. В двадцать три часа неё янки уснут, вот тогда-то мы преспокойно и поработаем.

— Я приду, — согласился Линдеман и, положив трубку, пошёл проверять посты. Большинство часовых были сильно перепуганы.

«Бедные ребята, — подумал про них вахтмайстер, — всех их сейчас, независимо от того, наводчик он, радист, вычислитель, шофёр, телефонист, заряжающий или подносчик, превратили в простых стрелков-пехотинцев, отправив на огневую позицию пулемётчиков. Здесь они впервые увидели войну во всех её проявлениях в иной перспективе и сразу же потеряли уверенность в себе. Здесь, в этих окопах, они должны остановить противника, не пропустить его через этот рубеж, на котором они защищают свою великую Германию, не будучи уверены в самих себе».

Линдеман остановился. Шагах в двадцати от него должен был находиться Розе. Там кончалось болото, позади которого располагались янки.

Вдруг Линдеман услышал какую-то возню. Од прислушался и, сняв пистолет с предохранителя, осторожно пошёл дальше. Глубокий снег заглушал его шаги. Вскоре он рассмотрел Розе, который тяжело дышал и что-то бормотал: судя по всему он был не один.

Линдеман бесшумно подошёл ближе, и вдруг кровь ударила ему в голову: гомосексуалист Клейнайдам возился с Розе.

Вахтмайстер налетел на них, как коршун.

— Вы на посту находитесь, а не в борделе! А ну-ка, ты, — прикрикнул он на Розе, — убирайся на своё место!

Розе быстро натянул штаны и мигом исчез. Клейнайдам не спеша застегнул пуговицы на брюках. На лице его злость по поводу того, что ему помешали получить удовольствие, сменилась радостью: он испортил настроение своему начальнику.

— Поскольку я не могу дать тебе по заднице за грубое нарушение устава караульной службы, я официально доложу об этом капитану.

— Очень хорошо, — ответил Клейнайдам. — Я со своей стороны тоже сегодня кое о чём доложу начальству, а именно о том, что произошло двадцать второго декабря у Бютгенбаха. Вряд ли стоит упускать такую возможность. Уж раз моя задница находится в опасности, то кому, как не мне, о ней и позаботиться. Как-никак задница очень важная часть тела. — По лицу Клейнайдама расплылась ехидная улыбка. Затем он согнал её с лица и, щёлкнув каблуками, доложил: — За время моего дежурства никаких происшествий не произошло.

Линдеман сунул пистолет в кобуру и молча пошёл прочь. Его шантажируют, что в то время можно было встретить почти каждый день, тем более что имя Линдемана со дня смерти Альтдерфера молва не очень щадила.

Зеехазе уже ожидал его на условленном месте с двумя рослыми артиллеристами, которые оставили свою машину в лощине. Один из солдат держал в руках трос с крюком.

— Я себе это так представляю: вы втроём зацепите трос за машину, и мы вытащим твой трофей из этого болота.

— Ну, где твой джип?

— А вон там.

Солдаты зацепили машину тросом.

— Сейчас я газану на своей машине и вытащу твою колымагу.

— Ты так думаешь?

— Надеюсь.

Зеехдзе тронулся, трос оборвался один раз, потом другой.

Американцы, заметив их, открыли по ним огонь из миномётов. По лицу Зеехазе текла вода и кровь, но он упрямо не отказывался от своей затеи. В конце концов джип всё-таки удалось вытянуть из болота и подтащить к дереву. На радиаторе при лунном свете белела пятиконечная звезда. Мотор завёлся сразу же.

Американская артиллерия вела беспокоящий огонь по площади.

Когда машины оказались в безопасности, Линдеман шепнул Зеехазе:

— Ты всё знаешь о Клейнайдаме?

— Всё.

— Он мне угрожал.

— Я так и думал. Не докладывай ты о нём никому, и он тебе ничего не сделает.

— Приезжай завтра утром в половине седьмого ко мне. Мы вместе обойдём всю позицию.

Зеехазе сел в джип и укатил.

Когда Линдеман вошёл в бункер, где размещался узел связи, находившийся там Розе притворился спящим.

Американская артиллерия том временем усилила свой огонь. От взрывов снарядов пламя свечи нервно плясало, бросая на стены бункера причудливые тени.

Вскоре после полуночи зазвонил телефон: подполковник Кисинген разыскивал капитана Зойферта.

Вахтмайстер соединил абонентов и сам подключился к линии.

— Послушайте, Зойферт, пришёл приказ сверху. Приказало утром и вечером расстреливать по поскольку лепт патронов из станковых пулемётов. Ответственность за выполнение этого приказа несёте лично вы.

— Слушаюсь, господни подполковник. Покорнейше докладываю, что я, согласно приказу, откомандировал Клазена в первую роту. Поскольку в каждой батарее осталось всего по одному офицеру, я пока назначил своим начальником штаба вахтмайстера Линдемана. Было бы лучше, если бы господин подполковник…

Линдеман достал карандаш и блокнот.

— Ваш выбор не очень удачен, так как этот человек в высшей степени подозрителен. Он виновен в смерти Альтдерфера, а вы этого опасного типа сажаете на такое место!

Линдеману ещё никогда не приходилось слышать, чтобы командир полка говорил подобным топом. Вернее, он не говорил, а прямо-таки орал.

— Подайте мне рапорт на него: мол, виновен в нанесении тяжёлых телесных повреждений со смертельным исходом. Ваш рапорт должен лежать у меня на столе в субботу, а до того времени используйте его в резерве. Я вынужден, Зойферт, самым строжайшим образом предупредить вас!

Подполковник Кисинген уже положил трубку, но капитан всё ещё продолжал ворчать, и тут до Липдемана дошла вся опасность угрозы, которую он невольно подслушал по телефону. Снисходительное отношение к нему подполковника Кисингена до сих пор несколько успокаивало вахтмайстера, и он уже начал подумывать о том, что опасность миновала его. И вот тебе на!

«До субботы осталось пять дней. Правда, рапорт — это ещё далеко не приговор суда», — подумал Линдеман и пнул ногой Розе.

Розе подскочил как ужаленный и, глядя на искажённое злобой лицо Линдемана, никак не мог сообразить, что сказать. Он знал, что у Линдемана тяжёлая рука, и потому испугался.

— Я вам обещаю, что подобного больше никогда не повторится. — наконец испуганно прошептал он.

— Заткни глотку и садись к аппарату! С этого момента ты здесь отвечаешь за всё! — С этими словами Линдеман снял с себя кобуру с пистолетом и планшетку. Бросив их в угол, он лёг и, накрывшись шинелью с головой, мгновенно уснул крепким сном.

После ожесточённых боёв, которые продолжались в течение полутора суток, 2-я танковая дивизия немцев вновь пришла в движение. В ночь на двадцать четвёртое декабря её головной отряд преодолел последние высотки в восьми километрах от реки Маас.

В полночь «пантеры» и бронетранспортёры ещё раз атаковали населённый пункт Фой-Нотр-Дам, что в пяти километрах восточнее Динана. Они давно продвинулись бы и дальше, если бы не нехватка топлива, которое им выдавали буквально канистрами. А дивизионный квартирмейстер всё чаще и чаще запрашивал по радио о том, не захватили ли они трофейного бензина.

Части 30-го британского корпуса располагались на западном берегу Мааса в готовности нанести удар по противнику, который рвался форсировать реку, несмотря на то что все мосты находились в руках англичан и американцев.

2-я танковая дивизия СС, наступавшая на Льеж, вышла на рубеж Малемпре, Остёр.

Командующий группой армий «Запад» в рождество доложил в ставку об успехах 5-й танковой армии. Однако передовые отряды 2-й танковой дивизии остановились у Фой-Нотр-Дама в надежде получить горючее и подкрепление, с тем чтобы совершить прыжок от западных отрогов Арденн через Маас. Однако их ожидания оказались напрасными. Прибывшая из района Аахена американская танковая дивизия нанесла сильный удар по передовому отряду гитлеровцев, принудив их оставить Фой-Нотр-Дам, а затем во взаимодействии с соседом продвинулась дальше, перерезав основную коммуникацию немцев. Затем «шерманы» завязали бой с «пантерами» и самоходными установками немцев, расстреливая их по очереди. Гитлеровские танки горели, как свечи.

Западнее Рохефорта были окружены основные силы 2-й танковой дивизии немцев. На помощь окружённым попытался подойти мощный отряд учебной танковой дивизии. Однако британские истребители-бомбардировщики уничтожили большую часть гитлеровских танков.

В ночь на рождество битва, как таковая, распалась на несколько самостоятельных боёв. 9-я танковая дивизия должна была улучшить положение, ей удалось продвинуться до двадцати километров, но, однако, ото не решило исхода боя. 2-я танковая дивизия была разбита; восемьдесят танков и самоходок были частью уничтожены, частью захвачены противником, триста боевых машин выведены из строя, уничтожена вся дивизионная артиллерия. Дивизия понесла большие потери в живой сило убитыми и пленными.

— Он, как ненасытный, пожирает уйму бензина и масла, — сказал Зеехазе о трофейном джипе. — И всё же он мне нужен.

— Мне бы твои заботы!

— Я его поставил за бункером. Бензобак залил по самую горловину. В остальном всё нормально.

— Мы сейчас укатим отсюда. А я успею доложить Зойферту о том, что ещё один из роты Клазена дал драпака. Один эльзасец из запасных лётчиков. Сбежал с поста, куда его поставили.

— Значит, хочешь укатить?..

— Конечно. Сегодня мы понесли большие потери: шестеро убитых и четырнадцать раненых. И в основном новенькие: опыта у них нет — вот тебе и пожалуйста.

— А что будет, если нас схватят?..

Джип катился по снегу, оставляя глубокий след. Темнело, и туман несколько рассеялся. Огневые позиции пулемётчиков находились на опушке леса, слева от дороги. Пулемёт стоял на ОП. Его накрыли мешком из-под сахара, чтобы хоть как-то защитить оружие от сырости. Дежурный пулемётчик, скорчившись, сидел в своём окопчике, накинув на голову в каске плащ-палатку. Услышав шум машины, из своего укрытия показался заспанный унтер-офицер, небритый, с тёмными кругами вокруг глаз.

— В основном нас беспокоит огонь миномётов, чёрт бы их побрал! В остальном всё в порядке, вахтмайстер!

— Открыть огонь готовы?

— А ты как думал!

— Тогда дай хорошую очередь в честь второго дня рождества.

— Ты с ума сошёл! Да янки по нас ударят тогда из всех калибров.

— Приказ сверху.

— При таком тумане жаль жечь попусту боеприпасы, — пытался объяснить унтер.

— Не забудь, что слепые куры находят больше зёрен, чем зрячие.

Дежурный пулемётчик снял мешок с пулемёта.

Линдеман спрыгнул в окопчик, который был отрыт не более чем на метр.

— Ленивые псы, — недовольно пробормотал он и проверил замок пулемёта, слегка смазанный маслом.

В нескольких шагах от Линдемана стоял Зеехазе. Закуривая сигарету, он подумал: «Этот приказ — не что иное, как предпоследнее средство против тотальной усталости»..

Туман быстро рассеивался, стало намного светлее.

Линдеман припал к пулемёту, стараясь разглядеть в прорезь прицела «мушку».

— Что именно перед вами находится? — недовольным тоном спросил Линдеман.

— Ровно в десяти метрах от нас… — начал было объяснять унтер-офицер.

— Ну и что же там в десяти метрах? — Линдеман вдруг почувствовал раздражение.

Ветер, словно играючи, отогнал туман в сторону засыпанной снегом разлапистой ели. Видимость перед пулемётом стала хорошей.

— Чёрт возьми, так что же у вас находится в десяти метрах?

Там у нас протянута колючая проволока, а на ней висят пустые консервные банки. — Лицо унтер-офицера просияло.

— Так-так… колючая проволока с консервными жестянками… А хоть парочку мин вы там установили? — поинтересовался Линдеман.

Унтер покачал головой:

— Когда нам было заниматься этим?

«Обучая солдат, мы им вдалбливали, что чем больше пота, тем меньше крови, — подумал вахтмайстер. — Грозили им набить зад, если они это когда-нибудь забудут, а они ничего и не собирались запоминать».

Тут Линдеман вспомнил о приказе, который он получил. Разумеется, его можно легко выполнить: выпустить две ленты, и всё. Он прислушался, и ему показалось, что консервные банки на проволоке тихо звенят.

«Да нет, не может быть. Это мои нор пшики расходились, — успокаивал он себя. — При чём тут нервы, когда к тебе лезут живые янки? До них не более двадцати метров! Не лежать же перед этой проволокой с пустыми банками?»

Линдеман нажал на спуск, и в тот же миг пулемёт затрясло мелкой дрожью. Огненные трассы пуль полетели от него. Но дно лощины находилось в мёртвом пространстве, а тут ещё обрывки тумана…

Унтер-офицер стрелял из своего карабина. Зеехазе вытащил из кобуры пистолет.

В ответ где-то совсем рядом стали рваться мины.

Все трое вдавились в снег. Стрельба со столь близкого расстояния казалась чрезвычайно громкой.

И тут, словно из земли, из гроба, на миг промелькнула чья-то рука с чем-то тёмным, зажатым в ней. Ещё мгновение — и это что-то полетело в сторону Линдемана. Вот оно падает прямо перед ним на землю!

С ужасом в глазах вахтмайстер схватил ручную гранату и швырнул её обратно, но она взорвалась в воздухе, не успев долететь до земли. Линдеман упал ничком, опалённый взрывом. Он ничего не видел, он почувствовал только ужасную боль и в тот же миг потерял сознание.

Пулемёт снова дал очередь: это стрелял Зеехазе, надеясь на туман да на счастливую случайность. Стрельба со стороны противника, казалось, несколько удалилась.

На белом снегу распластались двое американцев. Ни один из них не шевелился. Лишь капрал, раненный в руку, как сумасшедший палил по отходившей в тыл штурмовой группе.

Зеехазе подхватил вахтмайстера под руки и потащил его к джипу, у которого пули выбили ветровое стекло и в нескольких местах повредили обшивку. Уложив Линдемана на заднее сиденье, он крикнул пулемётчику, чтобы тот доложил Зойферту о том, что он повёз раненого вахтмайстера Линдемана на перевязочный пункт.

Машина мчалась на предельной скорости. Снег летел во все стороны из-под колёс. Сосны мелькали по обеим сторонам.

«Вот я третий раз даю дёру, — подумал обер-ефрейтор. — Однако на этот раз должно удастся. По крайней мере в части нас больше уже не увидят».

«Тигры» и самоходки нашей Пятой танковой армии находятся в ста двадцати километрах западнее… Несмотря на упорное сопротивление противника, наши войска медленно, но всё же продвигаются вперёд…»

«Вовремя передали эту сводку вермахта», — подумал обер-лейтенант Зейдельбаст, а вслух произнёс строгим голосом:

— Там сейчас куётся победа над англо-американскими плутократами, и мы с вами обязаны делать всё возможное, чтобы быть достойными наших лучших героев! Мы должны обеспечить коммуникации, по которым идёт снабжение войск, должны помочь им одержать окончательную победу над врагом!

Произнося речь, Зейдельбаст умышленно ни словом не обмолвился о полководческом таланте фюрера, так как по выражениям лиц солдат, стоявших перед ним в строю, определил, что они встретят эти слова скрытой, а то и явной насмешкой.

— Вольно! — скомандовал обер-лейтенант и приказал раздать солдатам почту.

Генгенбах почувствовал, как его слегка кольнуло в сердце. Кто может ему написать? Мать погибла при первом воздушном налёте, отец находится на Восточном фронте, судя по номеру полевой почты, где-то в районе Банкеши. Любимой у него нет: опять-таки из-за этой проклятой войны. Правда, когда он был в Париже, у него была знакомая по имени Дениз. Она танцевала в варьете «Лидо». Только она, конечно, была создана не для него. Да он никому и не сообщал номера полевой почты своей строительной роты. Наверное, если бы он написал Ильзе Хельгерт, то, возможно, мог бы надеяться на ответ.

Генгенбах стоял и ничего не выражающим взглядом смотрел на носки своих сапог. В строю вместе со всеми стояли и члены кружка «Святого духа». На левом фланге виднелась фигура Шрёдера, низкорослого вора с печальными глазами.

Накануне вечером Зейдельбаст объявил на вечерней поверке:

— Ну, господа хорошие, у меня для вас есть одно сообщение. Выяснилось, что наши Цимерман и Перлмозер были схвачены у церкви органами безопасности и расстреляны. Возможно, это отрезвит кое-кого и удержит от подобных поступков.

После этого дружки Цимермана ещё больше обнаглели, а их угрозы Генгенбаху стали явными.

Утром на стройке они умышленно уронили на Генгенбаха большой брус, который пришиб бы его, не успей он вовремя отскочить в сторону.

Сейчас взгляды всех скрестились на фельдфебеле. Каждый надеялся услышать своё имя. И даже тот, кому пришла самая обычная открытка, чувствовал себя счастливым, мысленно переносясь в совсем другой мир.

В первой шеренге (Генгенбах был во второй) стояли Пауль Павловский, Барвальд и Фрапц Хайзе. С последним Генгенбах особенно сблизился. Хайзе был одним из самых политически зрелых солдат и лучше всего разбирался в характерах уголовников.

И вот отдано последнее письмо. Те, кто ничего не получил, были явно разочарованы.

— Разойдись! — последовала команда.

«Сообщение о дезертирстве Перлмозера и Цимермала само по себе не должно было привести к наказанию ни Зейдельбаста, ни Брама, ни тем более генерала Круземарка. А что, если оба казнённых перед смертью из мести назвали меня как пособника их бегства?» — подумал Генгенбах.

В вечер перед наступлением в Арденнах строительная рота Зейдельбаста по приказу генерал-майора Круземарка была выведена из полка майора Брама и направлена в район Бланкенгейм, Мехерних, Ойскурхен, Бонн. В этом районе находились самые оживлённые тыловые коммуникации. Как только погода становилась лучше, истребители-бомбардировщики противника ложились в пике и расстреливали из пулемётов всё живое, сбрасывали бомбы на шоссе и дороги, которые после этого становились не только непроезжими, но и непроходимыми. Проводить ремонтные работы после таких налётов вражеской авиации было бесполезно.

Солдаты строительной роты Зейдельбаста двигались в полосе разрушений, отрывая в промёрзшей земле окопы и укрытия, в которых хотя бы на часок могли укрыться и согреться солдаты.

Политические, находившиеся в роте, вели в ней нелегальную работу, направленную на то, чтобы любыми способами затормозить наступление. Ежечасно они рисковали из-за этого своей жизнью. Зейдельбаст ругался на чём свет стоит, так как на восстановление любого разрушенного объекта уходило в два и даже в три раза больше времени, чем планировалось, а нацистские власти и местное начальство из организации Тодта требовали своего. Более того, законченные сооружения спустя несколько дней оказывались снова непригодными, а только что уложенные рельсы едва выдерживали пять транспортов. Чтобы хоть как-то оправдать себя, ругали стройматериалы, которые были совсем не те, что в смирное время. Мол, чего уж тут удивляться, об этом известно даже самому фюреру.

«Жизнь несёт много радостей, это знают все…» Тихо насвистывал кто-то эту песенку. Генгенбах прислушался и тут же вспомнил, что дальше в песне говорится о том, что хорошо, когда у тебя есть друг, на которого ты можешь положиться. Насвистывать мог только Пауль Павловский, с которым несколько дней назад они договорились о том, что так они будут давать друг другу сигнал.

Ветер гнал по полю снежную позёмку. Быстро темнело.

— Хочешь дать драпака?

Генгенбах покачал головой и спросил:

— А ты что, хотел бы пойти со мной?.

Павловский, казалось, и не ждал иного вопроса. Он вёл Генгенбнха тропой, на которой не было ни одного часового, при этом выбирал самые тёмные места, шёл быстрым шагом, как ходит человек, который очень хорошо знает дорогу.

Вон маячит чья-то фигура, однако Павловский даже виду не подал, что заметил её.

«Раньше в подобной ситуации снимали оружие с предохранителя», — подумал Генгенбах, однако ни о чём спрашивать не стал.

Ночь была тёмной-тёмной, и всё же вскоре уже можно было разглядеть силуэт какого-то здания. Шагов через десять они натолкнулись на часового. Это был Барвальд.

«Но откуда у него автомат?» — мелькнуло у Генгенбаха.

Павловский, шедший впереди, остановился так внезапно, что Генгенбах чуть не налетел на него.

— Здесь тебя ждёт сюрприз, — шепнул ему через плечо Павловский. — Ты можешь считать себя с нами заодно. Я лично за тебя поручился. Думаю, что разногласий в оценках у нас не будет.

Они открыли грубую дверь, которая сильно заскрипела. Она была занавешена мешковиной, которая не пропускала ветер и затемняла свет керосиновой лампы. В помещении Генгенбах увидел знакомые лица.

— Ну что ж, теперь все в полном составе. — Голос принадлежал Францу Хайзе. — Я надеюсь, товарищи, что охрана у нас выставлена надёжная?

Вместо ответа многие закивали.

«Он назвал собравшихся товарищами, — подумал Генгенбах. — Сколько же здесь людей?»

— Среди нас присутствует новичок. Это Герхард Генгенбах. За него поручились Пауль и доктор.

Послышался одобрительный щумок. Генгенбах насчитал десять человек, которые собрались в этой хижине под покровом ночи.

Герхард опустился на грубо обтёсанный деревянный брус рядом с Павловским. Перед ними сидели ещё двое, такие же грязные, как и он сам.

— Каково общее положение, товарищи? — Брови у Хайзе сошлись, образовав морщины над переносицей. — Участок железнодорожной линии от Рейна до Эйфеля и далее в районе Арденн находится в таком состоянии, что его невозможно отремонтировать и до конца войны. Таков результат бомбардировок союзников. Независимо от того, чем они при этом руководствуются — союзническим долгом или нет, — факт остаётся фактом, что этим они в какой-то степени способствуют разгрому фашизма. Мы, со своей стороны, также должны действовать. В наших силах препятствовать регулярному подвозу боеприпасов на фронт и возвращению порожняка. Всё, что нам удалось сделать до сих пор, имеет немаловажное значение: Но должны ли мы в будущем ограничиваться только этим?

— А почему бы и нет? Взрывчатка у нас есть в достаточном количестве.

— Я полагаю, что в интересах будущего Германии мы должны делать значительно больше. Именно поэтому, товарищи…

У дверей послышались ругань, шарканье сапог. В комнату втолкнули какого-то солдата. Им оказался Шрёдер, главарь воров-карманников.

— Как ты сюда попал? — строго спросили его.

— Я хотел посмотреть, нельзя ли где поблизости достать жратвы.

— Искал именно здесь?

— Сюда я попал случайно, заблудился.

— Он слышал, о чём мы тут говорили. Теперь мы не можем рисковать из-за него… — сказал кто-то.

— Ничего я не слышал. Не успел подойти к дому, как этот тип схватил меня за шиворот. — Шрёдер кивнул в сторону Барвальда.

— Если мы его сейчас отпустим, всем нам конец, — тихо шепнул на ухо Францу Хайзе Павловский.

— Лучше всего, если ты его собственноручно застрелишь, — ответил ему Хайзе. — После нашей победы самое позднее через неделю всех нацистов поставят к стенке.

— Не говори чепухи, Франц.

— Вопрос сейчас стоит так: он нас или мы его, — сказал ефрейтор. — Если мы его отпустим, он сейчас же пойдёт к шпику или в бункер к Зейдельбасту и выдаст всех. Он всех нас узнал.

— Нечего тут долго рассуждать, действовать нужно! — выкрикнул кто-то из темноты.

— Мы не фашисты, а рабочие, — повысил голос Хайзе.

Генгенбах почувствовал, как сильно забилось у него сердце.

— Товарищи, если мы его уберём, — Павловский немного помедлил, — завтра же Зейдельбаст и его кровавые собаки сядут нам на шею. Подозрение прежде всего падёт на нас. Следовательно, нам не остаётся ничего другого, как отпустить его… если я, конечно, не ошибаюсь…

— Послушай меня, Шрёдер, — начал Хайзе, — если хочешь остаться в живых, ты должен держать язык за зубами, понял?

— Я никому ничего не скажу…

— Учти, я предупреждаю: мы тебя где угодно найдём. А своим жуликам чтобы ни звука! И ещё одно: мы тебя вмиг прикончим, если твоя братия хоть одного из наших тронет. Понятно?

Шрёдер был согласен со всеми условиями.

— Я предлагаю, чтобы разговор с ним закончили доктор Барвальд и Эрнст Ноак. Мы поручим им принять окончательное решение.

Из глаз вора брызнула слёзы.

Ноак, самый пожилой из присутствующих, подтолкнул Шрёдера к двери. На миг в комнату ворвался холодный воздух, а затем дверь за ними захлопнулась.

— Продолжим, товарищи, — заговорил Хайзе. — Возникает вопрос: сможем ли мы выйти к берегу Рейнa, чтобы иметь возможность действовать во время разгрузочных работ? Я лично этого по знаю…

— Ты велел отпустить этого мерзавца, — послышался из угла чей-то взволнованный голос. — Однако учти, если он сейчас откроет пальбу, мы вместо тебя выберем другого секретаря. Так и знай!

Вспыхнула спичка, и пламя её осветило заросшее щетиной лицо, рот с оттопыренными губами, трубку.

— Как бы там ни было, но моё доверие ты уже потерял, — произнёс мужчина с трубкой.

В комнате воцарилась мёртвая тишина. Казалось, все ждали, что вот-вот снаружи раздастся выстрел.

Однако выстрела не было. Ни Барвальд, ни Ноак не возвращались.

— Ваше право, товарищи, решать вопрос о том, кто должен руководить нашей группой, а теперь давайте обсудим план работы на ближайшее время. Мне кажется, что тыловые части корпуса должны пока оставаться на прежних местах, а это значит, что мы и впредь будем заниматься прокладыванием и ремонтом дорог. Для нас это удобно, а с политической точки зрения не столь важно. Всей же нашей группе я предлагаю целиком уйти из роты Зейдельбаста и действовать где-нибудь в другом месте, более эффективно.

Все сразу же оживились. Предложение было дельным и смелым. Однако выстрела, который разом бы всех успокоил, всё не было.

— А как ты себе это представляешь? — спросил Бургмюллер; это он предлагал заменить Хайзе на посту секретаря кем-нибудь другим.

— А что, если нам попытаться выдать себя за подразделение только что прибывшей части, которое двигается в указанный район?

— Это означало бы легализовать себя, — заметил Бургмюллер.

— А если нас разоблачат? — спросил кто-то.

— Это случится, если мы будем действовать медленнее и хуже, чем наши соседи.

— А кто из нас понимает что-нибудь в таких делах? Ведь без знания дела нас сразу же разоблачат.

— Среди нас есть бывший офицер. Генгенбах командовал батареей.

— Выходит, он и станет нашим командиром? — недовольно спросил один из присутствующих.

— Он даст нам необходимый совет.

— А потом выдаст нас?

— С такими, как Генгенбах, мы сегодня будем бороться против фашизма, а завтра строить повое антифашистское государство. — Голос Хайзе звучал серьёзно.

— Всё это красивые слова!

— А ты можешь предложить что-то лучшее? — вмешался в словесную перепалку Павловский, а затем добавил, что он лично полностью одобряет план секретаря.

— А что нам скажет сам господин офицер?

— «Господина» ты лучше прибереги для себя, — обиженно ответил Генгенбах. — Если вы считаете возможным привлечь на свою сторону меня, то могу вам сказать: с чисто военной точки зрения осуществить такой план — дело не самое трудное.

— А что же, по-твоему, самое трудное?

В комнате наступила тишина.

— Скажите, вы в принципе согласны с моим планом? — спросил Хайзе товарищей.

— Конечно, мы хотим что-то делать, но…

Дверь жалобно скрипнула. Вошёл Барвальд. Он не спеша снял с плеча автомат, отряхнул снег с шапки.

Взгляды людей скрестились на нём.

— По дороге мы разговаривали со Шрёдером. Он очень многого не слышал. Эрнст Ноак довёл его прямо до землянки.

Все снова зашумели.

— Кто против нашего плана? — спросил Хайзе.

Никто не поднял руки, никто не пошевелился.

— Я предлагаю поручить Павловскому, Шпренглеру, Генгенбаху и мне за три дня разработать подробный план действий.

Все молча закивали.

— Ну а теперь вы можете выбирать себе нового секретаря.

— Не торопись раньше времени, — спокойно заметил тот, что курил трубку. — Однако, если Шрёдер выкинет что-нибудь, мы, конечно, обсудим твои качества руководителя. Но для этого у нас ещё будет время.

— Если же не случится чего-нибудь особенного, следующий раз соберёмся в ночи на второе января. Оповещение условленным способом. Место встречи укажет товарищ Барвальд.

Домик покидали по одному, держась друг от друга на расстоянии.

— Как думаешь, Шрёдер нас не выдаст? — шёпотом спросил Павловский у Хайзе, когда они возвращались.

— Надеяться можно только на пятьдесят процентов.

— Не поставили ли мы этим нашу группу под удар?

— У нас не было иного выхода. Но могли же мы поступить со Шрёдером так, как поступили бы нацисты.

Идя к себе в казарму, Генгенбах мысленно спрашивал самого себя, мог ли он предвидеть, что событии будут развиваться так, и, разумеется, не находил ответа.

Двенадцатого декабря 1944 года Рундштедту исполнилось семьдесят лет. За всю свою военную карьеру его трижды отстраняли от должности. В первый раз это произошло в 1938 году, когда Гитлер готовился к захвату Польши. В декабре 1941 года, когда войска Рундштедта потерпели поражение от Советской Армии в боях под Ростовом, его во второй раз отстранили от командования. Однако он потребовался фюреру для борьбы против французских патриотов. Летом 1944 года, когда американцы ворвались в Нормандию, Гитлер в третий раз отстранил его от командования, но назначил председателем «Общества чести вермахта». Облачённый столь высокой должностью, Рундштедт без зазрения совести отдавал под трибунал офицеров, замешанных в заговоре двадцатого июля. Готовность Рундштедта беспрекословно выполнять любые приказы фюрера была в сентябре 1944 года вознаграждена новым назначением — на пост главнокомандующего группой армий «Запад».

В первый день рождества Рундштедт довольно оптимистично оценивал положение своих войск, когда сообщал своему фюреру следующее:

«Частям 5-й танковой армии удалось в ходе наступления прорвать фронт обороны противника и приблизиться к Маасу в районе Динана. Правда, на правом крыле нам ещё не удалось получить свободу маневрирования… В конечном итоге можно сделать вывод, что у нас имеются все предпосылки, необходимые для разгрома сильной вражеской группировки на восточном берегу реки Маас…»

Несмотря на напряжённую обстановку на всём Западном фронте, Рундштедт был не в состоянии остаться глухим к крикам о помощи, которые издавал Гудериан, и потому он перебросил на Восточный фронт две пехотные дивизии полного состава.

Во второй день рождества головному отряду 4-й танковой дивизии генерала Паттона удалось пробиться к кольцу окружения у Бастони. Тяжёлые американские танки на суше и «кингкобры» с воздуха нанесли решительный удар по противнику и пробили брешь к окружённым частям.

Самая западная точка, к которой удалось прорваться войскам Рундштедта, находилась у населённого пункта Фой-Нотр-Дам, откуда было рукой подать до сверкающего, но недоступного Мааса.

Двадцать восьмого декабря Рундштедт так оценивал общее положение войск:

«В настоящий момент стало ясно, что достижение конечной цели наступления имеющимися силами и средствами не представляется возможным. Обстановка осложнилась тем, что противник повсеместно начинает переходить от обороны к наступлению. И если мы вообще будем способны продолжать наступательные действия, то только с вводом новых сил, способных развить наступление. Предпосылкой же для общего наступления должно явиться полное уничтожение сил противника в районе Бастони…»

В день получения этого донесения Гитлер вызвал генерал-фельдмаршала в свою штаб-квартиру и сделал ему, как командующему группой армий «Г», внушение, в котором разъяснил цели наступления, запланированного на первое января 1945 года.

— В основном план операции ясен… Я надеюсь, что нам удастся довольно быстро перейти в наступление, в особенности на правом крыле, с тем чтобы прорваться на Рейнскую равнину и уничтожить там американские дивизии… Я надеюсь, что после этого нам удастся организовать новое наступление после перегруппировки сил и ворваться в Верхний Эльзас, где мы нанесём мощный удар по противнику и уничтожим его… Но для этого нам в первую очередь необходимо успешно провести первую операцию. В данный же момент мы проводим сразу две операции — «А» и «В». В случае их успешного проведения угроза со стороны противника на нашем левом фланге — я имею в виду Арденны — автоматически отпадает. Вот тогда-то мы и дадим там американцам третью битву, которая и будет последней… Само упоминание о наступлении окажет благоприятное воздействие на весь немецкий парод… Нашу нацию не могут запугать даже временные неудачи…

Арденнское наступление застопорилось. По сути дела, оно просто выдохлось. А новая операция гитлеровцев под кодовым названием «Северный ветер», заключавшаяся в проведении наступления в Эльзасе, преследовала цель отвлечь внимание союзников от арденнского выступа и облегчить положение немецких войск, находящихся в нём.

Глава девятнадцатая

На столе лежала схема местности, в центре которой находился населённый пункт Сероцк. От Нарева пунктиром был обозначен маршрут к нему. На второй схеме болото в ничейной полосе было дано в более крупном масштабе с обозначением каждого отдельно стоящего дерева или группы кустов. На схеме были отмечены вражеские позиции с указанием секторов огня.

Всю последнюю неделю разведгруппа каждую ночь выходила на местность, чтобы разведать возможные проходы через болото. Кое-где топкие места укреплялись хворостом.

Подразделения, располагавшиеся в первой траншее, были заранее оповещены о готовящейся операции бойцов в тыл врага. Началу операции по плану предшествовал короткий артиллерийский налёт, преследующий цель заставить солдат противника уйти в укрытие. Затем открывали огонь миномёты, которые по мере продвижения группы переносили свой огонь к переднему краю противника. Под прикрытием огня миномётов разведчики должны были незаметно подползти к переднему краю противника и пройти через него.

При составлении плана захвата важного «языка» в штабе учли привычки полковника фон Зальца, о которых рассказал Хельгерт. Самым трудным делом было провести полковника на виду у немецких солдат.

Майор Тарасенко договорился с артиллеристами относительно «огораживания» участка проведения операции огнём «катюш» с обоих флангов. Огонь вызывался по сигналу трёх жёлтых ракет.

Тарасенко и Фаренкрог обсудили все детали предстоящей операции. Кое-какие полезные предложения подкинул Иван Добрушкин, исходя из своего партизанского опыта.

Хельгерт готовился к операции вместе со всей группой, подробно не интересуясь тем, кто что будет делать.

Спустя несколько дней его вызвал к себе майор.

— Как вы себя чувствуете, товарищ Хельгерт? — спросил Тарасенко и, видя, что тот медлит с ответом, продолжал: — Мы с Фаренкрогом пришли к единому мнению, что осуществлять руководство операцией с военной точки зрения будете вы. Я понимаю, что вас, видимо, преследуют невесёлые мысли, навеянные неудачей предыдущей операции, но от них нужно отделаться.

«И как только я мог сомневаться в Тарасенко?» — мысленно упрекнул себя Хельгерт, слушая майора.

Две последние ночи разведчики провели на ничейной полосе, хронометрируя время, которое им понадобится для её преодоления. Важно было не попасть под огонь собственных миномётов.

Шехтингу и Хейдеману предстояло тащить взрывчатку. Руди Бендер должен был находиться на передовом КП артиллерии.

— Я предлагаю, чтобы действия группы прикрывал Фаренкрог. Действовать строго по плану. Желаю удачи! — Майор протянул руку Хельгерту, а затем обнял его и расцеловал. — Встретимся на рекогносцировке.

Перед землянкой Хельгерт натолкнулся на Ивана Добрушкпна.

— Гитлеровцы, разумеется, ни о чём не догадываются, — с усмешкой сказал сержант. — Они небось думают, что русские пьют водку, чтобы хоть немного согреться. А стреляют они в честь Нового года. Постреляют, постреляют, да и уснут.

— Иван, ты хорошо себя чувствуешь?

— Да. Всё готово. Можно трогаться.

Фриц Хельгерт направился к зданию школы, где его ждал майор Сосновский, замполит разведчиков. Это был полноватый человек, определить возраст которого с первого взгляда было трудно. Движения его неторопливы. У него коротко подстриженные волосы, из-под густых бровей на собеседника смотрели голубые глаза.

Майор перелистал какие-то бумаги и, сдвинув фуражку на затылок, продолжал что-то читать. Затем он посмотрел на собравшихся, давая этим попять, что готов к беседе. В большом классе собралось человек сорок, и среди них Фаренкрог и Хельгерт.

Из-за стола поднялся майор Тарасенко:

— Товарищи, к нам на совещание пришёл товарищ майор.

Сосновский расправил плечи и бодрым голосом сказал:

— Я надеюсь, что мы с вами вступили в последний год войны, а раз это так, то нам необходимо напрячь все наши силы для того, чтобы добить фашистов. Многие из вас уже побывали в тылу врага и видели, как там и что. Имеющиеся у нас плацдармы на Нареве и Висле забиты нашими людьми и материалами. О чём ото говорит? Да только о том, что скоро здесь будет нанесён удар по гитлеровским частям. Войска Советской Армии освободят братский польский народ и пойдут дальше, к Одеру. А что думает по этому вопросу гитлеровское командование? На пашем участке гитлеровцы наблюдают за нашими оборонительными работами. Аэрофотосъёмка, которую они проводят, подтверждает их версию. Они ждут нашего наступления в Курляндии и Южной Польше. Сами же они стремятся потеснить нас на южном крыле, в Чехословакии и Венгрии, с целью деблокирования будапештской группировки. С этой целью они сняли часть резервов с центрального участка, сконцентрировав их на флангах.

Сосновский вытер пот со лба и продолжал:

— Только прошу вас, товарищи, не понять это так, что перед нами будто бы находится слабый противник. Противник приложит все силы для того, чтобы задержать нас на этом рубеже и не дать прорваться к его государственной границе. Наступление, к которому мы готовимся, должно быть расширено. Оно должно лишить фашистов возможности маневрировать. А для выполнения этих задач нам необходимо, во-первых, провести тщательную разведку первой полосы обороны противника и иметь достаточные резервы. Времени у нас достаточно, чтобы подготовиться к выполнению столь важных задач. Во-вторых — и это самое важное, — нам необходимо беречь людей. Наши солдаты героически сражаются с врагом. Однако мы с вами обязаны воодушевлять воинов на новые подвиги во имя Родины.

Внимательно оглядев первые ряды слушателей, майор спросил, есть ли у кого вопросы.

Поднялся молодой лейтенант:

— Скажите, а почему на нашем участке фронта с сентября не проводилось ни одного более или менее крупного наступления?

— Причина проста: нужно было в первую очередь восстановить железнодорожные ветки в этом районе. Любое наступление можно планировать только при возможности обеспечения наступающих войск всем необходимым для боя и жизни.

— Товарищ майор, вы вот здесь упомянули Курляндию. А сколько дивизий противника там окружено? — спросил капитан-связист.

— По нашим сведениям, двадцать шесть дивизий. Вот уже десять дней, как войска Второго Прибалтийского фронта ведут ожесточённые бои с противником. Это уже третья по счёту операция, которая проводится для того, чтобы сузить кольцо окружения.

— А сколько дивизий окружено в Будапеште?

— Три немецкие и три венгерские пехотные дивизии, одна немецкая и две венгерские танковые дивизии, — следовательно, всего девять дивизий, не считая большого количества отрядов венгерского фашиста Салаши.

— Скажите, товарищ майор, какова связь нашей наступательной операции с действиями наших союзников на Западном фронте? — спросил Сосновского младший лейтенант.

Майор немного задумался, а затем ответил:

— Не секрет, что крупное наступление советских войск на советско-германском фронте явится большим ударом по гитлеровской концепции ведения войны на два фронта. Это лишит Гитлера возможности перебросить войска с одного фронта на другой. По имеющимся у нас сведениям, гитлеровское командование намеревается нанести нашим западным союзникам несколько ударов на различных участках фронта с целью их раздробления. Однако что бы они ни предпринимали, это не может изменить хода войны.

Больше вопросов не было. Затем майор Тарасенко остановился на конкретных задачах предстоящей разведывательной операции.

Майор Сосновский встал и, прежде чем выйти из зала, сказал:

— Желаю вам всем, товарищи, всего наилучшего в новом году — году нашей окончательной победы над врагом!

До начала разведывательной операции под кодовым названием «Операция Зальц» оставалось пять часов.

Майор Сосновский не спеша шёл по улице села. Вытащил из пачки папиросу, сунул её в рот. Все его мысли были заняты предстоящей наступательной операцией. В конце ноября Верховный Главнокомандующий подписал директиву на проведение одной из крупнейших наступательных операций второй мировой войны. Исходя из указаний этой директивы командующие фронтами разработали свои конкретные планы. Работая в штабе армии, майор был посвящён в очень многие секреты и потому о многом мог судить со знанием дела.

Что же именно ему было известно о готовящейся операции? Он знал конкретно, что их 47-я армия должна наступать севернее Варшавы. Майор попытался представить себе, как будут действовать 1-й Украинский и 3-й Белорусский фронты, но быстро отказался от этой мысли, так как задача была нелёгкой.

Основная тяжесть при проведении Висло-Одерской операции ложилась на войска 1-го Белорусского фронта, которым командовал маршал Г. К. Жуков. Фронт наносил главный удар с магнушевского плацдарма в общем направлении на Познань. Одновременно наносился удар с пулавского плацдарма в общем направлении на Радом, Лодзь. Часть сил фронта, действовавшая на правом крыле, должна была наступать против варшавской группировки противника. Южнее действовали войска 1-го Украинского фронта — командующий маршал И. С. Конев. Они наносили один мощный удар с сандомирского плацдарма в общем направлении на Бреславль. Севернее должны были наступать войска левого крыла 2-го Белорусского фронта под командованием маршала К. К. Рокоссовского. 3-й Белорусский фронт — командующий генерал И. Д. Черняховский — должен был разгромить тильзитско-инстербургскую группировку противника. По замыслу операции, он наносил главный удар на Велау. В дальнейшем войскам надлежало развивать наступление на Кёнигсберг.

Всего этого начальник разведки 47-й армии майор Сосновский, разумеется, не знал да и не мог знать. Однако ему было хорошо известно о том, что на участке прорыва сосредоточено большое количество артиллерии и миномётов, танков и самоходных установок. Одно это уже свидетельствовало о многом.

Месяц сиял высоко в небе, когда полковник вышел из казино. И в тот же миг из темноты возник ефрейтор и, щёлкнув каблуками, доложил:

— На посту никаких происшествий не случилось!

Половник фон Зальц махнул рукой:

— Благодарю, продолжайте нести службу! Новый год уже отметили?

— Никак нет, господин полковник! Употреблять спиртные напитки на дежурстве запрещено!

— Это правильно.

Метрах в тридцати стоял дизель, и его работающий мотор нарушал тишину ночи. Возле машины возились два человека.

«Какой жалкий рождественский вечер: скверная водка, пустой табачный дым, — думал Зальц, — и ни одной минуты покоя». Полковник направился к машине. Копошившиеся возле неё военные вытянулись по стойке «смирно».

— Вы что, с ума сошли?! Почему у вас машина работает на холостом ходу?! Кто здесь старший?

— Фельдфебель Герхард.

— Приказываю немедленно заглушить мотор! — распорядился полковник.

— Слушаюсь, господин полковник! — Правая рука вояки взметнулась, но не к козырьку, а к носу, левой рукой он почесал затылок.

Одно мгновение — и руки у полковника оказались заломленными за спину. Часовой, который только что докладывал полковнику, тоже был тут как тут. В два счёта полковника связали и, втиснув в рот кляп, положили в машину. Через минуту она уже мчалась по направлению к Насельску.

— В себя он придёт не раньше чем через час. Из предосторожности я сорвал с него полковничьи погоны, — сказал Хельгерт.

На полу кузова лежали оба водителя полковника и его телохранитель. Все трое оглушены и с кляпами во рту.

Когда проезжали мимо какого-то села, Добрушкин, сидевший за рулём, снизил скорость и, высунувшись из кабины, по-немецки крикнул стоявшему на околице часовому:

— С Новым годом!

До штаба корпуса оставалось километра четыре. Добрушкин дал газ, но старушка машина охать быстрее не могла.

Хельгерт сидел рядом с водителем, держа в руках карту, автомат он зажал между коленями. На машине можно было проехать ещё километров с пять, но дальше нужно было идти пешком. Главное, чтобы пока никто не бросился искать полковника и исчезнувшего часового. Разумеется, гитлеровцы сочтут это делом рук партизан и, конечно, объявят тревогу.

— Мороз крепчает, — заметил Добрушкин.

— Мне лично что-то жарко, — откликнулся Хельгерт. — Стой, Иван! — вдруг крикнул он Добрушкину.

Добрушкин резко затормозил. Хельгерт выскочил из машины.

— Что, разве уже приехали? — высунул голову Фаренкрог.

— Я не уверен, что мы едем правильно. Помоги мне! — попросил Хельгерт.

Чтобы Хельгерт просил помощи, такого ещё никогда не было, Фаренкрог выпрыгнул из кузова и осмотрелся.

Дул холодный ветер. Где-то вдалеке бил автомат.

— Мне кажется, нам нужно проехать ещё с полкилометра вперёд, поближе к лесу.

— Половина третьего, по времени мы уже должны быть на месте. Да и Зальц может пробыть в казино часов до трёх-четырёх, а потом его наверняка начнут искать.

— Мы ещё далеко не у цели. Поехали.

Оба вскочили на подножку машины, и она поехала дальше. А вот и тропа.

— Стой!

Машина резко остановилась.

Хейдеман разостлал на земле плащ-палатку, и разведчики положили на неё связанного полковника.

— Отгони машину на несколько сот метров назад, так будет лучше.

— А мы пока подождём тебя. Думаю, что нам нужно быть вместе, — заметил Фаренкрог.

Хейдеман сел за руль, и через минуту машина исчезла в темноте. Вскоре мотор заглох.

— Я немного пройду вперёд, посмотрю, нет ли там часового, — сказал Добрушкин и пошёл вперёд.

Вскоре вернулся запыхавшийся Хейдеман:

— Все трое спят сном праведников.

Хейдеман зарядил ракетницу. Важно было дать сигнал с условленного места, в противном случае можно было попасть под огонь собственных «катюш». Сейчас, как никогда, он чувствовал всю ответственность полученного задания.

Шли осторожно, стараясь не шуметь. Полковника несли на плащ-палатке. Вдруг перед ними словно из-под земли выросла фигура Ивана Добрушкина.

Схватив Хельгерта за руку, он прошептал:

— Впереди нас фрицы, они роют окопы.

— Сколько их? — спросил Фаренкрог.

— Человек двадцать.

— Нам нужно обойти их с юга. Слева от нас находятся миномётчики, там тем более не пройти, — объяснил Хельгерт.

— Смотри, чтобы наш полковник не заорал в самый неподходящий момент, — предупредил Хейдеман.

— Не беспокойся, я глаз с него не спускаю, — шёпотом ответил Фаренкрог.

Добрушкин прошёл шагов на двадцать вперёд, где от кустарника начинался заболоченный участок. Там, по-видимому, у немцев должен быть дозор.

Все сняли оружие с предохранителей. Шли медленно, несколько растянувшись, по не теряя друг друга из виду.

Вдруг Добрушкин остановился и упал на колени. Ветки хрустнули под ним.

— Стой! Кто идёт? — раздался грозный окрик часового, а вслед за ним и клацанье затвора.

— Хороший человек, немец.

— Пароль?

«Судя по голосу, до него не более десяти метров, жаль только, что я его не вижу», — мелькнуло в голове у Добрушкина.

— Пароль! Живо! — потребовал часовой.

— Я его забыл, камарад.

— Забыл? Из какой части?

— Артиллерист я.

— Встать! Руки вверх!

Добрушкин бросил автомат на землю: стрелять было бессмысленно, так как сам он не видел гитлеровца, а тот наверняка держал его на «мушке».

«Самое главное — не терять хладнокровия», — решил Иван и поднял руки.

— Эй, Грюнберг, иди-ка сюда! — крикнул часовой, которого Иван, как ни старался, не мог увидеть. — Здесь шатается какой-то артиллерист, а пароль он забыл.

— Ну его к чёрту, пусть идёт, — послышался голос невидимого Грюпберга, но уже с расстояния пятнадцати шагов.

— Иди уж, растяпа-артиллерист…

Ещё мгновение — и Иван увидел, как Хельгерт набросился на часового, вцепился ему в горло. Вот он ударил гитлеровца со всей силой, и тот, словно мешок, тяжело упал на землю.

Второй гитлеровец выстрелил в Добрушкина и попал ему в правое плечо. Затем он выстрелил второй раз и ранил Ивана в левую ногу.

Хельгерт в два прыжка настиг гитлеровца, который выстрелил в него, но промахнулся. Это был здоровенный верзила, он никак не хотел выпускать из рук карабина, пока Хельгерт не ударил его со всего размаху ребром ладони по горлу.

Добрушкин тщетно пытался встать с земли.

— А теперь вперёд, и как можно быстрее. Доберёмся до наших — отнесём тебя в лазарет!

— Сначала нужно выбраться отсюда, — бросил Фаренкрог. — Держись за меня, Иван, да покрепче.

Добрушкин согласно закивал.

Подбежавший Хельгерт взвалил Ивана себе на спину и прямо через кусты потащил на северо-восток.

Нужно было как можно скорее добраться до тропы, пока гитлеровцы не подняли тревогу по всему участку.

Через минуту они услышали за своей спиной крики:

— Прочесать всю местность! Далеко они не могли уйти!..

В ночное небо взлетело несколько осветительных ракет: стало светло как днём. Разведчики залегли. До леса оставалось совсем немного.

Сердце билось у Хельгерта в горле. Он осторожно опустил раненого на землю, чтобы хоть немного отдышаться.

— Иван, потерпи немного, — сказал он раненому.

К ним, рассыпавшись цепью, медленно приблизились гитлеровцы. Их было человек десять.

— Теперь я его понесу, — предложил Хельгерту Фаренкрог.

— Ничего, я сам, а ты возьми командование на себя.

Фаренкрог встал и пошёл первым. Полковника несли на палатке.

— Выйти отсюда они могут только по тропе! — послышался разведчикам грубый голос. — Отделение Грейнера — в цель!

И снова в небо взлетела ракета, ярко осветив всё вокруг.

Хельгерт вытащил ракетницу и выстрелил, и через несколько секунд в тёмном небе вспыхнул жёлтый огненный шар, тут же распавшийся на множество огоньков. Затем он выпустил вторую ракету, за ней — третью.

— Оставьте меня здесь, — слабым, голосом, попросил Добрушкин. — А то и вы погибнете.

Хельгерт чувствовал, что его китель на спине стал мокрым не то от пота, не то от крови Ивана.

Впереди него шли Хейдеман и Шехтинг. Шли они напролом. Тонкий ледок, сковавший болото, с треском ломался под их тяжестью, но сейчас на этот шум уже никто не обращал внимания.

Совсем рядом забил автомат. Пули просвистели близко-близко.

«Если я сейчас упаду, то больше мне уже не встать, — мелькнуло в голове у Хельгерта. — А что будет с Иваном?..»

В этот момент раздался грохот: это начали стрелять «катюши».

— В укрытие! Сталинский оргáн! — испуганно выкрикнул гитлеровец, возглавлявший группу преследования.

Послышались взрывы, затем новый залп «катюш». Русская артиллерия поставила заградительный огонь.

— Теперь-то уж мы прорвёмся! Держись за меня крепче, Иван!

Вода доходила Хельгерту до колен. Острые льдинки больно кололи ноги, ледяная вода обжигала тело. А идти нужно было ещё не менее двухсот метров.

К Хельгерту подбежал Фаренкрог.

— Дай мне Ивана, я немного понесу.

Позади разведчиков начали рваться мины, которыми советские мипометчики отсекали от них преследователей.

Гитлеровские миномёты не заставили себя ждать а тоже открыли огонь, но их мины рвались далеко впереди.

Фаренкрог шёл с трудом. До своих оставалось не более ста метров.

«Выдержать бы! Только бы не упасть!» — билась мысль в голове у Фаренкрога.

На помощь ему уже бежали Хейдеман и ещё какой-то боец, который улыбнулся, показав белые-белые зубы, и сказал:

— Иди сюда, товарищ! Молодцы вы!

Через несколько минут разведчики уже были в укрытии, которое показалось им лучше и надёжнее самого фешенебельного санатория. Кто-то протягивал зажжённую папиросу. Другой доставал белоснежный бинт, третий — фляжку с водкой.

Иван Добрушкин протянул руку Фрицу Хельгерту:

— Ну, а теперь выпьем по глотку за Новый год! Он уже наступил!

Полковник фон Зальц сердился на себя прежде всего за то, что не мог унять сильную дрожь правой руки, в которой он держал русскую папиросу. Табак понравился полковнику, хотя до сих пор ему не раз приходилось слышать, что ни один немец курить махорку не сможет.

Всё случившееся с ним казалось фон Зальцу какой-то жуткой сказкой или кошмарным сном: «Похитить начальника штаба и унести его к противнику через линию фронта!»

Сидевший перед ним русский офицер хорошо разговаривал по-немецки. Он даже извинился за то, что в дороге полковнику, видимо, было не совсем удобно.

«Какие уж там удобства?» — подумал полковник, стараясь припомнить, как он здесь очутился. Зальц хорошо помнил, как он подошёл к двум солдатам и сделал им замечание за то, что мотор их грузовика работает вхолостую. Потом его чем-то оглушили, он потерял сознание и пришёл в себя уже в машине, где рядом с ним сидели русские солдаты.

И вот теперь он здесь, в землянке, за столом, на котором лежат его погоны. Напротив сидит майор лет тридцати, с энергичным лицом, фуражка лихо сдвинута на затылок.

— Новый год начался для вас несколько необычно. — Майор усмехнулся. — Вас это должно радовать, так как сегодня же вас вывезут из прифронтовой полосы.

Полковник пожал плечами.

— Вы голодны или, быть может, хотите пить?

Зальц покачал головой.

Из соседней комнаты вышла девушка в форме сержанта, с коротко подстриженными волосами. Лицо её было красиво, но его несколько портила какая-то странная неподвижность. Девушка скороговоркой доложила майору о своём прибытии. Майор кивнул. Девушка подошла к двери и распахнула её. Вошёл какой-то мужчина. Снял фуражку.

Перед глазами у полковника поплыли круги: перед ним стоял дезертир Хельгерт. Бывший офицер вермахта. Правда, на этот раз не в форме войск СС, а в форме офицера Советской Армии. По лицу Хельгерта было видно, что он взволнован, и гораздо больше, чем тогда, когда сам находился в руках полковника.

Полковника бросило в жар, потом в такой холод, что зубы застучали.

— Добрый день, господин полковник, — холодно произнёс Хельгерт.

— С Новым годом, Хельгерт. Ваш Шнелингер так хорошо описал вашего шефа майора Тарасенко, что я без труда узнал его. Благодарю и вас за информацию, мой дорогой.

«Этот пострашнее Круземарка, — подумал Хельгерт. — У него более сильные нервы и мужества больше».

— Я вам тоже очень благодарен, — сказал Хельгерт, показывая рукой на два больших рубца на своём лице.

— Благодарны?

— Благодарен за то, что вы, господин полковник, совали мне в лицо горящие сигареты, а не сигары.

Полковник густо покраснел.

Вскоре полковник фон Зальц был переправлен в штаб 1-го Белорусского фронта, а оттуда — в Москву.

Лупоглазый бригаденфюрер СС лишь недоумённо пожал плечами, узнав о том, что его бывший подчинённый штурмбанфюрер Курт Дернберг, откомандированный на Западный фронт в район Кринкельта, пропал без вести. Узнал он об этом совершенно случайно. Помимо этого бригаденфюрер получил и другое известие, которое его наэлектризовало. Ему доложили о том, что у командира народно-гренадерской дивизии генерал-майора Карла Фридриха Круземарка имеются кон-какие секретные документы. Документы эти принадлежат якобы имперскому управлению государственной безопасности и содержат сведения чрезвычайной важности.

Бригаденфюрер решил лично разыскать генерала Круземарка, а узнать о его точном местонахождении можно было в штабе 6-й танковой армии СС.

Последние несколько педель бригаденфюрер как-то потерял генерала из виду.

«Подозрителен мне этот генерал, как и многие другие. Но совершенно секретные документы! Тут уж его нужно будет как следует прощупать. Интересно, каким образом эти бумаги попали к нему в руки? Нельзя терять ни минуты, и рождество придётся встречать в дороге. Если бы только фюрер знал, что я…»

Встреча бригадеифюрера с Круземарком произошла в помещении СД в Бланкенгейме.

«Каждый раз, когда мне приходится вольно или невольно встречаться с представителем войск СС, во мне всё больше и больше растёт неприязнь к этим типам», — думал генерал с раздражением.

— Господин генерал, вы, видимо, догадываетесь о предмете нашей беседы?

— Догадываюсь, бригаденфюрер. Вы интересуетесь материалом, который попал мне в руки. — Генерал откусил кончик сигары и выплюнул его на пол.

— Вы не ошиблись, я имею для этого все полномочия.

Круземарк открыл сейф и, вынув из него большой конверт коричневого цвета, протянул его бригаденфюреру.

Эсэсовский генерал не спеша перелистал документы. Увидев список агентов, действующих на территории группы армий «Запад», а также в Англии, Франции, Бельгии, Голландии, Люксембурге, Италии, бригаденфюрер почувствовал, как кровь прилила к его лицу. Этот список был похищен из его же управления и, видимо, перепечатан.

— Могу я задать вам вопрос, господин генерал, относительно того, каким образом попали к вам эти бумаги? — В голосе бригаденфюрера чувствовалась нервозность.

— Двое моих офицеров, которые девятнадцатого декабря находились в населённом пункте Кринкельт, забрали эти бумаги у убитого капитана. Он получил пулю в висок и лежал на планшете, в котором находились эти документы. Вахтмайстер, присутствовавший при этом, утверждает, что в капитана стрелял незнакомец в форме СС, после чего скрылся.

Подозрения бригаденфюрера оправдывались. Примерно в это время и именно в районе Кринкельта пропал Дернберг. Он был единственным человеком в танковом корпусе, который знал о существовании этих документов.

Мысль бригаденфюрера работала, как никогда, предельно ясно. Если об исчезновении этих документов станет известно начальству, то «Дело Дернберга» сразу же превратится в «Дело бригаденфюрера». За утерю совершенно секретных документов грозила смертная казнь.

— Это тот самый планшет? — Бригаденфюрер показал на стол.

Круземарк кивнул и пододвинув к нему лежавший на столе планшет.

Это был самый обыкновенный планшет, какие обычно выдавали офицерам. В нём было шесть цветных карандашей, резинка, линейка, чистые бланки донесений, пачка сигарет, но нигде ни имени, ни фамилии.

«Если бы ты знал, что здесь была бумага, в которой значилась и моя фамилия!» — подумал генерал, а вслух произнёс:

— Я уверен, что вы разберётесь в этом деле. — Монокль выпал из глаза генерала и повис на, шёлковом шнурке.

— Что именно вы имеете в виду? — испугано спросил бригаденфюрер.

Круземарк подумал, что сейчас, пожалуй, самое время рассказать бригаденфюреру историю, от которой тот подскочил бы.

— Не так давно у меня был один ваш сотрудник. — начал генерал дружелюбно, а сам внимательно наблюдал за выражением лица бригаденфюрера.

Эсэсовец сразу же забеспокоился.

— У него при себе было множество всевозможных документов, — с тайным наслаждением продолжал генерал.

— А как вы думаете, какие именно?

Генерал медленно втянул воздух через нос.

— Уж не должен ли я, исходя из вашего замечания, допустить мысль, что мой тогдашний гость, штурмбанфюрер Дернберг, располагал этими документами? — Генерал вставил монокль в глаз и, несколько раз затянувшись, выпустил густое облако дыма.

— Я этого не говорил. — Бригаденфюрер перешёл к обороне.

— С самого начала наступления Дернберг находился в дивизии СС «Гитлерюгенд», — проговорил Круземарк, вспоминая свой разговор с генералом Шнейдевиндом.

Бригаденфюрер понял, что командир дивизии имеет большие связи и располагает обширной информацией.

— Я многого не понимаю, — пробормотал бригаденфюрер.

— А я вообще ничего не понимаю! — Глаза генерала весело блеснули.

— Вы уже кому-нибудь докладывали об этом? — осторожно поинтересовался бригаденфюрер.

«Вот эти два маленьких словца — «об этом» — и свидетельствуют о том, что эти документы, исчезли из его собственного управления и были они не у кого-нибудь, а у этого Дернберга. Скорей всего, Альтдерфера застрелил не кто иной, как Дернберг. А уж почему он это сделал, пусть разбираются органы госбезопасности», — подумал генерал.

— Никому я ничего не докладывал. — В голосе генерала послышалось осуждение. — Я же вам сообщил, что сохранил все бумаги, и только. Я прекрасно понимаю, что докладывать об этом деле надлежит только тому, кто непосредственно этим занимается.

Про себя же генерал подумал: «Если он сейчас не возразит мне, то круг замкнётся».

Бригаденфюрер, слушая генерала, думал о том, что шутить с ним, видимо, не стоит.

«Ага, — мысленно обрадовался Круземарк. — Он не протестует, — значит, чувствует, что попался. Вот теперь-то я и заключу с ним выгодную сделку, с помощью которой сумею обезопасить себя в политическом отношении. Итак, можно сказать, что год начался совсем неплохо».

Подняв хрустальный бокал, генерал с хитрой улыбкой сказал:

— Я хотел бы выпить с вами за счастливый Новый год.

В кабинет бесшумно проскользнул шарфюрер и, наклонившись к эсэсовцу, сказал:

— Бригаденфюрер, вас срочно просят к телефону.

«Что же, операция мне прекрасно удалась, — думал Круземарк, оставшись один. — Я сам наступал на него, и он остался в дураках. Да и водка отнюдь не плоха, хотя никогда нельзя знать, кто чем её разбавит».

Когда бригаденфюрер вернулся в кабинет генерала Круземарка, на нём лица не было.

— Моё начальство сообщило мне одну новость, — начал он.

— Очень интересно, — оживился генерал.

— Только что из штаба корпуса сообщили, что прошедшей ночью похищен начальник штаба полковник фон Зальц.

— Что вы говорите! — удивился Круземарк.

— Если я не ошибаюсь, вас однажды уже просили доложить о дезертирах. Ведь у вас были случаи дезертирства! — Голос бригаденфюрера обрёл твёрдость.

Круземарк вспомнил свой разговор по этому поводу с Дернбергом, однако, чтобы сразу же отбить атаку, ответил:

— У меня лично сложилось такое впечатление, что вы, бригаденфюрер, неудовлетворительно управляетесь со своими собственными делами. — Генерал понял, что о партии в покер теперь не может быть и речи.

— Я прекрасно помню всё, что мне докладывал Дернберг. Именно такие элементы и сыграли свою роль при похищении полковника Зальца. А вы, господин генерал, попадёте, к сожалению, в неприятную историю.

— Вы же должны понять, что лучше иметь синицу в руке, чем журавля в небе. — Круземарк скривился, показывая свои жёлтые зубы. — Я готов пойти с вами на соглашение!

Бригаденфюрер сразу же клюнул на эту наживку.

— Моё предложение таково: списки агентов исчезают в моём сейфе, и мы больше не имеем друг к другу никаких претензий.

— И не будем их иметь ни при каких обстоятельствах в будущем, — добавил генерал.

Бригаденфюрер провёл рукой по своим чёрным блестящим волосам и с довольной ухмылкой кивнул в знак согласия.

— Прекрасно, договорились, — заметил Круземарк, одновременно вспомнив о своём хорошем знакомом, генерале Шнейдевинде с Бепдлерштрассе, который в случае необходимости может свести счёты с этим бригаденфюрером.

Глава двадцатая

Были приняты все меры, обеспечивающие полную безопасность, когда Дуайт Эйзенхауэр выехал на своём роскошном автомобиле в Голландию, где в небольшой деревеньке Хасселт разместился командный пункт командующего 21-й группой армий фельдмаршала Монтгомери.

Задержавшись в пути из-за сильной пурги, Эйзенхауэр лишь перед обедом встретился с английским командующим. Цель его поездки и предстоящего разговора с Монтгомери сводилась к тому, чтобы заставить упрямого британца назвать точную дату наступления на арденнский выступ с севера.

Английский фельдмаршал явно не спешил с наступлением, желая вначале остановить противника и одновременно привести в порядок свои резервы.

Начальник генерального штаба генерал Маршалл не без раздражения предупредил перед поездкой Эйзенхауэра: «Ни при каких обстоятельствах не делайте каких-либо уступок».

Эйзенхауэру было хорошо известно, что Монтгомери хочет использовать прежде всего американские войска, а свои собственные резервы стремится сохранить для захвата Рейнской области и главного военного трофея, о котором мечтал Черчилль, — Рурской области.

Монтгомери ничего не оставалось, как сообщить о том, что в первых числах января англичане начнут наступление на северной стороне арденнского выступа. Эта весть была встречена с удовлетворением…

Генерал-майор Круземарк остался доволен тем, что боевые действия на участке его дивизии, как и на всём северном фронте, ограничивались в течение последних дней операциями местного значения. Основные бои шли вокруг Бастони, которую союзники беспрерывно обеспечивали всем необходимым для боя через узкий километровый коридор. Генерал Паттон намеревался расширить этот коридор, введя в бой две части, не имеющие нужного боевого опыта. Его 11-я танковая дивизия столкнулась тридцатого декабря с левым крылом противника. Американцы вели тяжёлые бои, неся большие потери, и продвинуться не смогли.

В последней сводке вермахта за 1944 год говорилось: «В зимней битве между Маасом и Мозелем принимала участие с обеих сторон почти половина всех сил, находящихся на Западном театре военных действий».

Давая оценку общей обстановке, Модель констатировал, что с введением в бой двадцати пяти немецких дивизий группе армий «Б» противостояло тридцать восемь боеспособных американских соединений.

В первый день нового года в час ночи, все радиостанции Германии транслировали речь Гитлера, в которой он хвастливо заявлял о непоколебимой воле и духовном самообладании германского народа и готовности рейха довести войну до победного конца, чего бы это ни стоило.

Выслушав речь фюрера, майор Брам выключил приёмник. Он не имел ни малейшего желания слушать бравурную мелодию «Германия, Германия превыше всего».

«Раньше это имело какой-то смысл, а теперь сам диктор великого рейха уже лично взывает к всемогущему, — подумал Брам. — Однако уже никто не вытащит нас из этого дерьма». Он погасил свет, со стоном лёг на здоровый бок, надеясь, несмотря на свою озабоченность судьбой Урсулы, поспать хотя бы несколько часов.

Незадолго до полуночи восемь дивизий вермахта, и среди них четыре танковые дивизии и одна танковая бригада, после мощной артиллерийской подготовки перешли в наступление против 7-й американской армии, находившейся в Эльзасе. Операция «Северный ветер» началась. 1-я армия наступала из Саарской области в южном направлении, а 19-я армия — с кольмарского плацдарма в северном. Группа армий «Оберрейн», командующим которой был назначен Гиммлер, получила приказ на наступление и форсирование Рейна севернее Страсбурга.

Американцы отступили. Её располагая резервами на участке вплоть до швейцарской границы, Эйзенхауэр приказал 7-й армии отойти к Вогезам, а это означало принести в жертву Лотарингию и Эльзас, население которых очень боялось мести гитлеровцев, а также Страсбург.

Договорившись по телефону встретиться с Эйзенхауэром, де Голль в присутствии Черчилля, поспешно прибывшего из Лондона вместе с начальником английского имперского штаба Алланом Бруком в ставку Эйзенхауэра, потребовал от него не сдавать Страсбург. Вынужденный уступить требованию де Голля, Эйзенхауэр приказал передать страсбургское направление французской армии под командование Делатра де Тассиньи.

Однако гитлеровцы продолжали своё наступление и в первый день нового года, что заставило Черчилля глубоко задуматься. Не могло быть и речи о победе западных союзников ни в Арденнах, ни в Эльзасе. А на востоке? На Восточном фронте протяжённостью свыше 1200 километров, за исключением Венгрии, где Советская Армия вела наступление, было относительно спокойно. Подозрительно спокойно!

Лишь очень немногие лица в вермахте были посвящены в тайну нового плана фюрера. Остальные же пребывали в полном неведении. Идея плана принадлежала Гитлеру и Герингу, а суть заключалась в том, чтобы сосредоточить основную массу истребительной авиации на северо-западе рейха…

Основная роль в этом плане отводилась авиации, однако об этом не знал ни наземный обслуживающий персонал аэродромов, ни зенитная оборона вдоль границ рейха, ни зенитное обеспечение стартовых площадок Фау-2. Осповная цель операции «Боденплатте» сводилась к уничтожению авиации противника на территории Голландии и Бельгии.

В 7 часов 45 минут с заснеженных аэродромов стартовало множество самолётов «фокке-вульф» и «мессершмитт».

Это был последний мобильный резерв, которым располагало командование люфтваффе. Самолёты построились в боевые порядки и устремились в сторону Северного моря.

Перед экипажем каждого самолёта была поставлена конкретная задача: обстрел и бомбардировка одного из 26 опорпых пунктов противника, расположенных в районе от Брюсселя до Эйндховена. В целях маскировки переговоры по радио были строжайше запрещены.

Истребители в боевом порядке неслись высоко над землёй.

Зенитные батареи на Цундерзее, готовые к уничтожению самолётов противника, по недоразумению обрушили свой огонь на пролетающую армаду фашистских самолётов и вывели из строя дюжину собственных машин.

Но вот самолёты у цели. Над полевыми аэродромами союзников разразился ураган огня. Очереди тяжёлых пулемётов, взрывы зажигательных бомб и ракет — всё слилось в сплошной грохот. Неожиданность была полная. Около 400 самолётов союзников были уничтожены. В их числе даже «дакота» самого Монтгомери. Гитлеровцы потеряли около сотни самолётов. В прекрасном настроении пилоты повернули машины с чёрными крестами на свои аэродромы. Однако зенитные батареи прикрытия стартовых площадок Фау-2, не извещённые об этой операции, приняли их за самолёты противника и открыли по ним ураганный огонь, в результате чего было сбито много своих самолётов.

Сепп Брам настроил радиоприёмник. Ему хотелось послушать мужской хор своих земляков. Мысленно он видел, как стараются певцы, воображение рисовало лица людей, которым принадлежали эти прекрасные голоса — от высокого тенора до мощного баса. Браму казалось, что он видит чуткие пальцы дирижёра, его губы, которые беззвучно артикулируют каждое слово, окрыляя хористов.

Жизнь Брама вышла из привычной колеи. Ему хотелось разобраться в своих чувствах, но всё зависело не от него, а от исхода войны.

«Паршивый новогодний день, — подумал он и невольно вспомнил тех, кто не дожил до этого дня, и тех, кто ещё ждёт своей невесёлой участи. — Клювермантель, будь он жив, проклинал бы сейчас всё на свете. Напыщенный командир дивизиона Альтдерфер, которого кокнули свои же. Монзе, этот артиллерийский вундеркинд. Лица с мёртвыми, ничего не выражающими глазами. А штаб вермахта, составляя свои гениальные планы, планирует ещё много новых смертей».

Брам выглянул из окна, словно надеясь, что природа окажет на него успокаивающее действие и ослабит его боль. С неба на руины, могилы, воронки от бомб и лазарет с красным крестом лило свой скупой свет непривычно угрюмое солнце.

«Мои вояки… Найдхард командует ими. Талантливый офицер. А я? — размышлял Брам. — Хочу ли я ещё бриллианты к своему кресту, когда мы с этой войной сели в лужу? О победоносном окончании войны сообщат Кремль и Пентагон.

Когда же, наконец, чёрт побери, объявят о присвоении мне звания «подполковник»? Хочу ли я этого сейчас? Я вполне заслужил это безукоризненным выполнением своего долга. Но ведь я один не могу изменить рокового исхода войны в целом. Зачем мне это? Разве что для самоутверждения: вот, мол, посмотрите, какой я! А может, я хочу этого из чистого упрямства по отношению к тем лицам, кто ставит мне палки в колёса?

Самое важное заключается в том, что я всё-таки живу. Я живу, я люблю жизнь, я впервые за всё время по-настоящему полюбил женщину, которая стала для меня дороже всего. Но и она принадлежит другому…»

Урсуле дали отпуск на два дня рождества, потому что её муж, бывший в командировке, попутно заехал к ней на побывку. Когда она сказала Браму, что должна уехать, он сразу же понял, к чему это может привести; как-никак она будет с мужем. Он был уверен, что со свойственной ему твёрдостью перенесёт это неприятное известие, но на сей раз ошибся. Майор очень страдал, но понимал, что он не в силах что-либо изменить.

Брам старался смириться с действительностью лазаретной жизни, тем более в первый же день нового года. Но это ему плохо удавалось. Перед глазами всё время всплывал образ Урсулы, нечёткий, правда, будто из глубины колодца, зато фантазия рисовала ему убийственную картину: он видел Урсулу в объятиях другого. А если у неё не хватит сил и она не решится на разрыв с мужем? Вдруг она не найдёт в себе сил для того, чтобы восстать против освящённых традициями устоев жизни?

Когда Урсула вернулась, он нашёл её несколько изменившейся.

— Это было мучительно, — сказала она. — И я представляю, как было тяжело тебе.

В этот час они почувствовали, что должны пережить все невзгоды вместе.

— Дай мне ещё немного времени, — попросила она тихо. — Может быть, всё ещё обойдётся, и тогда я смогу принять решение, за которое молюсь. Ты давно говорил мне, что если любовь большая, то она обычно оканчивается трагически. У нас с тобой настоящая большая любовь. Будем же вместе бороться за неё и не допустим, чтобы она кончилась для нас трагично.

…В дверь постучали. Брам натянул одеяло под самый подбородок. «Наверное, санитар с грязными руками принёс мне утренний кофе».

В дверях стояла Урсула, держа поднос с несколькими ломтиками гренков. Она поставила поднос на тумбочку.

— Желаю тебе, Сепп, счастливого Нового года, скорейшего выздоровления, любимый… — Голос её был чрезмерно тих.

— И я желаю тебе большой любви и всего самого хорошего. Желаю тебе настоящего счастья.

Она присела на край кровати. Он привлёк её здоровой рукой к себе, и их губы слились в поцелуе. Текли минуты. Они поцеловались ещё и ещё. На какое-то мгновение обоим показалось, что все их мечты вполне осуществимы…

В соседней палате лежали легкораненые. Вахтмайстер Линдеман с марлевой повязкой на глазах сидел у постели своего друга Эрвина Зеехазе. Тот был укрыт одеялом до самого подбородка, так как температура у него не опускалась ниже 39 градусов и его всё время лихорадило.

Врачи никак не могли поставить правильный диагноз. Пичкали его то одними, то другими лекарствами. А Зеехазе вовсе не собирался выздоравливать и не спешил выдавать «секрет» своей болезни.

— Капитан санитарной службы доктор Квангель сказал, что мне крупно повезло: осколок застрял между нервом и глазным яблоком, не коснувшись головного мозга, — тихо прошептал Линдеман. — Меня скоро выпишут.

— Тогда и у меня сразу же «спадёт» температура, — ответил ему Зеехазе, убедившись, что соседи громко храпят и не слышат их разговора.

— А что будем делать дальше?

— Продовольствие наше надёжно спрятано, осталось только погрузить его в машину, а вот с бензином туговато.

Сосед справа невнятно забормотал:

— Разболтались, идиоты! Уж не за болтовню ли ты схлопотал в глаз?

— Успокойся, приятель, — примирительно ответил Линдеман.

Друзья не хотели привлекать к себе внимание посторонних.

Линдеман кивком попрощался с Зеехазе и поплёлся из палаты.

И Линдеман и Зеехазе, несмотря ни на что, не хотели отказываться от своей мечты — дезертировать из гитлеровского вермахта.

Выходя из здания СД в Бланкенгейме, генерал-майор Круземарк накинул на плечи шинель, подбитую мехом.

«Кто же из нас двоих Мефистофель и кто доктор Фауст? Договор с чёртом на всякий пожарный случай… Будет хорошо, если он останется в силе до дня перемирия. Всё-таки я заставлю его танцевать под свою дудку», — думал генерал, пребывая в хорошем настроении.

На командном пункте дивизии его уже ждал с нетерпением подполковник Кисинген.

— Нет ли у вас, господин генерал, сведении относительно того, когда ко мне прибудут мои орудия?

— Можете надеяться, кое-что у меня есть, Кисинген.

— Буду рад, господин генерал…

— Сегодня в штабе корпуса говорили о том, что следует ожидать скорого наступления, и тогда…

— И тогда?

— И тогда двигаемся на Бастонь. Фюрер приказал взять этот город любой ценой. Помимо нашей дивизии Дитрих отобрал у Мантейфеля ещё три танковых дивизии.

— Чёрт возьми! Стягиваются порядочные силы!

— Не только у нас, Кисинген, не только у нас.

— У меня имеется ещё кое-что для вас, господин генерал… — Подполковник передал командиру бумагу.

Круземарк вставил в глаз монокль и прочитал:

— «Рапорт о нанесении вахтмайстером Людвигом Линдеманом тяжёлых телесных повреждении капитану Альтдерферу, которые привели к смерти последнего».

Генерал бегло взглянул на последнюю страницу, где стояла подпись: «Командир дивизиона капитан Зойферт». Круземарк пробежал глазами длинный перечень неопровержимых доказательств того, что именно Линдеман застрелил своего командира, когда тот обнаружил принесённые обвиняемым документы, подрывающие основы великого рейха и наносящие тяжёлый ущерб фатерланду.

— Вот тебе и раз! — ухмыльнулся Круземарк. — Этот Зойферт становится просто смешон.

Разорвав рапорт на куски, генерал с иронией взглянул командиру полка в лицо:

— Мой дорогой Кисинген, крупные спецы не докопались в этом деле до истины, так что можете считать, что Линдеман ни в чём не виноват. Но раз уж мы принялись за «чистку», то лучше скажите, как обстоят дела с Клазеном? Если я правильно понял, вы хотели кое-что предпринять из-за его политических взглядов?

Кисинген покраснел до корней волос:

— Этот человек в настоящее время назначен командиром роты. Я считал, что таким образом самое лучшее…

— Ах, вы так считали? Ну так же считайте и дальше, — Круземарк насмешливо смотрел на своего артиллериста, у которого не было ни единого орудия.

— Впрочем, Клазен виноват уже в том, что ваш обер-лейтенант Науман погиб мучительной смертью. А вы, как я вижу, всё ещё продолжаете носить замшевые перчатки? Давно пора выполнить приказ!

— Слушаюсь, господин генерал!

— А с вашим эльзасцем вы разобрались? Вероятно, у вас совсем отшибло память, подполковник. Только не надо извиняться. Я уверен, что вы примете нужные меры! — Генерал блеснул глазами.

Подполковник Кисинген, выслушав нотацию генерала, тяжело вздохнул. Про себя он решил, что в самое ближайшее время сделает всё, что от него требуется.

Гельмут Клазен около семи часов пошёл проверять свой ротный участок. Его люди вели почти безуспешную борьбу против снежных заносов. Второго января начал идти снег и с тех пор валил, не переставая ни на час. К тому же стоял собачий холод. Ледяной ветер с силой свистел в Арденнах.

— Винтовки в блиндажи не вносить, но только берегите их от снега. Если с мороза оружие внести в тепло, оно начнёт запотевать и быстро покроется ржавчиной. Тело между рубашкой и пуловером оберните газетами. Они лучше всегда защитят вас от пронизывающего ветра. А если ещё обернуть ноги газетой и сунуть их в сапоги, тепло обеспечено, — советовал он подчинённым.

«Вот он, тот горький опыт, который я приобрёл на Восточном фронте», — с горькой усмешкой подумал Клазен. Ему захотелось повидать лейтенанта Гармса, с которым нужно было договориться о поддержке роты миномётным огнём и просто поболтать немного. На участке было спокойно, да и что могло случиться в такой собачий холод, когда всем неохота высовывать свой нос из окопа?

Увидев Клазена, Гармс обрадовался и, вскочив со своей лежанки, сильно стукнулся головой о потолочную балку.

— Ну, по такому поводу не грех и выпить, — засмеялся он, доставая из кармана бутылку виски «Белая лошадь».

Наполнив алюминиевую кружку, он подал её Клазену.

— За Новый год мы так и не смогли выпить, а сегодняшний день делит неделю пополам. Чем не повод?

Клазен отхлебнул глоток виски, лейтенант выпил оставшееся.

— Ходят слухи, что мы двигаемся на юг, на Бастонь. — Он снова наполнил кружку. — Не многие вернутся оттуда.

— По-моему, всё это пустая болтовня. Без танков нам там делать нечего.

Загремела канонада. Глухо ухая, тяжёлые снаряды рвались позади окопов, в лесу. Затем противник открыл огонь из всех видов стрелкового оружия. Непрерывное стрекотание пулемётов время от времени перемежалось артиллерийскими залпами. Огонь и дым образовали сплошную дымовую завесу, сквозь которую нёсся стальной дождь. Офицеры надели каски и поползли к своим окопам. Густой туман снизил видимость до ста шагов.

Половина девятого. Начался артобстрел из орудий крупного калибра, и всё по переднему краю обороны.

— Тревога! По местам! Пока, Гармс. Всё не выпивай, оставь немного на потом!..

Клазену с трудом удалось вырваться из клубов густого дыма и зловония. Противный, воняющий чесноком и горячим железом тринитротолуол вызывал тошноту и спазмы в горле. Рядом разорвался снаряд. Клазен камнем повалился в воронку, поцарапал о корни лицо. Грохот становился адским.

«Это может быть только наступлением, грандиозным наступлением», — подумал он.

Послышался рокот моторов. Клазен увидел контуры танка, приближающегося к позиции. Внезапно полыхнул сноп жёлто-красного огня, и по броне танка запрыгали языки кровавого пламени. Это ударила противотанковая пушка.

— Санитар! — послышался из тумана чей-то вопль.

Ещё несколько десятков шагов — и Клазен добрался до своего командного пункта. Заметил ещё три тапка противника. Первый, сделав короткую остановку, выстрелил из пушки. Два других приближались к позиции Гармса. Ещё одно прямое попадание — и танк вспыхнул свечой, хотя его пулемёты продолжали строчить.

«Гляди-ка, а наши артиллеристы стараются изо всех сил», — подумал Клазен, увидев перед окопами по меньшей мере дюжину американских «шерманов».

Капитан Зойферт, тяжело дыша в трубку, кричал:

— Американцы нас теснят, Клазен! Берегите снаряды! Подпускайте их как можно ближе, чтобы бить наверняка! Не забывайте держать меня в курсе событий: докладывайте о потерях b живой силе и технике, о количестве — пленных! Да вы не первый день в армии, сами должны знать…

Конец фразы Клазен недослушал из-за разрыва снаряда, который заставил его броситься на дно окопа.

Обещанное фельдмаршалом Монтгомери наступление на арденнском выступе началось. Это наступление, проводимое на фронте около сорока километров, из-за плохой погоды проходило почти без поддержки с воздуха.

7-й корпус 1-й американской армии наносил удары по обе стороны шоссе Льеж — Бастонь. Основной удар наносился в направлении на Уффализ. 2-я и 3-я американские танковые дивизии, поддержанные каждая штурмовым полком, а также две пехотные дивизии основательно перепахали снарядами гитлеровские позиции. Одновременно 30-й английский корпус атаковал западную сторону клина. Фланговое обеспечение на востоке взяла на себя 82-я воздушно-десантная дивизия. Именно она вступила в бой с дивизией Круземарка.

На Уффализ наступали и танковые дивизии генерала Паттона, расположенные в восьми километрах северное Бастони, с целью соединиться с войсками 1-й американской армии, образовав мешок для войск Мантейфеля.

И всё же гитлеровский генеральный штаб настаивал на выполнении приказа о взятии Бастони и о полном уничтожении находящегося там гарнизона. Три дивизии из резерва верховного командования были переданы Мантейфелю, а ещё три танковые дивизии были отняты у Дитриха. Гитлер и его высокопоставленные консультанты оперировали на картах дивизиями, как им вздумается, не принимая во внимание их истощённость.

Генерал-лейтенант Паттон был ошеломлён, когда узнал, что немцы перешли в наступление. Столкнулись две наступающие стороны. На всём протяжении фронта шли ожесточённые бои. В эти дни в дневнике Паттона появилась запись: «Мы ещё можем проиграть эту войну».

Вечером 3 января 1945 года американские части, переданные под командование фельдмаршала Монтгомери, продвинулись на главном направлении на два километра и, понеся большие потери, остановились, задержанные глубоким снежным покровом.

Английский премьер-министр Черчилль, с озабоченностью наблюдавший за наступлением войск фельдмаршала с самого начала наступления, был сильно обеспокоен сложившимся положением.

«Как хорошо, что русские преподали мне урок, как уберечься от мороза, — думал Клазен. — Позиции в гордой местности, борьба со снежными: заносами, эшелонирование в глубину и всякий раз окапывание».

От рытья окопов, щелей и одиночных ячеек у него ныли кости. После работы малой сапёрной лопаткой в течение двух последних бессонных суток мышцы сводило судорогами. Всякий раз, когда Клазен прижимался к земле, ему казалось, что он не испытывал бы сейчас страха, если бы у него нашлось в своё время мужество поставить точку.

7-й американский корпус и 82-я воздушно-десантная дивизия, прикрывающая фланги, не давали им ни минуты покоя. До сих пор его ребята, а также солдаты 4-й роты стойко сдерживали натиск противника. Сдерживали, чтобы не оказаться выбитыми с позиций на снежное поле и не стать мишенями для стрельбы. Солдаты подрывали танки гранатами. Они смотрели на остекленевшие глаза мертвецов, которые валялись вокруг. Отойти нельзя было ни на шаг. Они даже оправлялись прямо в окопе, не спуская глаз с противника. В полудрёме грызли твёрдые и холодные, как лёд, сухари. Вытаскивали у убитых американцев продовольственные пакеты из карманов комбинезонов и жадно накидывались на их содержимое.

На рассвете следующего дня несколько «шерманов» основательно проутюжили позицию Гармса, наезжая гусеницами на каждый окоп и отдельную ячейку и вертясь над ними до тех пор, пока солдат не засыпало землёй, или останавливались с работающим двигателем над самоа траншеей и травили тех, кто в ней укрылся, угарным газом. Три танка удалось поджечь фаустпатронами. Но другие продвинулись далеко вперёд. Бегущие за ними пехотинцы своим смертоносным огнём закрепляли успех.

Клазен был вынужден отвести своё подразделение с левого крыла позиции. Его люди покинули свои жалкие укрытия и вскоре подошли к КП Зойферта. Капитан был ещё здесь, никак не решаясь покинуть свой глубокий, в несколько накатов, блиндаж.

— Нужно отходить, иначе вас нашпигуют свинцом. У вас ведь нет намерения сдаться в плен американцам, господин капитан?

Зойферт с ненавистью взглянул на Клазена, а тот, как ни в чём не бывало, расстреливал магазин за магазином, заставляя американцев ложиться на снег: американцы тоже хотели вернуться домой живыми. В лесу всё ревело и трещало. Залпы артиллерии превращали его в баррикады завалов. Дождь осколков бризантных гранат рвал в клочья каждое укрытие. Просеки обстреливались танками и самоходками. Истребители-бомбардировщики наносили удары с воздуха, ведя огонь из пулемётов, пушек и ракет по всему, что двигалось или хотя бы шевелилось. Это был самый настоящий ад.

— Что нам теперь делать? — спросил капитан, который всегда с притворством утверждал, что мог бы служить фюреру в войсках СС.

— Связь с соседом слева нарушена! Кто знает, как далеко продвинулись янки! Поэтому будем отходить, отстреливаясь, — предложил Клазен.

— Но у нас нет приказа отходить. Это пахнет военным трибуналом.

— Да, но если мы останемся здесь, то лишим себя удовольствия оказаться перед его лицом, господин капитан.

Не далее чем в двухстах метрах на широкой лесной поляне стояли четыре самолёта противника, облепленные со всех сторон пехотинцами. Позади, под прикрытием танков, бежали солдаты, волоча за собой безоткатные орудия. Командир группы начал хладнокровно целиться из карабина.

— Ради бога, не стреляйте! — умолял его капитан. — Они нас сразу же обнаружат и уничтожат!

Клазен и его солдаты отошли ещё немного назад и наконец остановились. Справа от них находились артиллеристы 5-й батареи. Левый фланг Клазен приказал усилить двумя пулемётами. Он лично расставил каждого солдата и указал сектор обстрела и наблюдения. Для ведения боя он привлёк даже «армейскую интеллигенцию» — так называли солдат из взвода связи. И связисты, и старший конвоир Клейнайдам плечом к плечу отражали атаки американцев, а в промежутках между ними угощали друг друга трофейным шоколадом.

К Зойферту в окоп скатился Клейнайдам:

— Господин капитан, у меня для вас есть хороший сувенир. — И он подал офицеру крупнокалиберный револьвер, украшенный ручной чеканкой. — Настоящий кольт, вытащил у мёртвого янки.

Глаза Зойферта жадно заблестели, когда он взял револьвер в руки.

Клазен выполз на полоску ничейной земли, о которой он знал, что на восходе солнца она перестанет быть ничейной. Ему надо было доползти до головного охранения американских десантников и, увидев их, громко выкрикнуть фразу, которую он заранее выучил, по-английски: «Халло, ребята! Не стреляйте в меня! Я ваш друг! Я хочу покончить с этой кровавой бойней… Я больше не хочу воевать!..»

Однако он не сделал этого, хотя и не мог ответить, почему именно. Мысленно он уговаривал сам себя так: «Все они там ещё неопытные и легкомысленные. Никто из них не побывал в русских степях, не испытал тридцатиградусного мороза. Я, конечно, могу подстрелить кого-нибудь из них, но ведь и они хотят пережить эту страшную ночь. Сейчас они радуются тому, что, выполняя приказ своего командира, смогли продвинуться ещё на несколько километров вперёд».

Обер-лейтенант неуклюже сполз в свой окоп. Ему стало стыдно перед самим собой.

— Ну что там? Будут они нас ещё атаковать? — спросил его Зойферт.

— Конечно, но только рано утром.

За час до восхода солнца Клазен отвёл своих солдат ещё дальше в тыл. Из ста двадцати человек их осталось всего сорок. Все они, от рядовых до обер-лейтенанта Наумана, были ему преданы. Тяжёлые потери угнетали Клазена, так как он отвечал за каждого солдата.

С восходом солнца американцы начали массированный артиллерийский обстрел со стороны Кёльна и перепахали снарядами позиции, которые были покинуты немцами всего полчаса назад. Увидев, как снаряды ложатся точно в окопы, где они ещё совсем недавно сидели, Клазен так испугался, что вдруг почувствовал в кальсонах что-то липкое и тут же сообразил, что с ним случился детский грех.

Между тем напряжение росло и дошло наконец до предела.

Желая утвердить свой командирский авторитет, Зойферт решил лично доложить командиру полка Кисингену о положении дел и об инициативных действиях обер-лейтенанта Клазена, за которые он втайне благодарил господа бога. Отправляясь на КП полка, он взял с собой Клейнайдама и Розе. Вскоре все трое скрылись в арденнском лесу.

Совершенно неожиданно американцы предприняли новую атаку. Их тяжёлые «шерманы» были буквально облеплены пехотинцами в белых маскхалатах. Оказать им сопротивление и остановить их было просто невозможно.

Клазен перебегал от солдата к солдату, указывая места на местности для занятия новой линии обороны. Оставив от каждого взвода по одному человеку для прикрытия их отхода огнём, он приказал остальным незаметно отходить к гребню холма.

Противник ограничился захваченной территорией и прекратил наступление. Однако его артиллерия не замолчала, она лишь перенесла огонь в глубину обороны противника.

Добравшись до гребня холма, солдаты Клазена начали зарываться в землю. В полдень невесть откуда взявшийся взвод измотанных гренадеров закрыл брешь на левом фланге. Какой-то фельдфебель привёл остатки роты.

— Все напасти на вас словно специально свалились, — сказал Клазену подошедший капитан Найдхард. — Но дрались отчаянно. Особого уважения заслуживает ваша решительность.

— Об этом поговорим после.

— Мне известно, что противник намеревается ударить поперёк клина, чтобы отсечь силы, которые находятся западнее нас.

— Ну и наложит полные штаны… — Клазен подкрепил слова крепким ругательством.

— И я так думаю.

«Кого он мне напоминает? — подумал Клазен. — Так выглядели солдаты в одном старом кинофильме. Только у тех каски были не такие, а лица очень похожи: ясные такие лица со светлыми мужественными глазами».

— Мы, к сожалению, своим наступлением не достигли желаемой цели, — начал Найдхард без всякого перехода. — Но как бы там ни было, оно необходимо. Американцев впервые щёлкнули по носу.

— Правильно. Не так они страшны, как кажется на первый взгляд.

— И ещё скажу вам, Клазен: если бы русские на Восточном фронте дали нам передышку, ну хоть небольшую, мы быстро отбросили бы их западных союзников от границ рейха в глубь Бельгии и Франции.

«Он говорит об этом так открыто потому, что верит в правоту своих мыслей, — думал обер-лейтенант. — Он один из тех, всё ещё многих, на кого наш генералитет может полностью положиться. Никто, как я…»

Найдхард постучал рукой по краю каски и сказал:

— Ну, мне пора.

— Я пойду с вами, если разрешите, господин капитан. Хочу посмотреть, где расположился мой сосед.

Найдхард кивнул. Глубокий снег, казалось, совсем не мешал ему идти. На правом фланге к ним подошёл обер-ефрейтор и доложил, что недавно он заметил в нескольких сотнях шагов группу военных, которые, по его мнению, собирались сменить позицию.

Лес здесь был заметно светлее, но холмистая местность всё же затрудняла обзор. Кругом тишина. Ни выстрелов, ни шума моторов. Американцы, похоже, перегруппировывались. У подножия небольшой высотки Найдхард остановился и, посмотрев на карту, показал пальцем на западный выступ леса:

— Третья рота давно должна быть там. — Он приподнялся повыше, огляделся, ища место поудобнее. Между деревьями повсюду рос кустарник.

Клазен поднёс бинокль к глазам. И вдруг сноп огня перехлестнул через их головы, заставил всех броситься наземь. Пули и осколки, поднимая фонтанчики земли и снега, вынудили их уползти за склон холма.

— Повезло. Уж не от вашей ли третьей это подарочек? — пыхтя осведомился Клазен.

— Нет, это американцы по нас саданули.

— А как мы это выясним?

— Они опять лезут на вершину, пытаясь вызвать наш огонь, — шёпотом объяснил капитан. — Я отползу вправо и постараюсь их обнаружить. — Его маскировочный халат не первой свежести слился с грязным снегом.

Найдхард шёл согнувшись. Он обошёл вокруг холма, притаился. Перед ним раскинулось несколько редких островков кустарника, расположенных как бы уступами.

«Если выпрямиться, — мысленно рассуждал он сам с собою, — можно, наверное, что-нибудь увидеть. Нет, я должен продвинуться ещё немного вперёд, несмотря на опасность быть обнаруженным».

В двадцати шагах от него росла разлапистая ель с мощным шершавым стволом. Капитан полз по снегу на локтях, засунув автомат в маскировочный халат.

«Почему они не стреляют? — спрашивал он себя. — Или Клазен боится обратить на себя их внимание? Тогда это сделаю я».

Толстый ствол ели, возвышаясь над ним, загораживал всё остальное. Ещё три шага. Он начал вытаскивать автомат, но магазин за что-то зацепился. Капитан рванул сильнее — и приклад со звоном ударился об обледенелую кору дерева. Секунда тишины, а вслед за ней послышались выстрелы. Свинцовый вихрь обрушился на дерево, отрывая от него щепки. Найдхард инстинктивно вжался в снег.

В ответ рассыпался дробью автомат Клазена. Из густого кустарника донёсся человеческий крик. Долетев до ели, он замер в ветвях.

Пули проносились совсем рядом. Капитан плотнее прижался к стволу.

«У кого-то из врагов я уже на прицеле», — мелькнула у него мысль. Решив опередить солдат противника, он открыл стрельбу с колена. Это помогло: американцы, отстреливаясь, отошли шагов на сорок и залегли. Найдхард был слишком возбуждён, чтобы вести прицельный огонь. Янки продолжали стрельбу с новой позиции. Резкий удар в каску болью отозвался в голове. Череп, казалось, вот-вот расколется от боли. Вдруг Найдхард с радостью увидел, как фигурки атакующих янки, попав под огонь Клазена, отошли дальше, в тыл, а затем вообще исчезли в густых зарослях кустарника.

Крик в кустах, который услышал Найдхард, перешёл в стон. Капитан прислушался. На склоне высотки он заметил обер-лейтенанта, который зигзагами перебегал от укрытия к укрытию, пока не достиг опушки леса. Послышалась беспорядочная пальба. Должно быть, его люди ввязались в бой.

Найдхард упал на землю и тут только заметил чернокожего волонтёра с нашивками обер-солдата. Тот, по-видимому, был ранен и не мог двигаться. Рот его искажала мучительная боль, цвет лица стал пепельно-серым. Раненый истекал кровью, весь комбинезон у него был покрыт бурыми пятнами.

Найдхард приблизился к нему и осмотрелся: они были одни. В глазах негра мелькнул страх, когда он увидел немца с автоматом в руке.

Негр… Найдхард вспомнил свою раннюю юность, впечатления, связанные с «Хижиной дяди Тома». Он, командир полка капитан Найдхард, ариец. А этот чернокожий — один из наёмников плутократов, всего лишь пушечное мясо… «Но он солдат, как и я, поэтому должен был выполнять приказ. Он ранен, и я обязан помочь ему». Так рассуждал капитан, осторожно расстёгивая одежду раненого. Хлопчатобумажная куртка и рубашка были пропитаны кровью. Касательное ранение в шею и открытая рапа в груди…

— Не бойся, — пробормотал капитан. — Я тебе ничего плохого не сделаю.

Подошёл Клазен:

— Бедный парень!

Он разорвал два перевязочных пакета. Найдхард накрыл рану тампоном и перевязал грудь бинтом, понимая, что это вряд ли поможет.

— Если его немедленно не госпитализировать, он истечёт кровью.

Он начал искать кого-нибудь из третьей роты, чтобы поручить им вынести американца в тыл. Клазен присел на корточки возле раненого:

— Война для тебя кончилась.

Казалось, слабый луч надежды блеснул в карих глазах негра.

— Тебя сейчас доставят к доктору.

Капитан Найдхард привёл с собой трёх солдат. Они положили стонущего негра на носилки.

— Я никогда не забуду вашу помощь, — прошептал раненый еле слышно.

— Что он сказал? — спросил Найдхард.

— Благодарит за помощь.

— Они, вероятно, хотели провести разведку боем, но встретили сопротивление.

Найдхард снял каску. На левой стороне её виднелась вмятина — след осколка.

— Прощайте, Клазен, — смущённо улыбаясь, произнёс командир полка.

Обер-лейтенант подождал, пока Найдхард исчезнет между елями, и только тогда пошёл на свой участок. Перед глазами стояло лицо раненого негра. У подножия склона он услышал голоса Зойферта и Кисингена. Его окликнули, и он подошёл к ним.

— Что вы нам можете доложить? — молодцевато спросил Кисинген.

— Лучше всего, если вы осмотрите участок сами, господин подполковник. — Клазен прошёл вперёд.

Кисинген спокойно встал и будничным голосом осведомился о потерях. Равнодушно выслушал доклад об убитых и раненых.

Зойферт сидел на корточках на дне ячейки.

— Ваш командир доложил мне, что вы без приказа оставили свою позицию…

— Он так доложил? Но он сам был рядом со мной и, следовательно, мог отменить моё распоряжение.

Кисинген смешался:

— Чёрт побери!

— Я проверю, — пробормотал Зойферт и пошёл на левый фланг роты Клазена.

Артиллерийский обстрел несколько утих, лишь изредка строчил пулемёт. Последние метры Зойферт полз по-пластунски.

«Я артиллерист, а не пехотинец. Я не могу воевать: у меня нет ни одной полностью укомплектованной батареи. Мой дивизион за каких-то два дня потерял половину личного состава. Нас всех уничтожат! Если так будет продолжаться и дальше, я смогу точно сказать, когда и меня отправят к праотцам. Но я не хочу этого, как не хочу и геройствовать. Плевать я на всех хотел. Надо как-то выбираться отсюда. Если меня ранят…»

Мысленно произнося этот монолог, капитан Зойферт потрогал рукой икру левой ноги. Между тем наминало темнеть. Вынув из кармана шинели американский револьвер, он поставил его на боевой взвод, затем плотно прижал к голенищу левого сапога кожаную кобуру. Направил на неё ствол револьвера, зажмурился и спустил курок. Раздался выстрел. Зойферт громко вскрикнул и отбросил кольт и кобуру далеко в снег. Только после этого громко закричал:

— Нога! Нога!

Со стороны противника раздалось несколько выстрелов.

Капитал пополз вверх по склону. Оба дозорных встретили его, держа оружие наготове.

— Меня ранило в ногу.

Солдаты подхватили его. Зойферт поджал левую ногу и запрыгал на здоровой. А навстречу ему уже спешили Кисинген и Клазен.

Клейнайдам стащил с охающего Зойферта сапог. Брючина и кальсоны капитана уже пропитались кровью.

— Немедленно отнесите его в безопасное место, — приказал Кисинген. Потом он отвёл командира роты в сторону и сказал: — Я не буду упускать вас из виду, Клазен.

— Большая честь для меня, господин подполковник.

— Вашего самовольного отступления вам никто не простит.

— Однако командир пехотного полка восхищался этим тактическим ходом.

Клейнайдам и Розе пронесли стонущего командира дивизиона мимо.

— Капитан Зойферт действительно отдал фатерланду всё, — растроганно произнёс командир полка.

— Самого последнего он ещё не отдал.

Кисинген резко повернулся:

— Чёрная зависть никогда не делала чести офицеру вермахта!

Клазен промолчал. Кисинген заговорил, осторожно выбирая выражения, так как не знал, что случится в ближайшем будущем и на кого ему можно по-настоящему положиться:

— От подозрения в покушении на Альтдерфера вам помог освободиться счастливый случай… Просто тебе повезло, парень.

Но Клазен почти не слышал этого, думая о чём-то своём.

Горизонт алел в лучах заходящего солнца.

Уходя, подполковник Кисинген пообещал в ближайшие два часа подвезти боеприпасы, продовольствие и перевязочные материалы. В полночь прибыло несколько связистов, которые установили у сломанной ели полевой телефон.

Проверили связь. «Адам-2» с помощью только что проложенной линии связи уже мог связаться со «Святой Марией».

Голос Розе с другого конца провода едва слышно сообщил:

— Подполковник уехал к командиру дивизии. Дивизион подчиняется теперь непосредственно командиру пехотного полка… Продукты? Никаких! — И аппарат замолчал до самого рассвета.

— Снегу не ешьте, а то совсем замёрзнете, — предупредил Клазен солдат. Пригнувшись он побрёл на левый фланг, разыскивая место, где ранило капитана. — Прикроешь меня в случае чего, — бросил он на ходу одному из солдат.

Внимательно осмотрев место происшествия, Клазен сначала нашёл простреленную кобуру, а затем отыскал и серебристый кольт. Он прокрутил барабан. Не хватало одного патрона.

«Да, это наводит меня на нехорошую мысль… Если дело дойдёт до судебно-медицинской экспертизы, то в ране без труда обнаружат частицы кожаных волокон не только от сапога Зойферта, но и от этой кобуры. Она наверняка была прижата к голенищу сапога. Стоит ли мне доказывать, что это членовредительство? Другие драпают по всем дорогам, подрывают основы вермахта. Я мог бы поступить так же, но до сих пор остаюсь верен своим принципам. Я давал присягу…» Клазен вспомнил разговор, который они вели с Генгенбахом на берегу Сены.

— Я приносил присягу, — сказал тогда Генгенбаху Клазен.

— Гитлеру?

— Германии.

— Какой Германии? Той, что стала концлагерем?

— Почему я должен принимать решение, когда история сама всё рассудит?

— У тебя есть шансы и впредь остаться сторонником Гитлера, — пожал плечами Генгенбах.

Так закончился их разговор. С того дня прошло всего четыре месяца.

«Стоит ли по-прежнему оставаться сторонником Гитлера? Быть верным военной присяге, которую я уже неоднократно нарушал? Правда, законы военного времени строги: меня сочтут дезертиром, и тогда: «Отделение! Пли!» Однако дезертировать, то есть воткнуть дуло винтовки в снег и поднять руки, означает не что иное, как сдачу в плен, а это, со своей стороны, гарантирует жизнь.

Мне всё время вдалбливали в голову, что офицер вермахта никогда не должен показывать свой страх, даже при ураганном огне артиллерии он должен стоять прямо, одним своим видом воодушевляя подчинённых на подвиги. Но тогда у меня не хватало мужества признаться себе, что это чушь. Теперь же настал момент, — думал Клазен, — и я должен решать, сейчас или никогда…»

Ели, росшие по склону холма, напоминали зубцы причудливой пилы. Горели два танка, и густые клубы чёрного дыма поднимались над ними. Мрачность этой картины усугубляли кроваво-красные блики, жадно лизавшие танковую броню.

Ночь на шестое января 1944 года была для английского премьер-министра Черчилля бессонной. С неизменной сигарой в зубах сидел он перед листом бумаги, зажав в пальцах красную авторучку. Причиной его чрезвычайного беспокойства было наступление войск Монтгомери, результат которого оказался почти катастрофическим. Много сомнений вызывало и безрезультатное наступление генерала Паттона в районе Бастони. Всё это вынудило английского премьера обратиться с посланием в Москву к Сталину, в котором он писал:

«На Западе идут очень тяжёлые бои… Генералу Эйзенхауэру очень желательно и необходимо знать в общих чертах, что Вы предполагаете делать, так как это, конечно, отразится на всех его и наших важнейших решениях… Я буду благодарен, если Вы сможете сообщить мне, можем ли мы рассчитывать на крупное русское наступление на фронте Вислы или где-нибудь в другом месте в течение января…» [1].

Текст послания был представлен Сталину шестого января. Сталин расценил послание как деликатный и завуалированный крик о помощи.

А уже через день Черчиллем был получен ответ:

«Однако, учитывая положение наших союзников на западном фронте, Ставка Верховного Главнокомандования решила усиленным тёмном закончить подготовку и, не считаясь с погодой, открыть широкие наступательные действия против немцев по всему центральному фронту не позже второй половины января» [2].

Не скрывая своей радости, У. Черчилль писал в ответе И. В. Сталину:

«Я весьма благодарен Вам за Ваше волнующее послание. Я переслал его генералу Эйзенхауэру только для его личного сведения. Да сопутствует Вашему благородному предприятию полная удача!..

Весьма возможно, что гунны будут вытеснены из своего выступа с очень тяжёлыми потерями. Это битва, которую главным образом ведут американцы; и их войска сражались прекрасно, понеся при этом тяжёлые потери…

Весть, сообщённая Вами мне, сильно ободрит генерала Эйзенхауэра, так как она даст ему уверенность в том, что немцам придётся делить свои резервы между двумя нашими пылающими фронтами»[3].

8 января фюрер дал указание отодвинуть линию обороны немецких войск из района Рошфора на рубеж Дохам, Лонгшам, чтоб избежать угрожающего им окружения.

И следующий вечер начался отход с целью отрыва от противника по единственной дороге Сен-Губер — Уффализ.

Глава двадцать первая

Третьего января 1945 года гросс-адмирал Дениц доложил фюреру о вводе в строй подводных лодок, вооружённых новым типом торпед и способных развивать большую скорость хода в подводном положении в течение длительного времени. Они могут незаметно приближаться к неприятельским базам и обстреливать их с малых дистанций. Продвижение советских войск вдоль берегов Балтийского моря угрожало лишить германский флот важных приморских районов, которые, по мнению Деница, нужно было во что бы то ни стало удержать. Поэтому он убедил Гитлера сохранить контроль над побережьем Балтийского моря, удерживая любой ценой Курляндию, Мемель, Данциг и Восточную Пруссию. Однако начальник штаба сухопутных войск генерал Гудериан считал, что существует реальная возможность стратегического прорыва русских в центр Германии на центральном участке фронта, и потому предлагал сконцентрировать основные силы на польской равнине, усилив их переброшенными с Западного фронта танковыми дивизиями. Однако Гитлер и Йодль отклонили этот план.

После проведения фронтовой инспекции начальник штаба сухопутных войск 9 января 1945 года вновь прибыл в штаб-квартиру фюрера «Орлиное гнездо». Он предложил все имеющиеся в распоряжении ОКБ резервы сосредоточить на Восточном фронте вдоль западного берега Вислы, временно прекратив наступление в Арденнах. Вняв его настойчивой просьбе, верховное главнокомандование приняло решение перейти на Западном фронте к обороне, а высвободившуюся 6-ю танковую армию СС перебросить на восток, приказав одновременно Рундштедту «не терять инициативу» на западе.

Советский Союз, верный своему союзническому долгу по отношению к западным державам, учитывая настоятельную просьбу Черчилля, ускорил подготовку новой крупной операции и пересмотрел сроки её начала.

На 1-м Украинском и 1-м Белорусском фронтах, которым отводилась главная роль в проведении Висло-Одерской операции, было сосредоточено более 32 тысяч орудий и миномётов, 6460 танков и самоходных орудий, 4772 самолёта. Операция осуществлялась 195 дивизиями общей численностью 2,2 миллиона солдат и офицеров.

Наступательная операция в Восточной Пруссии осуществлялась силами 2-го и 3-го Белорусских фронтов, в составе которых насчитывалось свыше 28 тысяч орудий и миномётов, 3300 танков и самоходных орудии, около 3000 самолётов и около 1,7 миллиона человек в четырнадцати общевойсковых, одной танковой и двух воздушных армиях, а также в шести танковых, кавалерийских и механизированных корпусах.

Двенадцатого января 1945 года, на полмесяца раньше намеченного срока, с плацдарма на Висле у Сандомира перешли в наступление войска 1-го Украинского фронта под командованием Маршала Советского Союза И. С. Конева.

1-й Украинский фронт действовал на 230-километровом фронте от Юзефува до Ясло против главных сил 17-й и 4-й танковой армий.

На направлении главного удара от Сандомира до Бреслау гитлеровцы заблаговременно создали семь оборонительных рубежей с мощным фортификационным сооружением на глубину до 500 километров.

Для успешного обеспечения наступления много потрудились инженерные войска. Они навели через Вислу 30 мостов и организовали три паромные переправы большой грузоподъёмностью. Было проложено заново и приведено в порядок больше двух тысяч километров автомобильных дорог в расчёте на то, чтобы на каждую дивизию и каждую танковую бригаду приходилось по две дороги.

Для предполагавшегося маскировочного манёвра инженерные войска изготовили и разместили на местности четыреста макетов танков, пятьсот макетов автомашин и тысячу макетов орудий.

В 5 часов утра артиллеристы зарядили орудия и приготовились к открытию огня. После команды «Огонь!» последовал короткий, но мощный огневой налёт. Передовые батальоны дивизий при поддержке части артиллерии и танков атаковали и уничтожили боевое охранение противника, ворвались в его передние траншеи. Уже по первым донесениям стало ясно, что враг находится в зоне артиллерийского огня. Артиллерийский удар при своей краткости был настолько мощным, что создал у неприятеля впечатление начала общей артиллерийской подготовки. Приняв действия передовых батальонов за общее наступление наших войск, фашисты попытались всеми своими огневыми средствами остановить его.

Передовые батальоны, заняв первую траншею противника, залегли между первой и второй. Именно в этот момент началась общая артиллерийская подготовка. Она продолжалась около двух часов. На одном километре фронта на направлении главного удара была создана артиллерийская плотность от 250 до 300 стволов. От залпов тысяч орудий дрожала земля, снаряды и мины перепахивали позиции, разрушали окопы, сглаживали и трамбовали блиндажи и огневые точки. Управление и связь наблюдательных и командных пунктов были прерваны. Уничтожающий удар артиллерии деморализовал войска противника на переднем крае. Он оказался таким сильным, что опрокинул не только дивизии первого эшелона, но и довольно крупные подвижные резервы, подтянутые по категорическому приказу Гитлера совсем близко к фронту. Стремясь избежать разрушительного стального урагана, гитлеровцы самовольно покидали свои позиции. Поле боя пылало от раскалённого моря огня и разрывов снарядов и мин.

В 11 часов 47 минут советская артиллерия перенесла огонь в глубину обороны противника.

А снег валил и валил, мешая наблюдать через оптические приборы за полем боя и обеспечивая маскировку техники.

Вечером двенадцатого января передовые наступающие части маршала Конева прорвали главную полосу обороны противника на глубину 20 километров и расширили прорыв до 60 километров. В прорыв были введены две танковые армии. Немецко-фашистское командование попыталось контрударом резервного танкового корпуса задержать продвижение фронта, но это ему не удалось. Во встречном сражении танковый корпус гитлеровцев был разгромлен.

Борьба за Восточную Пруссию началась тринадцатого января наступлением 3-го Белорусского фронта под командованием генерала И. Д. Черняховского. Несмотря на двухчасовую артиллерийскую подготовку, значительная часть огневых средств противника уцелела, и наступающие были встречены эффективным огнём. Сокрушая вражеское сопротивление, советские войска медленно, но настойчиво продвигались вперёд.

Накануне наступления Военный совет 2-го Белорусского фронта обратился к советским воинам:

«Дорогие товарищи! Боевые друзья! Верные сыны Советской родины — красноармейцы, сержанты, офицеры, генералы!..

Настало время полностью рассчитаться со злейшим врагом нашей Родины — немецко-фашистскими захватчиками за все их зверства и злодеяния, за страдания и муки нашего народа, за кровь и слёзы наших отцов и матерей, жён и детей, за уничтоженные и разграбленные врагом советские города и сёла… В этот решающий час наш великий советский народ, наша Родина, наша родная партия… призывают вас с честью выполнить свой воинский долг, воплотить всю силу своей ненависти к врагу в единое желание разгромить немецких захватчиков.

Новым мощным ударом ускорим гибель врага! Ваш боевой клич должен быть только один: «Вперёд на разгром врага! Вперёд на Берлин!»

Утром четырнадцатого января с ружанского и сероцкого плацдармов на реке Нарев перешли в наступление войска 2-хо Белорусского фронта под командованием Маршала Советского Союза К. К. Рокоссовского. Пелена тумана и мокрый снег ограничивали видимость и затрудняли использование авиации, поэтому авиационная подготовка не проводилась и вся ответственность за обеспечение наступления легла на артиллерию.

— Будете иметь столько боеприпасов, сколько сумеете подвезти, — пообещал начальник артиллерии генерал Сокольский. А он умел держать слово.

После пятнадцатиминутного огневого налёта артиллерии и миномётов, батальоны первого эшелона атаковали врага. Пехота при поддержке средних и тяжёлых танков и испытанных самоходных орудий, следуя за двойным огневым валом, прорвала оборону врага. Гитлеровцы ожесточённо сопротивлялись, непрерывно контратакуя русских. Вслед за решительными атаками передовых батальонов пехоты развернулось наступление дивизий. Этому предшествовала двухчасовая массированная артиллерийская обработка позиций противника.

Гитлеровское командование, поняв, чем грозит удар советских войск с юга в тыл Восточной Пруссии, спешно бросило в контратаку мощную группировку «пантер» и «тигров», усиленную противотанковой артиллерией.

Неожиданно в деревне появился офицер штаба армии майор Сосновский, который решил заправить здесь свою машину топливом. Узнав о местонахождении Тарасенко, он быстрым шагом направился в его землянку. Глаза Сосновского светились радостью.

— Войска 65-й армии генерала Батова только что овладели опорным пунктом Насельск и перерезали железнодорожную линию Циханув — Модлин. Вы можете гордиться, в этом успехе есть и ваша доли, — произнёс он с порога.

Тарасенко, подняв на вошедшего глаза, увидел перед собой чисто выбритого и безукоризненно одетого офицера. Машинально провёл ладонью по своей щетине на щеках и подбородке.

«Опять я не побрился», — подумал он и ответил:

— Всем нашлась работа в это напряжённое время, а нас, кажется, вы совсем забыли. И ещё поздравляете!.. Сто граммов не выпьешь? При такой погоде на открытом джине замёрзнешь.

— Спешу, Николай. Может быть, в Варшаве выпьем, если встретимся. — И Сосновский быстро вышел из землянки, как будто о чём-то вспомнил.

«Взят Насельск, — подумал Тарасенко. — Теперь мы сможем достойно перезахоронить наших товарищей Григорьева и Шнелингера. Об этом нужно сказать Зине. Для неё это будет хоть каким-то утешением». И тут он вспомнил, что Сосновский в разговоре упомянул Варшаву.

1-й Белорусский фронт занимал участок между устьем реки Нарев и Юзефувом протяжённостью 270 километров. На небольших плацдармах было сосредоточено большое количество сил и средств. С приближением сроков наступления на плацдармах становилось всё теснее и теснее.

Первый удар фронт наносил с магнушевского плацдарма в общем направлении на Познань. Одновременно наносился удар с пулавского плацдарма с задачей овладеть городом Лодзь.

В первый же день наступления, четырнадцатого января 1945 года, войска 1-го Белорусского фронта прорвали главную полосу обороны противника, продвинувшись с магнушевского плацдарма на глубину 12 километров и с пулавского плацдарма — до 18 километров. На второй день наступление с двух плацдармов слилось в один мощный удар. В прорыв были введены две танковые армии, которые расширили прорыв до 120 километров по фронту.

Из Восточной Пруссии в Польшу был переброшен танковый корпус «Великая Германия», на который гитлеровцы возлагали большие надежды. Однако, вовлечённый в общее отступление уже при выгрузке в Лодзи, он так и не был использован.

Майор Тарасенко вызвал к себе своих командиров.

— Товарищи! — сказал он. — Мы уверенным шагом идём навстречу победе. Близок час расплаты с врагом. А вот что сообщают о нас гитлеровцы. Я зачитаю вам сейчас несколько выдержек из последних сводок вермахта. «Тринадцатое января. На Висле началось давно ожидаемое нами зимнее наступление большевиков. Многочисленные стрелковые и бронетанковые дивизии противника после необычайно сильной артиллерийской подготовки перешли в наступление с сандомирского плацдарма». Пока всё правильно. Читаем дальше: «Пятнадцатое января. На сандомирском направлении наши войска, теснимые противником, отошли на заранее подготовленные рубежи в районе рек Висла и Нида. Немецкие войска оказывают упорное сопротивление вражеской пехоте и танкам. В пограничной области Восточной Пруссии враг после двухчасовой артиллерийской подготовки перешёл в наступление. Наши войска успешно отражают атаки стрелковых корпусов, поддерживаемых многочисленными танковыми бригадами…» На одном этом примере видно, как далеко гитлеровцы могут уйти в своей лжи, выдавая свои ежедневные поражения чуть ли не за успех. Посмотрим, что у них далее: «Шестнадцатое января. Как мы и ожидали, после многочасового ураганного артиллерийского огня русские войска перешли в наступление с пулавского и магнушевского плацдармов, а также с ружанского и сероцкого плацдармов на реке Нарев. Наши войска продолжают вести тяжёлые бои с переправившимися через реку Нида стрелковыми и бронетанковыми силами большевиков». Как видите, здесь все формулировки очень осторожны. Но то, что огромные силы Советских Вооружённых Сил развернули мощное наступление на берлинском направлении, чувствуется в каждом предложении. Товарищи, наша цель с сегодняшнего дня одна: Берлин! Готовьтесь к смене позиций. Выступление через два часа.

Хельгерт почувствовал, как его мороз пробрал по коже. «Цель грандиозного наступления — Берлин. Маршалы Жуков и Конев со своими войсками будут штурмовать столицу рейха. А я, немец по национальности, сражаюсь в рядах войск, которые идут на Берлин. Борюсь против немцев, против фатерланда, против своего родного города Берлина. Нет! Не просто против немцев, не против фатерланда, — мысленно говорил он себе, — я борюсь с фашистами.

Пятнадцатого января войска 1-го Украинского фронта освободили город Кельце в Польше.

Шестнадцатого января войска 1-го Белорусского фронта освободили город Радом в Польше.

Семнадцатого января войска 1-го Украинского фронта с боями преодолели вражескую оборону на реке Варта и штурмом овладели городом Чеистохов.

Значительный успех был достигнут на левом крыло фронта, где армии развернули борьбу за Верхне-Силезский промышленный район. Здесь войска фронта во взаимодействии с правофланговой армией 4-го Украинского фронта после трёхдневных напряжённых боёв освободили столицу Польши Варшаву.

Стремительно продвигаясь вперёд, советские войска с ходу захватывали сёла и города, в которых находились гитлеровские войска и штабы, отрезали их, оставляли на полное уничтожение подоспевшим войскам второго эшелона, а сами устремлялись дальше, на запад.

— Наступление в Арденнах придало гитлеровцам некоторую самоуверенность, — сказал Тарасенко, после того как поставил задачу подразделению на марш. — Мы это учитываем. Сейчас они сопротивляются неистово, с огромным упорством, часто граничащим с фанатизмом, так что бои предстоят жестокие…

Тарасенко опять предстояла уйма дел. Многое ещё нужно было решить, прежде чем тронуться в путь.

Шестнадцатого января 1945 года с Западного фронта на советско-германский были переброшены отдохнувшие и укомплектованные части 6-й танковой армии СС, чтобы защитить единственный оставшийся у фашистов в Европе нефтяной район.

В тот же день Гитлер покинул свою западную ставку «Адлерхорст» и направился в Берлин. В бункере имперской канцелярии он устроил свой последний командный пункт.

Пятнадцатого января 1945 года главный историограф вермахта в журнале боевых действий записал: «Снабжение будапештской группировки поглощает значительную часть горючего и смазочных материалов, находящихся в распоряжении люфтваффе на правом фланге Восточного фронта». Однако, несмотря на это, судьба венгерской столицы была уже предрешена.

Рим, Париж, Гаага, Брюссель и Люксембург, Тирана, Белград, София и Бухарест были освобождены от гитлеровцев во втором полугодии 1944 года. Но ни один из этих городов не пострадал так жестоко от фашистского нашествия, как Варшава.

На рассвете пятнадцатого января севернее Варшавы заговорила артиллерия 47-й армии. В течение почти целого часа продолжалась артиллерийская подготовка. Поднявшаяся в атаку пехота, преодолев ожесточённое сопротивление противника, вышла к берегам Вислы и Нарева. Первыми переправились по льду Вислы на её левый берег и прочно там закрепились небольшая группа пехотинцев и рота автоматчиков.

На следующий день, форсировав Вислу, части 47-й армии заняли плацдарм на её левом берегу, охватив Варшаву с северо-запада, и подошли вплотную к руинам города.

В ночь на семнадцатое января перешла в наступление 1-я армия Войска Польского. Её 2-я пехотная дивизия успешно форсировала Вислу и развернула наступление с севера. Части 6-й пехотной дивизии форсировали Вислу в районе Праги. Наступление дивизии поддерживал своим огнём советский особый дивизион бронепоездов. Ведя непрерывные бои, войска 1-го Белорусского фронта и 1-я армия Войска Польского утром семнадцатого января ворвались в Варшаву. Ожесточённые бои развернулись на Маршалковской улице, на Новом Святе, на Аллеях Иерусалимских и в районе главного вокзала. В полдень советские и польские воины завершили ликвидацию фашистских оккупантов в городе.

Понтонная переправа, наведённая через Вислу севернее Варшавы, содрогалась от разрывов снарядов и бомб, когда колонна машин из подразделения майора Тарасенко переправлялась на другой берег, Зловещие тени трёх гитлеровских бомбардировщиков висели над переправой, выискивая цели и нанося удары из-за серых туч утреннего неба. Но скоро в небе замелькали белые вспышки разрывов: это открыла огонь советская зенитная артиллерия. Не выдержав шквала огня, бомбардировщики с рёвом, переходящим в истошный вой, скрылись за облаками.

На горизонте стояла вертикальная завеса дыма и огня. Снег вокруг был чёрным. Улицы, площади, подвалы и даже руины Варшавы были заблаговременно заминированы гитлеровцами.

Хельгерт, Хейдеман и Шехтинг, сидя в кузове грузовика, смотрели на город и не верили своим глазам. Города не было. Вместо домов в необъятном хаосе громоздились развалины, и лишь в том квартале, где размещалось гестапо, одиноко торчало несколько строений. Кое-где на улицах появлялись жители города, вышедшие из глубоких подвалов. Иногда раздавались отдельные выстрелы.

На площади Унии Любельской головная машина остановилась. Тарасенко вышел из кабины. Хельгерт и его товарищи выпрыгнули из кузова вслед за майором. Осмотрелись. Сквозь густой дым навстречу им двигалась группа женщин. Лица их, словно высеченные из камня, были усталыми, бледными, почти серыми. В руках у одной из женщин были какие-то цветы, какие именно, сказать было трудно, по самые настоящие живые цветы. Трудно было представить, где она могла их достать в разрушенном городе, да ещё в январскую стужу. Не иначе цветы каким-то чудом сохранились в горшках. Со слезами радости на глазах женщина преподнесла их Тарасенко.

Одна из женщин подошла к Фрицу Хельгерту. Она была страшно худа. По виду ей можно было дать лет пятьдесят.

Хельгерт смотрел в её глаза, в которых тлела пока ещё робкая радость освобождения, радость свободы. Он видел цветы и чувствовал за своей спиной напряжение товарищей.

«Для этой женщины я не немец, а боец с красной звёздочкой на шапке. Поэтому я не должен ей говорить, что я не русский. Она этого сейчас не поймёт…» — подумал Фриц.

Женщина вдруг обняла Хельгерта, и он ощутил прикосновение её губ на своей щеке, услышал славянский говор. Он в ответ поцеловал её серое, залитое слезами, изнурённое лицо и почувствовал радость и стыд одновременно.

Зарокотали моторы. Машины двинулись дальше, на запад, туда, где свирепствовала битва. Прага, Вена и Берлин ждали ещё своего освобождения.

В послании Крайовой Рады Народовой Советскому государству говорилось: «Польский народ никогда не забудет, что он получил свободу и возможность восстановления своей независимой государственной жизни благодаря блестящим: победам советского оружия и обильно пролитой крови героических советских бойцов. Переживаемые сейчас нашим народом радостные дни освобождения от германского ига ещё сильнее укрепят нерушимую дружбу между нашими народами».

Хлопьями падал снег. Автомашины подпрыгивали на ухабах, объезжали глубокие воронки. Весь вид местности — поваленные деревья, искорёженная дорога — свидетельствовал о том, что здесь прошли тяжёлые бои. Полу-сгоревшие остовы танков с чёрными крестами на бортах, раздавленные пулемёты и миномёты, перевёрнутые противотанковые пушки. По обочинам дороги то тут, то там виднелись могильные холмики, валялись вздувшиеся туши лошадей, брошенные полевые кухни, разбитые снарядные ящики. Навстречу основному потоку машин, в тыл, двигались санитарные машины и иногда попадались вяло плетущиеся кучи апатичных ко всему пленных.

За четыре дня наступления войска 1-го Белорусского фронта разбили главные силы противника, прорвали оборону врага на протяжении всего фронта. Передовые танковые части фронта продвинулись на глубину свыше ста километров.

Майор Тарасенко свернул с шоссе и заехал со своей колонной в покинутую и полусожженную деревню, чтобы заправиться горючим и водой и дать людям немного отдохнуть, попить чаю.

Фаренкрог подошёл к машине, в которой ехал Хельгерт. Тот в глубоком раздумье жевал кусок хлеба.

— Я был потрясён видом польских женщин в Варшаве, — сказал Фаренкрог.

Хельгерт молча кивнул.

— С тех пор меня волнует вопрос: почему ты, Фриц, тогда не сказал ни одного слова?

— А разве ты поступил бы иначе? — удивлённо спросил Хельгерт.

— Не знаю. Так было проще, но было ли это правильно?

К ним подошёл Руди Бендер.

— Смог бы ты, например, объяснить той женщине, что немцы бывают разные? — спросил Хельгорт.

— Может быть, её радость была бы большей, если бы она узнала, что встретила представителя другой Германии.

— Разве смог бы кто ей тогда объяснить ото, и притом так, чтобы она всё поняла?

— Хотя так, как поступил ты, и было удобно, но обман остаётся обманом. Доброжелательный, но всё же обман.

Хельгерт почувствовал, как кровь прилила к лицу.

— Я не искал удобной развязки! — возразил он вспыльчиво.

— Правда не всегда удобна.

— Не хотите ли выслушать моё мнение? — предложил Бендер.

Оба согласились.

— Варшаву окружили три советские армии. Там это действовала 1-я армия Войска Польского, которой была предоставлена возможность первой вступить в столицу своего государства. А о том, что в этом участвовали несколько немцев-антифашистов, варшавяне узнают много позже.

— Вероятно, ты прав, Руди, — согласился Фарекрог. — Покончим с этим.

К ним подошёл Тарасенко, остановился, потом произнёс тихим голосом:

— Печальное известие. Иван Добрушкин сегодня ночью скончался. Врачи сделали всё возможное.

«Кто-то будет следующим?» — промелькнуло в голове у Фрица Хельгерта. Влажный от дыхания воротник шинели тёр шею.

В печных трубах завывал холодный ветер. Вся равнина была покрыта толстыми сугробами снега.

«Иван Добрушкин мёртв», — снова подумал Хельгерт.

— А теперь в путь. Нас ждут дела. И непростые, — сказал Тарасенко и пошёл к выходу.

Гауптштурмфюрер главного управления имперской безопасности Оленбург всё чаще задумывался над тем, что будет после того, как в этой войне прогремит последний выстрел.

«Вероятнее всего, мой шеф, бригаденфюрер, благодаря влиятельным связям сразу исчезнет. Восточный фронт прорван. Варшава пала. Русские танки прорвались в Верхнюю Силезию. А в Арденнах? Там наступление приостановлено. По неофициальным сообщениям, американские и английские войска, наступающие с северного фланга на юг, должны приблизиться к бронетанковым частям Паттона, двигающимся от Бастони на север. Может быть, наши ещё своевременно и невредимыми улизнут? Но это уже не моё дело. На всякий случай нужно ориентироваться на Запад. Для этого необходимо отрастить бороду, смешаться с беженцами и, имея надёжные документы на руках, ускользнуть от правосудия, а уж потом установить связь с надёжными людьми Гиммлера».

Скверное настроение гауптштурмфюрера стало ещё хуже, когда он утром получил донесение от своего верного и надёжного агента из Швейцарии. В донесении сообщалось, что американские разведчики Аллена Даллеса приняли штурмбанфюрера Курта Дернберга и имели с ним длительную беседу. О Дернберге как о пропавшем без вести офицере СС остались только воспоминания, и вдруг оказывается, что он на той стороне…

Оленбург надел мундир и, поправив ордена, коротко стукнул в дверь кабинета своего шефа.

— Что вы на это скажете?! — Брови шефа гневно поползли вверх.

Бригаденфюрер задумался: «Я полагал, что после сделки с генералом Круземарком наше дело в шляпе. Наша ошибка состояла в том, что мы сочли Дернберга погибшим. Наша роковая ошибка… Дернберг на службе у Аллена Даллеса! Разумеется, к янки он пошёл не с одним списком наших агентов. Кто знает, какой ещё камень он держит за пазухой? Может быть, другие секретные документы?» Губы бригаденфюрера сжались. «Если он будет руководствоваться только личной местью, то мне конец».

— Каким делом занимался Дернберг перед переводом его на фронт? — спросил бригаденфюрер у Оленбурга.

— Делом Круземарка.

— Оно закончено! — Рука генерала резко скользнула со стола.

— После того у него в производстве было ещё несколько незначительных дел. Например, дело капитала Альтдерфера…

— Этого загнали на три аршина в землю.

— Дело обер-лейтенанта Генгенбаха…

— Его дело закрыто лет на десять.

— Непонятный случай с фон Зальцем и дело диверсионной группы Хельгерта.

— Этот, к сожалению, улизнул.

— Зато его жена приговорена к смертной казни.

Бригаденфюрер попробовал мысленно сопоставить факты: «Не Дернберг ли упёк эту Хельгерт в тюрьму, привязав её к группе Эстеркампа, хотя она никогда не была связана ни с Матуше, ни с Бернлейн. Защитник это понимал, по молчал. Когда же он предложил трибуналу освободить госпожу Хельгерт, его самого сделали козлом отпущения. Казнь этой женщины следует предотвратить».

— Приговор уже приведён в исполнение?

— Пока нет.

— А что с другими соучастниками?

— Не признаются. Необходимо провести очные ставки.

Бригаденфюрер кивнул.

«Всех троих сегодня надо ещё раз допросить, чтобы решить, чья голова должна слететь первой…»

— Впрочем, имеется прошение о помиловании Хельгерт. Оно направлено нам, чтобы мы высказали свою точку зрения.

«Наша судебная бюрократия работает безотказно. Даже главному имперскому управлению безопасности при всей его власти порой трудно разделаться с осуждёнными, — подумал бригаденфюрер, проверяя указательным пальцем правой руки, правильно ли зачёсаны на пробор его волосы. — Прошение о помиловании? Когда Кальтенбруннер получит приказ, в делах Дернберга будет всё перевёрнуто вверх дном и никаких компрометирующих меня материалов не найдут. Поэтому дело группы Эстеркампа и дело Хельгерт должны быть безукоризненными».

— Послушайте-ка меня хорошенько, Оленбург, — начал бригаденфюрер. — Если в нашей работе будет допущена хоть незначительная ошибка или какая-нибудь неточность, вы лично лишитесь возможности отпраздновать день нашей победы. — Бригаденфюрер улыбнулся, обнажив крупные крепкие зубы. — Вас физически уничтожат. Надеюсь, вы меня поняли?

Оленбург почувствовал, как пот выступил у него на лбу.

— Я немедленно проведу внеплановую проверку всей документации, господин бригаденфюрер.

— Прекрасно, Оленбург. — Заплывшая жиром шея бригаденфюрера слегка дрожала. — И когда можно будет получить ваше заключение?

— Завтра утром, господин бригаденфюрер.

— В двенадцать часов доставьте сюда Матуше, Хельгерт и Берплейн.

— Слушаюсь, господин бригаденфюрер.

Защитник устало посмотрел на часы, пытаясь скрыть своё волнение.

— Бросьте вы, наконец, выгораживать своих подстрекателей? Как только вы это сделаете, ваши шансы на помилование, уверяю вас, сразу поднимутся. Лучше пожизненная каторга, чем… — Адвокат недвусмысленно провёл себе указательным пальцем между шеей и воротником.

«Подстрекателей?» Ильзе Хельгерт медленно покачала головой. «Процесс завершён, приговор вступит в законную силу. На самом деле не было никаких подстрекателей. Неужели кто-то может серьёзно подумать, что Фриц хотел установить со мной связь?»

Защитник недоумённо пожал плечами:

— Вы должны были об этом знать. К слову, на прошлой педеле я ходатайствовал о том, чтобы вашему гамбургскому дядюшке дали разрешение на свидание с вами.

Молодая женщина удивлённо подняла глаза.

— Это, по-видимому, ваш единственный родственник?

— Да, это дядя моего мужа. У меня самой нет родственников. А откуда он узнал обо мне?

— Вот этого я не знаю. Ну а теперь я пойду. — Адвокат похлопал ладонью по столу. — Может быть, с дядей вы будете более откровенной. — Дверь камеры захлопнулась.

«Свидание… Боже, как я выгляжу? Где моё маленькое зеркальце? Фриц однажды сказал, что мои волосы по цвету похожи на рано лопнувший каштан. Теперь в них появились седые пряди. Как ему нравилась моя кожа, чистая, здоровая, загорелая! Теперь кожа на лице стала бледной и дряблой. А что стало с моей стройной спортивной фигурой? Как опустились плечи…

Дядя… Жил в семье Хельгертов в Гамбурге уволенный старый паромщик, который переколол для печи кучу дров на несколько зим вперёд. Вот его я хорошо помню, а дядю — довольно смутно. Помню только, что он выглядел моложаво и элегантно.

Скоро мне исполнится двадцать шесть лет. Но этот день рождения, по-видимому, праздновать уже не придётся, так как занавес опустится раньше, чем положено. Меня мучит один и тот же вопрос: сколько времени мне ещё осталось жить?

Грубая арестантская одежда страшно колется, но это хорошо: если я могу чувствовать, значит, я ещё жива. Мир олицетворяется для меня в ночных шорохах, которые зовут меня куда-то, поднимают в высоту… И тогда моё сердце начинает стучать с перебоями, как изношенный мотор. Я чувствую каждый его удар. А потом снова впадаю в полусон с неясными, быстра меняющимися видениями. К моему теперешнему бытию относятся и короткие прогулки по мрачному тюремному двору… И вопрос, который постоянно возникает в голове: как долго я здесь нахожусь? И редкие прохожие, которых я вижу на горбатой мостовой из окна своей камеры. Всё меньше остаётся тех, кто сидел здесь в начале декабря. Когда же настанет моя очередь? Я попала в какой-то заколдованный круг, вокруг меня бледные, измученные лица.

Камера кажется мне уже не такой, как в первые дни. Я привыкла к нарам с соломенным тюфяком, покрытым изношенным дырявым одеялом, к деревянной табуретке и откидному столу. Иногда сквозь решётчатое окошечко в камеру заглянет лучик солнца и затеплится робкая надежда: а вдруг?..

Никто не может стать сильнее, если он чувствует приближение смерти. На лице отсутствующее выражение или тупое равнодушие. Колющая боль в сердце. Что это? Любовь к Фрицу? Но для меня в его жизни уже давно нет места. С чем, собственно, я должна расстаться, о чём жалеть?

Хорошо, что я узнала себя лучше за время пребывания здесь. Хорошо, что не утратила человеческого облика, при оглашении приговора не потеряла контроля над собой. Я уверена, что Хельга Матуше во время нашего короткого разговора после зачтения приговора поняла, что я никакая не шпионка, но Элизабет Бернлейн, вероятно, не догадывается об этом. И всю ненависть, какую она питает ко мне, она унесёт с собой в могилу, если ещё не унесла.

Сколько ещё может длиться такая жизнь? Почти каждую ночь душераздирающе воют сирены, с рёвом проносятся самолёты, надрывно лают зенитки, свистят бомбы. Узники в камерах как-то привыкли к этому. Судьба войны уже предрешена. До её конца осталось совсем немного. Может, неделя? А может, месяц? Или чуть больше? Во всяком случае для приговорённого к смерти вполне достаточно, чтобы надеяться на то, что ещё может совершиться чудо».

— Выходите на свидание! Приехал ваш дядя из Гамбурга.

Ильзе молча наклонила голову. Её охватила радость, смешанная со страхом.

Её провели по гулкому пустому коридору. Надзирательница села на жёлтый деревянный стул, который стоял в комнате для посетителей. Навстречу осуждённой поднялся мужчина. Между ними была ржавая металлическая решётка.

— Как дела, Ильзе?

Что можно было ответить на этот вопрос.

— Непонятно, как и почему это случилось? Нас тоже допрашивали. Нам всем было тяжело… Ведь у нашего брата тоже должна быть гордость…

«Что он такое говорит? Что это за человек? Мы жили у него некоторое время в сорок третьем году». Она невольно покачала головой.

— Ты представляешь себе, что мои взгляды и взгляды племянника несовместимы. Моя обязанность по отношению к государству требовала от меня публично отречься от него и прекратить с ним всякие отношения.

После этих слов дядя как-то ссутулился, подавшись всем туловищем вперёд.

«Вероятно, дядя сидит не перед решёткой, а за ней, — подумала Ильзе. — Кто же из нас двоих заключённый?»

— Это сообщение можно было с меньшими затратами сделать по почте, — проговорила она отсутствующим голосом.

Надзирательница недоумённо посмотрела на неё, потом на него.

Дядя, казалось, был сбит с толку.

— Я полагал, что найду тебя более благоразумной, готовой искупить свой промах…

— За попытку подорвать мощь вермахта, пособничество врагу и государственную измену меня приговорили к смертной казни, — тихо произнесла Ильзе.

На мгновение дядя потерял дар речи. Через несколько секунд, словно осознав услышанное из уст племянницы, он вскочил. Его лицо исказила гримаса.

— Подрыв мощи вермахта и пособничество врагу?! Об этом я совершенно ничего не знал… Государственная измена?! Да государство всех нас подвергнет… Боже мой!.. Вот так сюрприз! — размахивая правой рукой, закричал он. — Меня это нисколько не касается… Я ни при чём! — Он вытер носовым платком красное, сразу же вспотевшее лицо. Его глаза дико блуждали. — Я не хочу больше тебя знать, не хочу!

Ильзе встала, посмотрела на надзирательницу:

— Пожалуйста, уведите меня отсюда! — Сказав это, Ильзе резко повернулась кругом и вышла.

— Но у вас осталось ещё четверть часа для свидания, — растерянно шептала надзирательница, идя за ней.

Ильзе Хельгерт, наклонив голову, молча шла впереди надзирательницы по тёмному коридору с зарешеченными окнами. Из окон были видны натянутые между этажами стальные сети, и это ещё больше усугубляло и без того неприглядный общий вид тюрьмы.

«Сегодня ночью мне снова не будет покоя. Как я рассчитывала хоть на крохотное сочувствие, хотя бы на несколько слов утешения!»

На улице между тем темнело. Сквозь крохотное, забранное решёткой окно камеры стали видны первые яркие звёзды на ночном небе.

«Зато здесь я нашла много нового для себя, — мысленно утешала себя Ильзе. — С одной стороны, я познакомилась с подлостью и жестокостью Дернберга, с другой — с решительностью и мужеством Фрица и коммунистов. Я узнала другую жизнь, о которой раньше даже не предполагала. Теперь же я убеждена: коммунисты хотят лучшей доли для всех честных людей».

В конце коридора послышались шум и ругань. Тележку, заставленную вёдрами с чаем и лотками с чёрствым, землистого цвета хлебом с примесью отрубей, окружили заключённые с кружками и подносами. Подносы липнут к рукам. С ковшей и половников на цементный пол капает коричневая жидкость. Идёт раздача пищи. Ужин.

— В половине восьмого будьте готовы! — Голос надзирательницы звучал тише, чем обычно.

Ильзе испуганно вздрогнула:

— Готовой? К чему?

— Вам назначена очная ставка.

— Очная ставка? С кем?..

Надзирательница, бегло осмотрев коридор, прошептала:

— Ваши сообщницы тоже вызваны. Вероятно, ваше дело пересматривается. — И она почти бесшумно закрыла дверь.

Между тем раздача тюремной пищи шла своим чередом.

Сидя на корточках и не видя перед собой миски, Хельгерт не могла уловить смысла происходящего вокруг неё. Очная ставка… В тяжёлом и мучительном раздумье проходило время.

— Надень-ка пальто! — Надзирательница была уже одета и ждала Ильзе.

«Пальто? Значит, придётся выйти за пределы тюрьмы. Какие учреждения работают в восемь вечера? Всё что угодно, только не суд».

Во дворе Ильзе охватил пронзительный холод. В свете луны виднелась тёмная полицейская машина.

— Пошевеливайтесь! — раздражённо крикнул полицейский из темноты. — Вас уже ждут около десяти минут, — продолжал он ворчливо.

Ильзе Хельгерт протиснулась в тесный кузов тюремной машины.

Зарычал мотор. Огромная пасть тюремных ворот раскрылась, и машина выехала на улицу. Через крохотную решётку Ильзе увидела силуэты домов улицы Святого Георгия, собор, лежащий в развалинах, Александерплац. Несколько прожекторов прощупывали небо своими лучами. На правой стороне — пострадавшее от бомб здание полицейской управы, едва заметное в море бесконечных руин.

Полное затемнение действовало на Ильзе особенно угнетающе. Оно напоминало ей, что она находится сейчас на грани жизни и смерти, а за этой гранью — вечная темнота.

В машине почти вплотную с ней сидели Хельга Матуше и Элизабет Бернлейн.

«Если бы я могла найти в себе мужество обмолвиться с ними хоть несколькими словами и узнать, куда нас везут! Но разговаривать строго запрещено».

Яповицбрюке. Шпрее в ледяном плену. Свернули направо на Мэркишес Уфер. Не повреждён ли Роланд перед музеем?

Ильзе напряжённо прислушивалась. Никакого сомнения: это выли сирены. Воздушная тревога! Её охватил страх, но не больший, чем в камере. Вероятно, охранники в последний момент найдут какое-нибудь убежище и остановят свою машину.

«Шпильмаркт. Как бритвой сбритый квартал. Если завернём на Лейпцигерштрассе, выедем на Потсдамскую площадь. Нет, свернули на Линденштрассе. Теперь направо. Циммерштрассе. И здесь всё разрушено. Одни развалины. Боже мой!

Выехали на прямую, которая ведёт к Принц-Альбрехт-штрассе. Дом номер 8. Главное управление имперской безопасности!»

Волна воздуха ударила сквозь решётку. Совсем близко тарахтели зенитки. Стреляли батареи, установленные на бетонных площадках башен Тиргартена, у вокзала и перед Темпельхоферфельд. Водитель попытался увеличить скорость. Машину трясло на выбоинах. Всё качалось, как при сильной морской качке.

Бледные лучи прожекторов, дрожа и перекрещиваясь, тянулись к звёздам. Попавшие в них самолёты казались серебристыми плотвичками. Зенитки бешено стреляли. Шары осветительных бомб высвечивали каменные руины, в дырах которых ютились тысячи людей. Бомбардировщики, сбитые снарядами зенитной артиллерии, вспыхивали, как свечи и, объятые пламенем, оставляя за собой чёрный шлейф дыма, неслись к земле.

Ильзе с удивлением услышала свой собственный пронзительный вопль:

— Остановитесь! — Но этот её крик потонул в грохоте разорвавшейся бомбы.

Тяжёлый удар в лоб, раздирающий душу странный треск. Ноги задираются вверх. Острая боль в руках.

«Почему же ты не плачешь? Ведь это течёт твоя кровь. Тело совсем не слушается. Тупая боль в левой груди, и всё отступает перед собственной болью.

Надо мной огромный кусок тёмно-синего неба. Какой сильный холод! Он отнимает у меня руку, и от него нельзя спастись. С фырканьем приближается он со звёздного неба и гонит перед собой ослепительный ледяной поток. Вот он поднимает мой гроб в высоту. Звёздный шатёр как бы опрокидывается на меня… Как странно звенит в голове, от этого мне хочется навсегда уснуть. Ещё мгновение — и наступит полная тишина.

Однако я ничего не чувствую, когда шевелю пальцами. А голова раскалывается от сумасшедшей боли. Значит, я ещё не умерла. Холод становится всё сильнее, а кругом — пустота».

На другой стороне улицы сквозь густой дым пробивалось пламя, бросая кровавые блики на искажённое предсмертной судорогой лицо водителя. Край разбитого ветрового стекла перерезал ему горло. Тело застыло в неестественной позе. Конвойный лежал рядом в луже собственной крови: сорванная крыша машины разбила ему череп и придавила к мостовой.

«Я могу подняться, могу стоять. Гул самолётов постепенно замирает… Хельга Матуше… Её сердце перестало биться. Тело — одна сплошная рана. Остекленевшие глаза направлены в сторону пламени. А где Элизабет Бернлейн? Если я сейчас смогу сделать хоть один шаг, то можно будет избежать смерти… Где же Элизабет? Мне нужно найти в себе мужество бежать! Безразлично куда! Лишь бы бежать! Но я не могу оставить здесь Элизабет.

Машину не узнать. Кузов её разбит, изрешечён осколками, листы жести оторваны взрывной волной.

Сейчас дадут отбой. И тогда фашисты появятся со всех сторон».

Послышался тихий стон. Ильзе отбросила какую-то доску в сторону.

— Я здесь… — услышала она слабый шёпот.

Используя железный прут как рычаг, Ильзе попыталась открыть дверцу. Дверца затрещала и немного поддалась. Показалось лицо Элизабет. Её левая рука прищемлена. Невдалеке солдаты из фольксштурма бранятся с пожарниками, которые тушат огонь.

— Если завоет сирена, то мы пропали. Сможешь ли ты пошевелить рукой?

Ноги Элизабет зажаты между досками. Верхняя часть туловища свесилась с сиденья. Она попыталась встать.

Встала. Постояла, пошатываясь, недоверчиво смотря по сторонам. Обходя обломки, сделала первые шаги.

— Нам нужно уходить!

Внезапно Элизабет остановилась, наклонилась и лёгким прикосновением пальцев закрыла мёртвые глаза подруги.

— Прощай, Хельга…

Ещё мгновение — и фигуры обеих женщин исчезли в темноте. Огненно-красная ночь поглотила их.

Глава двадцать вторая

Восьмого января 1945 года Гитлер дал указание отодвинуть линию обороны немецких войск на рубеж Дохам, Лонгшам, чтобы избежать дальнейших серьёзных потерь в группе армий «Б». Танковые соединения Модели передислоцировались для укомплектования и отдыха. Их задачи были возложены на гренадерские дивизии фольксштурма. Оценивая сложившееся положение, Карл Фридрих Круземарк задумчиво тёр лоб.

Днём позже генерал Балк доложил, что операция «Нордвинд» после первоначальных успехов на подступах к линии Мажино приостановилась.

В пятницу двенадцатого января весь мир облетела весть о начале нового крупного наступления советских войск. Западные союзники русских встретили это известие с огромной радостью, так как оно вдохнуло в них надежду захватить инициативу на западе в свои руки. Тридцать американских и английских дивизий мучительно, метр за метром, пытались прорвать линию фронта. Однако судьба воины решалась на Восточном фронте, и Гитлер, понимая это, принял решение перебросить 269-ю и 712-ю пехотные дивизии, а также 405-й и 408-й артиллерийские корпуса народного ополчения на восток.

Пятнадцатого января в трескучий мороз танковые колонны Паттона находились ещё в 16 километрах от Уффализа, маленького красивого городка, теперь полностью разрушенного. Честолюбие командующего 3-й армией было задето. Ради сохранения своего престижа — быть повсюду первым — он посылал своих солдат в самые опасные места, подвергал их беспощадному уничтожению. Лишь в полдень следующего дня передовые отряды 1-й и 3-й американских армий соединились на улицах Уффализа. Таким образом котёл оказался закрыт, но в нём уже не было войск, так как четырнадцатого января командующий войсками группы армий «Запад» получил разрешение фюрера на ликвидацию выступа с отводом войск на рубеж восточнее Уффализа.

В ночь на семнадцатое января американскому генералу Брэдли снова была переподчинена 1-я армия, которая до этого некоторое время находилась в подчинении Монтгомери. Встреча эта прошла чуть ли не в семейной обстановке.

Уффализ, таким образом, явился своеобразным символом поражения Рундштедта. Крах наступления в Арденнах сильно подорвал боевой дух и моральное состояние гитлеровских войск, но тем не менее были сорваны и планы союзного верховного командования. Исход войны решался не здесь, а на Восточном фронте.

Не успел пилот «тандерболта» перевести дух после неожиданного обстрела зенитной артиллерией при Сен-Вите, из которого он вышел с большим трудом, как заметил два атакующих его «мессершмитта». Первым делом он облегчил свой самолёт, сбросив бомбы, и, оставшись налегке, не без труда оторвался от своих преследователей. Через некоторое время он заметил колонну — тёмные точки автомашин резко выделялись на белом снегу. Самолёт резко пошёл на снижение. Земля стремительно приближалась.

Американскому пилоту, перенёсшему столько испытаний, захотелось свести счёты с гитлеровцами. Он нажал на гашетку счетверённого крупнокалиберного пулемёта. Огненные нити очередей полились на землю, настигая свои жертвы. В колонне всё смешалось. Как же легко стать героем! Ещё одну очередь! Получайте за Сен-Вит!

Франц Хайзе ругался на чём свет стоит. Земля так замёрзла, что казалась твёрже камня, а ему нужно было долбить её, чтобы потом укрыться от обстрелов в маленькой ячейке.

Самолёт сделал ещё один заход. Мощная машина с рёвом, изрыгая огонь, вынырнула из-за тучи и помчалась в сторону крестьянских домиков, за стенами которых были укрыты машины с боеприпасами. Ещё несколько очередей — и машины загорелись. К небу поднялись чёрные столбы дыма. А самолёт уже скрылся в западном направлении. Гул его моторов давно стих, а на земле ещё долго слышались крики раненых и стоны умирающих.

Среди раненых бродил санитар, разыскивая тех, кому ещё нужна была помощь. Доктор Барвальд наклонился над солдатом. Ноак, который только что находился рядом со Шрёдером, умер у врача на руках.

Генгенбах бросился к канцелярии в надежде найти там бинты и вату. Едва он выбежал из-за угла дома, в лицо ему пахнуло жаром: рядом горела машина. Он отшатнулся. Перед самой дверью в неестественной позе лежал человек без шинели и шапки. В погибшем с трудом можно было узнать Зейдельбаста: половина головы срезана, как ножом, пулемётной очередью. Теперь ему уже никто не поможет.

Задумавшись, Генгенбах не заметил, как к нему подскочил Хайзе. Защищая глаза от жара, он выдохнул:

— Теперь или никогда!

— Вон ещё один летит! — послышался голос Барвальда.

— Возьми его солдатскую книжку, личный знак, сорви погоны и орден, а ему, сунь в карманы свой хлам. Я тем временем приведу Пауля, — прошептал Хайзе Генгенбаху.

В канцелярии никого не было. Генгенбах, сложив вещички командира роты в плащ-палатку, бросился назад.

— Порядок! Документики что надо!

С неба снова полился свинцовый дождь. Генгенбах с Хайзе бросились на землю, замерев среди трупов. А Павловский, как ни в чём не бывало, искал в канцелярии солдатские книжки, командировочные предписания, печати.

— Смотрите-ка, вон ещё летят! — Хайзе ткнул пальцем в небо. И в тот же миг самолёт открыл огонь из пулемётов.

— Что-то с машиной: никак не заводится, — беспомощно проговорил Шрёдер.

Генгенбах дополз до машины, забрался в кабину и начал ковыряться в проводке. Через минуту дизель, несколько раз чихнув, монотонно заурчал. Все поднялись с земли. Павловский подтолкнул Шрёдера.

— Эта колымага будет неплохой мишенью и для лётчиков, и для своих пехотинцев, — заметил Генгенбах. — А отправить нас на тот свет — это всего лишь вопрос техники.

Вынырнувший из-за угла Пипенбург истошно закричал:

— A-а, собаки, улизнуть хотите?! Шрёдер мне всё рассказал! Я до сих пор держал язык за зубами, а теперь…

Выстрел, раздавшийся из кузова, оборвал его на полуслове. Пипенбург рухнул на землю.

В десяти шагах от машины прошла пулемётная трасса. Самолёт вёл огонь, пикируя на них.

К машине, сильно хромая, подбежал доктор Барвальд. На груди у него болтались два автомата.

— К ручью! Полный газ!

Грузовик рванулся вперёд. Истребитель-бомбардировщик вошёл в пике, но, видимо, лётчик плохо рассчитал расстояние, и самолёт проскочил мимо.

Машина мчалась по ухабам так, что свистело в ушах. У солдат всё мелькало перед глазами.

«Двум смертям не бывать, — думал Генгенбах. — Это самый дерзкий план, какой когда-либо проводили в вермахте. И в эту минуту, когда он висит на волоске, успех его зависит от меня одного».

Было видно, как зловещая тень самолёта скользит по земле, заставляя сидящих в машине сжиматься в комочек.

Франц Хайзе нацепил на мундир Генгенбаха погоны и ордена.

— Пипенбург был застрелен из личного пистолета командира роты, — рассеянно промолвил новоиспечённый обер-лейтенант и обратился к Шрёдеру, который всё ещё находился в состоянии шока. — Правда ли то, что он сказал о тебе?

— Предал ты нас или нет? Кому об этом известно? — Ефрейтор железной хваткой держал дрожащего Шрёдера за руку.

— Оставьте его! Сначала нам нужно выбраться из этого пекла, — пробурчал Хайзе, который уже знал, что у Павловского одно мнение относительно Шрёдера: гнать его из группы. Но он, секретарь группы, не поддержал Павловского, и это было ошибкой.

По всему склону холма рвались гранаты. Каждый метр арденнской земли был перепахан. Фонтаны снега и комьев земли беспрерывно поднимались в воздух, обрушиваясь затем на людей, вооружение и технику. Столетние деревья разлетались в щепки.

Среди этого ада двигались грузовики с боеприпасами, и брезент, которым они были прикрыты, раздувался, как парус. Водители за общим шумом не слышали свиста осколков, да если и слышали бы, то всё равно не могли бы от них защититься. Однако никто из них не хотел умирать, и при каждом налёте вражеских самолётов они выскакивали из кабин и бежали мимо вырванных с корнями деревьев и трупов прятаться в воронки.

Артиллерия 1-й американской армии обстреливала фронт на всём его протяжении. Воздух содрогался от взрывов снарядов и мин, от свиста осколков, от предсмертных криков и проклятий.

Войска вермахта заняли линию обороны восточнее Уффализа. Круземарк в волнении крутил монокль. Левый фланг его дивизии оказался в самом центре стального шторма. Положение дивизии в этом чёртовом пекле, но мнению генерала, было безвыходным.

Обер-лейтенант Клазен любил, когда ртутный столбик не опускался ниже минус пятнадцати градусов. Из старого одеяла он сам сшил себе рукавицы, в которых не так мёрзли руки и можно было стрелять из автомата.

«До сих пор всё было вполне терпимо, — думал он, — а это значит, что нашей роте мало дали прикурить. Круземарк, видимо, оставил меня в покое, а то, что нас не вышибли из этой дыры, просто хорошо».

В этом мешке кроме Клазена находился Мюнхоф и один штабс-ефрейтор. И это называется ротный командный пункт! Им ничего не оставалось, как терпеть дьявольский холод, а укрыться было нечем. Солдаты давно не ели: нечего было. Вдобавок ко всему им приходилось отражать по две-три американские атаки в день. Не было никакой уверенности, что они устоят и выживут. С ужасом ждали солдаты новых атак противника. Всё нужно было сносить. Даже трупный запах, от которого сильно мутило и к которому невозможно привыкнуть. Все чувства притупились. Уже никто не переживал над письмами родных, в которых те жаловались на лишения и постоянные воздушные тревоги.

«Станем ли мы когда-нибудь опять людьми?» — такой вопрос всё чаще и чаще задавали себе солдаты.

До начала наступления в них ещё жила надежда, что, может быть, здесь, на западе, они добьются победы. Ради этого они переносили всё, что взваливали на их плечи.

Но с тех пор как фронт между Вислой и Одером пришёл в движение, они поняли, что их борьба здесь, на западе, не имеет никакого значения и в лучшем случае сможет оттянуть конец войны лишь на несколько дней. Что же помогало им держаться? Вера в гений Гитлера? Или в великую Германию? Создание долга? Военная присяга? Или просто-напросто сильное желание выжить?

«Будет хорошо, если вечером подъедет полевая кухня», — подумал обер-лейтенант и решил немного поспать.

Артиллерийский залп разорвал тишину на участке батальона перед командным пунктом майора Брама.

Майор поднял голову. Осколки свистели в воздухе. Снежная пороша припудривала чёрно-серые воронки.

А пушки всё били и били.

Брам повернулся к капитану Найдхарду и сказал:

— Четвёртая рота должна быть, по-моему, несколько левей.

— Так-то оно так, но Клазен проявил инициативу и…

— Тем лучше. А кто сдерживает танки?

— На правом фланге огневая позиция двух противотанковых пушек, на левом пушек нет, одни противотанковые надолбы.

— Хотелось бы взглянуть на наших артиллеристов. Посыльный на месте?

— Мюнхоф!

Мюнхоф по-пластунски подполз к окопу. Было видно, что сильный артиллерийский огонь его пугает.

— Ефрейтор Мюнхоф прибыл, — доложил он.

— Проводите командира полка к обер-лейтенанту Клазену, — приказал ему Найдхард.

Брам встал.

— Ну пошли! — В голосе майора чувствовалась уверенность.

Мюнхоф чуть рот не раскрыл от удивления.

«Идти не сгибаясь при таком обстреле?» — подумал он и сделал перебежку, укрывшись за стволом огромного бука.

Брам, как ни в чём не бывало, шёл за ним, держа руки в карманах своего дырявого кожаного пальто. С тех пор как в его жизнь вошла Урсула, он не имел желания испытывать судьбу, но вести себя иначе, когда все считали его неуязвимым, он уже не мог.

— Да, мне это теперь действительно необходимо, — тихо прошептал он.

Мюнхоф не переставал кланяться пулям и осколкам. И всякий раз, поднимая голову, он встречался глазами с Брамом, который, казалось, не замечал убийственного огня противника.

Полуразрушенный окоп Клазена находился позади ствола лохматой ели. В левом углу его сразу же пристроился запыхавшийся Мюнхоф. Между корней деревьев висел телефонный аппарат. Небритый штабс-ефрейтор монотонным голосом передавал на бургенландском диалекте донесение в штаб. Тут же валялись патроны, фаустпатроны, бинты, ракетница, чай и сигареты. В правом углу окопа стоял ручной пулемёт. Под ним в типе лежали оборонительные гранаты.

Обер-лейтенант отнял бинокль от глаз:

— Ничего не поймёшь, господни майор. Или мы их больше не интересуем, или они решили и дальше лупить нас из пушек. — И, обратив внимание командира полка на несколько лощин, занесённых снегом, добавил: — Хотя мы и не спускаем с них глаз, невозможно сообразить, что именно они могут нам ещё преподнести.

Браму нравился этот бледный артиллерист с таким миролюбивым лицом.

«Этот не дрогнет, если даже несколько снарядов одновременно разорвутся вблизи его НП, — подумал майор. — Стоит прямо, голову не прячет».

— А почему им не атаковать Сеп-Вит отсюда? — спросил он вдруг Клазена.

— Я лично атаковал бы эти груды развалин с юго-востока, чтобы дать понять обороняющимся, что в рейх им путь заказан, — ответил обер-лейтенант.

— Вы полагаете, что они бросились бы удирать?

— Думаю, что у Эйзенхауэра на этот счёт свои соображения.

— Полагаю, эти никчёмные руины могут заинтересовать командиров мелких подразделений, — заметил командир полка.

— Когда мы наступали, Сен-Вит считался важным стратегическим пунктом. Теперь же вы называете его никчёмными руинами.

Брам взял в руки бинокль и медленно осмотрел местность.

— Вряд ли мы удержим Сен-Вит, но к Западному валу мы отойдём. Сумеем отойти, — высказал он своё мнение.

«Интересно, почему шеф пришёл именно ко мне? Разве у него как у командира полка нет более серьёзных дел, да ещё в такой обстановке?» — мысленно спросил себя Клазен и начал шарить в своём вещевом мешке, где у него лежало несколько плиток шоколада. Он знал, что у майора всегда был отменный аппетит. Однако пальцы натыкались лишь на автоматные магазины да чёрствые хлебные корки. С глухим стуком шлёпнулся на глинистую землю серебристый кольт. Никакого шоколада в мешке почему-то не оказалось.

Брам оглянулся на стук.

— Хорошенькая вещица. Дайте-ка мне на неё взглянуть. — Он взял пистолет в руки. — Трофейный?

Клазен сделал вид, что не расслышал вопроса.

— Огонь ослабел, воспользуемся временным затишьем и пройдём на запасный НП, — предложил Клазену командир полка. Они вошли в кусты терновника.

— Я нашёл эту трещотку на земле и взял себе, — после долгого раздумья ответил Клазен на вопрос о пистолете.

— Взял себе? Какая романтика!

— Это пистолет одного капитана.

— Американца?

— Нет, господин майор! Нашего капитана.

— Интересно. Расскажи-ка!

Обер-лейтенант пристально посмотрел на майора. Обычное лицо: в меру продолговатое, в меру круглое, со слегка выступающими скулами, волевой рот и подбородок, мутные, как после хорошей попойки, глаза.

— Тут есть любопытная пробоина, — сказал Клазен и поднёс кобуру к глазам майора.

В кобуре виднелось отверстие круглой формы с обгорелыми краями, вокруг него мелкие, пепельного цвета, пятна порохового налёта. Брам вопросительно взглянул на обер-лейтенанта.

Майор провернул барабан. В нём не хватало одного патрона.

— Послушай-ка, — произнёс Брам, — этой штукой действительно кто-то воспользовался. — Глубоко вздохнув, он повертел кольт в руках.

В наступившей тишине раздался крик одинокой птицы. Она покружилась в редких лучах солнца, проникших сквозь ветви, и скрылась между деревьями.

Клазен вновь глянул на своего командира.

— Не иначе как кто-то пустил в себя пулю. А потом я нашёл эту игрушку.

Брам, не слушая последних слов Клазена, подумал о том, что каждый случай членовредительства требует самого сурового осуждения, тем более сейчас, когда в Арденнах идут такие тяжёлые бои, когда войска отходят.

— Ну а дальше что, Клазен?

— Я сделал вывод, что командир одного моего дивизиона стрелял себе в левую ногу.

— Скажи, Клазен… — Брам замолчал, подыскивая подходящее слово.

— Давайте на минуту забудем о чинах, чтобы я смог откровенно высказаться, — перебил его Клазен. — Это Зойферт ранил себя, чтобы избежать фронта. Он испугался и решил выйти из игры, чтобы избежать всех ужасов войны.

Американцы, видимо, кончили распивать кофе: снова заговорили пушки, снова снаряды обрушились на участок леса, где находились немецкие позиции.

Брам внимательно посмотрел на обер-лейтенанта. Молодой офицер импонировал ему своей искренностью.

— Клазен, дружище! Членовредительство — тягчайшее преступление. Совершивший его себя выставляет героем, а нам с тобой предоставляет право воевать за него!

— Это терпимо, если допустить, что исторически война длится лишь несколько минут.

— У тебя правильное понятие, Клазен. Теперь поводья нужно натянуть так, чтобы мы могли с честью выйти из этого затруднительного положения.

— Не собираетесь ли вы привлечь Зойферта к ответственности, если я дам показания где следует? Он лежит у Квангеля. Я случайно узнал об этом.

При упоминании фамилии доктора Брам вспомнил свой последний разговор с Урсулой по телефону. Ни он, ни она и на этот раз не коснулись главного вопроса: как им быть дальше? Он не смог ей сказать, когда и где они снова смогут увидеться. Лишь рассказанная Клазеном история о Зойферте дала майору надежду на новую встречу. Ведь капитан лежал в Шлейденском госпитале…

Клазен неожиданно рассмеялся. И рассмеялся потому, что в голову ему пришла мысль о том, что Зойферт, пустив себе пулю в ногу, надеялся попасть в глубокий тыл, а оказался рядом, всего лишь в Шлейдене. Вытерев слёзы, набежавшие на глаза от смеха, Клазен рассказал о своей догадке командиру полка.

— А лежит он там потому, что при таких заносах эвакуация в тыл невозможна. На всё божья милость! — ответил Брам и хмыкнул.

Оставшееся время майор делал вид, что интересуется местностью, которая находилась перед позицией, но в голове его уже зрел план…

Ветер переметал снег, сваливая его в сугробы. Сдувал снежок с мёртвых, погибших ещё в декабре, и припорашивал трупы, которые ещё не успели остыть.

— У тебя всё в порядке, — сказал майор. — Пока, Клазен. Не провожай меня, обойдусь как-нибудь.

Майор выбрался из окопа и пошёл на КП полка. Стараясь забыться, он гнал от себя мысли о приказах и о смерти. Затем он попробовал представить себя гуляющим по побережью сверкающего Бискайского залива. Мысленно он видел глаза Урсулы, и его сердце учащённо билось. Случай с Зойфертом давал ему возможность отлучиться на несколько часов из расположения полка.

Восемнадцатого января на имя И. В. Сталина было получено послание от президента Рузвельта. В нём, в частности, говорилось:

«Подвиги, совершённые Вашими героическими воинами раньше, и эффективность, которую они уже продемонстрировали в этом наступлении, дают нам основания надеяться на скорые успехи наших войск на обоих фронтах»[4].

Однако главнокомандующий союзными войсками генерал Д. Эйзенхауэр вынужден был на время отказаться от мысли наступления на Сен-Вит из-за обилия снега, выпавшего в том районе. Компенсировать потерю во времени он решил за счёт мощных артобстрелов позиций Модели.

В одном из подвалов, приспособленном под командный пункт, генерал Круземарк просматривал служебную почту, в то время как его адъютант на горячей плите, поджаривал ломтики хлеба. На этот раз внимание Круземарка привлекло лишь письмо из управления кадров сухопутных войск. В нём сообщалось, что майору Браму приказом от первого января 1945 года присвоено звание подполковника.

Круземарк подумал, что он смог помешать Браму получить бриллианты к Рыцарскому кресту, но вот этого приказа не в силах изменить.

— Тут ничего не поделаешь. Но я всё-таки доставлю ему маленькое «удовольствие». Пусть этот неотёсанный чурбан хоть несколько дней потомится на левом фланге дивизии в ожидании. — И генерал засунул конверт себе в карман.

Адъютант генерала нашёл в одном полусгоревшем доме бочонок с засолённой свининой, принёс на КП кусок побольше и начал жарить его на слабом огне для генерала. От распространившегося по подвалу запаха у генерала потекли слюнки.

«Сколько времени ещё продлится эта война?» — подумал он и тут же занялся мыслью о том, хорошо ли оборудован его командный пункт.

Брам превратился в прежнего рубаху-парня, сорвиголову, идущего напролом, отчаянного молодца, каким он всегда хотел быть.

«Вопреки закону о прохождении воинской службы совершено преступление, — думал он. — Офицер встал на путь членовредительства, уклонился от выполнения своих обязанностей, ослабил тем самым боевую мощь войск и покрыл позором офицерский корпус. И этот человек — мой подчинённый, командир батальона. Он затоптал в грязь мой авторитет. Я должен принять самые решительные меры. На моём участке пока спокойно, янки наступают лишь на участке соседа справа. Как только стемнеет, они залезут в подвалы и прекратят огонь на всю ночь. А рано утром я вернусь и лично доложу генералу о том, что задержан Зойферт, и тем самым сотру чёрное пятно с имени дивизии. И всё будет в самом лучшем виде».

Сумерки быстро сгущались. Артиллерийский огонь заметно ослаб. Завывал холодный штормовой ветер, гоня густые хлопья снега.

Майор крутанул ручку телефонного аппарата и попросил соединить его со штабом дивизии. Ударившись левой рукой об аппарат и почувствовав боль, он выругался.

Два дня назад он напоролся на ржавую проволоку. После этого запястье пересёк длинный красный след, а лимфатические узлы под мышкой сильно распухли.

Вскоре его соединили с дивизией. Брам доложил, что его полк прочно удерживает свои позиции.

— Подождите, Брам, генерал лично хочет с вами поговорить.

— Круземарк у телефона. Бог в помощь, дорогой Брам.

— Слушаю вас, господин генерал, — произнёс майор и подумал: «Что-то он опять замышляет?»

— Рад, что вы в добром здравии и что ваши люди показывают образцы мужества.

— Спасибо, господин генерал! — ответил Брам в трубку. «Плюнуть бы тебе в морду».

— Перед нами большое скопление танков противника. Нужно соблюдать высокую бдительность. Сосредоточьте сегодня ночью по меньшей мере две трети ваших людей на переднем крае.

— Слушаюсь, господин генерал! — «А сам сейчас небось, глядит на бумажку, что там для меня ещё».

— Кроме того, подготовьтесь к быстрой смене огневых позиций артиллерии. Надеюсь, что трофейные пушки уже распределены по подразделениям.

«Сумасшествие! — подумал Брам. — Сначала мы бросаем свои собственные орудия из-за недостатка боеприпасов, а потом стреляем из чужих пушек с мизерным запасом снарядов».

— Меня радует, что ваши люди остались на высоте. К слову, как это Зойферт смог сыграть с нами такую злую шутку?..

Губы Брама вытянулись в ниточку.

— Чуть было не забыл, он…

— Я так и подумал, — перебил его генерал. — Помните наш разговор в госпитале? Так вот, главный редактор «Вестдойче беобахтер» попросил у нас справку…

— Относительно того, не замешан ли я в смерти некой Эльвиры Май? Не так ли, господин генерал?

У генерала от неожиданности отвалилась нижняя челюсть, и он напрасно старался привести её в нормальное состояние.

— Этот газетчик приложил к своему письму запись телефонного разговора, который вы вели с вашим начальником штаба.

— Знаю. Когда на моём участке началась стрельба, я находился в отеле Корна в Шлейдене. — Брам выдер-пул несбритый волосок с левой щеки. «Главное — не волноваться!» — мысленно приказал он себе.

В трубке ни звука.

«Не положил ли Круземарк трубку?» — подумал Брам.

Между тем Круземарк молчал, стараясь вспомнить события того дня. «В тот день наши захватили в плен двух здоровых и несколько раненых янки. А командир полка в это время нежился с молодой красивой девушкой. Он занимался любовью, а в это время псу под хвост были брошены тысячи солдат. Сотни из них погибли ни за что. Этот бой решал исход сражения, а полк остался без командира. А его честолюбие?! Но этот газетный хитроплет хочет сделать из мухи слона, приобрести для себя политический капиталец. Вот такие дела. Но не у Круземарка. В таких случаях фронтовики не станут подводить друг друга в угоду какому-то гражданскому чинуше.

— Вы меня слушаете, Брам?

— Да, господин генерал!

— По-видимому, нашему разговору мешали помехи.

— Так точно, господин генерал.

— Я это дело представляю себе так: у вас большие заслуги перед вермахтом и фатерландом. Беспрекословное и точное выполнение своего воинского долга с первого дня наступления. Ваш личный вклад и так далее… Короче говоря, мнение этой корреспондентки вряд ли сможет омрачить ваше положение.

При этих словах Брам почувствовал издевательскую ухмылку на лице генерала.

— Между нами говоря, — продолжал Круземарк, — этот случай единственный. Я дам господину редактору разъяснение, которое будет целиком соответствовать нашей исторической миссии, я никому не позволю порочить моего заслуженного, награждённого высшим орденом офицера. Вот такие у нас дела. Ваше поведение, само собой разумеется, безукоризненно, дорогой Брам, — добавил командир дивизии.

Майор вытянулся в струнку:

— Покорнейше благодарю, господин генерал!

— Да, посмотрите-ка… впрочем, барометр продолжает падать и мы ещё успеем получить с неба сполна. И снарядов, и снега. Поэтому я ещё раз требую от вас самой высокой бдительности.

— Слушаюсь, господин генерал!

«Если бы ты только знал, что у меня в кармане приказ о присвоении тебе очередного воинского звания…» — подумал Круземарк, довольный тем, что в его власти хоть на несколько дней задержать объявление этого приказа.

— Тогда всего хорошего, Брам. Вряд ли вам сегодня ночью придётся поспать. До свидания!

Майор посмотрел на трубку телефона.

«Смешно, что я не ощущаю ни радости, ни успокоения, что история с Май закончилась без всякого шума и, словно нарочно, с помощью Круземарка».

Брам развернул карту. Ближайший путь в Шлейден — от Бюллингена до Лосхеймерграбена, оттуда вдоль границы через Холлерат. Немногим больше сорока километров. На джипе это не расстояние. Единственным препятствием в пути могут быть снежные заносы или встречный транспорт на узких участках дороги.

Брам позвонил Найдхарду.

— Послушайте, мне необходимо попасть к доктору Квангелю в Шлейден. С рукой что-то не всё благополучно. Если что, ищите меня там. Вы остаётесь за меня. Через несколько часов я вернусь. Но не позже пяти. Вопросы есть?

— Никак нет, господин майор.

— Впрочем, это между нами.

— Само собой разумеется, господин майор.

— Тогда держите ухо востро, Найдхард!

Шофёр доложил, что джип готов к рейсу.

— Вы можете пока отоспаться. Я поеду один.

— Благодарю вас, господин майор.

— Бензин?

— Полный бак и пять канистр, как приказано.

— Хорошо. Лопата для снега?

— Лопата есть, господин майор, и три старые покрышки для подкладывания под колёса.

— Отлично. Молодец!

Брам тронулся с места. Машина подпрыгивала на обледеневших бугорках и выбоинах. Снег слепил глаза и больно колол щёки.

Справа и слева от дороги виднелись воткнутые в снег вехи с привязанными к ним пучками соломы, служащие указателями.

Майор включил сильный свет. И сразу же тысячи снежинок закружились в свете фар, словно бесчисленное количество мелких рыбёшек, устремившихся на луч света. Снежная позёмка мела с востока.

Джип трясло и подбрасывало на ухабах. Брам, крепко ухватившись за руль, который вырывался при каждом толчке, старался выровнять машину, смягчить удары, прилагая для этого нечеловеческие усилия.

«Боль в левой руке стала значительно сильней, — мелькнуло у него в голове, но он тут же сосредоточился на своём намерении и его последствиях. — Этот лысый Зойферт принесёт мне ещё массу неприятностей. Одной выходкой больше или меньше — от этого дело не изменится. Конечно, моя отлучка не останется вне поля зрения генерала, хотя причина у меня довольно убедительная. Однако Круземарк обязательно с ехидством напомнит: «Дружище Брам, мы так долго разговаривали по телефону, а вы ни словом не обмолвились о Зойферте…»

Встречная колонна медленно спускалась по склону. Световые прорези маскировочного устройства фар почти не были заметны в снежной пыли бушующей метели. На путевых столбах десятки указателей с номерами боннских частей, названиями населённых пунктов, дальностью в километрах. У тыловых служб, по-видимому, было много хлопот, а главная — обеспечить самих себя.

Вот и высота Вейсерштейн. 790 метров над уровнем моря. Отсюда дорога постепенно снижалась до самого Шлейдена.

Брам вновь подумал о последствиях. Генералу необходимо представить веские доказательства, обличающие Зойферта, предпринять наконец меры для его наказания. Это можно устроить через Квангеля. Нигде не встретишь столько чиновников службы безопасности, как в тылу.

«Я обязан поговорить с Урсулой. Она должна всё рассказать своему мужу и порвать со всем тем, что связывает её с прежней жизнью. Если же она будет колебаться, я приложу все силы, чтобы она пошла за мной».

Световых указателей не было видно — их скрыл буран.

«А вдруг какому-нибудь американскому полковнику стукнет в голову именно в этот момент рискнуть пойти в наступление, и как раз на участке моего полка?»

Оставалось километров пять. За короткое время нужно было выработать план действий.

«Сначала я зайду к Квангелю, объясню ему всё. Делу Зойферта нужно дать ход, быстро закончить его, чтобы подольше побыть с Урсулой. Прошло две недели, как мы виделись в последний раз. Позавчера я разговаривал с ней по телефону».

Перед входом в барак горел такой тусклый свет, что его по сочли нужным даже замаскировать.

— Добрый день, Квангель. — Брам посмотрел на погоны начальника госпиталя. — О, да вы уже майор санитарной службы! Моё почтение! Чёрт возьми, старый дружище!

Они обнялись, похлопали друг друга по спине.

— Сердечно поздравляю с присвоением очередного звания.

— А откуда вы прибыли?

— Брось церемонию, почему не «ты»?

— Дружище Брам! Единственный из боевых товарищей, который ещё жив! Трудно этому поверить.

— Заскочил на несколько минут.

— Жаль. А то предложил бы тебе настоящих капель. У большинства фронтовиков кое-что попадается в вещах.

— Послушай, доктор! Я ищу одного человека. Похоже, самострел.

— Не может этого быть! — ответил Квангель.

— Может! Это капитан Виктор Зойферт!

— Зойферт?! Его доставили к нам с гладкой сквозной раной голени. Вчера отправили санитарным поездом. Вероятно, в центр Франции.

— Отправили санитарным поездом? — Браму показалось, что он ослышался. Его алиби укатило по железнодорожным рельсам. Круземарк не преминет съязвить: «Любой новичок сначала навёл бы справки по телефону!»

— Нужно ли этот случай предавать широкой огласке? — осторожно спросил Квангель и добавил: — Ведь это, может быть, лишь предположение?

Брам устало покачал головой:

— Ну что же, теперь поеду к своим. Надо спешить. Пока всё, доктор! — Для встречи с Урсулой остались считанные минуты.

— Полмесяца назад ты уезжал хромая. А сегодня уже прыгаешь, как индеец. — Голос Квангеля сейчас можно было сравнить с острым лезвием бритвы…

— А что, сестра Урсула… она сегодня не дежурит? — почти боязливо спросил Брам.

Доктор вскинул на него глаза. «Что-то между ними есть», — подумал он и ответил:

— Она всё ещё живёт в отеле Корна. При такой погоде вряд ли она пойдёт на прогулку…

Брам молча подал ему руку.

— Если доведётся встретиться ещё раз, закатим с тобой настоящий кутёж, — сказал доктор.

— Согласен. После окончательной победы, — ответил Брам. «А не показать ли ему руку? — подумал он. — Нет, лучше не надо, времени совсем не остаётся».

Когда Брам остановил джип у разрушенной стены отеля Корна, пробитую на шоссе колею уже замело белым пушистым снегом. Буря, будто вырвавшись из огромных мехов, пронеслась через городишко.

Господин Корн уставился на майора, как на привидение. Его обычно невозмутимое лицо вытянулось, глаза округлились.

— Я полагал, что вы парализованы, — запинаясь, растерянно пролепетал он. — Об этом сам господин генерал говорил.

— Может быть. Только отчасти. — ответил Брам рассеянно. — Фрау Хальваг?..

— Да, она живёт всё в той же комнате.

«Знакомые ступеньки. Здесь я впервые встретил Эльвиру Май», — подумал майор, поднимаясь по лестнице. Узкий коридор, чуть освещённый двумя тусклыми лампочками. Потёртая ковровая дорожка. Номер на фарфоровой табличке.

Перед дверью он почувствовал слабость во всём теле, а левая рука будто налилась свинцом. Он завернул рукав. Красная полоса уже тянулась от запястья к предплечью. «Наверное, воспалилась», — подумал он и, тихо постучав в дверь, прошептал:

— Это я, Брам!

Ввалившись в комнату, он чуть не упал. В полутьме Брам увидел Урсулу.

Пот выступил у него на лбу.

— Сепп, ради бога…

— Уже всё прошло…

А перед глазами тёмные круги. Фуражка покрылась корочкой льда. Снег налип на подошвы. Пальто тянет, как камень.

— Извини, пожалуйста, Урсула, но… — Он снял портупею и кожаное пальто. Комната качалась и плыла перед глазами, и ему стоило усилий сдержать себя.

— Сними сапоги, — сказала Урсула, вешая пальто на вешалку. — Как ты сюда попал? Что-нибудь случилось?

— Я был в госпитале. Почти по службе. Так уж получилось.

— У доктора Квангеля?

— Я думал, ты обрадуешься…

Она подошла к нему и, закрыв глаза, поцеловала. Брам обнял её за плечи, привлёк к себе. Он почувствовал её глубокое дыхание и ощутил, как высоко вздымается её грудь. Потом глаза её открылись.

— Сколько времени ты пробудешь здесь?

— Совсем немного, — ответил он охрипшим голосом и подумал, что снежный буран намёл огромные сугробы между Эйфелем и Арденнами и может занести всю дорогу. «А тут этот проклятый приступ слабости!» У майора опять закружилась голова.

— Ложись в постель. Полежи несколько минут, а я поищу каких-нибудь капель.

Нежные руки Урсулы подложили ему под голову подушку.

«Как приятно немного расслабиться!»

Брам слышал биение своего пульса и чувствовал холодный край стакана возле губ.

Урсула склонилась над ним. Он увидел её правую бровь, немного круче левой, её большие глаза и красивые губы, в которых ощущалась какая-то наивность и беспомощность.

Время шло.

— Я не могу представить себе жизни без тебя, милая ты моя, — шептал он.

— Я тоже, — кивнула она в ответ.

Он целовал её щёки и виски, так как знал, что она этого хочет. Но при этом испытывал странное чувство, будто взял счастье напрокат. Его рука крепко сжимала её пальцы.

— Девять пальцев уже принадлежат тебе, — прошептала она чуть слышно, прижимаясь губами к его уху. — Разве этого мало? Полтора месяца мы знаем друг друга. И как мало встреч за это время дала нам война…

— А твоё прошлое прочно уцепилось за оставшийся палец.

— Я молюсь о том, чтобы решиться, — слетели с её губ слова. — Чудо…

— Знаешь что, Урсула, когда я отражаю атаку врага, я стреляю. И я не имею права в этот момент думать о чём-то другом, личном. А в другое время я думаю только о тебе. Я не могу ответить, ради чего жил, пока ты не вошла в мою жизнь. Каждый день без тебя для меня рас-трачен попусту. Но ведь сейчас война. Она разделяет мёртвых и живых. И разлучает живых. Не будь этой войны, нас, вероятно, разделила бы ханжеская мораль. Иногда на меня нападает страх, мне кажется, что наша проблема может остаться неразрешённой.

— Но я люблю тебя…

— Чудеса случаются только в сказках. Лишь когда ты решительно скажешь мне «да», мы сможем соединить наши судьбы.

— Я люблю тебя бесконечно…

«Её жаркий, удивительно красивый рот… Разве можно сейчас думать о чём-нибудь другом? Но война есть война. Сегодня ночью половина моего полка на переднем крае караулит, по сути дела, монокль и генеральские побрякушки Круземарка…

Урсула, любимая, жизнь бесконечно прекрасна. Но за окнами безжалостная снежная ночь. Остаются Сен-Вит и выдохшееся наступление в Арденнах. А здесь ты, моё чудо. С тобой всё так просто. Мы оба теперь — одно целое. И когда-нибудь мы будем вместе. Только об этом пока знаем лишь мы с тобой».

Холод проникал через оконные рамы и шторы затемнения. Браму показалось, что Урсулу знобит.

— Накинь пальто, а то совсем замёрзнешь.

Но она только теснее прижалась к нему.

«А если американцы сейчас нападут на мой полк? Солдаты ищут меня, спрашивают: «Брама всё ещё нет?» Генерал звонит по телефону и тоже спрашивает: «Что Брам? Всё ещё не вернулся?! Без разрешения покинул часть?! Несмотря на мой категорический приказ? И это уже второй случай!» Но Найдхард на месте. Значит, он отвечает за полк».

Майор, не зная, что ему уже присвоено звание подполковника, попытался хотя бы на час забыться, не думать о том, что совсем рядом идёт война. Ему хотелось продлить это блаженство.

Урсула тихо заплакала.

Майор бережно погладил её по мокрому от слёз лицу, поправил прядь волос, упавшую на лоб, и прошептал:

— Любимая… — Он несколько раз поцеловал её в глаза.

— Я хочу всегда быть с тобой, Сепп, потому что люблю тебя, люблю, — повторила Урсула сквозь слёзы. — Я знаю, что должна решиться. Но я боюсь, я слишком слаба для этого… Я не смогу…

Браму показалось, будто его сильно ударили, ударили так, что он не мог больше ни пошевелиться, ни соображать. Боль растеклась по всему телу. С последними словами Урсулы рухнули все его мечты и надежды. В горьком плаче Урсулы ему почудилось что-то чужое.

— Люди, не желающие изменять свою жизнь, ищут для оправдания всякие причины, — начал он чужим голосом. — Например, говорят о страхе перед обществом. Свою бездеятельность и нерешительность прикрывают словами о сохранении покоя и благополучия. Стараясь избежать сплетен родных и знакомых, не хотят пошевельнуть и пальцем, чтобы улучшить своё положение.

— Но, Сепп… — Урсула была поражена.

— Я тебя никогда не торопил.

— Знаю, Сепп. Наверное, я большая трусиха. И так боюсь…

Брам застегнул портупею.

— Мне нужно идти. — Он чувствовал себя глубоко оскорблённым.

Всемогущие властелины: генерал Круземарк и фюрер СС Дитрих, командующие Рундштедт и Модель — все они требовали и ждали от него стойкости и геройских подвигов. Они не разрешали ему даже на тысяча девятьсот восемьдесят седьмой день войны поддаваться никаким чувствам, кроме одного — гордого и высокого чувства, которым должен руководствоваться офицер вермахта, чувства слепого исполнения приказов командования.

«Всё-таки я должен её понять, — подумал Брам, — объяснить, что я ещё могу ждать, пока она не примет окончательного решения. Но когда это произойдёт?»

Дверь за майором с шумом захлопнулась. Тусклые лампочки мерцали, как траурные свечи.

Ночь была всё ещё серо-голубой. Джип сразу ожил, образовав вокруг себя облако густого дыма, водяного пара и снега. Когда Брам включил газ, он почувствовал резкую боль в левой руке.

Четыре часа утра. По обеим сторонам дороги белели большие, иногда в человеческий рост, сугробы. Вдоль дороги — чёрный, наезженный колёсами машин след, как напоминание о том, что далёк путь до любящего сердца.

«Урсула, прощай! Я люблю тебя больше всего на свете, хотя и не услышал желанного «да» от тебя».

Машина, дёргаясь и подпрыгивая, медленно продвигалась. Впереди показалась растянутая колонна машин, зажатая с обеих сторон сугробами. Восемь тяжело гружённых машин с боеприпасами. Брам сбросил газ и вылез из машины. Солдаты толкали застрявшие грузовики, не скупясь на ругань. Один грузовик стоял поперёк дороги, завязнув в снегу по самый мост. Брам, чтобы хоть немного подбодрить солдат, начал помогать им отбрасывать снег. От работы у него потемнело в глазах, дрожь прошла по всему телу. Сквозь завывание вьюги послышались глухие разрывы снарядов. Это ветер, резко изменив направление, донёс до них грозные раскаты канонады.

«Огонь на подавление, как перед любым наступлением, — подумал Брам. — Янки стараются пробить брешь в нашей обороне, чтобы прорваться к Рейну, а я торчу здесь, когда там, на передовой, решается судьба моего полка».

Замыкающая машина, выскочив из колеи, сильно накренилась. От долгого буксования снег под колёсами превратился в сплошную кашу. Шофёр с помощью солдат попытался вытолкнуть машину на дорогу, но тщетно. От резких рывков и толчков ящики в кузове дрогнули, начали скользить, сначала медленно, потом быстрее, быстрее. Борт не выдержал, и груз рухнул на землю. Отчаянные усилия двадцати человек оказались напрасными. А грузовик тем временем всё больше наклонялся набок. Едва шофёр успел выскочить из кабины, как машина опрокинулась. От удара кузов треснул и кабина помялась. Перевернувшись ещё раз, грузовик отлетел к обледеневшему стволу огромной ели.

«Ни один человек не думает о спасении снарядов. А я почему не приказал им этого?» — подумал Брам и сам не смог ответить на свой же вопрос.

Шатаясь, он медленно пошёл к своей машине. Ему казалось, что джип находится бесконечно далеко. Вскоре шум с дороги стал едва различимым, а затем и совсем стих.

«Да, борьба со снегом сожрала все мои силы, а левая рука так и горит. Хоть бы отдохнуть несколько минут, а потом и дальше можно ехать. При таком ледяном ветре не трудно и концы отдать… Чтобы я, Брам, замёрз? Чепуха! Только передохну минутку, но не здесь, а чуть подальше.

Как здесь мягко, словно в облаках! А тело так и ломит! Интересно, почему сверкают молнии? Да так часто… Лицо горит, перед глазами всё плывёт.

Однако мне надо в полк. Я должен отразить нападение… О, я давным-давно догадывался о крахе нашего наступления в Арденнах. Я говорил об этом, но лишь для того чтобы позлить Круземарка. А теперь я опять рвусь на передовую, хотя это совершенно бессмысленно.

Как жарко, будто вокруг не снег, а кипяток… И снова эти красные молнии. Кровь сильно стучит в висках, будто её слишком много».

Майор попытался расстегнуть воротник, с трудом ухватился правой рукой за крючок, хотел поднять левую, но она не слушалась его.

«Нарушено кровообращение, — подумал Брам. — Вот отдохну немного, полежу спокойно, постараюсь ровнее дышать. — А перед глазами уже плыли красные круги. — Чёрт побери, да это генерал Круземарк! И в такую пургу! Как всегда, безукоризненно одет. В глазу блестит неизменный монокль. Генеральские петлицы сверкают.

— Брам, этой ночью я несколько раз спрашивал о вас.

— Слушаю вас, господин генерал.

— Я не думаю, чтобы вы снова разведывали тыловые районы. Но ваш полк, как и раньше в ваше отсутствие, дрался отлично.

— Покорнейше благодарю, господин генерал!

— Вы уж, наверное, догадались, почему я желал вас видеть. Я хотел сообщить кое-что, касающееся непосредственно вас. Вам присвоено…

Зубы Брама перестали выбивать дробь.

— …звание подполковника. Ура! Ура! Ура!

Золотая звезда втиснута в правый погон. Ради этого стоит выжить. Теперь в левый. Металл впивается глубоко в самое плечо… Сумасшедшая боль. В глазах темно.

— Покорнейше благодарю вас, господин генерал!

— Этот день вам запомнится навсегда, не так ли, господин подполковник?

— Дай бог! Дай бог, господин генерал!

— И сразу же перенесите мой командный пункт за свой участок. Там мне будет обеспечена оптимальная безопасность!

— Покорнейше благодарю вас, господин генерал, за ваше доверие. Не хотите ничего добавить, господин генерал?

— Вроде всё, Брам…

Золото на погонах генерала блестит ярче, чем бриллианты к Рыцарскому кресту.

— Эти бриллианты, я заслужил их за Кринкельт!

— Нет, в самом деле? Я никак не могу припомнить…»

Образ Круземарка расплылся, как круги на воде, когда в неё бросят камень. Снег, казавшийся Браму горячим, не давал ему дышать, а затем навалился на него со страшной силой.

«А что, собственно, изменилось с получением нового звания, которое я так давно ждал?» — задумался Брам.

Он вдруг с удивлением услышал своё собственное хрипение и откинулся назад. Майор Йозеф Брам, кавалер Рыцарского креста с дубовыми листьями и мечами, закрыл глаза. Над ним всё так же сверкало небо, усеянное бесчисленными огненными звёздами.

«Урсула…» — подумал он, и тут же всё расплылось. Майор скатился в сторону, к самому краю обрыва, и упал вниз, перевернувшись несколько раз в воздухе. Он замер, и снег начал заметать его.

«Мы повторяем сводку вермахта за четверг, восемнадцатое января».

Эрвин Зеехазе увеличил громкость радиоприёмника.

«В районе между Словакией и верхним течением Вислы наши войска планомерно отходят на заранее подготовленные позиции. В излучине Вислы продолжаются ожесточённые бои».

— Да выключи ты! — крикнул Эрвину Линдеман.

— Теперь они сменили пластинку: «Наши войска планомерно отходят…» Да через несколько дней советские войска будут у Одера!.. — Обер-ефрейтор выглянул из окна казармы. — А здесь красота, забываешь, что где-то идут бои, дома почти не повреждены.

— Можно подумать, что война специально обошла эти места стороной, — ответил Линдеман.

— А вам не приходило в голову, что янки не трогают эти места, надеясь потом отдохнуть тут со всеми удобствами?

— Хватит трепаться! Сегодня нам во что бы то ни стало нужно переправиться через Рейн.

Зеехазе кивнул. Позавчера санитарный поезд с ранеными отправился из Кале в Центральную Францию. В сопроводительных списках были фамилии Зеехазе и Линдемана, так что район расположения дивизии они покинули на законном основании. Затем пересели в джип, из Шлейдена выехали в Кельдених, оттуда через Цингегейм на Мюнстерэйфель, где устроили привал возле тыловой хлебопекарни. Там Эрвин достал первоклассные документы: специальное удостоверение, действительное только для служебных командировок.

Конечный пункт командировки — Кассель. Цель командировки — ведение переговоров с фирмой «Хеншель», поставляющей в армию танки типа «тигр». Возвращение в часть — 31 января 1945 года.

Зеехазе удалось также раздобыть несколько продовольственных карточек, которыми снабдил его земляк — писарь одной части. Писарю было безразлично, на чьё имя заполнить бланк, поскольку у него оставался корешок. Правда, для этого Эрвину пришлось предложить землячку шнапса, который тут же и был распит.

Сегодня они торопились попасть на правый берег Рейна, проехав Бад-Нейенар, чтобы переправиться через мост близ Ремагена и оттуда как можно быстрей выбраться на автостраду. Время было дорого.

Машина вдруг резко затормозила. Сидящие в джипе растерянно переглянулись.

— Старина, да ведь это железнодорожный мост!

Ажурный стальной мост висел над рекой.

— Вот и влипли! — Зеехазе покачал головой, посмотрел на карту. — В Бонн или Вейсентурм? Мосты есть только там.

— Лучше податься на юго-восток, там больше шансов проскочить. И крюк-то всего километров двадцать. Ну, тронулись!

Петлявшая вдоль реки дорога была изуродована воронками и далеко не безопасна для езды. Вот и Андернах. Мощные танковые надолбы по дороге к Кобленцу.

«Помогут ли они вермахту?»

Вот и Вейсентурм с огромным мостом. Противоположный берег покрыт сугробами снега.

— Надеюсь, к нам никто не сунется, — высказал предположение Зеехазе, поглаживая воронёную сталь автомата.

При выезде на мост не оказалось ни одной души. Часовые, стоявшие возле своих колонн, безучастно смотрели на редкие машины, проходившие через мост.

— Притормози! Взгляни-ка туда! — Зеехазе встал, крепко держась за ветровое стекло.

Линдеман остановил машину на обочине дороги.

— Что такое?

— Кажется, знакомый!

Обер-ефрейтор выскочил из машины, торопливо зашагал по мостовой.

— Не может быть! — пробормотал он.

— Эрвин, дружище! — Этот голос пронзил Зеехазе словно электрический ток.

Зеехазе оглянулся. Из окна близстоящего грузовика на него смотрел человек, очень похожий на Герхарда Генгенбаха. Указательный палец возле губ как предостережение: молчать! На шинели — офицерские погоны.

«Так это и на самом деле обер-лейтенант Генгенбах!»

А тот уже открыл дверцу машины и спрыгнул с подножки на землю.

Зеехазе долго не мог прийти в себя от удивления.

— Лучше всего тебе ехать за нашим грузовиком, Эрвин. Так будет и скорей, и безопасней.

— Слушаюсь, господин обер-лейтенант.

— Мне кажется, что вы находитесь на правильном пути.

— Можно сказать, что да. А… ты?

— Думаю, что у нас общая цель.

— Как быстро ты, извиняюсь, вы выросли в звании! Эти звёздочки… Да и бороды в Будапеште у вас не было, — промямлил Зеехазе.

— Об этом после того, как ты расскажешь мне об Альтдерфере. А теперь быстрее.

Зеехазе побежал к джипу.

— Людвиг, держись за тем грузовиком!

— Это ещё зачем?! — удивился Линдеман.

— Потому что там Генгенбах.

— Рядовой Генгенбах?

— Нет, обер-лейтенант.

— Ты что, рехнулся?

— Нет же, я с ним только что разговаривал.

— Может, ты ошибся?

— Он сам окликнул меня по имени.

Трёхтонка неслась с большой скоростью по берегу Рейна. Вскоре грузовик свернул с дорога, идущей вдоль реки, и въехал во двор, в котором было полно монахинь и солдат.

— Эрвин, я ни черта не понимаю! — пробормотал Линдеман.

Из головной машины выскочил Генгенбах. Он остановился в нескольких шагах от джипа, снял шлем с очками и приладил мокрые волосы ладонью.

— Вы что, Линдеман, ждёте особого приглашения к полднику?

Вахтмайстер выпрыгнул из машины и увидел, что Зеехазе уже сердечно обнимает обер-лейтенанта.

— Знакомьтесь. Мои друзья, Шаль и Раух, — представил Генгенбах двух мужчин.

«Простые солдаты, только библейского вида и в возрасте», — подумал о них Зеехазе.

Обер-лейтенант показал на Зеехазе:

— Это мой товарищ Эрвин, а долговязого звать Людвигом. Они, как и вы, мои настоящие друзья.

После рукопожатий и похлопываний по плечу все направились в помещение.

Сёстры в громоздких чепцах подали им чай, заваренный на травах, и исчезли, шурша своими одеяниями.

Через час все в компании были уже накоротке друг с другом. Зеехазе и Линдеман тут же решили влиться в «особое подразделение» Генгенбаха.

— Ну и ну! — удивился обер-ефрейтор, выслушав план действий, который предложил Хайзе. — Объясни-ка ещё раз, и помедленнее, чтобы до меня дошло.

— Идущий по автостраде транспорт с имуществом останавливается перед Ренгсдорфом, постом полевой жандармерии. Пост этот мы сами организуем, выслав его вперёд. Наш человек записывает подразделение, груз и место назначения. Убедившись, что всё в порядке, он передаёт нам сопроводительные документы. На следующем этапе опять-таки наш представитель «службы по поддержанию порядка» встречает колонну на мосту, вручает нам новый приказ на марш, согласно которому мы следуем в часть, которой, конечно же, не существует на самом деле.

— И вас до сих пор не схватили?

— Мы уже опробовали этот трюк: никаких затруднений не было.

Пришёл доктор Барвальд со Шрёдером. Вид у последнего был явно недовольный.

— Это и есть ваш особый пост? — осведомился Зеехазе.

— Каждый из нас выполняет свою задачу. А в совокупности получается, что мы делаем большое политическое дело.

— Это нам подходит. Всё ясно. Никакого лицемерия. — Линдеман кивнул.

— Кто сейчас на посту? — спросил Хайзе.

— Шпренглер и Виланд, — ответил Шрёдер с безразличием и, не попрощавшись, вышел из комнаты.

— Боже мой! Как же я устал! — потянулся Линдеман, хрустнув суставами. — Первая ночь среди друзей.

— Ваша каморка рядом. Мы соседи. На благочестивых сестёр вы, кажется, произвели хорошее впечатление. Поздравляю, — засмеялся доктор Барвальд.

— Эх, время! Монахини ночуют с пруссаками!

Солдат трижды коротко стукнул в дверь. Огляделся, помедлил немного и постучал снова, как и в первый раз, тремя короткими ударами. Сразу же после этого дверь открылась.

Мужчина в эсэсовской форме впустил солдата в комнату, затем запер дверь на ключ.

— Я очень рад, что вы пришли, дорогой друг!

Вошедший кивнул и сел. Эсэсовец наполнил два хрустальных стакана и предложил закурить.

— Ну, дорогой. Я надеюсь, что вы находитесь в добром здравии. Ваша последняя информация очень нас заинтересовала. Мы всё перепроверили и получили подтверждение ваших данных. Поздравляю. Полагаю, что у вас есть ещё что-то новенькое?

Солдат повеселел. Поднеся стакан к губам, сделал несколько глотков.

— У нас пополнение. Один вахтмайстер и обер-ефрейтор из фронтовой части. Обер-лейтенанта вы, очевидно, уже знаете, — сказал он. Было видно, что он доволен собой.

— О-о, у вас уже солидная организация!

— Прибыли к нам на американском джипе. По-моему, отчаянные ребята.

Эсэсовец что-то торопливо записал в свою записную книжку.

— А вы не сможете устроить мне перевод в гарнизон по месту жительства, как обещали? — с тревогой спросил солдат.

— Друг, ваша деятельность чрезвычайно полезна. Наше руководство в ближайшее время выразит вам свою признательность.

— Вы хотите выудить ещё несколько крупных рыбин, а потом смотаться в Майнц?

— В Майнц?

— Да, так сказал Хайзе.

— Шрёдер, мы вам очень благодарны. Своими действиями вы доказали, что достойны служить в вермахте. Ваше здоровье!

Шрёдер опрокинул в глотку очередную порцию шнапса. Его глаза радостно заблестели.

«Достоин служить в вермахте! Это означает, что меня больше не будут привлекать к уголовной ответственности. Я вернусь в рейх, как мне было обещано, дождусь там конца войны на каком-нибудь тёпленьком местечке, сидя в казармам.

Эсесовец ещё раз наполнил стаканы шнапсом.

— Извините, мне нужно срочно позвонить…

Шрёдер кивнул. Выпил. По телу разлилось приятное тепло.

Эсэсовец тем временем звонил по телефону, а сам думал: «Сегодня штаб-квартира фюрера переведена из Цигенберга в Цоссен. Это ли не повод для оптимизма, здесь на западе?»

— Алло! Ну, наконец-то! Лучше бы нам увидеться. У наших «друзей» пополнение. Да, думаю, что сейчас самое время…

Шрёдер отпил ещё глоток из стакана и, досмотрев на эсэсовца, сказал:

— Мне нужно идти, партайгеноссе…

Эсэсовец вынул из кармана две пачки сигарет, бумажку в двадцать марок и положил всё это перед Шрёдером.

— Дружище, мы и дальше будем поддерживать с вами связь В убытке вы не останетесь. И запомните: никому ни слова!

Шрёдер, спотыкаясь, шёл по ночному посёлку и думал: «Зейдельбаст предлагал мне поставлять ему информацию о политических. Красные заставляли меня молчать, а теперь вот эти… Правда, последние могут предложить больше, чем куча голодранцев. — Он бросил взгляд на реку. — Между мной и Западным фронтом — Рейн, — подумал он. — Вполне безопасно и надёжно. Небольшие любезности нашим и вашим — и ты для тех и других становишься хорош. Нужно уметь извлекать выгоду из войны, так как мир, который скоро настанет, будет ужасным».

7-я танковая дивизия американской армии усилила 20 января натиск на Сен-Вит. Фольксштурмовики Круземарка ощутили на себе её сильные удары. Через два дня развалины Сен-Вита, в которых оставалась лишь горстка плохо вооружённых солдат, начали окружать с трёх сторон американцы. Оборонявшимся было известно, что командование давным-давно списало их со счёта. Знали они и о тотальной мобилизации в Германии, и о требованиях американцев безоговорочно капитулировать, но, несмотря на всё это, они дрались за эти руины с отчаянием обречённых. Кольцо окружения сузилось, и полк Найдхарда как боевая единица перестал существовать.

Американская артиллерия в буквальном смысле засыпала немцев снарядами. После мощной артподготовки в наступление пошли танковые колонны Брэдли.

На двадцать третий день нового года Сен-Вит перешёл в руки американцев. А сутками позже командование вермахта перебросило все соединений войск CС с Западного фронта на Восточный.

Эрвин Зеехазе проснулся от какого-то странного звука, вернее, крика. Сомнений не было: это сова жаловалась на свою судьбу. Её крик напоминал плач ребёнка.

«Дурная примета», — подумал обер-ефрейтор, мысленно ругая себя за суеверие.

По спокойному дыханию Линдемана чувствовалось, что тот спит без задних ног. Рядом послышался тихий разговор. Это Хайзе и доктор Барвальд обсуждали итоги дня. Сегодня они славно потрудились, отослав несколько больших колонн в ложном направлении, а это уже важно, так как на фронт эти части вовремя уже не попадут.

«Генгенбах будет, вероятно, опять слушать сводку по радио, потом пойдёт проверять посты, а под утро станет жаловаться на головную боль, — подумал Зеехазе. — В сентябре нам не удалось улизнуть с фронта из-за эсэсовцев, в конце ноября Альтдерфер помешал нам перейти на сторону Советской Армии. А теперь? Вот уже целую неделю мы проводим диверсионно-подрывную работу в тылу собственных войск».

Во дворе что-то звякнуло, будто упал карабин. Зеехазе вскочил с нар и поспешно натянул сапоги. Растолкал спящего Линдемана.

— Что-то стряслось? — спросил тот, протирая глаза.

— Я сейчас. — Зеехазе бесшумно открыл дверь в сени и подошёл к окну. Ничего не видно. Дежурного Виланда на месте не оказалось.

«Возможно, он отошёл к воротам? — мелькнула мысль. — Тогда не позже чем через минуту он должен вернуться и пересечь двор по диагонали».

Зеехазе отошёл от окна и открыл дверь в комнату, где находился Хайзе. Туда подошли Барвальд и Линдеман.

— Что случилось?

— Пока не знаю. — Зеехазе снова вышел в сени.

— Стой! Ни с места! — проревел снаружи незнакомый голос, и тут же раздалась пальба: громкие ружейные выстрелы и треск автоматных очередей. Сквозь стрельбу слышались чьи-то крики.

Дверь в сени настежь распахнулась и тут же захлопнулась. От выстрелов зазвенели стёкла в рамах.

Генгенбах закрыл дверь на железный засов.

Линдеман и Барвальд почти силой втащили его в комнату.

— Полевая жандармерия. Виланд убит! — Генгенбах распахнул окно. — Бежим! За мной!

Из правого крыла здания строчил автомат.

— Там Павловский! Мы должны ему помочь!

Все трое бесшумно прыгнули в глубокий снег.

— Через сад, — прошептал Генгенбах. — Барвальд, Линдеман, прикройте меня! — И он побежал вперёд.

Эрвин и Хайзе устремились за ним.

В этот момент раздался взрыв. Фаустгранаты взорвались у кирпичной стены, за которой находились товарищи. В ответ послышались автоматные очереди.

Генгенбах и Хайзе осторожно выглянули из-за угла. По меньшей мере два взвода полевой жандармерии. Вступать с ними в бой было равносильно самоубийству.

— Встать! Вперёд! В атаку! — скомандовал кто-то из жандармов.

В окна полетели ручные гранаты. Раздался взрыв. Послышались проклятия.

— Им мы уже не поможем. Нам нужно выбраться из этой чёртовой ловушки.

В винограднике они натолкнулись на Зеехазе, Линдмана и доктора.

— Они будут ловить нас на дороге у Рейна. Следовательно, нам нужно уходить в горы. На случаи, если мы разбредемся, место встречи у деревни Волендорф, в трёх километрах отсюда.

— Если же это не удастся, то завтра в восемь вечера в Альтвиде. А если не получится, тогда в Берлине, Розенталенплац, дом четыре, у Шунке или у его преемника, — уточнил Зеехазе.

— А Павловский?..

В ту ночь Хайзе понял, что, решая судьбу Шрёдера, он грубо ошибся. И за эту ошибку Павловский и ещё три товарища поплатились жизнью.

Шрёдер шёл между двумя нацистами к штабной машине.

«Ну, теперь всё позади. Чисто сработано», — мысленно радовался он.

— Кто ты такой? — услышал Шрёдер чей-то голос, и в тот же миг яркий луч света ударил ему в лицо.

Солдат поднял руку, защищая глаза от резкого света:

— Шрёдер, вы же знаете.

— Почему я должен знать тебя, сосиска?

— Меня знает ваш начальник.

Подошёл начальник. На нём был полушубок.

— Этот сопляк ссылается на вас.

— A-а, Шрёдер! Действительно, он продал нам незначительный материал, а теперь снова хочет попасть в свою штрафную роту.

— Неправда! Вы же обещали направить меня в тыл, в казармы!

— Поскольку с помощью его жалкой информации нам удалось схватить только половину банды, мы не можем, к сожалению…

— Вы не держите своего обещания, господин начальник…

— Уведите его прочь!

— Я не хочу на передовую! — раздавался крик в ночи.

— Туда ты уже не попадёшь, — проговорил эсэсовец, натягивая перчатки на холёные руки.

Первый удар приклада не прикончил предателя. Шрёдер вскрикнул, зашатался, но не упал. Вторым ударом ему раскроили череп.

Глава двадцать третья

Висло-Одерская операция — одна из наиболее крупных стратегических операций второй мировой войны — привела в восторг командование союзных войск. В результате грандиозного наступления русских на Восточном фронте над главной квартирой фюрера, находящейся в глубоком бункере имперской канцелярии, навис дамоклов меч. Союзники внимательно следили за ходом этого наступления.

Когда Тарасенко и его разведчики оставили за собой развалины столицы Польши, войска 1-го Украинского фронта под командованием И. С. Конева за шесть дней боёв прорвали оборону противника на двухсотпятидесятикилометровом фронте, нанесли серьёзное поражение 17-й армии вермахта, разгромили главные силы 4-й танковой армии и 24-го танкового корпуса и, продвинувшись на глубину до ста сорока километров, штурмом освободили бывшую польскую столицу Краков. Верховное Главнокомандование отдало приказ не допустить полного разрушения города, и советские артиллеристы сосредоточили свой огонь на оборонительных обводах Кракова. Вражеский гарнизон, парализованный угрозой окружения, бежал через единственный оставленный для него проход.

Чтобы ускорить освобождение Верхне-Силезского промышленного района, маршал Конев 20 января 1945 года смелым и неожиданным манёвром повернул крупные танковые силы вдоль Одера на юг. Ошеломлённый противник, боясь нового окружения, поспешно отошёл за реку.

Для прикрытия Верхне-Силезского промышленного района с его каменноугольным бассейном и многочисленными городами и посёлками, фабриками, доменными печами и шахтами гитлеровцы сосредоточили сто тысяч человек, вооружённых современной техникой. Перед маршалом Коневым стояла задача принять единственно правильное решение в сложившихся условиях. Он мог бы отдать приказ на полное окружение противника, но, здраво оценив обстановку в Силезском бассейне, понял, что враг будет отчаянно сопротивляться и это приведёт к большим жертвам. Поэтому он решил охватить Верхнюю Силезию кольцом, оставив в котле горловину для отхода войск противника, уничтожить которые легче на открытой местности.

Восемнадцатого января головные танковые части 1-го Белорусского фронта маршала Г. К. Жукова оказались на одной линии с передовыми отрядами маршала И. С. Конева. Несмотря на ввод в действие танкового корпуса «Великая Германия» и ещё пяти пехотных дивизий, прибывших с запада, город Лодзь был взят дном позже.

26 января войска 1-го Белорусского фронта завязали бои за Познань, окружив в нём шестидесятидвухтысячный гарнизон.

В тот же день командующему фронтом позвонил И. В. Сталин.

Маршал доложил Верховному Главнокомандующему о том, что противник деморализован и не способен оказать серьёзное сопротивление, что Военный совет фронта решил продолжать наступление с целью выхода войск фронта на Одер. Основное направление наступления — на Кюстрин.

— С выходом на Одер вы оторвётесь от фланга 2-го Белорусского фронта больше чем на 150 километров. Этого сейчас делать нельзя. Надо подождать, пока 2-й Белорусский фронт закончит операцию в Восточной Пруссии и перегруппирует свои силы за Вислу, — ответил Верховный Главнокомандующий.

— Сколько времени это займёт? — с беспокойством спросил Г. К. Жуков.

— Примерно дней десять.

— Я прошу не останавливать наступление войск фронта, так как потом нам будет труднее преодолеть мезерицкий укреплённый рубеж. Для обеспечения нашего правого фланга достаточно усилить фронт ещё одной армией.

Но решения в этот день не получили.

Первыми достигли мезерицкого укреплённого рубежа разведывательные подразделения, захватившие большую группу пленных. Пленные показали, что многие участки укреплённого Померанского вала ещё не заняты гитлеровскими войсками. На основании этого советское командование приняло решение продолжать наступление к Одеру и попытаться с ходу захватить плацдарм на его западном берегу в районе Кюстрина. Войскам фронта противостояли соединения вновь созданной группы армий «Центр» под командованием фанатичного и безжалостного генерал-полковника Шернера, прозванного кровавой собакой.

В связи с тем что основные силы правого соседа повернули на север, правое крыло 1-го Белорусского фронта, растянувшееся на многие километры, осталось открытым. Гитлеровское командование решило воспользоваться этим, чтобы нанести удар по северному флангу фронта, наступавшего в берлинском направлении из Восточной Померании, силами группы армий «Висла» под командованием Гиммлера, который ещё в сочельник убеждал Гудериана в том, что на Восточном фронте русские не способны вести наступательные операции.

20 января 1945 года маршал Рокоссовский получил из Ставки приказ повернуть четыре армии на север и северо-восток для действий в направлении Хейльсберга.

И снова весь мир, затаив дыхание, следил за ходом этой борьбы. Выходом к побережью Балтийского моря войска фронта отсекали восточно-прусскую группировку от остальных сил германской армии.

25 января передовые части фронта в полосе двадцати километров вышли к заливу Фришес-Хафф в районе Толькемита, отрезав группе армий «Север» пути отхода из Восточной Пруссии.

Между тем в Померании действовало в общей сложности около тридцати дивизий, в том числе восемь танковых, которыми командовал рейхсфюрер СС Гиммлер. Коммуникации гитлеровских войск, сосредоточенных в Восточной Померании, позволяли быстро маневрировать силами и средствами. Через морские порты гитлеровское командование поддерживало связь с курляндской и восточно-прусской группировками.

Однако, несмотря на упорное сопротивление гитлеровцев, советские войска теснили противника, преодолевая рубеж за рубежом.

Майор Сосновский прибыл из штаба армии, как бывало всегда, когда требовали чрезвычайные обстоятельства.

— Товарищи, начальник разведки армии полковник Малинов объявил вам благодарность за ваши действия.

Фронт успешно наступает. У нашего соседа слева, 1-го Украинского фронта, дела идут не так успешно. Соединения фашистской 9-й армии сопротивляются с отчаянием обречённых. И если кто-нибудь из вас думает, что вермахт не имеет больше сил для сопротивления, тот глубоко заблуждается.

Сосновский оглядел собравшихся, как будто желая переубедить сомневающихся, если таковые найдутся.

— Ну, а теперь ближе к делу. Войска маршала Рокоссовского всеми силами препятствуют соединению фашистских частей из Восточной Пруссии с группой армий «Висла», которая угрожает нашему северному флангу и готовится нанести по ному сильный контрудар.

Майор сопровождал свою речь выразительными жестами. Всё в нём выражало энергию. Обычно весёлые глаза теперь сурово сверкали под густыми бровями.

— Товарищи, идут последние недели войны. Ближе всех к логову фашистского зверя стоят войска нашего фронта. Командованию фронта необходимы новые данные о противнике, его вооружении и о передвижении войск.

Сосновский взглянул на часы. Приближалась полночь. Снаружи затарахтела машина, которая должна была доставить его обратно в штаб.

— Товарищ Тарасенко поставит вам конкретные задачи. Меня лично сейчас волнует другое. Наши войска пересекли границу гитлеровской Германии и ведут ожесточённые бои на немецкой земле. Однако наша ненависть к фашистам за их кровавые преступления, совершённые на нашей земле, не должна перерасти в слепую месть. Мы воюем против фашистского вермахта, а не против мирного населения. Командующий фронтом ещё раз подчеркнул, что Советская Армия должна помочь немецкому народу освободиться от фашизма. Вы, как командиры, несёте ответственность, чтобы ваши люди вели себя с достоинством и свято хранили честь воина социалистического государства.

Майор Тарасенко назначил Фаренкрога и Шехтинга в первую роту:

— Будете действовать на довоенной польско-германской границе в районе укреплений. Я тоже буду на этом участке. Помните, что сопротивление противника усиливается. Учтите это при разработке своих планов. Товарищ Хельгерт, вы вместе с Бендером и Хейдеманом поможете второй роте выполнить особую задачу. С наступлением темноты все группы должны быть в пути. Обратите особое внимание на то, что гитлеровцы превратили все свои города в крепости. Следующие за нами дивизии освободят их, но несколько позже. А в настоящее время они представляют для нас серьёзную опасность.

В темноте урчали моторы машин.

«Интересно, о чём сейчас думает сидящий рядом со мной водитель?» — подумал Хельгерт.

Немецкие радиостанции захлёбывались от призывов к населению восточных областей, призывая его бежать на запад. Как следствие этого на обочинах дорог лежали умершие от истощения, голода и холода беженцы. А на разрушенных стенах домов опустевших деревень то тут, то там можно было прочитать ещё один издевательский лозунг: «Победа или Сибирь!»

Разведчики пересекали бывшую границу.

— Отсюда начинается страна юнкеров — Пруссия, которая испокон веков поставляла мясо: солдат и свиней, — с горькой иронией проговорил командир роты.

Жестокое определение, но верное.

— Наши разведчики докладывают, что сформированные в Берлине батальоны фольксштурма будут переброшены на Восточный фронт. Но сейчас у них большие трудности с транспортом. Их железные дороги успевают выполнить лишь треть перевозок, а для автомобильных перевозок на дальние расстояния не хватает горючего.

Всюду виднелись мокрые от снега белые флаги. Каждый дом, каждый двор, казалось, капитулировал отдельно. Хлопья снега кружились в свете фар, оседали на ветровом стекле и таяли. Тонкие струйки воды сбегали по стеклу.

«Они не смогли применить здесь тактику «выжженной земли», так как стремительное наступление русских помешало им, — подумал Хельгерт. — Почти все населённые пункты, через которые мы прошли, остались невредимыми, не считая городов, в которых гитлеровцы не оставили камня на камне».

— Американцы деловито себя рекламируют, — продолжал Коля. — Их радиостанции постоянно кричат о больших резервах в живой силе и технике, которыми они располагают. Этим они якобы дали нам возможность подготовиться к наступлению на восточном берегу Одера.

— Но ведь они сами с нетерпением ждали нашего наступления, потому что не были готовы к отражению гитлеровского наступления на западе!

— Они рассчитывали лишь на то, чтобы наши войска сковали фашистов на берегах Вислы, но отнюдь не ожидали такого наступления.

— А что они предпримут, если мы остановимся на Одере?

— Вероятно, рассчитывают первыми войти в Берлин.

— Ну, до Берлина им в пять раз дальше, чем нам, а во Франции, Люксембурге, Бельгии и Голландии ещё находятся войска Рундштедта.

— Почему же немцы сражаются с таким ожесточением, товарищ Хельгерт? — внезапно спросил Коля.

— Смотря какие немцы. Немец немцу рознь. Здесь же действуют настоящие ландскнехты. Война затронула их самые низменные инстинкты, вот они и остервенели.

— Разве жестокостью отличаются только фашисты? Эсэсовцы безоговорочно выполняют приказы своих командиров. Солдаты дивизии «Мёртвая голова» всегда сражались словно одержимые. Особенно на Восточном фронте.

— Я уверен, что все, кто служат в дивизиях СС, убеждённые фашисты.

— Офицеры — все без исключения. Многие же рядовые, призванные в войска СС, безусловно, отнюдь не добровольцы.

— Но фашистская идеология спаивает их в одно целое.

Мальчишеское лицо Коли, посуровевшее за годы войны, сделалось серьёзным.

— Так-то оно так, но есть и другие мотивы. Многие солдаты думают, что воюя, они выполняют свой долг. Они верят, что спасают Германию. Эти люди сознательно идут на смерть и, без сомнения, будут сражаться до последнего.

Мысленно Хельгерт представил себе целую вереницу прежних сослуживцев, которые, если они ещё живы, сражались бы до конца.

— Итак, ты уверен, что они даже не подозревают, что заражены бредовыми идеями фашизма? Мы знаем, что немцам вдалбливают в головы такие идеи.

— И многие из них принимают всё за чистую монету. Думают, что защищают Германию от нашествия русских, панически боясь при этом возмездия за совершённые злодеяния на русской земле. Колоть лёд в Сибири — вот самое минимальное, что ожидает тех, кто попадёт красным в руки, — это им внушают на каждом перекрёстке.

— А нет ли у них другой причины для страха? — спросил лейтенант.

— Боятся ли главные военные преступники, я не знаю. Но полагаю, что большинство немцев боятся справедливого возмездия, и этот страх вынуждает их к ожесточённому сопротивлению.

— Вероятно, есть ещё и другие?

— Да, например, огромная масса тех, кто слепо исполняет все приказы командования. Тут и младшие офицеры, и рядовые солдаты. По приказу они наступают, предавая всё на своём пути огню, убивают. Да и сами-то они умирают по приказу.

— Значит, мы должны надеяться только на силу собственного оружия? — Коля выбросил окурок из окна.

— Немецкие коммунисты и патриоты оказывают кое-какое сопротивление. Но есть много таких, кто, поняв, что война проиграна, просто-напросто хотят выжить. И таких немало.

Шофёр затормозил перед красными огнями. Регулировщик направил грузовик на обочину.

— Вам что, жизнь надоела? — спросил он.

Только сейчас они заметили: противник ведёт сильный артиллерийский огонь по дороге впереди.

— Уже несколько часов подряд двадцать первая дивизия СС пытается прорвать линию нашей обороны, — проинформировал их командир стрелкового полка, на участке которого вышли разведчики. — Только мне пока ещё не ясно, частное это наступление или попытка осуществить широкий прорыв.

Говоря это, командир полка развернул карту, на которой была нанесена обстановка с указанием сил и средств и приданных ему подразделений.

— На рассвете нужно ждать танковой атаки. Поэтому нам в первую очередь следует обеспечить тесное взаимодействие с артиллеристами.

Хельгерт сделал у себя на карте кое-какие пометки и, поблагодарив за информацию, направился к машине.

В ночь на 27 января, когда передовые части Советской Армии достигли внутреннего оборонительного обвода крепости Кёнигсберг, снежная метель превратилась в настоящий буран. Непогода способствовала проникновению советских разведчиков в расположение 21-й дивизии СС.

А снег валил не переставая, занося дороги и просеки, делая их с каждым часом всё непроходимее. Однако метель мешала не только русским, она сковывала и действия гитлеровцев, пытавшихся пробиться в глубину советской обороны через населённые пункты. Пробиться им не удалось. Тогда враг попытался обойти их, но машины, съехав с дороги, начали буксовать в глубоком снегу. Не помогали даже цепи, натянутые на колёса. В сугробах застряли «тигры», «пантеры» и самоходные установки. Советская кавалерия, имевшая в условиях бездорожья огромное преимущество перед пехотой, исправила положение. Атакованный с трёх сторон, противник был разбит и отброшен назад. Свыше двадцати тысяч солдат вермахта попало в плен.

В этот же день передовые части советских войск, продвинувшись к Ландсбергу, завязали бои за Катовице.

Хельгерт на глазок определил расстояние до переднего края: до него оставалось километров восемь. Они облазили вдоль и поперёк весь участок и теперь притаились в зарослях кустарника недалеко от дороги. За время, что разведчики наблюдали за дорогой, по ней проехало в тыл несколько санитарных машин. Разведчики сделали вывод, что противник предпринимает на этом участке лишь частичное наступление, так как никаких резервов вблизи не было видно.

Результаты наблюдения были переданы по рации в штаб, но далеко не всё: некоторые данные следовало доложить только лично. Через несколько часов станет темно.

— Нужно захватить несколько «языков», — предложил командир роты.

— Дождёмся темноты, чтобы подобраться поближе к дороге, — предложил Руди Бендер.

— Хейдеману с радистом нужно продвинуться хотя бы на километр дальше, чтобы по рации заранее предупредить нас о приближении машины.

Группа разделилась. Наконец Хейдеман доложил по рации, что расположился вблизи от охотничьей вышки.

— Пора, — прошептал: командир и, взяв в собой Бендера, Хельгерта и ещё двоих, выдвинулся к дороге.

— Берём первую легковую машину. Огонь вести только по скатам, гранату бросить под радиатор, желательно всех взять живьём. Задача ясна?

Автоматчики закивали. Они уже успели окопаться у обочины дороги. Время тянулось мучительно медленно. Холод пробирал до самых костей.

— Вижу две санитарные машины. Позади них грузовик, — доложил Хейдеман.

Через несколько минут автомобили подъехали ближе. Они двигались очень медленно.

«Первая легковая наша. Так он сказал», — подумал про себя Хельгерт.

— Вижу мотоцикл с коляской, — раздался сквозь шум радиопомех голос Хейдемана. — Думаю, связной едет в штаб. У меня всё.

Однако не прошло и пяти минут, как Хейдемап передал новое сообщение.

— Внимание! Вижу легковой автомобиль с номерным знаком войск СС. Кроме водителя в машине один офицер. На дороге больше никого нет. На ловца и зверь бежит. У меня всё.

Через некоторое время послышался шум приближающегося автомобиля.

— Останавливаем его! — глухо крикнул лейтенант.

Автомобиль приближался. Оба автоматчика внимательно следили за машиной. Они почти одновременно открыли огонь из автоматов. Машину начало бросать из стороны в сторону, пока она не ткнулась радиатором в кювет. Граната упала вблизи, и взрыв ошеломил сидящих в машине. Они молча подняли руки вверх, испуганно пяля глаза на автоматы в руках разведчиков.

— Вылезай! — Лейтенант открыл дверцу машины, вытащил офицера.

Автоматчики вытряхнули из машины шофёра. Обоих оттащили в кустарник и передали товарищам. Коля обыскал машину, пошарил в матерчатых кармашках на дверцах. Нашёл магазинные коробки с патронами, бумагу, полевую сумку, три пакета сухарей, автомат. Сорвав кольцо с гранаты, он метнул её под машину.

Оба обершарфюрера, очевидно, до сих пор никак не могли опомниться.

— Кому принадлежала машина? — резко спросил Хельгерт у пленных, которые с удивлением уставились на человека, так безукоризненно говорящего по-немецки.

— Дивизионная.

— А чья именно?

— Офицера…

— Ещё один такой ответ, и… — с плохо скрытой угрозой прошипел Хельгерт.

Эсэсовцы быстро переглянулись. Затем шофёр пробормотал:

— Генерала Белауфа.

Лейтенант протянул Хельгерту полевую сумку. Тот полистал документы. Схема укреплений, и в верхнем правом углу росчерк, который вполне мог принадлежать Белауфу.

Разведчики действовали строго по плану. Вскоре Хейдеман с радистом догнали группу. Они двигались и сторону переднего края с задачей разведать систему укреплений. Здесь снова разделились на две группы, поделили и пленных. На каждую пришлось по одному пленному.

Фриц Хельгерт доставил пленных в штаб.

— Вот и мы внесли свою лепту в достижение победы, — сказал Руди Бендер. — Конечно, добыть такую схему укреплений нам помог случай.

— Фаренкрог и Шехтинг порадуются вместе с нами, — ответил Хейдеман.

28 января советские военные инженеры внимательно изучили захваченный материал. Они довольно быстро нашли брешь в оборонительной системе немцев. Огромная петля Одер — Варта, защищённая относительно короткой линией дотов, могла быть прорвана в кратчайший срок.

Оборонительная линия, которой был опоясан город, извергала густой огонь, принуждая советские батальоны прижиматься к земле.

День прошёл в ожидании. Последний луч солнца коснулся вершин лесного пояса, позади которого находился город.

Ночью солдаты гвардейского стрелкового батальона медленно, метр за метром, приблизились к позициям боевого охранения противника. Прямо перед ними находились бетонированные доты, а за ними городские укрепления. Цель операции — уничтожить боевое охранение противника и подготовить прорыв на левом фланге, парализовать огневые точки противника на фланге.

— Доты будут накрыты артиллерией крупного калибра, пока наши минёры не проделают проходы в минных полях. И только после этого артиллерия откроет огонь на подавление, — объяснил разведчикам Тарасенко. — В совершении прорыва примут участие и наши разведчики, которые, оказавшись в городе, оторвутся от атакующих частей, чтобы выполнить свои непосредственные задачи.

Фриц Фаренкрог почувствовал странное беспокойство, которое всегда овладевало им при проведении операций такого рода.

Рядом с Фрицем находился Шехтинг. Вместе со старшим лейтенантом Михайловым и третьим взводом разведчики окопались среди развалин какого-то сарая. Здесь и земля была посуше, и ветер не так продувал.

— Нет ли у тебя температуры, Фриц? — послышался спокойный голос Шехтинга из темноты.

— С чего ты взял?

— Какой-то ты нервный сегодня.

— Это ожидание на меня так действует. У меня такое ощущение, будто я хорошо знаю этот город. Один из вас как-то рассказывал мне о лагере призывников, который находился здесь. Двухэтажные казармы, сборно-учебный пункт для новобранцев. Зима тридцать девятого года. Призывники в чёрных рейтузах с зелёными поясами. Такие раньше носили конные полицейские, которых посылали, когда требовалось разогнать рабочих. Со всех сторон учебного лагеря несутся солдатские песни… Я никогда не видел этого города, но, несмотря на это, он притягивает меня как магнит. Я не могу себе это объяснить. Только бы посмотреть на него.

— Ты видел города и получше. Французские, советские, польские, немецкие. И тоже так волновался, когда подъезжал к ним?

— Не знаю, может быть. Но с этим чувством я ничего не могу поделать…

— Приготовиться!

Разведчики забрали рации, катушки с кабелем и полевые телефоны. Последний раз проверили оружие. И вдруг словно из-под земли, раздался оглушительный, протяжный вой.

С громкими криками «ура!» бойцы выскакивали из окопов и устремлялись в атаку. Залпы «катюш» следовали один за другим. Всё потонуло в дыму и копоти. Советская артиллерия накрыла своим огнём позиции боевого охранения противника.

Артиллерия противника открыла ответный огонь по обнаруженным советским батареям.

Вперёд выдвинулись сапёры, чтобы проделать проходы в проволочных заграждениях.

Старший лейтенант Михайлов с револьвером в руке выскочил из траншеи и громко крикнул:

— Вперёд!

Справа участилась ружейно-пулемётная стрельба. Снег фонтанчиками взлетал в воздух.

«Только бы не отстать», — думал Фаренкрог, видя около себя лицо тяжело дышавшего Шехтинга и чувствуя, как их обгоняют солдаты третьего взвода на мотоциклах с колясками.

Со стороны дотов, которые скрылись в туче дыма, велась дикая, беспорядочная стрельба.

Михайлов лежал в цепи взвода, подбадривая бойцов. Однако сапёры не успели разминировать проходы в минных полях, и атакующие залегли. Они лежали в снегу. Время как бы остановилось. Гитлеровские батареи, воспользовавшись заминкой, перенесли огонь артиллерии на участок перед цепью дотов и полевыми укреплениями.

— Вперёд! — снова поднялся первым старший лейтенант, а за ним — его бойцы.

Фаренкрог наконец обрёл своё прежнее спокойствие.

«Вжаться в землю, прислушаться и, используя крошечную паузу между выстрелами, сделать стремительный рывок и вновь распластаться на земле…»

В воздухе свистели сотни осколков. Широко разметав руки, лежал на снегу убитый сапёр. Его подрывной заряд, зажжённый, очевидно, артиллерийским снарядом, разворотил ему правый бок.

Вперёд, только вперёд. Гитлеровские солдаты растерянно встают с земли, бросают оружие и поднимают вверх дрожащие руки. Наступающие уже растеклись между бункерами. Лёгкий юго-западный ветер начал разгонять туман и пороховой дым.

— За мной, товарищи! Вперёд! Не отставать! Быстрей! — Голос Михайлова звучал бодро.

Слева застучал «максим». Спокойно, уверенно, по-хозяйски расходовали пулемётчики ленту. Рвались ручные гранаты. Трещали автоматы. Шум боя усиливался.

«Позиции боевого охранения, минное поле и часть дотов уже остались позади, — подумал Фаренкрог. — Ещё один рывок — и мы выскочим из тумана на свет божий. И я наконец увижу этот город. Как странно, я волнуюсь. Вероятно, потому, что это последний город, во взятии которого я участвую».

Шум боя между тем отодвигался всё дальше налево, перерастая в ожесточённую огневую дуэль.

Михайлов привёл третий взвод в лощину, над которой висел туман.

Атака захлебнулась. Люди зарывались в землю на окраине учебного лагеря, откуда ещё не было видно города.

Когда рассвело, батальоны тяжёлых миномётов выкурили противника из первой траншеи, а артиллерия, открыв огонь по окраине города, помешала прибытию резервов.

И гвардейцы снова поднялись в атаку, их громкое «ура!» разносилось далеко вокруг.

Слушайте, товарищи! — гремел голос Михайлова. — Через десять минут подойдут мотоциклы с колясками, и мы на полной скорости въедем в город!

Фаренкрог подполз к Шехтингу, который лежал около брошенного гитлеровцами штабеля фаустпатронов.

— Ну что, служака, как дела? — с усмешкой спросил он.

— Хорошо смеётся тот, кто смеётся последним, — ответил ему Шехтинг.

Тем временем ветер отогнал в сторону полоску тумана и обнажил несколько зубцов крепостной стены.

Туман ещё больше разошёлся и открыл вид на освещённый утренним солнцем город. Соборы с разрушенными крышами, вокзал около массивной водонапорной башни, кресты и флюгеры. Справа полоска леса. Довольно скучная картина, в которую вносят разнообразие лишь красные кирпичные строения, типичные для Пруссии. В нескольких местах видны столбы дыма разбушевавшихся пожаров.

Немецкий коммунист Фриц Фаренкрог жадно впился взглядом в панораму города. Он пытался освободиться от нахлынувших на него чувств, но это ему не удавалось, как он ни старался. Голос Михайлова вернул его к действительности:

— Приготовиться! По машинам!

Моторы мотоциклов громко трещали. Около Фаренкрога остановился неуклюжий парень и недовольно проворчал:

— Ну давай, Фриц, быстро!

Шехтинг залез в коляску. Фаренкрог устроился на заднем сиденье, зажав под мышкой фаустпатроны.

Ехали быстро. То справа, то слева рвались снаряды, поднимая в воздух ржавую землю и белый искрящийся снег.

Проехали брошенные немцами окопы, проскочили между противотанковыми заграждениями. Сапёры и гвардейцы преодолели огневое сопротивление противника и были, судя по шуму боя, уже в предместьях города.

Мотоциклисты с бешеной скоростью мчались по обледенелой дороге. Внезапно из-за дома о гранитным цоколем вынырнули три «тигра». Расстояние до них было не больше двухсот метров. Ещё мгновение — и выпущенный из пушки первого танка снаряд со страшным свистом пролетел мимо. Второй снаряд, оглушительно разорвавшись, взрывной волной оторвал первый мотоцикл от дороги и поставил его поперёк дороги. Водитель, пытаясь развернуть машину, наскочил на мешки с песком, не справился с рулевым управлением и опрокинул мотоцикл. Шехтинг успел выскочить из коляски.

Прыгнув в кювет, он крикнул:

— Назад! Из поля обстрела танков! И побежал.

Фаренкрог остался лежать на месте.

«Вот шанс разведать что-нибудь», — мелькнула у него в голове мысль. И в тот же миг над ним пролетел очередной снаряд. Фаренкрога обдало дымом и снежной пылью от гусениц мчавшегося на большой скорости танка.

Фаренкрог, собрав всю силу воли, остался лежать, хотя «тигр», лязгая гусеницами, полз на него. Фаренкрог бросился к двум панцерфаустам, которые лежали метрах в пяти от него. Раздался выстрел, и по броне танка поползли языки пламени и клубы чёрного дыма.

Два других «тигра» открыли огонь из пушек.

«Не ввязываться в бой, выполнять свою непосредственную задачу», — вспомнил Фаренкрог указание Тарасенко. — А как бы он сам поступил на моём месте, если бы его товарищам угрожала смертельная опасность?..

Спокойно дышать. Сейчас от этого многое зависит…» Он прицелился из панцерфауста во второй танк.

Огненный шлейф выдал его местонахождение. Фауст-граната полетела в цель. Фаренкрогу казалось, что летит она ужасно долго. Но тут раздался взрыв — и танк заюлил на месте.

Третий «тигр» попятился и открыл огонь из пулемёта.

Метрах в двухстах от обломков Фаренкрог заметил ещё несколько «тигров» и «пантеру», а за ними — солдат противника.

«Теперь прочь отсюда», — решил он.

По другую сторону дороги раскинулись сады. Где-то в середине их находился дом, в котором можно надёжно укрыться, если незаметно туда добраться.

Фаренкрог сначала полз, а затем поднялся и побежал. И вдруг он ощутил удар в грудь. Зашатался, но не упал. А дом совсем близко. Видно, что не осталось ни одного целого оконного стекла, огромные дыры зияли в черепичной крыше, три ступеньки вели к двери.

По-пластунски Фаренкрог подполз к полуоткрытой двери, прислушиваясь, не слышно ли шагов погони. Нет. Глаза начала застилать тьма.

«Бинты! Надо сделать перевязку! — подумал он. — Но на это уйдёт много времени. Это потом… Сейчас самое главное — наблюдать». Он бросил взгляд на часы: 12 часов 50 минут. Одиннадцать фашистских танков рвутся вперёд. «Но не для того ли их пропустили гвардейцы, чтобы потом уничтожить? А где же я сам нахожусь? Я ведь совершенно не знаю города».

Куртка стала мокрой. На правой стороне груди расплылось красное пятно.

«Не стоит расстраиваться. Царапина, чуть позже её залепят пластырем санитары… Как передать Михайлову, что здесь одиннадцать «тигров» и «пантера»? Рации нет. Ничего. Я сам доберусь до Михайлова! Но о засаде танков можно доложить любому командиру части. Я должен! Только где я найду его?..»

Когда Фриц Фаренкрог пришёл в себя, уже стемнело. Стрельба ещё не прекратилась.

«А танки?.. Где они?» Он пристально оглядел площадь. Там стояла полевая кухня, и над ней поднимался пар. Вокруг толклись землисто-серые фигуры с котелками и кружками в руках. Чуть в стороне догорали обломки двух «тигров». «Почему бы мне не сесть на стул?

И вообще почему я не отдохнул на вон той тёмно-голубой плюшевой кушетке? А каменные плиты такие холодные! И дверь скрипит на ветру… Почему за мной никто не приходит? Я сам должен встать!.. Поднять хотя бы голову. Мне нельзя простужаться».

Фриц попробовал подняться, упёршись руками в землю, и не смог сдержать стона. Пополз, отдавая себе команды: «Правую ногу подтянуть, найти опору. Левую следом». Сердце было готово выскочить из груди.

Вскоре Фаренкрог замер: почувствовал, что добрался до порога. Каменные ступеньки охладили жар его щёк и лба.

«Почему оттуда, где стояли «тигры», раздаётся мужской смех? Как бы там ни было, я должен дойти туда! Доложить!.. Но они добродушно улыбнутся и ответят: «Папаша, танки, которые здесь стояли, мы уже сожгли. Можешь посмотреть на их сгоревшие остовы, а ещё лучше выпей немного водки». Пусть смеются, сколько им захочется. Они молоды и сильны, у них горячая кровь. А я должен крепко держаться за жизнь…»

Когда снежные тучи затуманили лунный свет, Фрица Фаренкрога нашли дозорные. Шехтинг закрыл глаза своему другу и заплакал, не стыдясь слёз.

На другой день город был взят советскими войсками.

Глава двадцать четвёртая

27 января в военном дневнике ОКВ появилась такая запись: «Атаки противника в районе действий группы армий «Б» несколько уменьшились». Однако солдаты из дивизии Круземарка не почувствовали облегчения, так как этот и последующие дни они укрывались в своих наспех отрытых окопчиках и часами отражали атаки американских «шерманов».

Когда генерал-майор Круземарк узнал, что последние части танковой дивизии СС вот уже три дня как выведены из района боевых действий, он снова открыто заговорил о дилетантизме высшего командования при проведении арденнского наступления. Но в душе он благодарил бога за то, что будет оказывать «сдерживающее сопротивление» противнику не на Восточном фронте, а на полях Вестфалии. Старый, опытный служака, он за каждым названным в сводке вермахта городом Польши, Восточной Пруссии и Верхней Силезии ясно видел гибель находящихся там войск, котлы и уничтожение попавших в них частей.

— Мы дышим на ладан. Заключительный аккорд прозвучит на Одере, господа! Впрочем, я буду строг, если кто-нибудь из вас начнёт заикаться о поражении… — Произнеся эти слова, Круземарк невольно вспомнил своё соглашение с бригаденфюрером.

Майора Брама всё ещё не нашли. Круземарк, допросив капитана Найдхарда, позвонил майору санитарной службы Квангелю, и тот доложил ему с точностью до минуты, когда Брам покинул его лазарет.

— Майор подробно расспрашивал о ранении господина Зойферта и сразу же намеревался возвратиться в часть, — сообщил генералу Квангель.

Фельдфебель, старший колонны автомашин, вёзших боеприпасы, клялся и божился, что майор въехал в Лосхейм на джипе в хвосте его колонны.

Лишь теперь Круземарк дал ход приказу о присвоении Браму звания «подполковник». «Нужно глядеть в оба и быть особенно бдительным!» — решил генерал.

После того как командир 2-го гренадерского полка выбыл по ранению из строя, Кисинген, как старший по званию среди командиров полков, стал исполнять обязанности начальника оперативного отдела штаба дивизии.

— Завтра мы отойдём к Кринкельту. Там мы знаем каждую тропинку. Так и хочется заползти в старые траншеи. Речь идёт прежде всего об огневых позициях, Кисинген! — Этими словами генерал закончил инструктаж подполковника.

— Конечно. Я тотчас же распоряжусь провести разведку…

Круземарк подхватил монокль.

— Разведку? — переспросил он. — Я вам могу и без неё точно сказать: повсюду снежные сугробы, снарядные гильзы, пустые ящики из-под снарядов и прочий хлам, оставленный нами пять педель назад. Кстати, кто сейчас командует первым дивизионом? — спросил он внезапно.

— Командование осуществляется штабом полка.

Генерал разинул рот от удивления, а затем ехидно спросил:

— Интендантом, что ли?

Подполковник закусил губу.

— Хочу вам заметить, Кисинген, что, когда я командовал полком, такого безобразия у меня не было. У вас что, нет в штабе молодого энергичного офицера?

— Больше чем батареей никто из них командовать не сможет…

— А Клазен? — прервал его генерал. — Он доказал, что у него есть твёрдость характера. Был адъютантом, знает дело и выполнит любой приказ. Кого вам ещё нужно?!

Кисинген совсем смешался.

«Тот самый Клазен, которого обвиняли во многих тёмных делах, жизнь которого, не говоря уже о карьере, висела на волоске, выдвигается самим генералом на должность командира дивизиона?»

— Дружище, у какого командира части есть сегодня хорошие офицеры? Срочно представьте его к присвоению звания «капитан». Надеюсь, вы уже подумали о награждении его Железным крестом за боевые заслуги? Это тот самый стимул, который бетонирует нашу дивизию. Поймите, что, вручив орден, мы заставим его непоколебимо верить в нашу окончательную победу.

«Когда последние судороги этой войны закончатся, мои связи с генералом пригодятся мне. Едва ли Круземарк станет ворошить прошлое», — подумал Кисинген, однако, как младший и по званию, и по должности, в настоящий момент он ничем не мог ответить на унижение, хотя в душе поклялся при подходящем случае отплатить генералу.

Генерал понял, что происходит в душе его подчинённого, и решил сегодня же объявить приказом по дивизии, что командиром 1-го дивизиона назначается обер-лейтенант Клазен. Прощаясь с подполковником, Круземарк холодно улыбался.

Днём позже Клазен вступил во владение командным пунктом, который находился в подвале разрушенного дома, и одновременно получил приказ готовиться к перемещению позиций в тыл. Под вечер ему позвонил Кисинген:

— Послушайте, Клазен, вы отвечаете за то, чтобы без потерь переместить дивизион на новые позиции. Сделать это можно следующим образом: когда первая батарея на новой позиции будет готова открыть огонь, перемещается вторая и подтягивается третья.

— Слушаюсь, господин подполковник.

— И ещё… Сами вы остаётесь на месте и снимаетесь только тогда, когда последнее орудие окажется на расстоянии дальности прямого выстрела. С вами будет отходить группа Найдхарда. Всё.

Клазен улыбнулся. Намерение подполковника воодушевить его этими пустыми фразами не удалось. Вся боевая деятельность теперь будет заключаться в непрерывном артиллерийском обстреле, который парализует волю всё больше и больше.

На землю опустилась ночь. Автомашины с прицепленными к ним орудиями и миномётами двигались мимо руин домов к Кринкельту. За ними по грязи шлёпали группы солдат с панцерфаустами на плечах.

Обер-ефрейтор Розе с шумом ворвался в подвал:

— Пехотинцы свернулись! Разрешите снимать связь?

Клазен кивнул. Клейнайдам поспешно отсоединил телефонный аппарат. Розе потащил рацию к машине, но вскоре вернулся и передал донесение от капитана Найдхарда.

Обер-лейтенант прочитал: «Управление полка начнёт отход в 0 часов 30 мин. До 5 часов оно займёт новые позиции. Противник повсюду подтягивает резервы, а также танки». Ниже указывалось несколько огневых точек на переднем крае. И затем приписка: «Никогда не забывайте, Клазен, что мы справимся со своей задачей! Даже при теперешнем положении. Полагаюсь полностью на вас и ваш дивизион. Чем нас больше бьют, тем сильнее мы становимся!»

— Вы без остановки следуйте к Кринкельту. Там стоит дорожный указатель. Я подожду здесь, пока не пройдёт топобатарея. Мы прибудем на новый командный пункт около четырёх.

— Слушаюсь, господин обер-лейтенант!

Клейнайдам и Розе выскочили из подвала. Через несколько секунд шум мотора машины смолк вдали.

Затрещала старая деревянная перегородка подвала. Время не пощадило и её.

«Ещё вчера мне угрожали от лица старшего начальника, а теперь на меня взвалили ответственность за боеготовность целого дивизиона, — подумал Клазен. — Это противоречит моему убеждению порвать с войной, что я так и не смог сделать из-за отсутствия силы воли. Совершенно ясно, что начальство надеется на мою верность приказу, хотя до сих пор оно держало меня в скотском положении и только кормило обещаниями о повышении в должности и награждении Железным крестом».

— Артиллерийский дивизион сейчас чрезвычайно уязвим, Мюнхоф. Батареи не на ОП, связи со штабом ещё нет.

— В Нормандии смена огневых позиций всегда делалась под прикрытием, но тогда у нас было достаточно снарядов, — ответил Мюнхоф.

— Когда-нибудь у нас не будет и того, что есть сейчас, — пробормотал Клазен и посмотрел на часы. — Топобатарея должна была давным-давно быть здесь. Посмотрите-ка ещё разок.

Вблизи ухали пушки тяжёлой американской артиллерии. Обер-лейтенант внимательно изучал карту, чтобы запомнить маршрут через лес.

Вскоре вернулся Мюнхоф и доложил, что топографов ещё не видно, по на опушке леса, около блиндажей, замочено какое-то движение. Похоже, что это повозки тыловых подразделений, которые готовятся к маршу. С последними словами он положил пакет сухарей на стол и произнёс:

— Угощайтесь, подкрепиться-то надо.

Клазен грыз сухари, занятый своими мыслями.

«Повозки из тыла… — думал он. — Они должны были отправиться по меньшей мере два часа назад».

— Ваши лыжи в порядке? — внезапно спросил он Мюнхофа.

— Надеюсь, что да, господин обер-лейтенант.

Клазен вспомнил, что ему было приказано остаться здесь. «Попросту говоря, это означает оставаться столько, сколько потребуется американцам для того, чтобы превратить меня в труп. Этого вы хотели бы, господин подполковник?»

— Идите, Мюнхоф.

Температура между тем поднялась, ледяной холод последних дней несколько смягчился потоком тёплого воздуха. С ветвей деревьев капала талая вода, и снег становился тёмным.

«Хорошо ещё, что природа наградила меня завидным здоровьем», — подумал обер-лейтенант.

— Подождите. Я сам взгляну на эту пехоту.

Он оттолкнулся палками и покатился по снегу. Автомат больно ударял его в поясницу. Лыжи еле скользили по мокрому снегу. На полпути Клазен остановился, поняв, что промозглая влага зимней ночи действует ему на нервы. Высоко над елями рвались снаряды, осколки срезали верхушки деревьев. Эти разрывы вплетались в усиливающееся завывание ветра.

Клазен обратил внимание на опушку леса, до которой было не более шестидесяти метров. Услыхав шум моторов, он поехал дальше и вдруг замер.

«Танки! Американские танки!»

Он ясно различал белые звёзды на башнях. Очевидно, это был передовой отряд. Только теперь Клазен понял, почему им не встретилась топобатарея.

Клазен осторожно довернулся и, пригнувшись, покатил назад.

Мюнхоф ждал его в тени руин, набросив поверх ватной куртки плащ.

— Поехали, и как можно быстрей, — прошипел Клазен и свернул в просеку, работая изо всех сил палками. Через несколько минут Мюнхоф отстал от него. Он с трудом переводил дыхание, как во время соревнований. Клазен заметил это, остановился:

— Что такое? Почему отстаёшь?

— Я забыл смазать лыжи.

Обер-лейтенант отсоединил крепления и в тот же момент упал на землю. Над обломками просвистело несколько снарядов. Осколки и обломки веток посыпались на них.

— Снимай быстрее свои лыжи и дай их мне!

Мюнхоф недоверчиво посмотрел на Клазена, когда они обменялись лыжами. Обер-лейтенант вскоре понял, что по липкому снегу на несмазанных лыжах он не проедет и двух километров. Пот лил с него ручьём. Мускулы сводило от напряжения. Мюнхоф давным-давно сбросил свой плащ, его шатало от страха и усталости. А канонада всё не утихала.

Клазен свернул на просеку, ведущую на север.

«Нам нужно выехать на дорогу, иначе мы тут костей не соберём».

Двигаться становилось всё труднее.

«Почему бы тебе не лечь, просто лечь в снег и лежать? — спрашивал он самого себя. — Остаться там, где есть… Не думать о том, что будет завтра…»

Наконец они вышли к дороге, которую несколько человек на бульдозере пытались сделать проходимой.

«Для кого? — машинально подумал Клазен. — Вероятно, и они должны выполнить приказ, чего бы им это ни стоило».

Замахав руками, они остановили машину и забрались в неё. Клазен уже перестал ругать приказ о своём новом назначении. Эта езда на лыжах показалась ему длиною в жизнь.

Стрелка часов приближалась к цифре «3». Целых шесть километров отделяли их бульдозер от Кринкельта. Дальнобойные американские орудия обстреливали дорогу. Взрывы ухали совсем рядом, по не кучно. Попутчики Клазена и Мюнхофа, те самые солдаты, которые пытались привести дорогу в порядок, вдруг спрыгнули с машины и бросились в лес, опасаясь, что из-за шума мотора их заметят и «накроют». Вскоре они растворились в темноте.

Лицо Мюнхофа от страха и изнеможения стало неузнаваемым. Клазен сел за руль, выжал сцепление. Машина дёрнулась, начала двигаться еле-еле, метр за метром. Несколькими минутами позже в нос ударил зловонный запах — горела резина. Но всё же охать было можно. Клазен почувствовал, как его руки судорожно сжимают рычаг скоростей. Лоб он прижал к ветровому стеклу. Стеклоочистители едва успевали сгребать налипший на стекло снег. Он уже не обращал внимания на канавы, а видел только жалкую груду камней Кринкельта, освещаемую частыми разрывами.

Вдруг удар страшной силы вырвал руль у него из рук. Взрывная волна запрокинула назад голову. Стекло покрылось сеткой трещин. Плохо соображая, Клазен выпрыгнул из машины, больно ударился обо что-то. Отбежав на несколько метров в сторону, он оглянулся и увидел изуродованный до неузнаваемости бульдозер, а рядом — огромную воронку.

Когда обер-лейтенант пошевелился, его пронзила острая боль в левом предплечье. Лицо Мюнхофа, хотя с ним ничего не случилось, было белее полотна и перекошено от страха. Спотыкаясь, они поплелись дальше.

Вскоре на обочине дороги заметили тень. Это оказался брошенный кем-то джип. Мюнхоф завёл его.

Поехали. Из снежной пурги призрачно выросли несколько дворов. На одном полуразрушенном доме раскачивалась вывеска: здесь была мастерская. В подвале Клазен нашёл шорника.

— Помогите мне снять френч. Но только осторожнее.

Шорник увидел кровоточащую левую руку. Разрезал рукав до самого плеча. Рана оказалась страшной: в локтевом суставе застрял осколок.

— Попробуйте вытащить его хотя бы плоскогубцами.

Тот удивлённо уставился на обер-лейтенанта, а потом, стиснув зубы, осторожно и ловко, как врач щипцами, вытянул кусок металла плоскогубцами. Подвигав рукой, Клазен почувствовал некоторое облегчение.

— Блюхер! — громко позвал он.

Штабс-ефрейтор высунул своё небритое лицо из-за перегородки:

— Кто здесь кричит как сумасшедший?

— Иди сюда со своей санитарной сумкой! Рука у меня должна действовать! Тебе ясно, Блюхер?

— А мелкие осколки?

— Ты только перевяжи. Осколками займутся другие.

Клазен закрыл глаза.

«Неплохо бы сейчас попасть в лазарет. Например, в Гарц. Услышать голос сестры: «Потерпите немного, дорогой, и всё пройдёт». Белоснежное бельё на постели, сытный завтрак и послеобеденный сон…»

— Ты что, чокнулся?! — Клазен подпрыгнул от боли.

— Не собираетесь же вы с такой рукой воевать до окончательной победы?

Клазен посмотрел штабс-ефрейтору в лицо и подумал, что тот, кажется, переходит на фамильярный тон.

После перевязки Клазен и Мюнхоф поехали дальше. Машину кидало от одной воронки к другой. От усталости у обоих слипались глаза.

— Мы, вероятно, последние на этом участке фронта.

— Позади нас должна двигаться ремонтная мастерская, — возразил ему Мюнхоф.

— У меня нет уверенности, что никто из них не рвётся домой, в рейх.

Вскоре они заметили свет от фар. Лучи прорезали ночную темноту, а за ними проступили большие расплывчатые контуры.

— Танки! — выдохнул Клазен.

Мюнхоф сбросил газ, резко затормозил и словно оцепенел за рулём.

«Он должен бы обрадоваться, поняв, что из нашего положения есть только один выход и что мы уже пришли к нему, — подумал обер-лейтенант, глядя на Мюнхофа. — А он сидит растерянный, как будто не может трезво оценить ситуацию».

Клазен поправил шинель над забинтованной левой рукой и повернулся, чтобы вылезти из машины, по тут его ослепил лучик карманного фонарика.

— Халло! Рад тебя видеть тут! Чёрт возьми! Руки вверх!

Клазен заметил, как Мюнхоф снял с руля руки и медленно поднял вверх. За ярким лучом света не было видно ни одного лица. Обер-лейтенант понял, что его служба в вермахте сегодня, 30 января, в двенадцатую годовщину взятия Гитлером власти, для него окончилась. Рана страшно болела. Но его раздражал яркий луч фонарика, которым ему светили прямо в глаза.

— Да погасите же вы свой фонарь!

Затем он вылез из машины и покачался мгновенно на месте, стоя в глубокой грязи.

Темнота за лучом зло огрызнулась вспышкой огня. Грянул выстрел. Левое плечо обожгла резкая боль. Клазена отбросило назад, и он, стиснув зубы, повалился на землю.

Передачи войсковой радиостанции «Кале» славились музыкальным оформлением. На её частотах всё время звучали популярные мелодии. Но музыка служила только приманкой, за которой следовала деловая информация.

«На Арденнском фронте вчерашний день был отмечен тем, что войска генерала Эйзенхауэра в результате многочисленных атак продвинулись на восток, захватив при этом большое количество пленных, — так начал обозреватель радио своё утреннее сообщение 20 января. — В результате неожиданного танкового удара был взят в плен командир гренадерской дивизии генерал Карл Фридрих Круземарк с частью офицеров своего штаба. На первом допросе генерал заявил, что он с имеющимися в его распоряжении силами и средствами был не в состоянии удержать вверенный ему участок, что сам он давно уже потерял веру в победу. Генерал дал ценные показания…»

Подполковник Кисинген повернул регулятор громкости и скрипнул зубами.

«Он просто отсиживался и ждал, пока они не пришли. Я же знаю Круземарка! — подумал Кисинген. — Что ж, я должен сделать для себя выбор. Штаб дивизии находится по ту сторону. Брам пропал без вести, командир полка в госпитале, большинство моих офицеров убиты или ранены. Мне придётся вести остатки людей назад, так как я временно исполняю обязанности командира. В некоторой степени я захватил власть. Впрочем, мне, как временно исполняющему обязанности, не остаётся ничего другого, как официально принять письмо, направленное Браму. Всё правильно: номер полевой почты, адресат. Отправитель Урсула Хальваг, Шлейден, отель Корна. Он разорвал конверт!

«Мой дорогой, любимый Сепп, когда ты ушёл из моей комнаты, я поняла, что ты выдержишь самые тяжёлые объяснения, что ты устоишь перед людской молвой. Я иду к тебе, потому что бесконечно люблю тебя. Я так рада нашему предстоящему свиданию в Шлейдене. Твоя Урсула».

Подполковник Кисинген машинально сунул письмо в конверт и бросил его адъютанту со словами:

— Отправьте это куда положено, на тот случай если дама начнёт разыскивать своё письмо.

30 января войска 1-го Украинского фронта полностью очистили всю промышленную область Силезии от гитлеровцев. Многие предприятия снова работали на полную мощность. Дымили фабричные трубы. Снабжение электричеством и телефонная сеть ни одной минуты не бездействовали. Идея маршала Конева о захвате этого мощного промышленного района была претворена в жизнь.

Между тем войска маршала Рокоссовского, отбросив противника назад, прочно закрепились на побережье Балтики.

В результате успешных наступательных действий советские войска 29 января вступили на территорию Германии.

Тарасенко склонился над картой.

«Маршал Малиновский крепко держит Будапешт, — подумал он, — от Вены его, к сожалению, отделяют сто тридцать километров. Маршал Конев блокировал Бреслау. До Праги остаётся километров двести. А Берлин?»

Майор взял крупномасштабный лист карты района Циленцига.

«Передовые отряды 5-й ударной армии генерала Берзарина повернули на северо-запад».

Свернув карту, он сунул её в полевую сумку. При этом он опять вспомнил доклад Шехтинга. В ходе наступления на Мезериц при исполнении служебных обязанностей погиб смертью храбрых товарищ Фриц Фаренкрог. Майора глубоко тронула эта потеря.

При въезде в населённый пункт нашёл свою последнюю стоянку в канаве сгоревший «тигр». Ствол его пушки, разрисованный белыми кругами по количеству уничтоженных целей, уткнулся в снежное месиво. Гитлеровцы с боями отступили в направлении Кюстрина. Варта, прежде всего её топкие места и несколько холмистых валов старого русла, сама по себе являлась естественным препятствием, которое при инженерном укреплении сделалось бы почти непроходимым. Погода, казалось, изменилась. В местечке работали строительные команды. На окраине расположились разведчики, готовясь к очередному заданию. Последние подразделения генерала Берзарина скрылись в туманно-голубой дымке.

Тарасенко вызвал к себе Хельгерта и Хейдемана.

— Мы не знаем, кто находится впереди нас. Может быть, нам удастся обнаружить какие-нибудь признаки противника из того высокого дома, что по ту сторону? — Не дождавшись ответа и не дав никаких конкретных распоряжений своему адъютанту, он быстро зашагал вперёд.

Дороги выглядели так, как будто огромный ураган намёл на них оружие, различные предметы военного снаряжения и убитых. Всё говорило о поспешном отступлении гитлеровцев. Местных жителей не видно. Рядом с белыми флагами — верным признаком капитуляции — здесь и там виднелись фашистские флаги.

«Некоторым, очевидно, кажется мало прошедших двенадцати лет с их кровавыми жертвами. Всё ещё мало…» — невольно подумал Хельгерт.

Захватывающая тишина висела над домами. С северо-запада иногда доносились раскаты разрывов тяжёлых артиллерийских снарядов. Вторичная встреча с Германией в этой обстановке была тяжёлой. Знакомые, но давно ненужные надписи на указателях, магазинах и предприятиях. Трупы, валявшиеся под эмалевыми дощечками «Герман-Герингштрассе». При жизни все эти люди были уверены, что выполняют свой долг.

Майор перевёл свой автомат в положение «на грудь».

«Не нравится мне что-то эта тишина», — подумал он с тревогой.

Разведчики подошли к дому, двери которого были раскрыты настежь. Посреди большого вала громоздилась куча разбросанных бумаг, которые гитлеровцы не успели уничтожить.

— Товарищ Хейдеман, вы остаётесь здесь, а мы посмотрим, что творится в других комнатах.

Всюду они видели признаки панического бегства. Вырванные из столов ящики, наполовину упакованные чемоданы. В шкафах — пропитанные потом военные мундиры с орденскими планками, шинели, личное оружие офицеров.

Тарасенко и Хельгерт бегом поднялись на чердак. Из одного окошечка хорошо просматривалась вся местность с грязными пятнами воронок.

Тарасенко внимательно осмотрелся. С запада доносился шум моторов. Уже начало смеркаться.

— Ну-ка, что там на юге? — сказал Хельгерт и пошёл к другому окошечку.

На стене висел противопожарный щит, лопаты, вёдра с песком для тушения пожаров от зажигательных бомб. В левом углу он нашёл лестницу, с трудом отодвинул крышку люка в сторону и стал наблюдать. Позади неглубокой низины, на удалении двух километров, виднелась узкая полоска леса. С этой стороны шум моторов слышался отчётливей. Он явно приближался. Кустарник, росший перед опушкой леса, вдруг зашевелился, и из него начали выползать тяжёлые танки, замаскированные ветками сосен. Танков было не меньше десятка. Они ползли по низине. От сильного волнения у Хельгерта пересохло во рту.

«Нужно немедленно предупредить товарищей!»

Он скользнул по лестнице вниз и крикнул Тарасенко:

— Танки с юго-запада!

— Я их тоже заметил. Передай Хейдеману, чтобы мчался к связистам. Будем обороняться.

Хельгерт, прыгая сразу через несколько ступенек, подлетел к Хейдеману и быстро обрисовал обстановку.

— Обороняться с горсткой телефонистов против танков? — удивился Хейдеман, но, вспомнив, что приказы не обсуждаются, бросился по дороге к связистам.

Гудение стало сильнее, танки были уже совсем близко.

Бойцы прикатили во двор две противотанковые пушки и быстро изготовили их к бою.

«Нашего полку прибыло», — обрадовался Хельгерт. В прихожей первого этажа он внезапно остановился, увидев в выдолбленной в стене нише заряд взрывчатки и два провода… На лестничной площадке то же самое. Дом был подготовлен к взрыву. «Срочно доложить Тарасенко о выполнении приказа, а потом заняться взрывчаткой…»

Майор сидел за дымовой трубой, наблюдая за тапками. Несколько снарядов разорвалось перед самым зданием. Густой дым клубами поднимался к небу. Артиллеристы залегли в укрытии позади своих пушек. От взрывов задрожали стены.

«Эти танки стоят целого дивизиона гаубиц», — подумал Хельгерт, не отрывая взгляда от стальных чудовищ.

— Через четверть часа мы ничего не сможем различить, — пробормотал майор. — То ли их интересует населённый пункт, то ли они попытаются отсечь с фланга наш передовой отряд? Это мы и должны выяснить.

Дом окутался дымом. Оконные стёкла и черепица лопались с разрывом каждого снаряда. Кирпичная крошка с шумом взлетала в воздух, а затем дождём сыпалась на землю. Стало невозможно дышать. Тарасенко невольно втянул голову в плечи.

И тут начали стрелять обе противотанковые пушки, посылая в танки снаряд за снарядом. Из низины поднялись два чёрных столба дыма. Прямое попадание. Но первые «пантеры» уже достигли южной окраины посёлка. В общий шум боя вплелись пулемётные очереди.

Левый орудийный расчёт оттащил своё орудие немного назад, чтобы увеличить сектор обстрела, и выстрелил по головному танку, который тут же загорелся.

Надвигался зимний вечер. Обзор ухудшался с каждой минутой. Несмотря на беспрерывные разрывы снарядов, разведчики вдруг совсем близко услышали рокот мотора. Один из танков ворвался в палисадник, задел деревянный сарай. Балки и доски разлетелись в щепки. Танк остановился у дома вне сектора обстрела противотанкового орудия. Расчётам грозила серьёзная опасность. Заметив это, артиллеристы мгновенно сменили огневую позицию.

Вот уже три танка залязгали гусеницами перед самым зданием. Танковый десант соскочил с машин и занял круговую оборону.

— Надеюсь, что Хейдеман не попадёт им в руки. Я вижу, они не собираются уходить, — сказал майор и стал спускаться по ступенькам вниз.

Хельгерт вспомнил про взрывчатку, но подумал, что Тарасенко сам её обезвредит.

Вместе с темнотой пришёл и холод. Шум боя между тем всё удалялся на восток. А из гостиной уже доносились громкие голоса гитлеровцев. По-видимому, они устраивались на ночлег. Положение разведчиков стало опасным.

«Хорошо, если они не полезут обшаривать весь дом, тогда можно провести ночь на доске около печной трубы, не боясь быть обнаруженными. А рано утром, когда рассветёт? Но об этом лучше сейчас не думать», — утешал себя Хельгерт, потирая замёрзшие руки.

Через минуту вернулся Тарасенко.

— Они устроились на первом этаже, и со всеми удобствами.

— А как же со взрывчаткой?

— Видел, но ничего сделать не смог.

— Они поднимут нас в воздух, когда будут уходить.

Майор предостерегающе поднял палец. С первого этажа доносились голоса. Стараясь не шуметь, Тарасенко и Хельгерт вскарабкались на доску около дымовой трубы и бесшумно задвинули крышку люка, который вёл на чердак.

Спустя двадцать дней после начала Висло-Одерской операции Советская Армия стояла перед воротами Берлина.

А западные союзники спустя полтора месяца после начала арденнского наступления всё ещё стояли на прежних позициях перед бункерами Вестфалии.

— Два года назад немцы капитулировали в Сталинграде, — прошептал майор, — а теперь мы сами мёрзнем возле этой дурацкой трубы.

Первые лучи восходящего солнца осветили вершины деревьев. Начиналось утро нового дня, при свете которого разведчиков в любую минуту могли обнаружить гитлеровцы.

Майор подкрался к лестничному проёму. На первом этаже раздавались голоса, но видеть можно было только одного немца, который темпераментно жестикулировал.

Тарасенко требовательным кивком подозвал к себе Хельгерта. Тот подошёл на цыпочках, держа автомат наготове. Майор осторожно нащупал опору и упёрся в неё руками, но в этот момент у него из-под ног вылетел кирпич и с грохотом упал на пол первого этажа.

На шум выскочил один из находящихся в комнате гитлеровцев и, увидев в лестничном проёме майора, тотчас же выстрелил в него.

Хельгерт быстро залёг и открыл огонь из автомата.

Внизу началась паника.

— Русские! Там русские!

Трое гитлеровцев начали стрелять вверх.

— Гранаты сюда! — крикнул кто-то из фашистов.

Граната с длинной ручкой залетела на лестничный проём и разорвалась с глухим треском. Послышался треск пулемётных и автоматных очередей.

Внизу сновали гитлеровцы.

— Чего вы ждёте? Взорвать дом! — скомандовал кто-то.

Тарасенко рванулся в сторону. Пули свистели у него над головой, а разрыв гранаты вынудил ого прижаться к полу. Проскочить через лестницу не было никакой возможности.

— Я попытаюсь пробиться на чердак. Отвлеките их! — крикнул Хельгерт и, бросив майору свои автомат, начал карабкаться по лестнице. Выбравшись на крышу, он радостно вздохнул: с востока через снежную равнину в боевом строю шли советские танки, ведя огонь с ходу. Однако фашистские танки, остановившиеся между домами, ожесточённо сопротивлялись.

Крыша была скользкой. Увидев трос громоотвода, Хельгерт ухватился за него и сполз до края крыши, до водосточной трубы, а потом, обхватив её, начал осторожно спускаться вниз. Когда до земли оставалось совсем немного, он разжал руки и спрыгнул, не заметив при этом, что его пистолет выпал из расстёгнутой кобуры.

Хельгерт с трудом поднялся, прижался к стене и осторожно выглянул из-за угла. На площадке перед домом шагах в тридцати от двери сидел на корточках обер-ефрейтор, перебирая пальцами провода электрического зажигания. В доме продолжалась прерывистая стрельба.

Хельгерт схватился за кобуру. Пусто! Секунду он стоял, раздумывая, а затем бросился к ефрейтору. Услышав шаги, подрывник поднял голову и оцепенел. Прыжок — и Хельгерт всем телом навалился на обер-ефрейтора. Но тот успел мёртвой хваткой вцепиться в рычаг подрывной машинки.

Хельгерт хотел оторвать гитлеровца от машинки, но не успел: раздались два глухих взрыва, здание вздрогнуло и стало медленно оседать…

«Майор!» — мелькнула у Хельгерта мысль, и он со всей силой обрушил удар в искажённое страхом лицо гитлеровца.

Спустя минуту во двор вбежали несколько связистов, Хейдеман, Бендер и Шехтинг. Танкисты противника, отстреливаясь на ходу, отступали к своим машинам. Где-то совсем близко стреляли русские тридцатьчетвёрки.

Серо-жёлтое облако пыли, повисшее над развалинами дома, постепенно оседало. Бой продолжался с переменным успехом. Танки с чёрными крестами никак не хотели уходить с площади. Слева, около кучи мусора, разворачивалась «пантера», выбирая удобную огневую позицию. Вдоль улицы проносились огненные смерчи. Второй танк полз позади руин в укрытие. Его пулемёты обстреливали окраину площади, пули защёлкали в том месте, где мгновение назад находились разведчики с Хейдеманом.

Немец-подрывник пришёл в себя и схватился за пистолет. Хельгерт прыжком подскочил к нему, заломил правую руку за спину. Обер-ефрейтор взвыл от боли. Пулемётные очереди прочертили траектории над их головами. До немецких танков было не более пятидесяти шагов.

Хельгерт перекатился через солдата, укрылся за его спиной и выхватил у него из рук пистолет:

— Лежи спокойно, а не то получишь пулю в затылок!

Тот оцепенел от неожиданности и страха.

«Если сейчас танки пойдут сюда, то мне крышка», — лихорадочно думал Хельгерт.

— Быстро поднимись, пусть танкисты увидят, что ты здесь! — крикнул он гитлеровцу и для пущей важности ткнул его дулом пистолета в бок. Гитлеровец застонал от боли, но приподнялся.

И в тот же миг раздался выстрел и взрыв: снаряд противотанковой пушки прямым попаданием настиг «пантеру». Густой чёрный дым обволок корпус гитлеровской самоходки.

Немецкий танк, стоявший рядом, повернул башню в направлении пушки и выстрелил из орудия, а потом, развернувшись, быстро скрылся между домами.

Хейдеман вбежал во двор. Рядом засвистели пули, и он залёг. Осмотревшись, пополз по-пластунски. «Максим» своим уверенным треском подбадривал его.

— Что ты с ним канителишься? — спросил Хельгерта Хейдеман, оказавшись рядом с Фрицем.

— Он успел взорвать дом. А там майор остался!

Хейдеман бросил на обер-ефрейтора злой взгляд, по сдержался.

— Отведи его к нашим пулемётчикам, а я буду искать майора.

Советские сапёры бежали через сады, гоня гитлеровцев с площади.

Майора нашли в левом углу взорванного здания. Его спасла толстая балка, которая нависла над ним и помешала кирпичам завалить его.

Солдаты осторожно подняли майора. У него оказалось раздробленным левое плечо.

— Ещё бы чуть-чуть — и баста, — проговорил Тарасенко, стараясь, чтобы голос не выдал его волнения, и глядя на ногу, которая тоже оказалась повреждённой.

— Где ещё у вас болит, товарищ командир?

— Сейчас всё тело болит. Врать не стану… — И добавил несколько крепких выражений. Заметив обер-ефрейтора, он вопросительно посмотрел на Хельгерта.

— Я не успел помешать ему: это он взорвал дом.

Прибыла санитарная машина. Майора Тарасенко бережно уложили на носилки.

— Передайте Михайлову, чтобы он пока оставался за меня. А Сосновскому скажите, пусть пришлёт вам нового командира. Спасибо вам за всё. И поскорее заканчивайте эту войну. Мы с вами обязательно где-нибудь встретимся после войны. В Москве или в Крыму. Тогда и поговорим не спеша, нам есть что вспомнить.

Носилки перенесли в машину.

— Тогда уж я буду чисто выбрит! — крикнул майор уже из машины. — Тогда у нас будет много времени, товарищи… — Захлопнувшаяся дверь машины помешала расслышать конец фразы майора.

— Мы обязательно должны дойти до самого Берлина! — твёрдо сказал Хельгерт.

— Мы будем воевать и за себя, и за него! — Руди Бендер смотрел вслед санитарной машине, пока она не скрылась из виду.

Примечания

1

Переписка Председателя Совета Министров СССР с Президентами США и Премьер-Министрами Великобритании во время Великой Отечественной войны 1941–1945 гг. т. I. М., Госполитиздат, 1957, стр. 298.

2

Там же, стр. 299.

3

Там же.

4

Переписка Председателя Совета Министров СССР с Президентами США и Премьер-Министрами Великобритании во время Великой Отечественной войны 1941–1945 гг. т, 2. М., Госполитиздат, стр. 183.

Content

Хофе Гюнтер Заключительный аккорд

Книга первая Операция «Вахта на Рейне»

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвёртая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Книга вторая Висло-Одерская операция

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

Глава двадцать третья

Глава двадцать четвёртая

Примечания