Оскар Уайльд, Николь Спектор

Пятьдесят оттенков Дориана Грея

© Милоградова Ю.А., перевод на русский язык, 2013

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2013

Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.

© Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес (www.litres.ru)

Глава 1

Комнату наполнял густой аромат роз, и ветер, играющий ветвями деревьев, доносил сквозь открытую дверь тяжелый запах сирени и нежное благоухание цветов боярышника. Мягкий бриз, напоенный ароматами, едва касался шеи Розмари Холл, играя легкими волосами на ее затылке.

Было что-то необычное в этом новом ощущении, наполнявшем ее тело. Даже живопись ощущалась теперь по-другому. Это уже не просто мыслительная деятельность и координация, а процесс, в котором Розмари участвовала всем телом. Влажная кисть была наделена разумом, становилась продолжением ее руки, и каждый осторожный мазок пробуждал к жизни ее тело.

Перед ней вставали видения… но их, по крайней мере, можно было легко отогнать от себя. Сложнее было со снами. Это были не кошмары, нет, – совсем наоборот – но она почему-то не могла избавиться от непонятного чувства. Ночь за ночью она просыпалась в лихорадочном ознобе, судорожно сжимая бедрами сбившиеся простыни. Это было так… правдоподобно. Она как будто ощущала его присутствие, чувствовала его долгие поцелуи на своих щеках. Розмари не понимала, откуда брались эти сны. Она боялась ответа. «Нельзя дать вожделению увлечь себя», – твердила она, краснея, когда это слово вспыхивало и снова исчезало в подсознании.

Розмари недавно исполнилось 20 лет, и, всячески избегая разговоров о замужестве, ей удалось заставить отца пока не вспоминать об этом. Его, по крайней мере, радовали ее успехи в живописи. Поклонники один за другим оставляли свои попытки. Такие, как, например, неисправимый Бакли Бринсмид, сдавались, проведя годы в пылком поклонении. Она испытала облегчение, оставшись в одиночестве. Теперь она могла сосредоточиться на своей главной страсти. Ее удел – независимая жизнь, посвященная исключительно творчеству и ничему больше. «Да, – думала она, закусывая нижнюю губу, – ничему больше». Ей нужно было чаще себе это повторять.

Сидя в углу покрытого персидскими коврами дивана, Хелен Уоттон наблюдала за работой Розмари с присущим только ей одной загадочным выражением лица. В руке у нее была пропитанная опиумом сигарета.

Розмари отступила от мольберта, чтобы Хелен могла увидеть картину целиком, и почувствовала облегчение, отведя наконец взгляд от холста. Ей нужно было на время избавиться от этого миража. Внезапно она почувствовала голод и поняла, что за весь день съела всего лишь половину бисквита. «О, он бы так разозлился, узнав, что она больше ничего не ела… Интересно, это проявление заботы или желание контролировать ее?» – Розмари одернула себя за такие мысли. Нужно было отдохнуть: ей казалось, что ее скрутили в тугой узел, а руки онемели и как будто были налиты свинцом.

– Так это он? – спросила Хелен. – Это и есть твой шедевр?

Ее голос звучал на удивление серьезно, а в глазах мелькнуло любопытство, когда она увидела портрет изящного, красивого юноши, изображенного в полный рост.

– Хороший портрет, большой, – сказала она, поворачиваясь к Розмари с легкой улыбкой на лице.

Розмари кивнула и смущенно засмеялась.

– Это, наверное, самый большой кусок холста из всех, на которых я писала, – призналась она едва слышно.

– Не знаю насчет размера, но пока это твое лучшее творение, – сказала Хелен. – И любопытно, что это, вероятно, лучшее из всех творений природы – я имею в виду молодого человека.

Розмари кивнула, стараясь сохранить серьезность, но чувствуя себя неловко. Перед ее глазами промелькнуло видение из вчерашнего сна, и она плотно сжала бедра, стремясь подавить внезапно возникшую боль. Во сне он лежал сверху, обхватив ее сзади и прижав к матрасу, и, намотав на руку ее волосы, проникал в нее. Она никогда раньше не испытывала этого ощущения. Ей казалось, что это должно быть больно, но во сне она не чувствовала ничего, кроме растущего возбуждения, а когда эмоции достигли предела и охватили ее, как вспышка пламени, она проснулась в слезах.

– Взгляни только, как он действует на тебя, – сказала Хелен, прервав воспоминание Розмари. – Ты даже не можешь взглянуть на лучшее из всех своих творений – на лучшее, что есть в тебе!

Розмари со смехом покачала головой, но знала, что Хелен сказала правду. Она едва могла отвести взгляд от молодого человека, когда он сидел в комнате перед ней, а смотреть на его портрет, написанный ею, оказалось просто невыносимо. Конечно, это была лучшая ее работа, но Розмари тревожило впечатление, которое картина производила на нее. А человек, который был изображен на ней… он показался ей совершенством, едва войдя в мастерскую. Таким же совершенством был он и на холсте и как будто насмехался над ней, наблюдая, как желание охватывает ее. Она написала его серые глаза с тяжелыми веками – темные, загадочные – и вложила в эти глаза желание, которое испытывала сама. С точностью воспроизведя лукавую усмешку его полных губ, она отразила свою собственную страсть и пугающее желание почувствовать на своих губах его поцелуй.

– Тебе обязательно нужно будет послать ее в следующем году на выставку в Гровенор, – сказала Хелен, потушив окурок и лениво растянувшись на диване. – Академия слишком велика и слишком заурядна. Там всегда либо много людей, заслоняющих картины, а это невыносимо, либо слишком много картин, из-за которых не видно людей, что еще хуже.

– Я думаю, что вообще не буду ее никуда посылать, – сказала Розмари. Она закрыла лицо руками и упала в кресло напротив дивана, где сидела Хелен, задев лампу и едва успев поймать ее, прежде чем та могла разбиться вдребезги.

– Только не говори, что ты, как эта лампа, готова упасть ниц перед нашим юным принцем, – проговорила Хелен, подняв одну бровь и указывая очередной сигаретой на портрет. – Хотя я совсем не против того, чтобы легкая суматоха нарушила этот жуткий покой.

Розмари уже не слушала Хелен, опять вспомнив свой сон. Он сжимал ее шею так сильно, что казалось, хотел задушить, но ей не было страшно. Она чувствовала головокружение и легкость и не сознавала ничего, кроме того, что ее подхватывает поток удовольствия.

– Нет. Я никуда не буду его посылать, – повторила она.

– Почему же, дорогая моя? – спросила Хелен и, не дожидаясь ее ответа, продолжила: – Вы, художники, просто безумцы. – Она нахмурилась и произнесла саркастическим тоном: – Ах, нет, простите, только мужчина может быть безумцем, а юных девушек обычно называют истеричками.

– Дай мне объяснить, Хелен, – произнесла Розмари.

– Как будто я могла бы уйти отсюда, не получив объяснения. Но сначала позволь мне сказать тебе, что такая работа поставила бы тебя намного выше всех остальных женщин в Англии. И если повезет – даже на последнее место среди самых ничтожных мужчин.

– Я знаю, ты посмеешься надо мной, – сказала Розмари. – Но я действительно не могу выставить портрет. Я вложила в него слишком много самой себя.

Хелен перебила ее хриплым смехом. Это было уже слишком для ее источенных дымом легких, и она закашлялась. Розмари улыбнулась. Она ни разу в своей жизни не курила – ни сигареты, ни чего-либо еще.

– Я знала, что ты будешь смеяться, но это так.

– Признайся, Розмари, ты действительно влюблена в этого Адониса? Ведь он Нарцисс! А ты… Ну да, у тебя одухотворенное лицо и все такое. Но красота, подлинная красота исчезает там, где появляется одухотворенность. Человек погружается в размышления, и его лицо оборачивается сплошным носом, или лбом, или чем-нибудь еще. Посмотри на любую умную женщину – она обязательно уродлива, и одна мысль о ней делает тебя уродливой. Размышления разрушают гармонию лица. Твой таинственный молодой друг, имя которого ты мне, несомненно, скажешь, ни над чем не размышляет, поверь мне. Он лишь прекрасное, безмозглое существо. Он заменяет цветы, в которых мы так нуждаемся зимой, и прохладу, необходимую рассудку летом. Не обманывай себя, Розмари. Мужчины, подобные ему, невысоко ценят деятельный ум.

– Ты не понимаешь, – возразила Розмари. – Я вовсе не влюблена в него. Я бы не хотела полюбить того, кто настолько тщеславен, что принимает все, что ему достается, как должное. Почему ты пожимаешь плечами? Я действительно так думаю. Дориан Грей всего-навсего красив, а я всего-навсего умна или талантлива, назови это как хочешь. Ты всего-навсего светская богатая женщина, Хелен. Мы все будем расплачиваться за то, что Бог даровал нам, – расплачиваться страданием.

Розмари удивилась собственной откровенности. Как бы бесстрашно она ни подходила к выбору собственного пути, она всегда старалась смягчить свои суждения, чтобы никого не задеть. Но Хелен, остановив на ней пристальный холодный взгляд, лишь спросила:

– Дориан Грей? Так его зовут? – Она подошла к Розмари, которая встала с кресла и расхаживала перед картиной.

– Да. Я не собиралась тебе говорить.

– Почему же?

– Не знаю, не могу объяснить, – вздохнула Розмари. – Скажем так, я в последнее время нахожу удовольствие в том, чтобы хранить секреты. Кажется, это сейчас единственное, что придает жизни чудесный оттенок таинственности, романтики. Мне нравится скрывать его ото всех. Тебе это, наверное, кажется ужасно глупым?

– Нисколько, – ответила Хелен. – Ты забываешь, что я замужем, а одна из прелестей брака состоит в том, что ложь становится необходима как одной, так и другой стороне. Я никогда не знаю, где сейчас находится мой муж, а он не знает, что делаю я. Встречаясь за ужином, мы с абсолютной серьезностью рассказываем друг другу самые невероятные истории. Ему, правда, это не очень удается. А вот я гораздо больше в этом преуспела. Я никогда не путаюсь, а он – постоянно. Но всегда лучше промолчать. Зачем устраивать скандал?!

– Не выношу твоей манеры говорить о семейной жизни, Хелен, – сказала Розмари, подходя к дверям в сад. – Я уверена, что ты очень хорошая жена, просто стыдишься своих собственных добродетелей. Ты удивительная женщина! Ты все время говоришь о пороках, но никогда бы не поступила безнравственно. Твой цинизм – это всего лишь поза.

– Естественность – это поза, и самая невыносимая, – провозгласила Хелен и засмеялась. И рука об руку две девушки вышли в сад и расположились на бамбуковой скамье в тени высокого лавра. Солнечный свет скользил по глянцевой поверхности листвы. Из травы робко выглядывали маргаритки. Розмари на мгновение закрыла глаза, наслаждаясь яркостью солнечного дня. Последние четыре года летние месяцы она проводила здесь и всегда радовалась саду; утренняя прогулка давала ей вдохновение, а вечером успокаивала мысли, теснящиеся в голове после долгого дня, проведенного за холстом. Она выпустила локоть Хелен и, обхватив себя руками, глубоко вздохнула. Розмари так устала, что, кажется, могла бы заснуть прямо здесь. Но, как только она расслабилась, образ Дориана Грея ворвался в ее мысли, пожирая ее взглядом своих темных глаз. У нее перехватило дыхание, и она открыла глаза.

– С тобой все в порядке? – спросила Хелен, играя своими карманными часами.

– Да, извини, просто столько разных мыслей в голове. Мне так нравится, когда ты рядом, но в последнее время я сама не своя.

– Даже не знаю, отчего это, – Хелен лукаво улыбнулась.

– Наверное, я слишком много сижу взаперти, – сказала Розмари, и ей вдруг захотелось, чтобы Хелен не так часто брала на себя роль придирчивого критика, а оставалась просто внимательным другом.

– Что ж, боюсь, мне уже пора, – сказала Хелен, как будто показывая, что такая роль ей не под силу. – Но сначала ты должна ответить на мой вопрос.

– Какой? – спросила Розмари, не поднимая взгляда от травы под ногами. Там не было Дориана Грея.

– Ты сама прекрасно знаешь.

– Нет, не знаю, Хелен.

– Я хочу услышать причину, по которой ты не хочешь выставлять портрет Дориана Грея. Настоящую причину.

– Я назвала тебе настоящую причину.

– Нет, не назвала. Ты сказала, что в портрете слишком много от тебя. Но это просто ребячество. Почему ты не признаешь, что влюблена в него и, поскольку не можешь обладать самим Дорианом Греем, хочешь оставить себе его прекрасный портрет, на котором он всегда останется в расцвете своей молодости?

Сердце Розмари учащенно забилось. А если слова Хелен правда? Она не хотела разбираться в том, почему не хочет расстаться с портретом. Но сейчас она поняла, что Хелен права, по крайней мере, наполовину. Все было еще более запутанно. Она не просто не хотела расстаться с портретом – хотя одна только мысль об этом приводила ее в ужас, – Дориан Грей не отпускал ее. Хотел он этого или нет – а она склонялась к мысли о том, что хотел, – он проник в ее подсознание и открыл потайную дверь, завладев ключом к ее мыслям.

Порыв ветра сорвал несколько лепестков с дерева, и ветви сирени, густо усыпанные лиловыми соцветиями, качнулись в неподвижно дремавшем воздухе. У стены застрекотал кузнечик, голубой нитью на невесомых коричневых крылышках проскользнула тонкая стрекоза.

– Я провожу тебя, – сказала Розмари.

– Прежде чем уйти, могу я хотя бы узнать, как ты познакомилась с этим Дорианом Греем?

– Ты невыносима, – Розмари попыталась изобразить досаду, но эта просьба вызвала в ней удовольствие. Она сотни раз воссоздавала мысленно сцену знакомства с Дорианом Греем. Она не могла не поддаться искушению поделиться этим с кем-нибудь. Лицо Розмари против ее воли приняло мечтательное выражение. – Два месяца назад был прием у леди Брэндон. Естественно, у нее наготове были подходящие ухажеры для меня – наискучнейшие типы, как и все, с кем она меня когда-либо знакомила. Через десять минут мне уже отчаянно хотелось сбежать от этих утомительных академиков, как вдруг я почувствовала на себе чей-то взгляд. Я обернулась и в первый раз увидела Дориана Грея. Когда наши взгляды встретились, я почувствовала, что бледнею. Не знаю почему, но меня охватил ужас. Я поняла, что передо мной личность настолько притягательная, что стоит мне поддаться этому обаянию, и он поглотит меня, мою душу, даже мое искусство. Я противилась всякому постороннему влиянию на мою жизнь. Ты же знаешь, Хелен, как я стремлюсь быть независимой. Я всегда была хозяйкой собственной судьбы… до тех пор, пока не встретила Дориана Грея. После этой встречи… не знаю, как объяснить. Что-то подсказало мне, что я на пороге страшного кризиса, что судьба приготовила мне величайшие радости и величайшие страдания. Я испугалась и повернулась, чтобы уйти. Я сделала это бессознательно, скорее из трусости. Конечно, попытка сбежать не делает мне чести.

– Так называемая сознательность и трусость – это на самом деле одно и то же, Розмари. Сознательность – это официальное название трусости, вот и все.

– Я не верю в это, Хелен, и уверена, что ты тоже. Что бы ни побудило меня к этому – возможно, это были остатки гордости, ведь я была раньше очень гордой, – я кинулась к дверям, но, конечно, наткнулась на леди Брэндон. «Вы так рано нас покидаете?» – завопила она. Ты же знаешь, какой у нее пронзительный голос.

– Да. Она настоящий павлин, если бы павлины не были так красивы, – сказала Хелен.

– Я не могла отделаться от нее. Она втолкнула меня в кружок молодых людей, каждого из которых уже видела моим будущим мужем. Да я бы лучше умерла, чем связала себя узами браками с кем-нибудь из этих зануд! Она говорила всем, что мы большие друзья. Мы виделись всего лишь один раз, но она уже решила взять на себя роль сводни. Я старалась отыскать какой-нибудь предлог, но тут внезапно столкнулась лицом к лицу с Дорианом Греем. Он оказался так близко от меня, что мы почти касались друг друга. Мы снова встретились взглядами. Наверное, это не такая уж и случайность. Этого было не избежать. Я уверена, мы бы познакомились и без помощи леди Брэндон. Позже Дориан сказал мне то же самое. Он тоже почувствовал, что нам судьбой было предназначено встретиться.

Хелен заинтересованно кивнула головой – такие подробности ей и хотелось услышать.

– И как леди Брэндон представила тебе этого молодого человека?

– Она пробормотала что-то вроде: «Очаровательный юноша… мы с его бедной матерью были неразлучны. Не припомню, чем занимается… Боюсь, что ничем… Ах да, играет на фортепьяно… или на скрипке, дорогой мистер Грей?» Мы оба не могли удержаться от смеха, и это сразу сблизило нас.

– Смех – неплохое начало для романа, даже наоборот, самое успешное начало, – сказала Хелен, которая, казалось, была совсем не против провести в саду хоть целый день, обсуждая Дориана Грея. Розмари тоже получала удовольствие от этого разговора, но точно так же, как и с портретом, ей казалось, что в свои слова она вкладывает слишком много самой себя. Хелен любой, даже самый откровенный, разговор превращала в праздную болтовню, и хотя Дориан Грей, очевидно, ее заинтересовал, могло показаться, что они обсуждают актеров из новой пьесы. Розмари же гораздо больше поставила на кон. Говорить о нем означало признать влияние, которое он приобрел на нее, и она чувствовала опасность этого влияния.

– Перестань называть это романом, – попросила Розмари и сказала, что утомилась, сидя на солнце. Она предложила вернуться в студию и пошла к дверям, не дожидаясь, пока Хелен выскажет свое мнение на этот счет.

– Ты расстроилась из-за моих слов? – спросила Хелен, расположившись рядом с Розмари на диване.

– Нет, я просто устала. Я плохо спала последнее время.

– Розмари, ты же знаешь, я отношусь к тебе, как к сестре, то есть гораздо лучше, чем к своим настоящим сестрам. Ты всегда можешь рассказать мне, что тебя беспокоит.

– Дориан все время стоит у меня перед глазами, – начала Розмари.

– Конечно, на этот раз ты взяла особенно большой холст, – сказала Хелен, шутливо касаясь ее локтем. – Я могу целиком укрыться в его тени.

– Да нет же, – засмеялась Розмари. – Я каждый день вижу его. Он приходит ко мне каждый день – вот уже несколько месяцев.

– Что ж, вполне естественно, – сказала Хелен. – Ты должна целиком погрузиться в работу и не упустить ни одного дня.

– Да, но он не просто позирует. Он делает меня счастливой, Хелен. Я несчастна, пока его нет, и впадаю в отчаяние, когда он уходит. Даже сейчас мое сердце тревожно бьется при мысли о том, что я увижу его. Я нуждаюсь в нем. Я не могу без него жить.

– Это же чудесно! – сказала Хелен, обнимая Розмари, как будто поздравляя ее с чем-то. – Я уж думала, тебя не интересует ничего, кроме твоего искусства.

– Он и есть мое искусство, – сказала Розмари, и ее глаза потеплели. – Масляная живопись для венецианцев, Антиной для греческих скульпторов – вот, что такое Дориан Грей для меня. Я не просто пишу или рисую. Он – мое вдохновение. Помнишь тот мой пейзаж, за который мне предложили такую высокую цену, но с которым я не захотела расстаться? Он стал одним из моих лучших произведений именно потому, что Дориан Грей сидел рядом и просто наблюдал, как я пишу, этим таинственным взглядом своих серых глаз. Впервые в жизни я увидела в простом лесном пейзаже чудо, которое всегда искала, но которое всегда ускользало от меня.

Хелен в восторге захлопала в ладоши:

– Великолепно! Я должна познакомиться с ним. Сколько ему лет? Он совсем молод, судя по картине.

– Он на два года моложе меня!

– И, надо полагать, не может быть и речи о…

– Мы не обсуждаем такие вещи. – Розмари залилась румянцем.

– О, моя маленькая невинная сестричка, – сказала Хелен, наматывая на палец прядь каштановых волос Розмари. – А ты ведь такая красивая. Скажи, он очень любит тебя?

Розмари вздрогнула. Ее вновь охватило влечение, слишком знакомое в последнее время чувство. Она скрестила и вновь выпрямила ноги.

– Я ему нравлюсь, – проговорила она не сразу, подавив необычное ощущение, как будто целый рой бабочек закружился у нее в животе. – Я знаю, что нравлюсь ему. Но ему как будто доставляет особенное удовольствие причинять мне боль. Он говорит иногда такие вещи… У него… – Розмари снова запнулась, а бабочки затрепетали от страха. Она подыскивала слова, смысл которых Хелен не могла бы исказить. Если бы она сказала правду, даже пресыщенная Хелен ужаснулась бы. – У нас просто разные взгляды на мир.

К облегчению Розмари, Хелен не стала вдаваться в подробности.

– Ты во власти его красоты, это очевидно. И твое искусство переживет его красоту. Он наверняка наскучит тебе быстрее, чем ты наскучишь ему. Сейчас лето, подходящее время для увлечений. Но скоро наступит осень, а затем зима, и страсть улетучится сама собой.

– Не говори так, – возразила Розмари. – Пока я жива, Дориан Грей будет иметь власть надо мной. Ты не можешь понять, что я чувствую. Ты слишком часто изменяешь.

– Ах, Розмари, – произнесла Хелен, зажигая сигарету. – Именно поэтому я и могу понять. Тем, кто всегда верен, доступна только будничная сторона любви. И только неверным – ее трагедия.

Они замолчали. Хелен с торжествующим видом курила сигарету и внезапно схватила Розмари за руку, будто совершила открытие:

– Я вспомнила! – вскрикнула она. – Мне знакомо имя Дориан Грей.

Сердце Розмари вздрогнуло и замерло на мгновение:

– Неужели? Откуда?

– Я слышала его имя в доме моей тетушки. Она сказала, что ее новое открытие – замечательный молодой человек, который собирался помочь ей в Ист-Энде, и что его имя – Дориан Грей. Она не упомянула, что он красив, сказала только, что он серьезный и прекраснодушный юноша. Я сразу представила себе веснушчатое существо, которое расхаживает повсюду на своих длиннющих ногах, прилизав волосы и нацепив очки. Знала бы я только, каков он на самом деле!

Розмари становилось не по себе, когда она думала о том, что у Дориана могут быть какие-то дела в городе. Она знала, что это глупо. Какое ей дело до того, что он делает и с кем встречается? Она не могла всегда находиться с ним рядом, правильнее даже сказать, что ей не следовало бы всегда находиться с ним.

– Отчего ты такая бледная, Розмари? Ты как будто сейчас упадешь в обморок.

– Я не хочу больше говорить о Дориане Грее, – отрывисто произнесла Розмари. – Я не хочу, чтобы ты с ним встречалась, чтобы наблюдала за ним своим животным взглядом, чтобы он проникся твоим ядом.

В эту секунду в дверь осторожно постучал дворецкий и откашлялся.

– Да, Паркер? – сказала Розмари.

– Прошу прощения, мисс, – произнес он, нерешительно взглянув в сторону Хелен, которая ответила ему вызывающей улыбкой.

– В гостиной вас ждет Дориан Грей, мисс, – сказал Паркер.

На этот раз Розмари побледнела, как полотно. Хелен вскочила, схватив ее за руку.

– Теперь ты просто обязана представить меня!

Розмари, не отреагировав на слова Хелен, обратилась к Паркеру:

– Пожалуйста, передайте мистеру Грею, что я буду через несколько минут.

Дворецкий поклонился и ушел по дорожке к дому.

– Розмари! – пронзительно вскрикнула Хелен.

Розмари резко выпрямилась и схватила Хелен за плечи, взглянув ей прямо в глаза.

– Прошу тебя, не надо соблазнять его, – попросила она. – Не забирай у меня единственное, что может придать моей живописи очарование. Мое творчество зависит от него. Я доверяю тебе, Хелен.

– Не говори ерунды! – произнесла Хелен с лукавой улыбкой и, взяв Розмари за руку, повела ее за собой по коридору в гостиную.

Глава 2

Розмари физически ощущала, как ее сердце сжимается от нетерпения. Он был здесь. Вот уже несколько недель она не могла отказать себе в удовольствии – пусть и мучительном – каждый день видеть его – человека-загадку, который обладал магической властью над ней. Возбуждение, вызванное его присутствием, никогда не теряло своей силы. Каждый раз, как только Паркер объявлял о приходе мистера Грея, дыхание становилось сухим и прерывистым, как в лихорадке, руки начинали дрожать, она шла по коридору вслед за дряхлым лакеем, как будто ступая по шаткому подвесному мосту, и каждый шаг наполнял ее предвкушением встречи. Ей казалось, что она идет недостаточно быстро, и, когда она добиралась наконец до дверей в гостиную, желание увидеть его становилось невыносимым.

Хелен как будто была намерена окончательно затмить Розмари. Она соблазнительно покачивала широкими бедрами, и атласные юбки обвивались вокруг удивительно изящных лодыжек. У нее был невероятно самодовольный вид, и горящий взгляд выражал непоколебимую уверенность в собственной привлекательности. До боли прикусывая нижнюю губу, Розмари спрашивала себя, какое впечатление произведет на Дориана эта сильная и величественная женщина.

Он сидел за фортепьяно спиной к ним и листал «Лесные сцены» Шумана. Сердце Розмари так взволнованно затрепетало, когда она увидела его, что, казалось, она сейчас потеряет сознание. «Представляю, какой поднялся бы переполох», – подумала она. Возможно, он бросится к ней, подхватит на руки и отнесет на кровать, чтобы вернуть к жизни страстным поцелуем. Она уже и не помнила о Хелен. В мире существовал один лишь Дориан Грей, и он был здесь – в шаге от нее.

Он повернулся и, казалось, был слегка удивлен присутствием Хелен. Он обернулся к Розмари, вопросительно подняв бровь. «Еще один диалог без слов», – подумала она. Даже Хелен со своей дьявольской проницательностью не смогла бы заметить эту едва заметную игру взглядов. Реверанс с трудом удался Розмари, потому что колени ее дрожали. Хелен присела с изяществом светской дамы, приподняв юбки немного выше, чем следовало, так показалось Розмари. Она вздрогнула, заметив легкий румянец на щеках Дориана. Он встал, чтобы поздороваться.

– Это леди Генри Уоттон, Хелен, моя близкая подруга. Я как раз рассказывала ей, как вы прекрасно позируете, – проговорила Розмари и, чувствуя, что краснеет, добавила: – А вы стоите как истукан, и это наносит урон вашей безупречной репутации.

Никто не засмеялся. Хелен лишь грустно вздохнула.

– Удовольствию от знакомства с вами ничто не может нанести урон, мистер Грей, – сказала она, выступая вперед и протягивая руку. – Моя тетя часто говорила о вас. Вас можно назвать одним из ее любимцев и, боюсь, ее жертвой.

Дориан с нескрываемым изумлением смотрел на нее. Вероятно, он не часто встречал женщин, которые бы так смело вели себя, – и уж точно ни одна из них не была настолько красива. Он поборол изумление, и на его лице заиграла знакомая Розмари недобрая усмешка.

– Сейчас я на плохом счету у вашей тетушки Агаты, – сказал Дориан с наигранно покаянным видом. Розмари пронзило острое сомнение: что могло означать это выражение на его лице? – Я обещал играть с ней дуэт на вечере во вторник, но это совершенно вылетело у меня из головы. Я уже не в первый раз так небрежен и теперь слишком напуган, чтобы напоминать о себе.

Хелен смеялась, откинув голову назад. Розмари восхищалась продуманностью каждого ее движения. Попробуй Розмари так захохотать – у нее получилось бы только издать омерзительный булькающий звук.

– О, я помирю вас с тетушкой, – проговорила Хелен. – Она вас боготворит. И я не думаю, что ваше отсутствие испортило впечатление. Публика наверняка приняла это за дуэт: когда тетя Агата садится за фортепьяно, она шумит за двоих.

– Довольно неприятно для нее и не так уж лестно для меня, – рассмеялся Дориан. Розмари просияла от гордости – он не уступал Хелен в остроумии, это несомненно. А как красиво он смеется!

Розмари прочитала во взгляде Хелен, устремленном на Дориана, что она не только находила удовольствие в его остроумии, но и поддавалась обаянию его красоты. Все в нем было восхитительно прекрасным: тонкий изгиб алых губ, глубокий взгляд серых глаз, золотой оттенок шелковистых волос. Блеск и чистота страстной юности отражались на его лице. Что-то в Дориане возбуждало желание познакомиться с ним, почувствовать на себе его взгляд. Розмари ощущала это, как никто другой. Когда он смотрел на нее, ей казалось, что она уже в его объятиях. Она чувствовала, что живет по-настоящему, только когда он наблюдает за ней.

– Может быть, перейдем в студию? – спросила Розмари. Теперь, когда все внимание было приковано к роскошной Хелен, она чувствовала, что ее роль свелась к роли художника, который просто пишет портрет.

– Ах, я так устал сидеть, – сказал Дориан.

– Я почти закончила, – сказала она, нахмурившись.

Дориан пожал плечами и отвернулся, как избалованный ребенок. «Он и правда бывает капризным, – подумала Розмари и с удовлетворением отметила, что разочарована. – Вот и хорошо, мне нужно запоминать, какие плохие черты есть в нем и как неприятно он может вести себя».

Она поднялась, чтобы показать дорогу в студию. Хелен царственным жестом отстранила ее и прошла вперед, крепко и почти грубо схватив Дориана под руку. Розмари постаралась напомнить себе, что не стоит принимать это на свой счет, потому что Хелен стремилась в любой ситуации оставаться центром внимания. Но Дориан Грей принадлежал ей! Нет, принадлежал не в том смысле, который вкладывала в это слово Хелен, скандально известная своими отношениями с мужчинами, но так, как она не могла представить себе раньше в самых смелых мечтах. Она была счастлива уже тем, что происходило между ними.

В студии Хелен бросилась в просторное плетеное кресло и начала беспокойно скрещивать и выпрямлять ноги, наверное, пытаясь привлечь взгляд Дориана к своим дорогим тонким чулкам. Она была красива странной красотой – в ней было что-то почти мужское. Розмари никогда не видела, чтобы у женщины был такой рост, такие плечи и такая внушительная осанка. Ее губы всегда были алыми, на щеках играл румянец персикового оттенка, и лицо было покрыто тончайшим слоем воздушной пудры. Пепельно-русые непослушные волосы она всегда собирала сзади в тугой жесткий узел. Сухой воздух комнаты быстро наэлектризовывал вьющиеся пряди, выбивавшиеся по бокам. Леди Генри Уоттон могла позволить себе заказывать новые туфли целыми коробками, но она предпочитала из года в год надевать одни и те же полусапожки, покрытые толстым слоем грязи.

– Вы так очаровательны, вам незачем заниматься благотворительностью. Я бы сказала, даже слишком очаровательны, – говорила Хелен своим уверенным хрипловатым голосом, растягивая слова. Она открыла портсигар и предложила Дориану сигарету. Он вежливо отказался. Розмари улыбнулась ему.

– Розмари тоже, конечно, никогда не возьмет в руки сигарету, – сказала Хелен. – И столько всего еще не сделает никогда.

Это был неостроумный выпад в адрес Розмари, но она притворилась, что нисколько не уязвлена, продолжая старательно смешивать краски и готовить кисти. Но если Хелен будет продолжать в том же духе, она не сможет работать. Неужели она планирует просидеть здесь целый день? Неужели она не догадывается, какими важными стали бы эти минуты, проведенные с Дорианом сейчас, когда она заканчивала его портрет? Розмари представила, что Дориан, если бы ему удалось прочитать ее мысли, щелкнул бы ее по запястью. Конечно, этого не произойдет. Никто, кроме нее самой, не знает, как ценно для нее то, что Дориан рядом. Ей придется побороться за него. Мгновение она еще колебалась, а потом твердо сказала Хелен:

– Мы с Дорианом договорились сегодня закончить наши сеансы, и я боюсь, что ты своим очарованием немного отвлекаешь его.

Хелен наклонила голову, как экзотическая птица, которая силится понять, какие слова ей нужно повторить. Просто невероятно! Розмари взглянула на Дориана, ища его поддержки, но он увлеченно наблюдал за Хелен.

– Хелен, – не отступала Розмари, – не сочти за грубость, но я вынуждена попросить тебя уйти.

Теперь уже Хелен смотрела на нее с изумлением. Розмари никогда бы раньше не осмелилась говорить таким тоном.

– Извини, но… – начала Розмари, но Хелен оборвала ее пренебрежительным жестом. Не выпуская изо рта сигарету, она кивнула Розмари, а затем обратилась к Дориану:

– Мне уйти, мистер Грей? – спросила она.

Дориан с надеждой взглянул на Розмари, как будто она была его матерью, а Хелен – новым другом, с которым он надеется приобщиться к взрослым занятиям. Он как будто размышлял, что же будет дальше.

– Как хотите, Дориан, – сказала Розмари, нахмурившись.

– Пожалуйста, не уходите, Хелен, – сказал Дориан. Розмари никогда не слышала, чтобы он говорил таким серьезным тоном. Неужели он уже влюблен в нее? Розмари хотелось предупредить его, что Хелен ничего от него не оставит, потушит и затопчет, как одну из своих опиумных папирос.

– Интересно, почему это мне не следует заниматься благотворительностью? – обратился Дориан к Хелен.

– Наверное, мне не стоит говорить вам этого, мистер Грей, – начала Хелен. – Это такая скучная тема для разговора, что потребует серьезного тона. Я остаюсь только потому, что вы меня попросили об этом. Ты же не возражаешь, Розмари? – Хелен метнула на нее торжествующий и лукавый взгляд. – Ты всегда говорила, что любишь, когда тех, кто тебе позирует, развлекают разговором.

Розмари закусила губу – она всегда так делала, когда волновалась, а это случалось часто с тех пор, как в ее жизни появился Дориан. Она почувствовала на себе его холодный взгляд и закусила еще сильнее, так, что выступила кровь. Она знала, что эта невинная привычка приводит его в бешенство. Так пусть она уже не кажется ему такой невинной!

– Если Дориан так хочет, то, конечно, оставайся, – сказала Розмари, стараясь держаться уверенно под взглядом его глаз. – Столько, сколько захочешь, а твой муж, безусловно, может и подождать.

Хелен быстро нашлась, что ответить:

– Мы были долго помолвлены, он научился ждать.

Дориан тихо рассмеялся. Розмари поперхнулась. Он никогда не смеялся над ее остроумными замечаниями, только если она спотыкалась или по-другому демонстрировала свою неповоротливость. Он взошел на помост для натурщиков с видом молодого греческого мученика. Он ненавидел долго стоять без движения.

– Розмари много о вас рассказывала, – обратился он к Хелен, едва шевеля губами, как чревовещатель. – Вы действительно оказываете такое пагубное влияние на людей?

– Прекрасная поза! – сказала Розмари Дориану. Прекрасной она не была – скорее даже чересчур небрежной. Но ей просто необходимо было вернуть его к разговору, который они могли бы вести один на один, опустить стекло между ними и остальным миром, чтобы Хелен оставалось только прижиматься к нему носом снаружи. Ее ревность накаляла все вокруг, как лучи безжалостного солнца. Она принялась рисовать с лихорадочной поспешностью. Последние несколько мазков – и с ним покончено, покончено со всей этой страстью – навсегда! Но другой, жесткий голос внутри ее звучал похоронным колоколом: «И какой после этого будет твоя жизнь? Кто ты такая, Розмари Холл, без Дориана Грея?» Розмари заставила оба голоса замолчать и упорно продолжала работать.

Хелен очень нравился созданный вокруг нее ореол опасности и порока. Почивая на лаврах дурной славы, приписываемой ей Розмари, она рассуждала:

– В наше время люди слишком боятся самих себя. Они забыли о самой главной своей обязанности – обязанности по отношению к себе. Да, конечно, они милосердны. Они дают пищу голодным и одевают неимущего. Но их собственные души обнажены и умирают от голода.

Розмари вспыхнула, услышав слово «обнажены», и почувствовала на себе взгляд Дориана – по-волчьи серые глаза хищника. Ревность зажгла пульсирующий в ее венах огонь желания. Он выбрал правильный момент, чтобы схватить ее. Ее мучило желание посмотреть в эти глаза, но она не могла заставить себя сделать это. Дориан улыбнулся ей, как будто намекая на что-то, и она начала задыхаться в волнах охватившего ее жара. Ее соски напряглись под его взглядом, скользнувшим за корсаж платья, где поднималась и опускалась ее грудь, по линии затянутой в корсет талии и дальше, ниже, бесстыдно срывая покровы бесчисленных юбок. Хелен продолжала болтать, но, казалось, ни Розмари, ни Дориан не слушали ее. В воображении Розмари вставали картины из ночного сна. Она больше не боялась самых диких сцен, она хотела повторить их. Сейчас же. С ним. Нет, конечно, она не могла. Она бы не посмела. Она не для этого берегла свою девственность.

– Я почти закончила, – проговорила Розмари, стряхивая наваждение. – Дориан, вы не могли бы немного повернуть голову вправо?

Дориан подчинился. Повернувшись, он оказался лицом к лицу с Хелен, и это неприятное обстоятельство облегчало задачу Розмари – чем реже она встречалась с ним взглядом, тем свободнее себя чувствовала.

– Лучший способ избавиться от искушения – это уступить ему, – говорила Хелен. – Попробуй только сопротивляться искушению, и в душе проснется тоска по тому, что она сама запретила себе, и стремление к пороку, который стал казаться чудовищным и греховным только благодаря существованию этого бесчеловечного закона. Вас, мистер Грей, в пору белоснежного отрочества и нежно-розовой юности уже посещали страсти, которые пугали вас, мысли, которые наполняли вас ужасом, сны и мечты, одно воспоминание о которых окрашивает щеки румянцем?

Хелен обращалась к Дориану, но ее слова с пугающей отчетливостью отзывались в сознании Розмари.

– Хелен, перестань пугать моего гостя, – сказала она, но ее беззаботный смех был больше похож на крик животного.

– Единственный, кто испуган здесь, это ты, Розмари, – холодно ответила Хелен.

Дориан рассмеялся. «Боже мой, – думала Розмари. – Неужели он на стороне Хелен, которая сейчас изо всех сил пытается поставить меня в неловкое положение?» У нее упало сердце.

Наконец она решила, что должна продолжать работать, как будто все происходящее не имеет никакого значения для нее. Работа – единственное, что может исцелить раны, которые наносят люди; поэтому она так стремилась к уединенной жизни, посвященной искусству. Ее отец овдовел, и у него не было больше детей, кроме этой талантливой упрямой красавицы, которую он умолял изменить свое решение. Розмари всегда отвергала молодых людей, которых приводил к ним в дом отец. Она открыто им грубила, отбрасывала их в сторону, как камешки, мешавшие продолжать путь.

Она углубилась в работу, а Хелен и Дориан были увлечены беседой.

– Вы не пугаете меня, – говорил Дориан. – Вы меня сбиваете с толку. Я не знаю, что вам ответить. Существует какой-то ответ, но я не могу его найти. Не говорите ничего. Дайте подумать. Или лучше я попробую перестать думать.

Хелен понимала, как привлекательны ее рассуждения для Дориана, и замолчала на минуту, предоставляя ему запутаться в сетях ее порочной логики. Она умела выбрать психологически точный момент, когда нужно было замолчать. «Неужели она и вправду воплощение зла?» – думала Розмари. Они были подругами, и она должна была отрицать это. Кроме того, ей было жаль Хелен. Хотя она позволяла себе только намеки, Розмари знала, что Хелен была бесплодна. Ей было почти тридцать лет, и за двенадцать лет брака она не подарила мужу ни одного ребенка. Розмари догадывалась, что цинизм для Хелен был лишь способом защиты. Бог отказал ей в женской мягкости, и это еще больше ожесточило ее. Ни для кого не было секретом, что ее муж беспрестанно изменял ей и был завсегдатаем публичных домов.

Розмари продолжала писать, но поза Дориана становилась все более расслабленной. На него действовали слова Хелен.

– Розмари, я устал стоять, – сказала он. – Мне нужно выйти в сад.

– Дорогой Дориан, простите меня. Когда я пишу, я не могу думать ни о чем больше, – сказала Розмари. «Но с тех пор, как я встретила тебя, я больше не имею права так говорить», – думала она.

– Никогда вы не позировали лучше, – продолжила Розмари, хотя ее притворство бросалось в глаза. Она говорила ему приятные вещи, чтобы избежать нападок Хелен. – Вы были изумительно неподвижны. Мне удалось выражение, которое я стремилась передать, – приоткрытые губы, проницательный взгляд. Полагаю, и комплименты Хелен сыграли свою роль. Но не стоит верить ни единому ее слову.

– Никаких комплиментов она мне не говорила, – заявил Дориан. – Возможно, поэтому я не поверил ей.

Розмари засмеялась – чересчур громко, – таким облегчением было для нее видеть, как Дориан подвергает сомнению слова Хелен. Но Хелен не могла позволить Розмари торжествовать. Она обвела комнату мечтательным, томным взглядом.

– Я тоже выйду в сад, – сказала она. – Здесь ужасно жарко. Розмари, ты не позаботишься о том, чтобы нам принесли чего-нибудь освежающего? С клубникой.

Розмари была в ярости. «Спокойно, – сказала она себе. – Нельзя показать, что ей удается меня задеть. Это только поставит ее в выигрышное положение».

– Конечно, Хелен. Позвони, пожалуйста, и Паркер выполнит твою просьбу. А мне нужно еще поработать над фоном, я присоединюсь к вам позже. Не задерживай Дориана. Я сегодня в настроении писать. Портрет будет моим шедевром. Это уже шедевр.

Дориан потянулся – он ненавидел находиться без движения. Он выгнул спину, и тонкое полотно рубашки натянулось на худощавой груди и волнообразных мышцах подтянутого живота. Розмари наблюдала за ним, и необычное щекочущее ощущение между ног пробуждало в ней жажду чего-то, пока для нее непонятного. Она чувствовала, как пульсирует нерв. Там, внизу. Губы трепетали в ожидании долгого поцелуя.

Хелен посмотрела на Дориана с лукавым одобрением и вышла из комнаты, слегка коснувшись его плеча. Он едва взглянул на Розмари и повел Хелен в сад. Розмари поплелась за ними, как щенок, у которого отобрали игрушку, не понимая, кто на этот раз играл роль ее хозяина – Хелен или Дориан.

Они прошли вперед, весело болтая, как добрые знакомые, и дверь захлопнулась перед носом у Розмари.

– Я, пожалуй, поработаю над фоном, – пробормотала она.

Глава 3

День клонился к закату, и солнце постепенно таяло за горизонтом, но плотный, почти осязаемый воздух еще дрожал от зноя. Хелен сидела очень прямо на плетеной скамье, и внешне, казалось, была безразлична ко всему, но под грудой кружевных юбок ее ноги были широко разведены. Она чувствовала, как пот струится по разгоряченной коже, она жаждала ощутить прикосновение и тайком сдвигала и раздвигала бедра.

Казалось, что Дориан чувствует, как тело Хелен отвечает окружающему их зною, в котором был привкус эротики. Он вздрогнул и отшатнулся. Хелен увидела в его глазах испуганное выражение, которое бывает у внезапно очнувшихся ото сна людей. Она смяла руками нижние юбки, сжав их ногами между бедер, – ее тело требовало прикосновения с тех пор, как она увидела его. С губ сорвался сладострастный вздох, когда она сцепила большие пальцы, прижатые к промежности. Ее призывный жест и приглушенный животный вздох привели Дориана в волнение, и он сделал попытку отвлечься. Он зарылся носом в сирень, ветви которой покачивались возле его локтя, лихорадочно впивая густой, как вино, аромат.

Хелен положила руку на его плечо и начала массировать.

– Вы правильно делаете – ничто не лечит душу лучше ощущений, и ничто, кроме души, не может излечить от них, – сказала она, кивнув в сторону цветов.

– Вы уверены в этом? – спросил Дориан.

– Уверена, – ответила она, незаметно потирая колени друг о друга, как будто пытаясь еще больше заострить их. – Вы восхитительное создание. Вы знаете больше, чем вам кажется, и меньше, чем вам хотелось бы знать.

Дориан Грей покраснел и отвернулся. Хелен знала, что нравится ему – она не могла не понравиться, – но ей еще не было до конца ясно, как далеко он готов зайти. Для своих двадцати восьми лет она испытала уже, пожалуй, слишком много, но по-прежнему оставалась красивой, элегантной женщиной с великолепной фигурой, которую не могла испортить ни беременность, ни тяжелый труд. Ее чудесному оливковому цвету кожи не страшен был ни загар, ни краска стыда. В ее глазах, как в осенней листве, то вспыхивали яркие лучи, то ложились темные тени, в них загорались ослепительные изумрудные искры. Она слышала комплименты как от мужчин, так и от женщин, и восхищение мужчин выражалось не в словах, а в долгих зачарованных взглядах. У нее были полные, красиво очерченные губы и особенно глубокая ямочка над верхней губой. Это были те губы, которые знали, как доставить удовольствие.

Она не видела препятствий к тому, чтобы соблазнить Дориана. Он наверняка отказывал себе во многих приятных вещах. Соблазнить его так же легко, как расстегнуть на нем ремень. Конечно, для этого нужно, чтобы он расслабился и доверился ей. Хелен подумала, что он был немного похож на Розмари, хотя, в отличие от нее, у него, очевидно, уже был сексуальный опыт. А имея хорошего наставника, он еще многого может достичь прежде, чем станет жертвой скучного брака.

Хелен откинулась на спинку скамьи, положив руки на колени. Дориан бросил быстрый взгляд на ее сцепленные пальцы. Она надавила большими пальцами между ног и издала тихий стон, который можно было принять за вздох. Хелен всегда пользовалась этим приемом: никогда нельзя дать неопытному юноше увидеть больше, чем следует. Пусть ему кажется, что это всего лишь игра воображения.

Звук хлопнувшей двери заставил их обоих затаить дыхание – как будто их застали с поличным. Паркер принес напитки. Поставив поднос на плетеный столик в тени, он слегка поклонился Дориану и Хелен и ушел.

Дориан нервным жестом потянулся за бокалами, но Хелен удержала его.

– Позвольте мне, дорогой, – сказала она и задержала на мгновение руку на его плече. – Вы не можете позволить себе обгореть. Это было бы просто неприлично, – сказала она, напомнив Дориану, что он сидит на самом солнцепеке.

Пока они обменивались бокалами, Дориан опять пришел в возбуждение. Портрет не оставил его равнодушным.

– Да какое это имеет значение?! – воскликнул он с нервным смешком. Но тем не менее отодвинулся в тень.

– Для вас это должно иметь огромное значение, мистер Грей.

– Почему же?

– Потому что вы награждены даром прекрасной юности, а юность – единственное, ради чего стоит жить.

– Я с вами не согласен, Хелен.

– Сейчас – может быть. Но однажды, когда вы будете уродливым сморщенным стариком, лоб которого иссушили часы тяжелых раздумий, а губы искривила демоническая сила подавленных страстей, вы увидите в моих словах правду, ужасную правду… – Хелен театрально вздрогнула. – Сейчас весь мир под властью вашего обаяния. Но будет ли это продолжаться вечно? У вас удивительно красивое лицо, мистер Грей.

Дориан оперся подбородком на руки и нахмурил лоб, задумавшись над словами Хелен.

– Не хмурьтесь, – сказала ему Хелен. – Красота – это одно из проявлений Гения, высшее из его проявлений, потому что не требует разъяснений. Это одна из удивительных вещей, которыми полон мир, – как солнечный свет, или распускающиеся бутоны весной, или отражение серебристого диска луны в темных водах. Красоту нельзя подвергнуть сомнению. Красоте дарована божественная власть над миром. Тот, кто владеет ею, – владеет всем.

К Дориану вернулось хорошее настроение, и он счастливо улыбнулся. Хелен не могла удержаться от нежной улыбки в ответ. Она почувствовала желание прижаться к нему долгим поцелуем. Но, подумав, что для этого слишком рано, она снова заговорила, все больше углубляясь в абстрактные рассуждения. Возбудить страх – первый шаг на пути к соблазнению.

– Вы улыбаетесь? Ах, когда вы утратите свою красоту, вам не захочется больше улыбаться. Некоторые считают, что Красота – это всего лишь оболочка. Возможно. Но Мысль не так глубока, не говоря уже о том, что она всегда разрушительна. Мне, женщине, чья красота уже клонится к закату, как нельзя более очевидна божественная природа Красоты. Все, чем я владела, уходит от меня в прошлое. Скоро я буду отброшена в сторону, как сморщенная скорлупка, и мой одряхлевший муж даже не захочет смотреть на меня – хотя этому есть и другие причины. Я хочу сказать, Дориан, что боги были милостивы к вам. Но они отнимают так же легко, как дают. Вам остается несколько лет полной, яркой жизни. Вместе с молодостью вы потеряете красоту, а вместе с красотой – притягательность.

Дориан, зачарованный рассуждениями Хелен, вздрогнул, услышав последние слова. Он вопросительно посмотрел на нее. Она внутренне улыбнулась – теперь она научит его всему.

– Дориан, не делайте вид, что не понимаете. Мы оба знаем, что Розмари, эта невинная овечка, сознательно отрекшаяся от своей сексуальности, находится на грани нервного срыва, не в силах справиться с охватившим ее желанием. Меня тоже тянет к вам, но я нисколько не смущена. Меня это увлекает.

Дориан хотел что-то сказать, но Хелен прижала палец к его губам. Не отнимая руки и заглядывая в его глубокие серые глаза, она тихо заговорила:

– Время завидует вам и плетет интриги против вашей красоты. Ваше лицо приобретет землистый оттенок, щеки ввалятся, а глаза потухнут. Вы будете ужасно страдать… Наслаждайтесь юностью, пока она у вас есть. Наслаждайтесь этой яростной мужественной силой. Не бросайте на ветер золотых дней, прислушиваясь к советам зануд, пытаясь исправить непоправимое и растрачивая свою жизнь на невежественных заурядных глупцов. Это неверные цели, ложные идеалы – они принадлежат моему веку, не вашему! Живите! Прислушайтесь к зову вашего сердца и научитесь управлять им. Подчините себе свою сексуальность и покоряйте ею других.

Дориан изумленно слушал, широко открыв глаза. К его пересохшим губам все еще был прижат палец Хелен. Она видела, что ему хотелось облизать губы, но он сдерживался. Хелен еще сильнее прижала палец, так, что скоро ему пришлось бы оттолкнуть ее руку. Пришлось бы сделать хоть что-то.

– Когда я увидела вас, я поняла, что вы не осознаете, кто вы такой и кем могли бы быть, – продолжила она. – Вы – соблазнитель. В первую же секунду мне стало ясно, что вы можете подчинить себе любую девушку, и я почувствовала, что должна сказать вам это. Было бы большой ошибкой не воспользоваться этой силой, пока вы молоды и красивы.

Внезапно она отдернула руку. Он с облегчением вздохнул и облизал губы. Хелен снова протянула руку и коснулась его груди.

– У вас есть власть, – прошептала она, опуская руку ниже и ниже, намеренно помедлив, прежде чем положить ее на его пенис. Она продолжала легко массировать, пока не почувствовала, что он стал твердым. Поразительно большой, хотя было очевидно, что это еще не предел. Искушение дойти до конца было велико, но на этот раз Хелен решила не поддаться ему, что противоречило ее собственным словам. Ей нужно было, чтобы он оставался неудовлетворенным.

Звук хлопнувшей двери заставил Дориана подскочить и сбросить с себя руку Хелен. Она рассмеялась – он так заботился о приличиях!

На этот раз им помешала Розмари. Она освежила макияж, которого, по мнению Хелен, всегда было недостаточно, и поправила прическу. Остановившись на пороге, она позвала:

– Проходите сюда! Свет падает прекрасно. Можете взять с собой напитки. – С этими словами Розмари вернулась в комнату.

Они поднялись и медленно пошли по дорожке. По саду кружились бабочки, а в грушевом дереве запела одинокая птица. Хелен пыталась прочитать на лице Дориана желание, которое пробудила в нем, но, кроме виноватого румянца на щеках, не увидела ни одного признака того, что минуту назад он уже поддавался ее ласкам.

– Вы рады нашему знакомству, мистер Грей? – спросила она, пристально вглядываясь в его лицо, как будто пытаясь загипнотизировать. Дориан задумчиво вздохнул, потом осторожно заговорил:

– Конечно, я рад. Но мне хотелось бы знать, будет ли это продолжаться вечно?

– Вечно? – воскликнула Хелен, игриво подталкивая его локтем. – Ужасное слово! Меня передергивает, когда я слышу его. Забавно слышать его от мужчины – обычно им злоупотребляют женщины. Я люблю Розмари, но знаете, она убивает всю прелесть отношений, считая, что стоит тратить время только на то, что длится «вечно». Это слово просто не имеет смысла. Единственная разница между увлечением и вечной любовью в том, что увлечение длится немного дольше.

У двери в студию Дориан остановился и взял Хелен за руку. Он внимательно посмотрел на нее.

– В таком случае я хочу, чтобы вы считали нашу дружбу увлечением, – он покраснел от собственной откровенности и в ту же минуту открыл ей дверь. Зайдя вслед за ней, он поднялся на помост перед мольбертом и принял прежнюю позу.

Хелен снова опустилась в плетеное кресло, очень довольная первым днем обучения прекрасного Дориана Грея. Она наблюдала за Розмари, стараясь придать своему взгляду отсутствующее и скучающее выражение. На самом деле ее очень занимала работа художницы, и она завидовала точности и аккуратности, с которой та писала. Шелест кисти был единственным звуком, нарушавшим тишину, и время от времени Розмари отступала назад, чтобы взглянуть на свою работу. В косых лучах солнца, проникавших сквозь открытую дверь, плясали золотые пылинки. Надо всем довлел тяжелый аромат роз.

Спустя четверть часа Розмари прервала работу и долго смотрела на Дориана Грея, затем перевела взгляд на портрет, нахмурившись и закусив губу.

– Я закончила, – сказала она и, наклонившись, вывела в нижнем левом углу букву своего имени и фамилию ярко-красной краской. Хелен посоветовала не писать имя целиком, ограничившись первой буквой, чтобы, как она выразилась, никто не мог почуять слабый пол.

Хелен подошла к холсту и стала внимательно рассматривать портрет. Это, несомненно, была великолепная работа, и сходство поразительное. Как обычно, Розмари проявила весь свой талант. Но Хелен видела, что картина завораживает другим – Розмари запечатлела в ней все свои невысказанные желания.

– Дорогая Розмари, от всей души поздравляю тебя, – сказала Хелен. – Это лучшее произведение нашего времени. Мистер Грей, взгляните сами.

Дориан вздрогнул, как будто пробудившись ото сна.

– Портрет готов? – пробормотал он, сойдя с платформы.

– Готов, – ответила Розмари. – И должна поблагодарить вас за то, что так прекрасно позировали сегодня.

– Это целиком моя заслуга, – вмешалась Хелен. – Не так ли, мистер Грей?

Дориан медленно направился к холсту и, подойдя, бросил на него безучастный взгляд. Но, едва увидев портрет, он изумленно отшатнулся, и на его щеках появился румянец удовольствия, а в глазах загорелся огонек, как будто он впервые увидел себя со стороны. Он неподвижно застыл от изумления.

– Вам нравится? – спросила Розмари, задетая его молчанием. Хелен даже стало ее жаль. Бедная девочка понятия не имела о том, какое эротическое переживание потрясло их обоих несколько минут назад. Откровенно говоря, она вообще не имела представления об эротических переживаниях. Хелен подавила улыбку. Розмари чувствует себя оскорбленной сейчас, что же она должна будет почувствовать, когда узнает про то, что произошло между ними в саду.

Дориан по-прежнему не проронил ни слова, и Хелен заговорила вместо него:

– Конечно, ему нравится портрет, Розмари. Как он может не понравиться?! Это одна из лучших картин современности. Я заплачу столько, сколько попросишь. Он должен быть у меня.

Розмари со вздохом опустила голову.

– Послушай, должна же ты рано или поздно расстаться с ним, – сказала Хелен.

– Да, должна, – ответила Розмари.

– Вот и умница, – насмешливо похвалила Хелен. – А теперь перейдем к тому, что я считаю настоящим искусством, – к деловому соглашению.

– Нет-нет, – возразила Розмари, закусив губу с упрямым выражением, и это взбесило Хелен, потому что ей показалось, что таким образом она только набивает себе цену. – Я не буду его продавать. – Не давая Хелен сказать, она продолжила: – И отдать его я тоже не могу. Он принадлежит не мне, Хелен.

– А кому же?

– Дориану, конечно.

– Ему невероятно повезло.

– Как печально. Как нелепо! – проговорил Дориан, не в силах оторвать глаз от портрета. – Я постарею, стану уродливым, отвратительным стариком, а человек на портрете будет оставаться молодым. Он не станет старше ни на день… Если бы я мог поменяться с ним местами! За это я бы отдал все, что угодно. Я бы отдал душу, если бы это было возможно!

– Тебе такая сделка вряд ли понравится, Розмари, не так ли? – со смехом сказала Хелен.

– Я бы воспротивилась этому всей душой, – ответила Розмари.

– Да, твоей работе был бы нанесен большой урон, – продолжала смеяться Хелен.

– Я не шучу! – закричал Дориан. – Хелен была права. Единственная стоящая вещь в этой жизни – молодость. Как только увижу, что старею, я убью себя.

– Дориан! Не говорите так! – воскликнула Розмари, схватив Дориана за руку. – У меня нет никого ближе вас! Неужели вы ревнуете к бесчувственным вещам? Вы прекраснее любой из них!

– Я ревную к вещам, потому что им не придется умирать. Я ревную к портрету, который вы написали. Почему он сохранит красоту, которую потеряю я? Время отнимает у меня каждое мгновение и дарит их ему. Зачем вы написали портрет, Розмари? Это насмешка – жестокая насмешка! – Он вырвал руку из руки Розмари и бросился на диван, зарывшись лицом в подушки, как будто возносил молитву.

– Вот что ты наделала, Хелен, – с горечью сказала Розмари.

– Это истинное лицо Дориана Грея, вот и все, – Хелен пожала плечами.

– Это неправда.

– Если неправда, то в чем моя вина? – с притворным недоумением спросила она.

– Тебе следовало уйти, когда я попросила тебя об этом, – пробормотала Розмари.

– Напротив, ты попросила меня остаться.

– Хелен, ты и Дориан – самые близкие мне люди, но вы оба заставили меня возненавидеть самую удачную из моих работ, мне следует уничтожить ее. Это всего лишь кусок холста и немного красок. Я не позволю портрету встать на пути у каждого из нас.

Дориан, подняв от подушки побледневшее лицо, наблюдал полными слез глазами за Розмари, которая подошла к столу, где хранила краски. Она открыла ящик и из груды пустых тюбиков и засохших кистей достала длинный нож с тонким стальным лезвием. С глухим всхлипом Дориан вскочил с дивана и, бросившись к ней, вырвал из ее руки нож и отбросил в другой конец комнаты.

– Не делай этого, Розмари, – сказал он, внезапно успокоившись. – Не совершай убийства.

– Я рада, что вы наконец оценили мою работу, – холодно сказала Розмари. – Я не смела надеяться на это.

– Оценил? – переспросил он. – Я влюблен в портрет, Розмари. Он как будто часть меня. Я чувствую свою связь с ним.

– Прекрасно. Как только он высохнет, я покрою его лаком, подберу раму и отправлю к вам домой, – сказала Розмари, вытирая руки куском ткани, который висел на мольберте. – Вы сможете сделать с собой все, что пожелаете.

Хелен, наслаждаясь разыгрывающейся на ее глазах драмой, вскочила на ноги и зааплодировала.

– Браво! – воскликнула она. Дориан робко взглянул на нее, придя в себя после своей театральной выходки.

– Хелен, перестань, пожалуйста, – сказала Розмари. – Я очень устала. Я думаю сегодня лечь спать раньше. Долгие часы за мольбертом выбивают меня из колеи, – она обернулась к Дориану, и в ее глазах стояло грустное выражение, которое смутило Хелен. – Прошу меня извинить, я сейчас же отправлюсь в постель.

– Мы извиним, – ответила Хелен. – Мы все равно едем в театр.

– В театр? – спросили Розмари и Дориан одновременно. Дориан засмеялся и покачал головой, как будто говорил, что не может угнаться за выдумками этой Хелен Уоттон, но погоня доставляет ему удовольствие. Розмари посмотрела на нее таким взглядом, как будто хотела, чтобы нож снова оказался у нее в руке.

– Я прошу вас, – сказала Дориану Хелен. Он взглянул на Розмари, бросившую ему умоляющий взгляд поверх холста.

– Я должен поехать с Хелен, – сказал он.

– Очень хорошо, – ответила Розмари.

– Спасибо, – сказал он ей, протягивая руку. С видимым неудовольствием она протянула ему свою, и он быстро поцеловал ее.

– Вы не будете нравиться ей больше, если поедете, – неожиданно сказала она. А затем произнесла умоляющим шепотом, достаточно громким, чтобы ее слова могла услышать Хелен: – Прошу вас, не делайте этого.

Дориан лишь вежливо поклонился в ответ.

– Вам нужно отдохнуть, дорогая, – сказал он и направился к двери. Хелен пошла за ним. Когда она уже выходила из комнаты, Розмари подбежала к ней и положила руку на ее плечо.

– Я доверяю тебе, – прошептала она. В ее прекрасных голубых глазах стояла тревога.

Хелен обняла ее и прошептала на ухо:

– Если бы я только могла доверять самой себе. – Она поцеловала ее долгим поцелуем, прижав свои губы к ее губам и нежно раздвигая их языком.

Глава 4

Кучер Хелен, Эдгар, был невысоким человеком с обветренным красным лицом, какой бывает у алкоголиков, и вечно потрескавшимися губами. Прежде он возил Генри Уоттона, но был уволен, когда, напившись, врезался в дерево вместе с лордом Уоттоном, сидящим внутри. Лорд Уоттон был там не один, и шлюха – которая в тот момент зарабатывала ртом на хлеб где-то на уровне его колен – оказалась на мостовой со сломанной челюстью, на чем и закончилась ее карьера.

Хелен наняла его в качестве своего кучера, потому что хорошо знала ему цену. В конце концов, он был верным слугой, и у него все-таки был удивительно неутомимый язык, которым он мог часами работать в ее влагалище. Он был влюблен в нее коленопреклоненной, разрушительной любовью людей, которые перестают жить раньше, чем достигают смерти. Он не мог без смущения смотреть в глаза так называемым ее друзьям, которых она приводила с собой, потому что прекрасно знал, что она, как и ее муж, пользуется всеми преимуществами уединения в мчащемся экипаже.

Вид Дориана Грея, пронзительный взгляд его серых глаз и высокая, стройная фигура были, должно быть, невыносимы для коротконогого кучера. Он поспешил усадить обоих и ретировался, заняв свое место сзади.

– Эдгар, отвезите нас, пожалуйста, на Риджент-стрит. К Веррей, – скомандовала Хелен. Лошади тут же поскакали галопом.

Дориан удивленно поднял брови. Ресторан Веррей был одним из самых дорогих в Лондоне, да и находился за многие мили отсюда.

– Вы, конечно же, были там, – сказала Хелен.

– Нет, – тихо ответил Дориан. – Еще не был.

– Хм, забавно. Послушайте, я ведь ничего про вас не знаю. Судя по внешнему виду и манерам, вы далеко не нищий.

– Если вам это ясно, зачем спрашивать? – спросил он, подозрительно сощурив глаза.

– Чтобы знать наверняка, – ответила Хелен, стягивая перчатки. Она уютно устроилась рядом с Дорианом и, как любящая сестра, взяла его за руку. Возле его рта появилась жесткая складка. – В этом я ничем не отличаюсь от других – лучше сразу услышать все неприятные новости. Расскажите мне о своей матери.

– Она была удивительно красива, – произнес он, задумчиво глядя в окно.

– В этом не приходится сомневаться, – кивнула Хелен.

– Мне говорили, что ее глаза были прекрасного голубого цвета. Она могла бы заполучить кого пожелает, многие богатые и красивые мужчины были без ума от нее. У нее был муж здесь, в Англии. И дочь. Мне так говорили. Я никогда не встречал ее мужа и даже не слышал его имени. Одно я знаю точно – он любил ее больше, чем она его. Она была романтична от природы и, оставив его, сбежала в Америку, где встретила моего отца – молодого человека без гроша за душой, который буквально ничего собой не представлял. Его убили на дуэли через несколько месяцев после моего рождения. Это была некрасивая история, и мне никогда не рассказывали подробностей, но я мог составить себе представление по обрывкам разговоров. Кажется, что мой отец, которому она еще принадлежала по закону, заплатил какому-то проходимцу бельгийцу, чтобы тот прилюдно оскорбил моего отца, а уж дальше не составило труда с ним расправиться. Дело замяли, но моя мать вскоре заболела и умерла. Мой двоюродный дедушка по фамилии Келсо забрал меня к себе в Лондон. Он хорошо распорядился моим состоянием, и, когда я достиг совершеннолетия, меня ждали деньги моей мамы.

Такова была история родителей Дориана Грея. Несмотря на печальные события, эта история задела что-то в душе Хелен своей необычной, почти современной романтичностью. Красивая женщина, рискнувшая всем ради своей безумной страсти. Несколько недель счастья, прерванного вероломным преступлением. Месяцы молчаливой агонии и ребенок, рожденный в муках. Мать, ставшая жертвой смерти, мальчик, обреченный на одиночество, и опека черствого старика. Да, это была интересная история, которая делала его еще совершеннее в ее глазах, теперь за изысканностью скрывалась трагедия. Хелен боролась с желанием подчинить себе этот высокий дух, это порождение Любви и Смерти.

Она улыбнулась и сильнее сжала его руку. Он ждал ее следующего шага. Было что-то захватывающее в борьбе характеров. Ничто не сравнится с этим ощущением настоящего счастья. Чувствовать, как воля одного смешивается с волей другой, словно какая-то неуловимая материя, загадочный аромат.

– Дориан, – начала она. – Тот, кто в прекрасном находит уродство, безнравственен и, более того, скучен. Это неправильно. Тогда как вы…

И тут Дориан прервал ее, впившись внезапным поцелуем в ее губы. Его дыхание обжигало, язык искал ответного поцелуя. Ее еще никто не целовал с такой яростью. Обычно мужчины аккуратно подходили к этому – ждали подходящего момента, определенного выражения в глазах своей дамы. Они старались не показаться грубыми и прощупывали почву. Горячие поцелуи были припасены для шлюх.

Целуя ее, он все сильнее прижимал ее к сиденью экипажа. В нем была удивительная мощь, и он способен был далеко зайти, потеряв контроль над собой. Но Хелен чувствовала, что он сдерживается. Возможно, размеры экипажа не позволяли ему проявить свою силу в полной мере, но и она не позволила ему получить власть над собой. Хелен резко поднялась, и они ударились о дверцу. Она провела языком вокруг его языка, и, когда их губы слились в одно целое, она внезапно до боли прикусила его нижнюю губу. Потом еще сильнее. У него вырвался короткий приглушенный всхлип. Он приник к ее шее, терзая кожу, и руками ласкал ее грудь.

– Укуси меня, – простонала Хелен, запрокинув голову.

Он колебался мгновение, прежде чем вонзить зубы ей в шею, и укусил так же сильно, как она его секунду назад. Его руки судорожно бросились распускать на ней корсет, одним рывком срывая застежки.

Хелен обхватила его голову и вцепилась в его густые светлые локоны. Каждый раз, когда она сжимала руки, он начинал целовать еще неистовее, но когда она дернула так, что послышался треск вырванных с корнем волос, он ударил ее по руке и, схватив за жесткий узел на затылке, рывком распустил ей волосы. Она раздвинула ноги и почувствовала его эрекцию, когда он бросился на нее. Пуговицы посыпались с разорванной рубашки. Хелен расстегнула на нем ремень и брюки и, массируя его твердый член обеими руками, выскользнула из трусиков. Они стремительно неслись вперед в подскакивающем на неровной мостовой экипаже.

Она опустилась на пол, где еще сильнее ощущались толчки, и продолжала массировать его пульсирующий горячей кровью член. Она смочила руку слюной, и ее влажные пальцы легко заскользили вниз по его пенису. Дориан закрыл глаза и застонал от удовольствия. Движения руки становились быстрее. Двигая кожу, она все сильнее нажимала большим пальцем у основания. Ритм учащался, по его пенису прошла дрожь, он напрягся еще сильнее. Она увидела, что он сейчас кончит в ее руке, и внезапно отстранилась.

Дориан издал сдавленный вздох и открыл глаза. Он часто и тяжело дышал, а в глазах стоял животный голод.

– Почему? – прошептал он. – Почему ты перестала?.. – воспитание не дало ему закончить фразу.

– Почему я перестала массировать тебе член? – Хелен насмешливо закончила за него.

Дориан молчал.

– Если уж ты так хочешь кончить, как мальчишка, то почему бы тебе не доделать работу самому, как делают в школьной уборной?

Он не произносил ни слова, и впервые за все время Хелен поняла, что не может разгадать, что означает выражение его лица. Он был разочарован, это естественно для человека в его положении, который испытывает такую сильную эрекцию. И он был зол на нее, потому что она зашла так далеко и бросила, когда он уже был близок к завершению. Но дальше – пустота. Выражение его серых глаз было до удивления лишено осмысленности. Они сверлили ее насквозь и, казалось, готовы были опустошить все, чего касались. Хелен почувствовала, что он забирает у нее душу. Ее внезапно охватило возбуждение, и теплая жидкость капля за каплей стала сочиться на прохладное кожаное сиденье.

Как одержимая, она подняла юбки и бросилась к нему, стремительно вскочив на него верхом, и его член наполнил ее целиком. Он был так велик, что достиг зон удовольствия, которых до него не касался никто. Ее посетило прекрасное предчувствие того, что если дать ему волю, если бы он начал работать в полную силу, то мог бы разрушить последние остатки девственности, скрывающиеся внутри ее. Она медленно двигалась вверх и вниз, обхватив его коленями. Наслаждение возрастало. Дориан крепко держал ее за бедра, ритмично раскачивая. Он закатил глаза, а она, неожиданно почувствовав странную нежность к этому совершенному существу, которое сейчас так неумело предавалось наслаждению, сделала абсолютно неуместное движение – погладила его по голове. Дориан ударил ее по руке и сжал запястье, чтобы она не вздумала повторить это снова.

Он провел ладонью от бедра к ягодице и сжал руку. Хелен угадала его движение. В предвкушении она начала двигаться быстрее, он все глубже проникал в нее. Она почувствовала, что близка к оргазму, и тогда он наградил ее резким шлепком. Хелен пронзительно вскрикнула, находясь почти в бреду от неконтролируемого потока наслаждения.

– Да! – закричала она. – Ударь меня, Дориан! Накажи меня!

Он ударил ее три раза, потом еще десять. Она потеряла счет, получая наслаждение от этой беспощадности. Хелен выгнула спину, напрягая мышцы ног. Ей показалось, что она сейчас кончит. Она перестала двигаться, но Дориан сохранял ритм, еще ожесточеннее входя в нее. Она запрокинула голову и издала громкий долгий стон, а он продолжал безжалостно бить ее по ягодицам. Она потеряла контроль над собой. Когда он пронзил ее в очередной раз, она кончила, и по его пенису потекла теплая жидкость. Это был восхитительно долгий момент.

Она продолжала двигаться в ожидании того, когда он кончит вслед за ней. Ее бедра горели от изнеможения. Внезапно он сбросил ее с себя.

– Вниз, – приказал он.

Она послушно опустилась на дно экипажа. Ей не нужно было объяснять. Опершись руками на его колени, она взяла в рот его оттопырившийся член. Он хотел взять ее руками за голову, но Хелен ударила его. Она сосала и облизывала языком головку. Дыхание его участилось. Он вскрикнул, и член дернулся у нее во рту. Когда она почувствовала, что он сейчас кончит, то вынула пенис изо рта, продолжая только облизывать его языком. Она сделала несколько резких толчков рукой, и когда по нему прошла дрожь, закрыла глаза. Горячая сперма потекла по ее лицу.

Дориан упал на сиденье и попытался восстановить дыхание. Хелен отыскала свои трусики, немного испачканные росой ее желания, и надела их. Она села рядом с ним и, задрав юбки, изучала следы на внутренней стороне бедер, оставленные толчками его члена. Все внутри у нее болело, напоминая о силе этих толчков.

Дориан быстро привел одежду в порядок, в мгновение ока застегнув брюки, ремень, рубашку. Через минуту уже казалось, что ничего не произошло. Только на ее лице высыхало его семя.

– Дориан, – сказала она, собирая оборки юбок в кулак и протягивая к нему.

– Что? – непонимающе спросил он.

– Мне нужна твоя слюна.

Он поморщился.

– Сплюнь. Давай, – она поднесла руку совсем близко к его лицу.

Дориан закатил глаза, но сплюнул, подчинившись.

– Спасибо, – сказала она и вытерла мокрой юбкой лицо.

Она достала зеркальце и припудрила нос и лоб. Зеркало отразило затуманенный взгляд и раскрасневшееся лицо женщины, которую только что как следует поимели. Она улыбнулась самой себе, и перед ее мысленным взором встала Розмари, закусывающая нижнюю губу. Какая прелесть! Она представила ее обнаженной на полу – сдавшейся, покорной – и Дориана, лишающего ее девственности.

Дориан! Какая великолепная находка! Он был изящен, чист, как молодой мальчик, и красив, как греческий бог. Им можно было управлять. Его можно было сделать властелином мира или своей игрушкой. Какая жалость, что такая красота обречена на увядание.

– Кажется, приехали, – произнесла Хелен. Дориан смотрел в окно. Плотское возбуждение сменилось угрюмым молчанием.

– Тебя что-то беспокоит? – спросила она. Хелен редко бывала нежной, но сейчас ей удалось придать своему голосу мягкость. Дориан задумался, он был не намерен делиться своими мыслями. В конце концов он повернулся к Хелен:

– Не будете ли вы так любезны дать мне одну из ваших сигарет, леди Уоттон?

За годы брака Хелен научилась скрывать свою реакцию и невозмутимо достала портсигар.

– Величайшее изобретение нашего времени, – сказал она. – Папиросы.

Экипаж замедлил ход.

– Наверное, приехали, – сказала она, ей хотелось поскорее выбраться на свежий воздух, а потом выпить стаканчик джина. Но нет – Эдгар вновь подхлестнул лошадь. – Еще нет, не приехали, – вздохнула она. Серьезность Дориана была заразительной.

Лошади коротко заржали и галопом пустились дальше.

Глава 5

Неделю спустя в половине первого Розмари Холл шла по Беркли-сквер к дому своего отца. Эдмунд Холл был жизнерадостным, немного грубоватым старым вдовцом, которого не принадлежащие к высшему обществу люди, не добившиеся от него никаких выгод для себя, называли эгоистом, а в свете считали щедрым хозяином, потому что он любил угощать тех, кто его развлекал. Дипломат в отставке, он занимался тем, что совершенствовал любимое искусство всех аристократов, то есть не занимался абсолютно ничем. У него было два дома в Лондоне, но он предпочитал жить в меблированных комнатах, а обедать в клубе. Он усвоил американские взгляды и считал, что Англия катится ко всем чертям. Его принципы уже поизносились, но за предрассудки он держался крепко.

Когда Розмари вошла в комнату, он сидел в грубой охотничьей куртке, курил трубку и ворчал над газетой.

– Розмари! – воскликнул он и встал, раскинув руки.

– Отец! – крикнула она и бросилась в его неловко распахнутые объятия.

– Что привело тебя ко мне так рано? Я думал, вы, артистические натуры, не встаете раньше двенадцати и не показываетесь из дома раньше двух.

Розмари засмеялась и крепко обняла его.

– Я просто зашла на минутку показать тебе кое-что. Потом я должна отправить это одному человеку и, наверное, никогда больше его не увижу! – сказала она.

Розмари высвободилась из его рук и выбежала в прихожую, где оставила картину. Она была очень возбуждена и понимала это: речь была бессвязной, взгляд блуждал с одного предмета на другой, она все время готова была разразиться слезами или хохотом. К тому же Розмари уже несколько дней не спала, с тех самых пор, как Дориан исчез вместе с Хелен. Уже неделю она не получала от них вестей. Даже омерзительный сон не помог ей забыться. Ее тело было истощено, она чувствовала себя как в лихорадке. Она молилась, мешая знакомые с детства молитвы с вновь приходившими ей на ум. Она мечтала освободиться от желания и вернуть чистоту незамутненного сознания. Она постоянно просила прощения за это желание. Но какая-то часть ее не жалела об этом. Часть ее лгала Господу. Ужасная мысль пронзала ее: неужели Дориан Грей стал ее Богом? Она уверяла себя, что это не так и что это просто истерика, ей необходимо просто успокоиться. Розмари пыталась принимать теплые ванны и однажды выпила травяного чая с настойкой опия, который дала ей Хелен. Чай привел ее в состояние тупого бездействия, нервозность прошла, мысли улетучились из головы, а сознание как будто заключили в большой пузырь. Но как только она начинала дремать, в ее память вонзался хохот Хелен и перед глазами вставал Дориан Грей, смотревший на ее подругу с таким интересом, так вдохновенно, что этот образ, как молния, сразу освещал до самой глубины бездну ее одиночества.

Каждую ночь в голове роились вопросы. Что произошло между ними после того, как они ушли? Что они делали в этот момент? Они все еще вместе? Он влюблен в Хелен? Она все время рассказывала о похождениях своего мужа, но Розмари знала, что она и сама далеко не безупречна. Неужели она использует Дориана и бросит его, как и всех остальных? Или она тоже влюбится в него?

Когда в комнату проникал рассвет и уже слышалось пение птиц, Розмари все еще находилась в состоянии мучительного бодрствования. Она старалась занять время рисованием, вернувшись к пейзажу, который начала до встречи с Дорианом. Но это оказалось ужасно скучным занятием, и от досады она вылила на картину полведра алой краски – краски цвета крови. Она пришла к неутешительному выводу, что единственная картина, которая была ей небезразлична, – это портрет Дориана Грея. Он был ее любовью, он был для нее всем. Теперь, когда Хелен забрала его у нее, не было смысла скрывать правду. Она послала портрет в багетную мастерскую, решив оправить в свою любимую серебряную раму – подарок ее отца. Розмари собиралась упаковать его, отправить к Дориану домой и покончить с портретом, а если это было бы возможно, то и с оригиналом, – навсегда.

Но сначала она хотела, чтобы отец увидел ее великолепную работу. Она хотела не расставаться со своей мечтой на мгновение дольше, и ей требовалось одобрение.

Когда она повернула портрет к отцу, его глаза широко раскрылись от изумления. Он был поражен.

– Розмари, дорогая! – воскликнул он. – Это великолепно!

– Да, да, я знаю, он очень красив, правда? Но я больше никогда его не увижу. Да, не увижу. Тебе нравится, как свет падает на его глаза? Ты когда-нибудь видел такие загадочные глаза? Они не просто серые, в них все оттенки серого. Они как камни. Когда свет падает на них… мне потребовалось много часов, чтобы передать это. Папа! Скоро я навсегда избавлюсь от него, поэтому я хотела, чтобы ты взглянул прежде.

Отец кивал головой, сдвинув кустистые белые брови и стараясь уследить за потоком ее слов. Она говорила и говорила, пока не выдохлась и вынуждена была опуститься на ближайший стул.

– Дорогая моя, – произнес он, подходя к дочери и кладя руку ей на плечо. Она взглянула на него, и ее покрасневшие глаза наполнились слезами.

– Я слышал, Жорж Пети собирается сделать тебя гвоздем своей осенней выставки.

«Ах, да, Жорж Пети», – думала Розмари. Когда-то это имя что-то значило для нее.

– Эта картина увенчает его коллекцию, – сказал он, похлопывая ее по плечу. И, почувствовав ее печаль, он взял ее за подбородок. В его глазах светилась отцовская нежность, которая внушала бесконечное доверие к нему. – Какие глаза, – произнес он, и в его голосе зазвучали задумчивость и легкая горечь. – Лицо ангела. Похоже на лицо твоей матери, когда я впервые увидел ее. Или когда она держала тебя на руках. Как жаль, что ты ее не узнала лучше, хотя вряд ли можно сказать, что я сам хорошо ее знал.

– Отец, не вини себя, – сказала Розмари, и слезы потекли по ее щекам от жалости к отцу. Она не понимала, как вообще можно пережить смерть любимого человека. Если бы только в ее жизни была такая любовь, как у них. Пусть даже недолгая.

Ее отец глубоко вздохнул и смахнул слезы. Она почувствовала радость от того, что отец раскрылся с такой стороны. Ее страдания, казалось, отошли на задний план. В жизни на время появилась новая цель – утешить его.

– Бог забрал ее, и теперь она ангел на небесах, – сказала Розмари. – Он забрал ее, когда она была молода, и теперь она вечно останется такой. Никто не хочет стареть, терять силы. С нами это происходит, потому что мы не можем ничего изменить. Но что бы ни случилось, ее любовь осталась с тобой. И со мной тоже. Она покинула нас, и это величайшая трагедия, но она не хотела этого. Я всегда чувствую ее присутствие. Ты тоже, наверное, – она махнула рукой в сторону сада. – Особенно сейчас, когда цветут маки. Она была, как ее любимый цветок, красивой, но недолговечной.

Отец убрал рукой каштановую прядь с ее щеки. Волосы были растрепаны после бессонной ночи. Из неаккуратного узла беспорядочно торчали шпильки. Утром она была слишком возбуждена, чтобы приводить прическу в порядок.

– Розмари, доченька, – произнес отец, потрепав ее по щеке. Он внимательно взглянул на нее. Слезы подступили к его глазам, но он сделал усилие и не заплакал. – Я так долго ждал, чтобы сказать тебе это.

Сердце Розмари замерло от страха.

– Отец, что такое? Желудок, да? Кишечник? – закричала она, поднося руку к его довольно объемистому животу. – Опять вернулись боли? Какой у тебя взгляд! Пожалуйста, сейчас же расскажи мне все. Я не вынесу секретов!

Его лицо омрачилось, он грустно улыбнулся.

– Пожалуйста, присядь. Больше никаких секретов, обещаю.

Розмари поколебалась, но в конце концов послушно села. Ее возбуждение достигло предела. Она цеплялась за последние остатки разума всеми фибрами своей души, но чувствовала, что смысл происходящего ускользает от нее.

– Говори, – произнесла она.

Отец отвернулся и начал мерить шагами комнату. Она сидела, сцепив руки, как будто произносила молитву.

– Твоя мать не умерла, когда ты была ребенком, – сказал он.

– Что? – переспросила она. Разум, на который она хотела положиться, восставал против того, что она услышала.

– Нет, не так, – возразил он сам себе. – Она действительно умерла, когда ты была ребенком. Но не в этом доме. Не на этой кровати, в которую ты ложишься, чтобы, как ты говоришь, почувствовать себя ближе к ней. По правде говоря, она ненавидела эту кровать. По крайней мере, по ночам, поскольку в это время в ней находился я.

– Папа, что ты такое говоришь?!

– Я хочу сказать, что твоя мать ушла от меня и от тебя, Розмари! Она сбежала с этим тупоумным американцем без гроша за душой. Она заплатила за его билет деньгами от продажи поместья в Шелби. Твой дядя Келсо, как говорится, подставил другую щеку, – он покачал своей лысой головой. – Твоя мать бросила нас, Розмари.

Потрясение Розмари было слишком велико, чтобы она могла сразу ответить. За короткое время она пережила ярость, обиду, отрицание и, наконец, стыд. И вопросы не давали ей покоя, они ложились на сердце, как сухие листья ложатся на землю, но она понимала, что нет смысла искать на них ответа. Все уже свершилось.

– Ты лгал мне, – сказала она странным потусторонним голосом, как будто была только призраком самой себя.

– Я всего лишь хотел защитить тебя, Розмари.

– Ты лгал мне! – вскочив, она выкрикнула эти слова ему в лицо. – Ты лгал, лгал! Все, что мне рассказывали, было ложью!

– Пожалуйста, не надо, Розмари, – умолял он, и слезы текли по его щекам. – Я люблю тебя. И твоя мать любила тебя. Какое-то время. Никогда не переставала любить, я уверен. Просто ей встретился человек, которого она полюбила больше меня. У них был ребенок. У тебя есть сводный брат, Розмари.

– Вот как! – закричала она снова. Руки были сжаты в кулаки. Ей нужно было ударить что-нибудь. Отец был бы идеальным объектом для этого, но она поняла, что больше не может находиться с ним в одной комнате. Ей нужно было на улицу.

Портрет. Портрет и Дориан. Вот и все, что у нее осталось, и это было единственное, что могло ее спасти. Она побежала к портрету, кое-как завернула его в бумагу и бросилась к выходу. Открывая щеколду, она обернулась, чтобы еще раз взглянуть на отца. Он упал в кресло и, закрыв лицо руками, продолжал всхлипывать и бессвязно бормотать что-то себе под нос. Неужели это последний раз, когда она его видит? Если бы это зависело в ту минуту от ее решения, она, не колеблясь, сказала бы – да.

– Я желаю тебе всего хорошего, отец, – сказала она.

Он отнял руки от мокрого распухшего лица, по которому текли слезы, и проговорил:

– Я сказал тебе это, потому что увидел картину. Она замечательная, Розмари! В ней – зрелость, которой ты достигла. Было бы глупо скрывать от тебя правду. Я слишком уважаю тебя!

Вот слова, которые она желала услышать все эти годы. Она ждала, чтобы он поверил в нее – не просто как отец, а как умный человек, на которого ее работа производит впечатление. Теперь его слова были пустым звуком для нее. Что значила его поддержка теперь, когда она знала, что он не был честен с ней? Что касается денег, она получила наследство от матери. Она, а не он обеспечила ее. Выйдя из дома, она так тихо закрыла за собой дверь, как будто она никогда и не открывалась. «Как будто меня никогда не было здесь, – подумала она. – Как будто я никогда не существовала».

Глава 6

К Лондону приближалась гроза. Небо было пепельного цвета, тучи висели низко, и вдалеке слышались раскаты грома. Скоро должен был полить дождь, и Розмари рисковала испортить портрет, который так небрежно завернула в бумагу. Но она не торопилась. Двое молодых людей предложили свою помощь, потому что она сгибалась под тяжестью картины, которую еле удерживала за верхнюю раму. Казалось, что она сейчас упадет. В полированной раме она поймала свое отражение и ужаснулась болезненному виду бледной девушки с темными синяками вокруг глаз.

Она уже была у Дориана дома, но держала это в тайне. Даже он не знал о ее посещении. Это было в самом начале их знакомства, после того, как она пережила первое сновидение, рожденное подсознанием и желанием, под властью которого находилось ее тело. Дориан был сверху. На нем не было рубашки, и ее взгляд блуждал по его гладкому мускулистому телу. Трусики все еще были на ней, но он пробирался внутрь, шаг за шагом. Указательный палец следовал за изгибами ее влагалища, и, когда он начал водить пальцем вокруг клитора, она не поняла – в раю или в аду оказалась. Когда он наконец коснулся ее, она кончила так внезапно, что каждая мышца ее тела отозвалась на оргазм. Она резко проснулась, осознав, что яростно трется о простыни. Прежде чем она смогла остановиться, она кончила, на этот раз наяву, и подушка заглушила тяжелый стон.

Ее никогда раньше не посещали такие сны, и уж точно она не предполагала, что способна на такое. Слишком возбужденная, чтобы опять уснуть, она дождалась рассвета и, приказав подать экипаж, поехала к дому Дориана Грея. Розмари постаралась, чтобы никто не заметил, как она вышла из экипажа. Она прокралась вдоль ограды, касаясь рукой золотых цветов. Ей казалось, что так она сможет стать хоть немного ближе к нему. Это все, что ей было нужно. Небо было опалового цвета, а крыши домов отливали серебром. Мысль о том, что он сейчас в своей постели всего за несколько ярдов от нее, наполняла ее таким ощущением счастья, которого она никогда раньше не испытывала.

На этот раз она даже не подумала о том, чтобы взять экипаж. Это потребовало бы от нее слишком большой рассудительности, а сегодня, видимо, ей было суждено отметать любые доводы рассудка. Сегодня она будет брести в одиночестве под проливным дождем со слишком тяжелой для нее ношей.

Измученная и подавленная предательством отца, Розмари чувствовала, что ее мысли путаются. И, скорее всего, это не последнее предательство, потому что ей предстояло встретиться с самым верным своим другом (вот уж поистине родная сестра!) – Хелен. Мысли, вызванные рассказом отца, мчались в ее голове, как испуганные лесные звери. В затуманенном рассудке клубились образы: ужасный смех Хелен, глаза Дориана, загорающиеся любопытством, порочная философия, ядовитый дым ее сигарет.

Было почти три часа дня, когда она подошла к дому Дориана. Она не позвонила сразу, а помедлила на ступеньках, пытаясь уловить признаки жизни, но ее встретили слепо глядящие окна с плотно закрытыми ставнями. Внезапно ее пронзила мысль о том, что он, возможно, сейчас внутри с Хелен, и она начала колотить в дверь. Старый лакей открыл так быстро, как будто ждал ее.

– Я слушаю, – произнес он, и в его запавших старческих глазах не отразилось ни тени удивления, как будто он и не заметил ее неопрятного вида.

Розмари кашлянула и попыталась привести себя в порядок. «Господи, – подумала она. – Что это на мне надето?» У нее было много платьев, но сейчас на ней было самое поношенное из них. Оно так плохо на ней сидело, что она надевала его, только когда писала. Платье было забрызгано каплями краски – цвета заката, или океана, или гипсово-белой луны, или души Дориана, темной, как его глаза.

– Добрый день, – сказала Розмари, кивая головой, потому что делать реверанс с картиной в руках было не совсем удобно. – Я бы хотела видеть мистера Грея.

Тяжелые веки лакея медленно опустились и снова поднялись.

– Мистер Грей не говорил, что ждет посетителей, – хмуро ответил он.

Сверкнула молния, и прокатился оглушительный раскат грома. Розмари вздрогнула.

– Мы не договаривались о встрече, – сказала она.

Хлынул ливень.

Лакей окинул взглядом плохо запакованную картину в ее руках, затем посмотрел на грохочущее небо и, судя по всему, остался недоволен и тем, и другим. Стараясь избежать дождевых капель, Розмари попыталась встать ближе к двери.

– Прошу вас, – произнесла она, надеясь пробудить сочувствие в этом человеке. – Могу я просто зайти на минуту?

Ее била дрожь, хотя на улице было довольно тепло. Лакей некоторое время обдумывал просьбу, потом немного посторонился, так, чтобы она могла проскользнуть внутрь вместе с картиной.

– Можете подождать здесь, пока я узнаю, готов ли мистер Дориан вас принять.

– Благодарю вас, – ответила Розмари. – Я принесла картину мистеру Грею, и я уверена, он был бы очень расстроен, узнав, что она намокла.

– Вы выбрали удачный день для того, чтобы доставить ее, – пробормотал он, бережно прислоняя портрет к стене.

Она оказалась в несколько мрачной прихожей с высокими потолками и стенами, обитыми лакированными деревянными панелями. В глубине была видна винтовая лестница. Порыв ветра захлопнул дверь, заставив ее вновь содрогнуться. Роскошная люстра на потолке едва уловимо заколыхалась. Розмари давно пыталась представить себе, в каком доме живет Дориан, и для нее не стало неожиданностью, что дом был огромен и управлялся безупречно. Но было в нем что-то унылое, какая-то роскошь запустения, чего она никак не ожидала. Казалось, что дом необитаем, точнее, не любим хозяином. Дориан Грей, молодой, обаятельный, удивительно красивый и хорошо воспитанный – и вдруг одинок? В это невозможно было поверить. Но ощущение заброшенности сквозило во всем. Даже лакей, чьи глаза, как сухая деревяшка, не выражали ничего, как будто воплощал собой одиночество.

– Подождите здесь, – проговорил он и, поглядывая на нее, начал подниматься вверх по ступеням.

Розмари не знала, чем заняться одной в огромной прихожей. Она наконец поняла, что замерзла и промокла под проливным дождем. Она обхватила себя руками и стояла так рядом с простой вешалкой для верхней одежды, которая выделялась из роскошной обстановки.

Вскоре она услышала тяжелые, медленные шаги лакея, спускавшегося по лестнице.

– Мистер Грей завтракает в своей столовой, – он вяло показал рукой в сторону лестницы. – Направо, затем первая дверь налево. Она будет открыта.

Он сразу же забыл про нее и исчез в дверях, ведущих в сад позади дома.

Странно. Зачем Дориану понадобилась столовая на втором этаже? И почему он завтракает в такой поздний час? Она впервые заметила, что у него есть свои причуды. Ее вдохновила мысль о том, что он тоже не совершенен. Она оставила картину в прихожей и поднялась по лестнице. Нервозность прошла, осталось только предвкушение встречи. Она скучала по Дориану.

На втором этаже коридор разветвлялся, уходя вправо и влево. Она повернула направо и прошла в дверь, ведущую в западное крыло дома. Слева от нее падала на пол полоска бледного света, указывающая на то, что дверь приоткрыта. Ее слабый стук потонул в грохоте грома, от которого зазвенели стекла. Она распахнула дверь.

Дориан сидел один за небольшим дубовым столом. Видимо, эта комната была раньше спальней, но ее решили переделать в маленькую столовую, присоединив террасу. Лицо Дориана, склоненное над тарелкой, выражало неподдельную грусть. Розмари почувствовала такой прилив обожания и смущения, что готова была убежать. Она проклинала себя за то, что пришла. Если бы только она взяла себя в руки прежде, чем явилась сюда. «Театральные эффекты», – зазвучал в ее голове неодобрительный шепот Хелен.

Ее удивило, что Дориан не поднял головы, когда она вошла, хотя, безусловно, заметил ее присутствие, так как сразу же перестал есть и тяжело вздохнул, как будто мысль о том, чтобы взглянуть на нее, приводила его в ужас.

– Что ж, доброе утро, – произнесла Розмари с наигранной веселостью. – Хотя сейчас скорее уже день. Вы позволите? – она указала на свободный стул рядом с ним. Он кивнул и, зевнув, вернулся к еде, все еще не глядя на нее. Она села.

Это унизительное чувство… Но она понимала, что находится под властью его обаяния. Розмари застенчиво потупилась, и на ее щеках показался румянец. Закусив нижнюю губу, она размышляла, какой предлог изобрести, чтобы оправдать свое присутствие. «Делай вид, что ничего не произошло, – думала она. – Веди себя естественно». Но действительно ли ничего не произошло? Она уже не была прежней с тех пор, как встретила Дориана Грея. И несколько часов назад ее жизнь опять круто изменилась. Ее отец – человек, перед которым она преклонялась и которому доверяла всем своим существом, – оказался лжецом. Небесный ангел, какой она всегда представляла свою мать, даже не смогла полюбить это ничтожество. Хотя ее мать скорее была падшим ангелом.

– Дориан, – решилась она начать. – Прошу прощения, что пришла, не известив заранее, но я подумала, что вы все-таки ожидаете моего визита, ведь мы договорились, что я отправлю картину сразу же, как только она будет готова. Она была бы готова уже несколько дней назад, но вы не давали о себе знать, и я решила, что спешить не стоит. Лак так долго сохнет! Гораздо дольше, чем можно себе представить. Для меня это всегда становится неожиданностью – даже после стольких лет занятий живописью.

Боже! Она так нервничала, что готова была говорить и говорить, не останавливаясь. Обычно, когда такое происходило с ней, Дориан смотрел на нее с лукавой усмешкой в глазах. Но сегодня он был совершенно безразличен. Он доедал завтрак, все время поднося ко рту шелковую салфетку с вышитыми серебристой нитью инициалами. Розмари заметила щетину на его подбородке, что было совершенно не характерно для Дориана. Закончив, он бросил салфетку на грязную тарелку и сделал большой глоток чая.

Он все еще не произнес ни слова, как будто тянул время и намеренно избегал взгляда Розмари. Она хотела, чтобы он взглянул на нее. Она хотела, чтобы он любил ее.

– Дориан, – произнесла она. Наконец их глаза встретились.

Он был по-прежнему красив, никаких следов усталости, но в его глазах была пустота, темные тени залегли на глубине. Под взглядом его жестких, бесчувственных глаз Розмари поняла, что приближается к краю обрыва, куда ее почему-то непреодолимо тянуло.

– Вы прекрасно выглядите, – сказала она. – Впрочем, как и всегда. Но мне кажется, что вас что-то беспокоит. И вы так поздно позавтракали сегодня… Поэтому я чувствую себя обязанной спросить: с вами все в порядке?

Она услышала звон колокольчика и обеспокоенно оглянулась по сторонам, не понимая, откуда он доносится. Потом увидела, что Дориан дергает за шнур звонка по другую сторону от себя. Как будто из-под земли появился лакей и в мгновение ока убрал все со стола. В следующую минуту его уже не было.

Дориан вытянулся в кресле и снова зевнул. Он потер глаза, как будто у него болела голова. Казалось, какая-то мысль не дает ему покоя уже несколько дней. Хотя он действительно прекрасно выглядел. Более того, он был невероятно красив сегодня. Она не удивилась, когда он не сказал ей ответный комплимент.

– Вы, кажется, похудели, – голос его звучал хрипло, как будто это были первые слова с самого утра. – Мне не нравится, когда вы худеете, – он посмотрел на нее потемневшими глазами. Розмари никогда раньше не видела у него таких тусклых глаз, не слышала, чтобы он так холодно говорил с ней. Контраст между его безупречной внешностью и грубостью поведения можно было сравнить с водяной лилией: на поверхности покачивается живой, искрящийся ослепительной красотой цветок, а мутная вода скрывает липкий ил на дне.

– Я хорошо ела, – солгала Розмари. Обеды и ужины превратились для нее теперь в невыносимую обязанность. Она ела только в том случае, если желудок судорогой напоминал о себе. Дориан с ужасом наблюдал за девушкой, превратившейся в призрак. Раньше он всегда смотрел на ее округлую фигуру с одобрением, иногда даже предлагая набрать несколько фунтов. Когда Розмари находилась с ним рядом, она была слишком взволнована, чтобы есть, но пару раз они обедали вместе, и тогда она не оставила на тарелке ни кусочка.

Она могла бы долго продолжать выдумывать небылицы про то, как любит поесть, но Дориан уже утратил к этому всякий интерес. Он перевел взгляд на окно, которое выходило в сад. За окном все было бесцветным и мокрым. Розмари не сиделось на месте. С одной стороны, ей хотелось завладеть его вниманием, с другой – уйти отсюда, избавиться от уныния, которым ее заражал Дориан. Она встала и хлопнула в ладони.

– Нужно решить, куда мы повесим портрет, – сказала она и направилась к двери.

Дориан следил за ней глазами, но не сдвинулся с места.

– Ну же, – позвала она, внезапно почувствовав прилив радости при мысли о том, что он снова увидит ее картину, которая смотрелась еще лучше в изящной раме. Она протянула ему руку. Он взглянул на нее, но не принял руки. По крайней мере, Дориан встал, что, возможно, означало, что он пойдет с ней.

Он как тень проследовал за ней вниз по лестнице. Она еле удерживалась от того, чтобы обернуться, постоянно чувствуя на себе его тяжелый взгляд, но вместо этого говорила не переставая о том, как ей нравится картина и как она благодарна ему за то, что он согласился позировать. Розмари сомневалась, что он прислушивается к ее словам, и была рада этому.

Она развернула бумагу и приподняла портрет. Руки все еще болели оттого, что пришлось нести его через весь город.

– Где у вас камин? – спросила она Дориана, когда он спустился за ней в прихожую.

– Какой именно?

Розмари засмеялась. Он – нет.

– В таком случае мне нужен самый большой из них, – ответила она игривым тоном.

Дориан кивнул в направлении большой столовой, и Розмари прошла вперед. В столовой стоял прекрасный мраморный стол, окруженный дюжиной стульев. На столе высились вазы в восточном стиле, наполненные свежими цветами. Как бы она хотела оказаться во главе этого стола: она – миссис Дориан Грей! В дальнем конце комнаты возвышался камин. Летом его не зажигали, но Розмари представляла, как, должно быть, трещит огонь в таком камине зимой.

– Почему бы не повесить его здесь? – воскликнула она. В этой комнате не было больше ни одной картины, это было идеальное место для портрета. «Ему судьбой предназначено висеть в этом великолепном месте», – подумала Розмари.

– Дориан! – позвала она. Ее голос эхом прокатился по стенам, и она почувствовала себя совсем маленькой и испуганной. Она закрыла глаза, подождала, пока смелость не вернулась к ней, и продолжила: – Пылающий огонь, и ваш портрет над ним! Если бы ваш лакей немного помог нам, мы могли бы повесить его и увидеть, как он будет смотреться здесь.

Дориан вошел в столовую. Он приближался к ней медленно, тяжелыми шагами, что никак не было похоже на его обычную легкую, почти мальчишескую походку. Его лицо было до странности мрачным. Розмари продолжала болтать, рассуждая об освещении, о раме и достойном месте для картины, но мысли ее были целиком заняты близостью к нему. Он остановился совсем рядом, и она почувствовала сладковатый мускусный аромат, который опьянял ее. Ночью, во сне, она вдыхала этот аромат, он наполнял ее живительной энергией.

– Зачем ты пришла? – спросил он без тени улыбки, едва освещенный тусклым светом.

Розмари почувствовала, что заливается краской. Неужели все так очевидно? «Только взгляни на себя, – подумала она. – Ты ворвалась сюда с таким видом, как будто готова была броситься под поезд».

– Я принесла картину, Дориан, – заговорила она. – Я пришла отдать ее, потому что не могу больше держать ее в студии. Не могу находиться рядом с ней ни минутой дольше.

Дориан не проронил ни слова. Он всегда умел оставаться восхитительно спокойным. Это помогло ей сформулировать мысли, мучившие ее все это время.

– Дориан, с той минуты, как мы встретились, я целиком нахожусь под вашим влиянием, – сказала она, опустив голову. Нужно продолжать, ей необходимо было сказать правду. «Мир все время лжет мне, – думала она. – Но я не хочу лгать в ответ». – Вы подчинили меня себе: мою душу, мой разум, силу воли – все. Вы стали для меня воплощением неуловимого совершенного идеала, который все время преследует нас, художников. Я боготворю вас. Я чувствую ревность ко всем, с кем вы заговаривали. Хелен! Я никогда не прощу ее за то, что она отняла вас у меня, но сейчас дело не в этом. Я хочу, чтобы вы целиком принадлежали мне. Это единственное мое желание с тех пор, как я впервые увидела вас. Я счастлива, только когда вы рядом со мной. Или когда вас нет рядом со мной, я не знаю. Я все время охвачена невыносимым желанием. Эти сны – все, что вы делаете со мной, то есть все, что мы делаем вместе, – они стоят у меня перед глазами днем и ночью. Я никогда не говорила вам об этом, потому что сама едва могла понять, что со мной происходит. Я понимала только, что удостоилась увидеть совершенную красоту, и мир, все, что я видела, наполнился красотой. Это было прекрасное чувство, слишком прекрасное, наверное, потому что в нем таилась опасность – потерять все в одно мгновение. Проходили недели, и я все больше растворялась в вас. Так долго я скрывала правду от себя самой, но сейчас в этом уже нет смысла.

В порыве откровения она взяла его за руки и прижала их к сердцу. Она боялась встретить отказ в его глазах, поэтому смотрела только на его руки, представляя себе, как они рвут на ней рубашку, как это было в ее снах.

– Наверное, Хелен права! – воскликнула она. – Подавлять свою природу – гораздо больший грех, чем дать ей свободу.

– Ох уж эта Хелен, – произнес он с жестоким смешком. – Она проводит дни, рассуждая о неправдоподобном, и ночи – вытворяя немыслимое.

– Вы говорите, как она, – сказала Розмари. Она не хотела, чтобы он произносил ее имя. Она задыхалась, ей уже казалось, что она видит Хелен и ее насмешливую гримасу позади Дориана. – Я говорила Хелен о своей одержимости вами, Дориан, и она просто посмеялась надо мной. Я не обратила на это внимания, так я уже привыкла к ее насмешкам. Но после того, как она отняла вас у меня, я поняла, что не могу безмолвно сидеть, пока она играет с вами, как кошка с мышью. Я не знаю, что произошло между вами, но вы так бесстрастны и подавлены, что это, очевидно, было неприятно. Как будто Хелен может принести кому-нибудь счастье! Иногда кажется, что она всей душой стремится к противоположному.

Розмари чувствовала, что сейчас разрыдается. Почему они должны говорить о Хелен? Она держала руки своего возлюбленного в своих руках – и он не отталкивал ее!

– Возможно, глупо было полагать, что между нами может быть что-либо, кроме дружбы. Если так, вы не должны сердиться на меня за эти слова, Дориан.

Закусив нижнюю губу (она знала, что это нравится ему), она наконец решилась взглянуть на него. Ее поразило то, что она увидела в этих серых глазах с тяжело нависшими веками – жадный, первобытный голод. Она все еще держала его руки, и внезапно он немного высвободил их, легко коснувшись ее груди.

– Дориан, – проговорила она, уже прекрасно понимая, к чему это приведет.

Он прижал палец к ее губам.

– Тише, – произнес он.

Он проследил пальцем изгиб ее губ, изучая ее с осторожностью хищника.

– Я знал, что этот момент настанет, Розмари, – сказал Дориан. Другая его рука соскальзывала за корсаж, ощупывая округлую молочно-белую плоть. Она почувствовала, что внизу живота разгорается пламя, и целиком отдалась его прикосновениям. Он наклонился к ней, и она почувствовала его горячее дыхание на своих губах. Она затрепетала в ожидании, но он не поцеловал ее.

– Ты еще никогда не занималась любовью, Розмари, не так ли? – спросил он.

Она покачала головой. Он мог задать любой вопрос – и она ответила бы на него, только бы он продолжал касаться ее. Его палец кружил вокруг ее соска, и он становился твердым, готовым к прикосновению. Он дотронулся губами до ее уха и начал облизывать мочку. У нее вырвался легкий вздох возбуждения, когда она почувствовала его язык.

– Ты хочешь заняться любовью со мной? – услышала она его низкий шепот.

Она кивнула. Что с ней происходит? Она так долго ждала и готова была ждать вечно. А это так вульгарно. Они не женаты, он даже не ее жених. «Господи, прости меня!» – думала Розмари. Но когда он осторожно тянул ее за сосок, приличия отходили на второй план.

– Пойдем, – произнес он и, высвободив руку из корсета, повел ее за собой вверх по лестнице. На этот раз они повернули в левое крыло и вошли в роскошную спальню. Неужели она находилась в его спальне? Она была большой и сияла великолепием, Розмари именно так и представляла ее себе. Атласные занавески спадали с карниза над пролетом косых окон. В центре комнаты стояла кровать, но в ее мечтах она выглядела опрятнее. Простыни были сбиты, как если бы это было уже в конце очередного ее сновидения.

Он подвел ее к кровати, и она села, немного смущенная.

– Подожди минуту, – сказал он и внезапно вышел из комнаты.

Значит, вот как все должно произойти. Сейчас Дориан овладеет ею. Ее сновидения станут реальностью. Но самые пугающие моменты снов – когда он привязывал ее к кровати, затыкал ей рот или ударял ее, – этого не должно быть. Ведь это было бы преступлением с его стороны! Конечно, все это останется всего лишь сном. Таких вещей никто не делает. В мире Хелен, наверное, все возможно, но сейчас мир принадлежал им двоим – ей и Дориану.

Наблюдая, как гроза затихает за окном, Розмари слышала, как Дориан говорит лакею:

– Виктор, будьте добры, принесите мне красные полотенца.

– Прошу прощения, сэр? – ответил лакей.

– Я не знаю, где они. Прекрасный комплект красных полотенец, подарок леди Уоттон.

– Ах, да! Я отдавал их прачке. Они здесь, сэр.

Их шаги затихли в коридоре.

Розмари положила ногу на ногу и снова закусила губу. Подарок леди Уоттон? Она вспомнила салфетку, которой он пользовался за завтраком. У Хелен были такие же, только с ее инициалами. Как низко было с ее стороны заваливать Дориана подарками, соблазнять богатством, которое досталось ей благодаря мужу, которому она была неверна. Дориан появился в дверях с красным полотенцем в руке, все еще напоминавшем о Хелен. Он по-прежнему вожделел ее, жадно пожирая глазами.

– Ты позволишь? – спросил он.

Не совсем понимая, на что должна согласиться, Розмари кивнула. Мысль о Хелен охладила ее пыл. Но стоило Дориану приблизиться к кровати и слегка коснуться ее бедра, как желание молнией пронзило ее. Она стремительно вскочила. Дориан сорвал с кровати смятые простыни и расстелил полотенце поверх перины.

Сердце Розмари глухо стучало в ожидании. «Сейчас это произойдет, – думала она. – Ты так этого ждала! Глупо было полагать, что желание удастся подавить, что со временем оно пройдет. Ты нуждаешься в нем, и он нуждается в тебе. Чувствовать, что Дориан нуждается в тебе, – это блаженство!»

Дориан взял ее руки в свои и благоговейно поцеловал. Прядь золотистых волос упала ему на лоб, и Розмари, внезапно почувствовав свободу от своего смущения, убрала ее. Он посмотрел на нее. В его взгляде была завораживающая сила, в нем больше не было легкости и беспечности, которую она изобразила на портрете.

– Ложись, – приказал он, и она подчинилась. Дориан начал раздевать ее. Если бы только на ней было надето платье получше!

– Ты дрожишь, – сказал он ей.

– Прости меня, – ответила она. Она казалась сама себе такой беспомощной, что готова была извиняться за все. Ей хотелось, чтобы он полностью поглотил ее волю.

– Ты боишься, – снова сказал он.

– Нет, нисколько! – поспешила возразить она. – Я просто никогда раньше не испытывала ничего подобного. Я знаю, что будет больно.

– Немного, сначала, – ответил он, со знанием дела расшнуровывая корсет. – Потом ты будешь чувствовать только удовольствие.

Она почувствовала, что ее грудь округлилась, свободная от стягивающей ее рубашки. Дориан слегка коснулся ее кончиками пальцев.

– Ты великолепна, Розмари, – прошептал он.

Он скользнул руками вниз по талии и, добравшись до нижнего белья, медленно стянул трусики. Ее влагалище, открывшееся его восхищенному взору, было совершенно влажным. Он смотрел на нее, как на великолепное произведение искусства.

– Я хочу целовать каждый дюйм твоего тела, Розмари, – тихо произнес он. – Ты позволишь мне это?

– Да, – выдохнула она, вдруг осознав, каким неприятно высоким стал ее голос.

– Где мне поцеловать сначала? – спросил он.

Розмари покраснела и закусила губу.

– Ах да, ты хочешь, чтобы я поцеловал тебя там, – он наклонился к ней и взял ее за подбородок. – Тебя когда-нибудь целовал мужчина?

Поколебавшись, она отрицательно покачала головой. Прежде чем ее снова охватил стыд, он нежно поцеловал ее в губы. Его губы были теплыми и мягкими. Он дождался, пока она сама приоткроет рот. Розмари почувствовала, что его язык медленно исследовал внутреннюю сторону ее губ и наконец коснулся ее собственного языка, вступив с ним в осторожную игру. Она страстно отвечала ему. «Вот что такое поцелуй!» – подумала она. Каждый раз, когда их языки сплетались, Розмари чувствовала, что ее желание усиливалось.

Он оторвался от ее губ и начал целовать шею, всасывая кожу, что доставляло невыносимое удовольствие. Одной рукой он поддерживал ее затылок, а другой ласкал грудь. Она тихо застонала, а он спускался все ниже, пока не оказался в дюйме от ее влагалища. Розмари изнывала в ожидании прикосновения.

– Там, – прошептала она. – Коснись меня там.

– Потерпи, – ответил он в перерыве между поцелуями. Дориан старательно исследовал каждый сантиметр ее груди, прерываясь только, чтобы коснуться губами соска. Розмари стонала все громче, содрогаясь от удовольствия. Его язык стремился вниз по животу. Когда он обвел языком вокруг пупка, она вскрикнула. Неужели он поцелует ее там? О боже! Она прикусила губу, чтобы не закричать. Он целовал.

Неужели существовало более сильное ощущение? Он провел языком по ее плоти, затем углубился внутрь, вылизывая струящийся сок. Розмари выгнула спину, а мышцы ног напряглись. Она никогда не чувствовала ничего более захватывающего. Дориан двигал языком все быстрее, сосредоточившись на чувствительном комке нервов, возвышающемся надо всем. Когда он касался его языком, Розмари издавала восторженный крик. Он внезапно остановился, и она почувствовала, что умрет, если он не доведет ее до оргазма, к которому она была так близка.

Дориан был все еще целиком одет. Сейчас он встал и начал снимать рубашку и брюки без тени смущения. Он сознавал, что, обладая таким прекрасным телом, человек не может не чувствовать гордости за него. Он был высок и широк в плечах, и каждый мускул его тела был совершенен. Когда он снял нижнее белье, она почувствовала, что желание внизу достигло предела. У Хелен была обширная коллекция порнографических дагерротипов, но никогда она не видела такого большого пениса, как у него. Розмари поняла, что его большие красивые руки идеально соответствовали ему по размеру. Она подумала, что для полноты образа на портрете не хватает одной важной детали. Чувствуя непреодолимое желание, она одновременно беспокоилась, не причинит ли он ей сильную боль, сможет ли она это выдержать. Он подошел к кровати. Его член стоял прямо, как боевой меч, которым он собирался ее проткнуть.

Почувствовав внезапный ужас, Розмари обернулась полотенцем.

– Ты нервничаешь? – спросил он, держа член в руке и растирая его с такой силой, которая была уже лишней, по мнению Розмари. Он остановился в футе от нее.

– Да, – она произнесла это еле слышным покорным голосом. Что с ней происходит? Перед ней стоял прекрасный, совершенно обнаженный Дориан Грей, он держал в руке то, что она желала почувствовать внутри себя уже в течение долгих недель, и вдруг ее охватывает страх. Она закрыла лицо руками.

– Ничего страшного, – мягко произнес он, подходя к ней. Он взял ее руку и положил туда, вниз. Глаза ее все еще были закрыты. Розмари глубоко вздохнула и выпустила полотенце.

Он был теплым, теплее, чем в ее сновидениях. Она взяла его в руку – насколько было возможно, потому что рука была слишком маленькой, чтобы обхватить его целиком. Он медленно начал водить ее рукой вверх и вниз. Она открыла глаза и взглянула на него. Его взгляд был прикован к ней, но в нем чувствовалось исступление.

– Продолжай, – сказал он, и она подчинилась. – С большей силой, – приказал он, и она сжала руку. – Быстрее, – она выполнила и этот приказ. – Очень хорошо. Не нажимай так сильно, просто двигай кожу. Да, прекрасно. Очень хорошо. Легко и быстро. Теперь другой рукой.

Он взял ее свободную руку и опустил на мошонку, заставив коснуться влажной поверхности, покрытой волосами, и взять одно яичко, которое едва уместилась в ее руке. Затем он так же опустил вторую руку рядом с первой. Она знала, что там находится семя, но не думала, что это тоже может стать источником удовольствия. Они тоже были невероятно большими. Розмари удивилась тому, что это не бросалось в глаза, когда он был в брюках.

– Массируй, – произнес он, и она начала двигать рукой так же, как раньше. – Не так, – сказал он, и она разжала руку. «Неужели у нее так плохо получается? – думала Розмари. – Лучше ничего и не касаться». – Нет, все прекрасно. Ты еще многому должна научиться. Ты можешь сжать их сильнее. Они выдержат это.

Она снова опустила руки вниз. Скоро она действовала быстрее, одной рукой обхватив его член, а другой энергично массируя яички. Дориан запрокинул голову от удовольствия.

– Прекрасно, – проговорил он. – А теперь прекрати.

Она отпустила руки. Теперь уже она понимала, что он попросил перестать не потому, что у нее не получалось, а напротив, потому, что получалось слишком хорошо. Он почти довел ее до оргазма, а теперь это удалось ей. Она чувствовала удовлетворение. Ей удалось угодить своему господину, богу среди мужчин, Дориану Грею!

– Ложись, – приказал он, и она, обнаженная, откинулась на подушки, распростершись перед ним на красном полотенце. – На твоей шее осталось немного краски, – Дориан легко коснулся этого места. – Однажды я хочу взять кисть и покрыть твое тело краской. Я чувствую, что нам это понравится. Я бы начал отсюда, – он дотронулся до ее влагалища, потянув за влажные завитки волос. Эти ощущения сводили ее с ума, и она против своей воли потянулась вверх. – Мне кажется, ты готова.

«Я готова, – подумала она. – Готова на все».

Дориан склонился над ней и поцеловал. Руками он раздвигал ее бедра все шире в стороны. Она больше не боялась его огромного члена. Нет, страха больше не было. Она хотела, чтобы это произошло. Она чувствовала, что умрет, если этого не случится. И в этот момент она почувствовала, что он медленно входит в нее. Он наполнил ее раз, затем другой. Она закричала. Стенки влагалища плотно обхватывали его.

– Расслабься, – прошептал Дориан. Он наседал на нее нежно, но уверенно, проникал все глубже и глубже, целуя ее шею. Она почувствовала, что его член встретил преграду, попытался разрушить ее, и внезапно все было кончено. Он взломал печать, и на нее накатила немыслимая боль. Розмари пронзительно вскрикнула и вцепилась в его плечи. Он продолжал безжалостно наседать и мял руками ее грудь, сжимая пальцами соски. Ему уже ничего не мешало, он двигался все быстрее. Розмари показалось, что вся ее жизнь сосредоточилась на кончике его пениса. Чудесным образом боль начала отступать, и с каждым толчком она чувствовала, что удовольствие становится все сильнее, гораздо сильнее, чем раньше, когда он касался ее языком. Она не знала, что должно произойти, но была уверена, что это случится скоро. Она впивалась пальцами в его плечи, смутно сознавая, что кричит:

– Да! Да! Господи!

– Да, Розмари, да, ты сейчас кончишь, – повторял он, покрывая ее страстными поцелуями.

– Да! – вскрикнула она, и внезапно ей показалось, что он вознес ее на вершину мира. Она задержалась там на мгновение, затем ее охватило великолепное ощущение полета, и она стремительно бросилась вниз, в волны оргазма, который, казалось, будет длиться вечно. – Ах! – закричала она, чувствуя, как кружится голова и удовольствие не прекращается.

Дориан продолжал, не отпуская ее. Она почти задыхалась, потеряв всякое ощущение реальности. Его член был по-прежнему твердым, как камень, он безжалостно вставлял его в нее, но внезапно достал.

– Перевернись, – приказал он.

Розмари открыла глаза, в которых стоял туман вожделения.

– Что? – пробормотала она.

– Перевернись на живот, – сказал он, взяв ее за бедра и, как куклу, перекатывая на другой бок.

Через секунду он уже снова вошел в нее, неуклонно прокладывая себе путь. Теперь член меньше терся о стенки влагалища, но под его тяжестью она прижалась клитором к кровати, и это ощущение напоминало ей о долгих, одиноких ночах, наполненных сновидениями.

– Нравится? – спросил Дориан.

Глухой стон – единственное, что смогла произнести Розмари в подушку, чувствуя, что близка ко второму оргазму.

– Хочешь, чтобы я еще поимел тебя?

Розмари простонала в ответ, с трудом заставляя себя улавливать смысл его слов.

– Хочешь, чтобы я наказал тебя? – спрашивал он, погружая в нее свой член, увеличивая темп, двигаясь так быстро, что ей казалось, что она в буквальном смысле рассыплется на части. Затем внезапно она почувствовала шлепок. Ее ягодицы напряглись от боли. Второй шлепок, и еще один. Он продолжал наносить удары. Она была слишком потрясена – он бил ее! Поэтому не сразу поняла, что плачет в подушки.

– Перестань! Хватит! – простонала она от боли.

Он перестал, но теперь сжал рукой ее шею, как будто пытаясь задушить. Она пыталась разжать его пальцы своими маленькими ручками и чувствовала, что ей не хватает воздуха.

Дориан издал громкий стон, она почувствовала, что по его члену прошла дрожь, и он резко достал его. Струя теплой жидкости потекла по ее покрасневшим ягодицам, и она наконец смогла вздохнуть.

– Да, да, – повторял Дориан, целуя ее и скользя руками вдоль ее тела. – Розмари, ты так прекрасна! Такая тесная, такая новая. Я бы мог заниматься с тобой любовью вечно.

Розмари молчала, набираясь храбрости, чтобы сказать что-то… Чтобы что-то сделать. Она была потрясена. Ее сны полностью воплотились в жизнь. Дориан хотел причинить ей боль. Дориан сделал это. Тяжело дыша, он упал на кровать рядом с ней, касаясь ее плеча, чтобы она перевернулась на спину, но она не отнимала головы от подушки.

– Розмари? – позвал он.

Она не хотела, чтобы он видел ее слезы. Или, напротив, хотела. Она не понимала, чего сейчас хочет. Наверное, ничего. Единственное желание – убежать отсюда.

Прижимая полотенце к груди, она встала. Ноги дрожали, мышцы слишком долго были напряжены. Внутри ее что-то саднило, как будто ее насадили на усеянный шипами кулак, и каждый шаг давался с трудом. Она посмотрела вниз и увидела следы крови на внутренней стороне бедер. Розмари уронила полотенце. Насыщенный красный цвет ткани скрывал пятна девственной крови, но они все равно бросались в глаза.

– Розмари? – вопросительно произнес Дориан с ноткой беспокойства в голосе.

– Что? – спросила она, немного оправившись от рыданий.

– Куда ты?

Она быстро одевалась, не позаботившись надеть все нижние юбки. Нельзя было показаться на людях в таком виде, ей нужен был экипаж.

– Пожалуйста, попроси Виктора – его ведь так зовут? – взять для меня экипаж. Мне срочно нужно ехать.

– Но, Розмари, – он вскочил с кровати и бросился к ней. Он все еще был раздет, и она не решалась взглянуть на него и на то, что несколько секунд назад находилось внутри ее.

Дориан схватил ее руки и поднес их к губам, покрывая поцелуями и умоляюще глядя на нее. Исчезла мрачная отчужденность, его глаза снова были живыми и яркими. Они напоминали глаза, которые она писала.

– Скажи что-нибудь, – просил он.

– Ты жесток, – пробормотала она.

– Что? – переспросил Дориан удивленно.

– Жестокий! – выкрикнула она. – Ты жестокий! Ты варвар!

– Но, Розмари…

– Нет. Ничего не говори. Ничего. Я не хочу обсуждать это сейчас. Я должна уйти отсюда.

Она пыталась справиться со слезами и даже не взглянула на его красивое лицо, на котором отразилась обида, – лицо ее господина, ее бога. Она слишком много пережила сегодня, и ей казалось, что если она сейчас же не уйдет, то потеряет сознание. Человек, который был источником любви и обожания, оказался безжалостным дикарем.

– Не провожай меня, – сказала она. Дориан был слишком потрясен, чтобы спорить.

По пути в прихожую она в приоткрытую дверь увидела портрет, забытый у камина. «Сжечь его», – подумала она, но прошла мимо. Краем глаза она заметила Виктора, который открыл ей дверь, и с вымученной улыбкой сквозь пелену слез выскользнула на оживленную улицу, где только ее восприимчивый глаз мог заметить, как дождь смазал привычные очертания, на первый взгляд оставшиеся неизменными.

Глава 7

Театр был полон в тот вечер. Директор встретил Дориана и Хелен в дверях робкой, подобострастной улыбкой. Он проводил их в ложу со смешанным выражением торжественности и смирения на лице, указывая дорогу толстой рукой, унизанной крупными перстнями, и не переставая болтать пронзительным голосом.

Они разместились в собственной ложе прямо напротив сцены, и Дориан оглянулся с видимым удовлетворением. Его поражала страсть Хелен к упаднической роскоши. Удивительно, что еще остались женщины, способные его поразить. Все это, конечно, обеспечивал ее муж. За те несколько недель, которые прошли со времени знакомства с Хелен, он не раз размышлял над тем, сколько денег уходило у лорда Уоттона на то, чтобы потворствовать желанием его жены. В чем причина его благосклонности? Дориан хотел спросить об этом Розмари, предвкушая, что здесь кроется какая-то непристойная история.

– Вы говорили, что ваш муж не интересуется театром? – спросил он, нащупывая почву.

– Я говорила, что мой муж не интересуется ничем, достойным внимания, – отрезала она.

– Вот как, – произнес он, отказавшись от всяких попыток заговорить о лорде Генри Уоттоне. Возможно, в его интересах было знать как можно меньше о нем, чтобы не поддаться сочувствию к человеку, с чьей женой он недавно занимался любовью в ее собственном экипаже.

Еще было рано, и зал был ярко освещен. Некоторые зрители сняли пальто, перекинув их через спинки кресел, и переговаривались друг с другом через весь зал. Несколько безвкусно одетых женщин пронзительно хохотали над чем-то в партере. Из буфета доносился звук хлопающих пробок.

– Вам нравится какая-нибудь? – спросила Хелен.

– Прошу прощения? – переспросил он, лениво просматривая афишу.

– Девушки, – пояснила она, указывая жестом на толпу раскрашенных девиц в партере.

Дориан изобразил непонимание. Ему еще было неловко появляться на людях с этой женщиной, которая, как всем было известно, является источником порока. Обычно они встречались наедине или в такой поздний час, когда никто не смог бы увидеть их вместе. Он боролся с собой. Почему он должен стыдиться этого? Почему бы не признать, что он неуклонно падает вниз? И неужели кому-то было еще неизвестно, что Хелен Уоттон – лучший проводник в пучину греха? Он взял бинокль из рук Хелен и начал изучать публику.

Женщины всех возрастов были разодеты в преддверии веселой ночи. Локоны у всех завиты и высоко подобраны на макушке, в волосах были булавки с драгоценными камнями и бархатные ленты. Среди них были действительно красивые девушки, но, как только его взгляд замечал миниатюрную фигуру и темную головку, сердце начинало учащенно биться – ему казалось, что это Розмари. Но каждый раз, когда она оборачивалась, он видел близко посаженные глаза, или мясистый нос, или слишком тонкие губы и понимал, что это не она – не так красива. Обманутая надежда каждый раз болезненно отзывалась в нем, и он спрашивал себя: пройдет ли это когда-нибудь? Ничто не могло принести ему радости с тех пор, как Розмари ушла. Он писал ей письма, в которых пытался оправдать себя. Однажды он даже отправился к ней домой, но его встретил дворецкий и ледяным тоном сообщил, что Розмари нет дома. Дориан в отчаянии ударил головой в дверь, а затем бродил, как безумный, вокруг дома, произнося ее имя. Он чувствовал, что она здесь, но дворецкий не впустил его, пригрозив, что вызовет полицию, если он не уйдет.

Дориан не хотел поддаваться своим сексуальным фантазиям, бросаясь в объятия первой попавшейся женщины, но в то же время был не намерен растрачивать скоротечную юность и мужественность, иссушая душу романтической тоской по Розмари Холл. Нет, он будет регулярно удовлетворять свои потребности!

– Некоторые из них довольно привлекательны, – сказал он Хелен.

– Довольно? – переспросила она, лениво зевая.

– Некоторые даже красивы, – признал он, продолжая рассматривать зрителей через бинокль. Было что-то низкое в том, чтобы рассматривать женщин так, будто он собирался приобрести одну из них в качестве комнатной собачки.

– Как насчет той рыжей в желтом платье? Не стесняйтесь, пропускайте уродливых, – прошептала Хелен на ухо Дориану: – Старые и морщинистые уже насладились жизнью. И эта жизнь хорошенько их пощипала, пусть теперь чахнут. Как цветы или фрукты, люди тоже портятся и гниют.

Дориан нахмурился, пытаясь разглядеть, какая из рыжеволосых девушек была в желтом платье. И внезапно увидел ее на сцене – высокая, стройная, с удивительно гибкой фигурой и волосами цвета пылающего солнца. Он мгновенно ее узнал.

– Мы знакомы! – воскликнул он.

– Неужели? – спросила Хелен с легкой улыбкой. – Она удивительно красива. Где ты мог ее встретить?

– Я расскажу вам, Хелен, но вы должны обещать, что не будете ревновать, – сказал он, зная, что она могла прийти в ярость, если кто-то превосходил ее в распутстве. – В конце концов, ничего бы не произошло без вашего участия. Вы наполнили меня непреодолимым желанием узнать жизнь. С тех пор, как я встретил вас, что-то постоянно пульсирует в моих венах. Я жаждал волнующих событий. Итак, одним прекрасным вечером, около семи часов, я вышел на улицу в поисках новых ощущений. Я чувствовал, что огромный серый спрут густо населенного Лондона – порождение омерзительных грешников и их восхитительных грехов – таит что-то в себе. Я воображал самые разнообразные вещи. Даже опасности были источником удовольствия. Я запомнил одну важную вещь, которую услышал от вас в тот чудесный вечер, когда мы впервые ужинали вместе: секрет существования мира состоит в вечной погоне за красотой. Не знаю, чего я искал, я бесцельно отправился на восток, вскоре заблудившись в лабиринте мрачных улочек и темных площадей. Спустя полтора часа я наткнулся на нелепый фасад маленького театра, ярко освещенный газовыми рожками и сплошь покрытый кричащими афишами. Вы посмеетесь надо мной, но я зашел внутрь и даже заплатил целую гинею за ложу. Но что за вечер я провел там! Такой вечер нельзя забыть. Именно поэтому я поклялся сделать это, чтобы воспоминание о нем не потускнело со временем.

Он говорил, а Хелен смотрела на него с гордостью, как мать, чей сын вернулся домой после долгого отсутствия, чтобы положить к ее ногами заработанные богатства. Ей он был обязан всеми переменами, произошедшими с ним. Он раскрылся, как цветок, как прекрасный алый бутон. Дориан больше не был застенчивым неопытным мальчиком, которого она встретила когда-то в студии Розмари. Его душа показалась на свет божий из мрачного подземелья, и желание встретило ее при входе. Это тешило самолюбие Хелен и удивительным образом нравилось Дориану. Он чувствовал, что должен подчиняться ей, как богине, милость которой нужно заслужить.

Но с тех пор, как Розмари появилась у него дома, его охватывали противоречивые чувства. Была удивительная притягательность в ощущении безнаказанности, как будто черпаешь из источника вечной молодости. Но какой ценой ему это достается? Он поступил жестоко с Розмари, обесчестив ее с жадной алчностью, как будто воспользовался ее уязвимостью и любовью к нему. Но, к своему удивлению, он понял, что тоже любит ее. Когда они начали заниматься любовью, он чувствовал одно желание – возбудить и удовлетворить ее, но под конец в его затуманенном разуме зазвучал мрачный призыв Хелен – наказать без всякой жалости.

– В вас скрываются удивительные вещи, – сказала Хелен и удовлетворенно вздохнула. – Это только начало. Так кто же эта рыжеволосая красавица?

– Ее зовут Сибила Вейн.

– Я никогда о ней не слышала, – ответила она.

– Боюсь, и не услышите. Она посредственная актриса. Слишком посредственная даже для того, чтобы назвать ее игру ужасной. Впрочем, она вполне соответствует отвратительной режиссуре спектаклей, в которых играет.

Хелен засмеялась, услышав в словах Дориана отзвуки собственных рассуждений. Как любая заразная болезнь, ее образ мыслей легко передавался собеседнику.

– Дорогой мой, – начала она. – Только взгляните на нее – такая безвкусица уже свидетельствует о посредственности. Она просто объект вожделения. Таким, как она, абсолютно нечего сказать, но они говорят это с очаровательной улыбкой.

Дориан задумался над словами Хелен. Он представил себе Розмари – ее глаза, голубые, напоминающие цвет неба, застенчивую улыбку и каштановые волосы, обрамляющие округлое лицо с нежной кожей. Безупречной грацией и испуганным взглядом она напоминала молодую лань. Ее шея была изогнута, как стебель лилии, а прохладные, цвета слоновой кости пальцы были такими нежными и так старательно учились доставлять ему наслаждение.

– Есть красивые женщины, наделенные талантом, – произнес он, возвращая Хелен бинокль. – Неужели вы считаете меня таким же поверхностным?

– Нет, я считаю вас умудренным юношей. Дорогой Дориан, я стараюсь для вашего же удовольствия. Но, кажется, вы намерены завести долгую беседу с каждой из этих прекрасных газелей. В Лондоне есть всего несколько женщин, способных поддержать разговор, и вы разговариваете сейчас с одной из них.

– А как же Розмари? – спросил он. – Относите ли вы ее к этому меньшинству?

– Розмари очень талантлива. Она прекрасно управляется с кистью. Но все, что в ней есть привлекательного, она отдает живописи. В конце концов, у нее остаются только предрассудки, принципы и жалкий здравый смысл. Приятными собеседниками могут быть только второсортные художники. Хороший художник живет только своими произведениями и, следовательно, абсолютно неинтересен как личность. Великие поэты, действительно великие, – самые заурядные люди в мире. Но плохие поэты – очаровательны. Чем хуже их стихи – тем они привлекательнее. Я не могу устоять, если слышу, что кто-то недавно выпустил книгу посредственных сонетов. Эти люди переносят в жизнь поэзию, которую не могут передать в своих произведениях. Другие, напротив, воплощают в стихах то, что им не дано пережить. И Розмари – не исключение. Взгляни только на портрет, написанный ею! Все свои несбыточные желания она перенесла на холст.

Дориан покачал головой. Ему было тяжело слышать, когда о Розмари говорили в таком тоне. Он никогда раньше не чувствовал желания заступиться за кого-то, даже если этот человек заинтересовал его. Он вспоминал ее нежный голос, как она кричала под ним, как корчилась, почти теряя сознание, чувствуя, что он впивается ртом между ее бедер. Он знал, каковы были на вкус ее желания – воплощенные на холсте, а тогда струящиеся по его губам и подбородку. Хелен даже не могла этого представить!

– Розмари не просто художник, она еще и личность. И вы всегда говорили мне, что время движется вперед благодаря личностям, а не принципам.

– Да, звучит похоже на то, что я обычно говорю, – сказала она рассеянно, пытаясь что-то отыскать в ридикюле. Наконец она достала туго набитую сигарету. – Ты трахнул ее, так ведь?

Дориан открыл рот от удивления. Хорошо, это всего лишь ее догадка.

– Ах, какой скандал, – насмешливо произнесла Хелен и со свистом затянулась. Ее окутал ароматный опиумный дым. – Тебе необходима сигарета, – продолжала она. – Курение – идеальная разновидность совершенного удовольствия, оставляющего желание попробовать еще раз.

Она протянула ему портсигар.

– Как ты узнала? – спросил он.

– Ты еще не научился хранить секреты.

– Я никому не говорил. – Дориан нахмурился.

Хелен ухмыльнулась и прижала палец к его губам, затем ко лбу.

– Я прочитала это в твоих глазах, – сказала она.

Дориан был ошеломлен. Хелен снова предложила ему портсигар.

– Твои сигареты опасны, – сказал Дориан, пытаясь сохранить в памяти хоть какую-то часть выступления Сибилы Вейн. – Можно мне такую, в которой был бы табак, а не опиум?

– Прости, но когда я иду в театр, то готовлюсь к тому, что буду страшно скучать. Придется тебе довольствоваться такими. Возьми, вот эта тоньше остальных.

Дориан взял. До знакомства с Хелен курение не доставляло ему никакого удовольствия, но теперь он горячо полюбил это занятие. Вдохнув едкий дым, он почувствовал, что его голову окутывает туман. Все ощущения как будто смазались, привкус опиума превратил все впечатления в одну вязкую массу.

– Расскажи лучше про актрису, – сказала Хелен, не скрывая, что слышать такие лестные отзывы о Розмари ей было неприятно. – Это того стоило? Ты хотел бы попробовать еще раз?

– Я так и не попробовал ее, – ответил Дориан, и легкое раздражение немного рассеяло туман. – После спектакля несколько молодых бездельников увели меня за собой, и в конце концов я был так сбит с толку опиумом, что, когда добрался до ее уборной, она уже ушла.

– Хм, – произнесла Хелен задумчиво. – Эта девушка возбудила во мне какое-то любопытство. Она красива.

Дориан вынужден был признать – она была очаровательна. Слабый румянец окрасил ее щеки, когда она увидела зал, наполненный оживленной публикой. Она отступила на несколько шагов, и губы ее задрожали.

Сцена представляла собой зал во дворце Капулетти, и Ромео в одежде пилигрима вошел в сопровождении Меркуцио. Послышалась музыка, и начался бал. В толпе нескладных, наряженных в убогие костюмы актеров Сибила Вейн двигалась, как ангел, спустившийся с небес. Ее тело раскачивалось в такт музыке, как стебель цветка, колышущегося под водой.

– Да, она очень красива, – проговорила Хелен.

Дориан промычал что-то в ответ и кивнул. Преодолевая легкое головокружение, он пытался думать о том, что хотел с ней сделать, но мысли, которым удавалось пробиться к его сознанию сквозь туман, были только о Розмари. А что, если она больше никогда не захочет его видеть, разговаривать с ним? Что он будет делать в таком случае? Для начала он повесит портрет над камином, как она хотела. Прекрасное место для картины. Почему он упрямился? Он страдал от похмелья в тот день и еще не до конца отошел от всех веществ, которые принимал в прошлый вечер, когда она появилась у него в доме, растрепанная, как будто сбежала из сумасшедшего дома. Но она была так красива и подарила ему новые ощущения, которых он раньше никогда не испытывал.

Сибила Вейн танцевала гораздо лучше, чем играла. Она была удивительно апатична на сцене. В ее глазах не отражалось ни тени радости, когда она смотрела на Ромео. Ее скованность была невыносимой и становилась чем дальше, тем заметнее. Жесты были искусственными, а интонации наигранными. Зато она играла не намного хуже других актеров. Пьеса была полным провалом и, казалось, тянулась бесконечно долго. Сосредоточиться на вымученных сценах было выше его сил, и Дориан закурил еще одну сигарету, на этот раз потолще.

Часть публики, которая вышла в фойе в антракте, так и не вернулась назад, и за дверями был слышен топот их тяжелых ботинок и громкий смех. Последний акт был отыгран перед полупустым залом. Занавес опустился, и раздалось хихиканье и даже несколько свистков.

– Ха! – произнесла Хелен, от души наслаждаясь. – Ну и безвкусица!

– Да, она, кажется, действительно ужасна, – ответил он, чувствуя усталость и какую-то отрешенность.

Дориан хотел поскорее оказаться дома. Желание повесить картину и воздать тем самым должное Розмари усилилось.

– Я думаю, что поеду домой, – сказал он Хелен, зная, что она будет недовольна. – Мне нужно закончить кое-какие дела.

– Ты пропустишь лучшую часть пьесы? – рассмеялась она.

– Что, прости? – переспросил он.

– Дориан, – начала Хелен, уверенно обвивая его рукой. – Лучшая часть пьесы наступает, когда пьеса уже окончена. Не будь таким глупым. Пойдем, займемся Сибилой Вейн.

Дориан засмеялся. Зрительный зал шел кругом. Опиум повлиял на него сильнее, чем он думал. Глаза Хелен стали большими и черными. Зеленые и золотистые искры радужной оболочки были целиком поглощены огромным фиолетовым зрачком.

– Ты серьезно? – спросил он.

– Надеюсь, я никогда не бываю серьезной, – сказала она со смехом. – Разве нас должно беспокоить, что она играет Джульетту как кукла? Она очаровательна, и если она так же неопытна в жизни, как в актерском мастерстве, то будет прекрасным подарком для нас. Только две категории людей могут меня заинтересовать: те, кто знает о жизни все, и те, кто не знает абсолютно ничего.

Дориана передернуло. Он еще не был до конца уверен в истинности ее слов, но что-то в них отвечало его собственным ощущениям. Не зря ведь они пришли сюда и потеряли два часа, пока длилась эта утомительная пьеса.

– Она будет великолепна в той роли, которую мы для нее напишем, обещаю тебе, – сказала Хелен.

Дориан усмехнулся. В конце концов, это всего лишь игра, не так ли? Он обвел взглядом пустой зал. Публика покинула театр, чтобы принять участие в пьесе собственных жизней.

– Так что же? – спросила Хелен, теряя терпение. – Ты не веришь, что мы можем написать пьесу увлекательнее?

– Я полностью доверяю себя вашей отваге, Хелен, – ответил Дориан, качая головой и улыбаясь. Последние искры сознания наконец угасли.

– Вот и прекрасно! – воскликнула Хелен. – Теперь нужно хорошенько поужинать. Да, знаю, мы уже ужинали по дороге сюда. Ха! – она хлопнула в ладоши. – Но это было только первое блюдо.

Глава 8

Они прошли за кулисы. В воздухе стоял плотный сигаретный дым и неясный гул голосов. Казалось, все говорят одновременно, ни к кому в отдельности не обращаясь. Порой из хаоса разрозненных образов рождалось чудесное видение, полное гармонии. Дориану нравилось чувствовать себя частью этого ночного мира, в котором чувственное удовольствие и отвратительная бедность стояли так близко: служили и причиной, и объектом устремлений. Хелен прекрасно ориентировалась в толпе. Взявшись за руки, они скользили между людьми, как рыбы в мутной воде.

– Лучшее место, чтобы встретить божество! – крикнула Хелен, подмигивая. Выпустив его руку, она устремилась прочь, скрывшись из глаз в море дыма и людских тел.

Вскоре Дориан был втянут в разговор с одним из актеров пьесы. Не считая выбившейся рубашки или спущенной подвязки, актеры еще не успели снять костюмов. Общение с ними немного разочаровывало. Обыкновенная улыбка казалась на их лицах неестественной, потусторонней. Ромео оказался обыкновенным пройдохой, который болтал о якобы давно запланированной поездке в Америку, которой наверняка не дано было когда-либо случиться. На его носу чернела бородавка, дополнявшая унылое впечатление.

Дориан искал утешения в бутылке джина, которая пошла по кругу. Несколько актеров собирались поехать в мужской клуб, и Дориан уже почти согласился ехать с ними, как вдруг кто-то дернул его за рукав. Дориан обернулся и увидел Хелен, которая широко улыбалась ему, а в ее потемневших глазах светился лукавый огонек.

– Вот ты где, – произнес он.

– А ты что – занят? – спросила Хелен.

– Нет, просто скучно. Наверное, я поеду с ними в клуб.

– Возможно, ты захочешь отложить поездку?

Дориан нахмурился. Она больше всего боялась таких ночей, когда ее развеселые друзья устремлялись гурьбой в зловонные мрачные притоны. Вход туда был для нее закрыт. Дориан сочувствовал Хелен, которую судьба причислила к слабому полу, в то время как она не уступала в грубости и изобретательности самому распутному из мужчин. Престижные женские клубы Лондона отвечали изысканному вкусу женщин ее положения и благосостояния: читальные залы, где не было ничего, кроме романов, и спальни, чью девственную чистоту не смел нарушить ни один мужчина. Элегантные магазины распахивали перед ней свои двери в надежде, что она спустит все свое состояние на туалетное мыло и нижние юбки. Хелен могла позволить себе все, что пожелает, но оборки, цветы и захватывающие дух цены, заставлявшие сердца самых умудренных женщин колотиться в груди, оставляли ее в лучшем случае равнодушной, а чаще всего – попросту оскорбленной. Объект ее желания обитал в прокуренных салонах и мужских клубах, на нем не было ни кашемира, ни жемчуга, ни ярлычка модного дома. Это был и не объект вовсе, она желала действия, которое означает свободу и которое женщинам недоступно.

Дориан знал, как она хочет оказаться частью этого веселого мира легкомысленных мужчин. Она была вампиром с противоположным знаком – обреченная жить только днем в туалетных комнатах, гостиных или вечнозеленых оранжереях. Иногда ему было бесконечно жаль ее. Как увлекательно дружить с женщиной, но в обществе этого изо всех сил избегают и подвергают осуждению.

Чтобы хоть немного утешить ее, он протянул ей бутылку джина – как мужчина мужчине. Хелен сделала большой глоток, не спуская с него глаз. Пустую бутылку она так размашисто поставила на столик, что он разломился пополам. Треск потонул во всеобщем шуме, и инцидент вскоре был бы забыт, если бы не Ромео. Когда столик раскололся, ведерко со льдом опрокинулось прямо ему на колени. Он вскочил в припадке смеха, шатаясь от выпитого. Он держался за живот, то ли пытаясь сохранить равновесие, то ли чувствуя рвотный позыв, а скорее всего, и то и другое. Его глаза с трудом сфокусировались на Хелен.

– Хелен Уоттон! – завопил он так, будто только что выиграл билет в преисподнюю.

– Ромео, ах, Ромео… – закатила глаза Хелен.

– Послушай, – нахмурился он и рявкнул: – Это же я! Алан Кэмпбелл!

– Прекрасно, – ответила Хелен равнодушно. Было очевидно, что это имя ни о чем ей не говорит. Это расстроило Ромео Алана Кэмпбелла. Он потряс кулаком, как будто грозил небесам.

– Ах ты, наглая лгунишка! – прокричал он, оборачиваясь к актерам за поддержкой. Они переглянулись с грубоватым смущенным смешком. – Конечно, в твоем деле надо уметь врать, – он снова посмотрел на Хелен.

– Врать? – переспросила она. – Это уже твоя забота. У тебя это хорошо получается.

Ромео Алан Кэмпбелл насмешливо улыбнулся.

– Ты ошибаешься насчет нас, простых людей, Хелен Уоттон. Играть на сцене и лгать – не одно и то же, – возразил он.

– Согласна. Я люблю играть. Это придает жизни ощущение реальности. Но твоя игра – всего-навсего вранье.

Лицо Ромео Алана Кэмпбелла приобрело непонятный красноватый оттенок.

– Вы хотите возразить, мистер Кэмпбелл?

Ромео прикусил губу и обернулся к сидящим актерам:

– Все здесь знают, кто такая Хелен Уоттон.

– Эта старая богатая шлюха? – прокричал один из них, который почему-то был наряжен клоуном. На носу у него был большой красный помпон, а на шее висела связка колокольчиков. Он поприветствовал Дориана рукой.

– Да она тебя живьем трахнет, – отозвался другой, в толстых очках.

– Может быть, ей нужно переодеться? – послышалось довольно неуместное замечание коротенького человека, которого едва было видно из-за плеча Ромео.

– Раздеться – вот что ей нужно, – отозвался Ромео, и раздался громовой хохот.

Хелен стоически выносила насмешки, спокойно затягиваясь сигаретой.

– Да у нее муж – денежный мешок! – вопил клоун. – Наверняка валяется сейчас пузом вверх у мадам Строггл. А мы все знаем, кому мадам Строггл сдает свои комнаты!

– Знаем, знаем, – восторженно запищали они, как совокупляющиеся крысы.

Хелен только улыбалась. Дориан восхищался ее выдержкой, но ему было неприятно видеть, в каких обстоятельствах она должна эту выдержку проявлять. Ему было стыдно за нее.

– Хочешь, уйдем куда-нибудь? – прошептал он ей на ухо.

В ее глазах застыло отсутствующее выражение. Впервые за время их знакомства Дориан беспокоился за нее.

– Поедем, – продолжал он. – Куда угодно.

– А как же клуб? – внезапно сказала она, вцепившись в его руку. – Ты собирался в клуб, не так ли?

– Не желаю иметь ничего общего с этими ослами. Им, кажется, нравится оскорблять тебя, как будто они придумали игру, в которой выигрывает тот, кто сильнее унижен.

Хелен кивнула.

– Сейчас, я только присяду на минуту, всего лишь на минуту, – сказала она, торопливо затягиваясь сигаретой и рискуя обжечь себе пальцы.

– Конечно, конечно, – шептал Дориан. – Нам нужно выйти на улицу и сделать глоток прохладного воздуха, это тебя отрезвит. А потом выпьем по чашке чаю. Тебе незачем здесь дольше оставаться. В их словах нет ни доли правды. А что касается лорда Уоттона – хотя я до сих пор не имел чести с ним познакомиться, – его поведение не может бросить на тебя тени. Хотя я уверен: все, что они говорят о нем, тоже выдумки.

Он хотел поцеловать ее растрепанные светлые волосы, но не следовало давать повода к дальнейшим насмешкам.

– Пора уходить, – сказал он и, прикрывая ее собой, увел из набитой людьми комнаты. Кто-то затеял перебранку, и нужно было выбираться, пока она не переросла в драку.

Они пробирались сквозь толпу, Хелен бормотала себе под нос что-то невнятное.

– Тихо, тихо, – шептал ей Дориан, похлопывая по спине. – Просто пора уходить.

Бедняжка! Несмотря на неприступный вид, внутри она, как и всякая женщина, была хрупкой и ранимой. Он сжал ее плечо и вывел в фойе, откуда они могли попасть на главную улицу и взять экипаж. Они могли бы перевести дух в одной из сонных гостиниц поблизости. Он бы выпил чего-нибудь крепкого, а она взяла бы чашку горячего чая, чтобы успокоить разгулявшиеся нервы.

– Ну уж нет! – выкрикнула она, как будто подслушала его мысли, и стряхнула его руку со своего плеча.

– Что случилось? – спросил Дориан.

Хелен бросилась к нему и, схватив его за ремень брюк, начала дергать, пока не ослабила его. Она многозначительно показала ему на пряжку и расхохоталась, увидев, какое изумление отразилось на его лице. Ее глаза блестели и на этот раз были ониксового цвета. Уж не сошла ли она с ума?! Ему нужно было хорошенько подумать, прежде чем пытаться играть роль утешителя. Женщины во все времена сходили с ума. Для них это так же естественно, как пойти за покупками, только они никогда не оповещают вас, намереваясь это сделать. Не успеешь отвернуться, а они уже безумствуют и будут оставаться безумными столько, сколько сами пожелают.

– Хелен, пожалуйста, прекрати.

Она надула губы, как ребенок, у которого отняли игрушку. Дориану пришлось сделать усилие, чтобы разжать ее руки.

– Пойдем, – сказал он, снова направляясь к выходу.

– А как же Сибила Вейн?! – выкрикнула она, сложив руки на груди. Она была всего лишь слабой женщиной, но сейчас казалось, что ее не сможет сдвинуть с места ни одна армия в мире.

– А что такое? – спросил он и тут же подумал: «Действительно, как же Сибила Вейн? Куда она ушла? Почему он не видел ее за кулисами?»

– Я знаю, где ее найти, – сказала Хелен своим обычным хриплым и уверенным голосом.

– Хелен, эта пьеса будет идти еще месяц, – сказал Дориан. – Мы сможем отыскать ее в любой другой день. Сейчас нужно наконец уйти отсюда, подальше от этих глупцов.

– Нет, – проговорила она, хватая его за руку. – Иди за мной.

Она увлекла его за собой по слабо освещенному коридору, по обе стороны которого тянулись высокие старинные двери, рассохшиеся от сырости, с ржавыми ручками, которые, казалось, никто не поворачивал уже много лет. Из некоторых гримерных струился свет и вырывались в коридор клубы пара. Где-то слышался женский смех. Воздух был напоен влагой.

Хелен остановилась в самом конце коридора перед одной из дверей, на которой висела выцветшая покосившаяся табличка с тусклой надписью мелом – «Сибила Вейн».

Хелен сделала шаг назад, подняв бровь, как будто приглашая Дориана к действию. Он неохотно постучал.

– Да что с тобой такое? – оттолкнула его Хелен. – Это привлечет внимание!

– Что, прости? – переспросил он.

– Господи, – проговорила она, как будто ей приходилось иметь дело с неразумным ребенком. Она с трудом повернула ручку и налегла на дверь всем телом, медленно приоткрыв ее.

В гримерной было довольно грязно. Бледно-голубые обои с шотландским орнаментом висели лохмотьями, обнажая покрытые плесенью стены. В комнате едва могли разместиться несколько человек. Бо́льшую часть пространства занимал столик, на котором были беспорядочно навалены коробки пудры, баночки с кремом, кисточки и пуховки. Зеркало было покрыто пятнами, а наискосок шла большая трещина, так что отражение двоилось и казалось призрачным. Единственным источником света была мерцающая лампа.

– Сибила, – позвала Хелен низким голосом. – Дорогая Сибила, я привела его к тебе.

Хелен прокралась к шкафу, из неплотно прикрытых дверей которого вываливались груды тканей, распахнула его, и внутри зашевелилась скрюченная в неудобной позе фигура.

– Сибила, дорогая, – опять заговорила Хелен. – Я обещала тебе Принца, и вот он здесь.

Хелен знаком показала Дориану, что он может подойти, прижимая палец к губам, чтобы он молчал.

– Она немного смущается, – сказала она, обращаясь к Дориану. – Подойди.

Он по-прежнему неохотно взял протянутую ему руку и присел на корточки перед шкафом, в котором сидела Сибила Вейн.

– Она сейчас выйдет, – прошептала Хелен ему на ухо и подошла к столику, на котором стоял бокал с изумрудного цвета абсентом. Дориан обернулся к ней с вопросительным видом. Она слегка подмигнула ему.

– У Ромео всегда найдется чаша любовного зелья для Джульетты, – проговорила она, наливая из бутылки второй бокал и грея его над лампой.

Дориан тронул девушку за плечо осторожно и мягко, как в детстве, когда кормил с ладони диких голубей.

– Сибила, – произнес он.

Она повернула к нему лицо, изборожденное дорожками слез. Теперь он видел, что она красила волосы хной, и корни выдавали в ней пепельную блондинку.

– Ты Прекрасный Принц? – спросила она прерывающимся голосом.

Дориан понял, что если он скажет «нет», она будет разочарована. Он положил руку на ее прижатые к груди колени и почувствовал, что ее бьет дрожь.

– Да, – сказал он. – Я – Прекрасный Принц. Пойдем со мной.

Он протянул ей руку. Она посмотрела на него, ее губы трепетали. Она покачала головой.

– Не стоит бояться. Ты выйдешь отсюда, и мы поужинаем. Горячий ужин – вот что тебе нужно, правда?

Она кивнула, но как будто хотела показать ему еще что-то. Он посмотрел в направлении ее взгляда и вскрикнул: длинная атласная лента, которой она собирала в высокую прическу Джульетты свои локоны, теперь приковывала ее запястья к металлической перекладине в глубине шкафа. Его возглас привел ее в панику.

– Все в порядке, – он попытался ее успокоить. – Я только… Я сейчас развяжу ленту, хорошо?

Она не возразила, и он шагнул в глубь огромного темного шкафа. Позади него Хелен радостно закричала:

– Трагедия, какая трагедия! Трагедии разыгрываются обычно, когда занавес уже упал.

– Хелен, – одернул ее Дориан, пытаясь справиться с лентой. Тот, кто это сделал, хорошо поработал над узлом.

– Она сказала, что я должна дождаться тебя, – бормотала Сибила. – Она сказала, что ты придешь. Я видела тебя той ночью. В театре. И ты видел меня. Ты тоже видел меня. Я так хотела, чтобы ты пришел ко мне. Но ты исчез. Я подумала, что это было бы слишком большим счастьем, если бы ты появился и заговорил со мной.

Сибила издала странный смешок сквозь слезы. Она была либо пьяна, либо безумна.

– Хелен, что ты наделала? – закричал Дориан, справившись наконец с узлом. Почувствовав, что свободна, Сибила прильнула к своим коленям и сложилась как веер.

– Дориан, прошу тебя, – ответила Хелен. – Если хочешь устроить сцену, тебе место на подмостках, – она наклонилась к нему, протягивая бокал. – Осторожно. Горячо.

Дориан взял стакан и, не зная, что с ним делать, в нерешительности протянул его Сибиле. Она жадно схватила его и осушила одним глотком.

– Хорошая девочка! – воскликнула Хелен.

– Ты что, совсем сошла с ума? – обернулся к ней Дориан.

– Стакан, – властным тоном сказала она.

– Что?

– Дай мне стакан.

Утомленный этим фарсом, Дориан потянулся за стаканом. Сибила с благодарностью вернула его.

– Ох и ненасытны же эти актрисы, – произнесла Хелен, заглядывая в пустой стакан.

– Хелен, – сказал Дориан, чувствуя на себя мечтательный взгляд девушки. – Объясни мне, что происходит. Сейчас же!

– Я достала нам Сибилу Вейн! – провозгласила она, нагревая второй стакан.

– Странный способ, – ответил он.

– Изобретательно, не правда ли? – Хелен довольно прищелкнула языком.

– Ты хоть представляешь, какие последствия для тебя это может повлечь? – спросил он.

– Для меня? – переспросила она. – Неужели только для меня? Кто из нас здесь Прекрасный Принц? Кто только что освободил ее из оков и из-за кого она в эти оковы попала? Ну же, Дориан, не будь глупцом. Сделай то, ради чего пришел сюда.

Она протянула ему горячий стакан. Он ошеломленно переводил взгляд с Хелен на девушку. Сибила улыбнулась ему, как бы подтверждая слова Хелен. В ее глазах больше не было страха, только восторг. Она выскользнула из шкафа, все еще в пестром костюме Джульетты, и распростерлась у него на коленях, как раненая птица.

– Прекрасный Принц, – бормотала она. – Ты будешь любить меня прямо сейчас, правда? – внезапно она встревожилась. – Ты простишь меня за то, что я уже не девственница?

В ее глазах мерцало отражение всех ее порочных секретов. Дориан сделал глоток абсента, и его чувства, в которых он сам толком не мог разобраться, заострились до предела. Сам того не заметив, он осушил стакан, и Хелен снова наполнила его возле столика.

– Ты поможешь мне… раздеться? – невнятно проговорила Сибила.

Дориану с трудом давался смысл ее слов, и наконец он понял, что должен развязать шнуровку ее корсета. Он подчинился как в тумане. Из выреза рубашки посыпалась бумага, которая должна была увеличивать ее маленькую грудь. Сейчас она стояла перед ним, раздетая и беспомощная. Дориан пытался угадать ее возраст, понимая, что ей не могло быть больше шестнадцати. Что за жизнь она вела? Он коснулся ее груди, как будто она могла дать ответ на этот вопрос, и Сибила прогнулась от этого прикосновения, как, наверное, делала всю свою недолгую жизнь.

– Прекрасный Принц, ты сделаешь меня своей принцессой? – Она не смогла изобрести себе титул и поэтому с глупым смешком добавила: – Своей Прекрасной Принцессой?

Раздался ее маниакальный смех, и Дориан увидел, что у нее не хватает зуба во рту. Хелен сделала шаг вперед и искусно развязала на ней юбки, каждая из которых с шелестом падала к ее ногам. Она провела пальцами по ее бедру. Сибила захихикала.

– Щекотно! – крикнула она.

Дориан почувствовал, что задремал на минуту, как будто сбежал из этой душной комнаты. Он слышал звуки арфы и видел Розмари, ее прекрасное тело, которое распростерлось перед ним и трепетало от его прикосновений. Он резко очнулся и увидел, что его руки все еще лежат на худощавой груди юной, но уже повидавшей виды актрисы. Язык Хелен был уже в трусиках Сибилы, которая издавала стоны, не отрывая взгляда от лица Дориана и пытаясь осторожно коснуться его рукой, как будто он был сделан из хрусталя. В ее глазах застыло восхищенное выражение.

– Мой Принц, – повторяла она, вздрагивая от прикосновений Хелен. – Ты поцелуешь меня?

Дориан поцеловал ее, руками лаская грудь. Извиваясь под их поцелуями, девушка неясно лепетала что-то. Она пришла в состояние исступленной экзальтации, а то, что они исполняли вокруг нее, было больше похоже на какой-то эротический танец. Вскоре они поменялись местами. Хелен принялась за ее грудь, касаясь языком сосков, а Дориан опустился вниз, помогая себе пальцами.

– Да, мой Принц, – глухо проговорила она. – Войди в меня.

Абсент, опиум и джин смешались в его крови, как и смешались в одно неясное пятно все его чувства. Все впечатления вдруг хлынули в него единым потоком, который, казалось, вел только вниз, наливая пенис стальной силой.

Хелен отошла в сторону и села на пол недалеко от них. Ей доставляло удовольствие смотреть, как кричит Сибила, когда Дориан проникает в нее снова и снова, увеличивая темп. Она не была такой тесной, как ему бы хотелось, но он все равно чувствовал, что все внутри ее пылает.

– О, да! – кричала Сибила. – Да, мой Принц!

Взгляды Дориана и Хелен встретились, и она начала яростно мастурбировать, издавая громкие стоны и содрогаясь от вожделения. Она почти мгновенно довела себя до оргазма. На ее лице были следы влаги Сибилы и блуждала пьяная улыбка. Дориан входил в Сибилу, чувствуя, что сможет продолжать целую вечность. Ее влагалище сокращалось с каждым разом все больше, и он понял, что она скоро кончит. Он увеличил темп, держа ее за ритмично двигающиеся бедра, и почувствовал целую бурю спазмов.

– Ах! – она вздрогнула, опустила руки за голову, как будто сдавшись, и затихла, немного задыхаясь.

Дориан никогда не был так далек от завершения. Он мог бы продолжать вечно, но должен ли? Что-то было не так. Хелен тоже это почувствовала, очнувшись от оцепенения, поднявшись, она подошла к ним. Она наклонилась над Дорианом, оценивая положение. Сибила безвольно распростерлась под ним.

– Привет, – мечтательно сказала она Хелен.

Хелен посмотрела на Дориана, который не замечал ничего вокруг и был на чем-то сосредоточен. Она щелкнула языком, быстро приняв решение, и подошла к шкафу. Открыв его, она достала длинную желтую ленту, которой Джульетта подвязала волосы, а сама она несколько часов назад связывала Сибилу.

– Вставай, – приказала она Дориану, положив руку на его пропитанную потом рубашку. Он был одет, только расстегнул брюки. Он достал член из девушки, которая с готовностью ждала.

– Принц! – проговорила она. – Ты был такой большой, такой прекрасный внутри меня!

Хелен схватила ее за запястья.

– Ты тоже, – сказала она ей. – Вставай.

Она сонно перекатилась на другой бок и осмотрелась кругом, как будто не узнавая комнату.

– Ну же, – говорила Хелен, подводя ее к трюмо. Она пнула одну из его ножек, проверяя, насколько крепко он держится, затем привязала Сибилу за запястья лентой.

– Опять? – спросила та.

– Ничего никогда не повторяется дважды, – ответила Хелен.

– Вот как, – произнесла Сибила, растерянно взглянув на Дориана. Глубокомысленные изречения Хелен были недоступны бедной девочке.

– Это все для твоего Принца, – сказал ей Дориан.

– Ах да, – счастливо улыбнулась она. – Для моего Прекрасного Принца.

Он смотрел, как Хелен завязывает узел, и чувствовал, как его эрекция растет. Он страстно хотел эту девочку. Хелен поставила ее на четвереньки, так, что она опиралась на колени и на локти. Ее зад оказался удивительно большим для худощавой фигуры. В неясном свете лампы он, казалось, светился, и между двумя ягодицами шла темноватая полоса, как будто призывая кого-нибудь войти внутрь.

Дориан подскочил к ней и, схватив за руку, вставил свой ненасытный член туда, где он был раньше. Она закричала, счастливая от ощущения того, что он снова наполнил ее. Он схватил ее за волосы, и ее голова запрокинулась. Он не хотел ее целовать, а хотел кусать, и впился зубами ей в шею, ощущая животный голод. Она издала громкий вопль. Когда Дориан отнял губы от ее шеи, он ощутил привкус крови.

– Тебе нравится, шлюха? – кричал он, захваченный близостью к финалу, не контролируя свои мысли. Да, она была его шлюхой, и он мог сделать с ней все, что захочет. Он насаживал сильнее и сильнее и, когда почувствовал, что близок к оргазму, стал бить ее – не только по ягодицам, но и по спине, по шее. Его член сделался каменно-твердым, и ему пришла в голову мысль обхватить руками ее шею. У нее были такие маленькие хрупкие кости. Их ничего не стоило переломить. Темп становился все быстрее и быстрее, и из ее горла уже вырывались хрипы. Он кончил и несколько мгновений пребывал наверху блаженства, потом отпустил ее и перекатился на спину, пытаясь восстановить дыхание.

Сибила Вейн издавала ужасные звуки – кашляла, хрипела, и казалось, что ее сейчас вырвет.

– Развяжи меня! – закричала она.

Хелен, которая сидела в темном углу со стаканом абсента в руках, подошла и протянула его Сибиле. Она замотала головой.

– Развяжи меня! – повторила она, всхлипывая.

– Развяжу, – спокойно ответила Хелен. – Но сначала ты выпьешь это.

Сибила сделала маленький глоток.

– Еще, – приказала Хелен.

Девушка содрогнулась, но ее не стошнило, и она сделала второй глоток, на этот раз выпив все до дна. Через минуту ее рыдания начали стихать, а голова упала на грудь. Хелен нырнула под стол и отвязала ее. Как только лента перестала стягивать ее запястья, она накренилась вперед и рухнула лицом вниз.

– Дориан! – позвала Хелен.

Он стоял, прислонившись к ветхому шкафу, и чувствовал, как в голову вонзается боль. Его сердце так бешено колотилось, как крыса, в панике спасающаяся бегством по водопроводной трубе. Дориан не в силах был пошевелиться и, тихо вздыхая, думал о том, что его прекрасная молодая жизнь закончится в этой убогой гримерке. Он чувствовал себя поистине трагическим героем.

– Дориан! – все еще звала его Хелен. – Быстро иди сюда!

– Да? – произнес он или скорее попытался произнести.

Он чувствовал шум в голове, который мешал телу воспринимать сигналы мозга, оно не желало повиноваться. Дориан не мог противиться сонной тяжести, наваливающейся на него, и, проскользнув в лазейку между сном и реальностью, оказался на груди у Розмари, где нашел долгожданный покой. Он проснулся от пронзившего его страха. Закрыть глаза сейчас значило бы закрыть их навсегда.

Не в силах сопротивляться, он снова начал клевать носом, как вдруг на его голову вылилось ведро ледяной воды, от чего он мгновенно проснулся. Хелен стояла над ним, нетерпеливо постукивая носком ботинка.

– Я дала девочке опиум, чтобы она не выскочила в истерике на улицу, где ее обязательно изнасилуют или убьют, – сказала она деловым тоном. – Она лежит там как труп. Да не смотри на меня так – твоя несносная актрисулька дышит! Просто валяется лицом вниз возле трюмо, посади ее в кресло, а я пока замету следы.

Чувствуя, как холод стекает по позвоночнику, Дориан поднялся и подошел к столику, под которым лежала в неестественной позе Сибила, по-прежнему обнаженная. Он вытащил ее оттуда и перевернул на спину. Тело все еще не слушалось, и только поэтому крик ужаса застыл у него в горле. Ее шея была испещрена синими и черными кровоподтеками, оставленными его пытливыми пальцами. За его спиной Хелен вытирала стакан, из которого они пили абсент.

– Посади ее сюда, – сказала она, пододвигая к нему шаткий стул.

Приподняв, он посадил ее на стул. Она промычала что-то и откинула назад голову, болтающуюся на шее, как у тряпичной куклы. Дориан наклонил ее вперед, и она ударилась о стол. Лицом она уткнулась в груду баночек на столе, и над ее головой взметнулось маленькое облако пудры и румян. Дориан и Хелен одновременно кашлянули.

Хелен поставила стакан на стол, а на его ножку положила мягкие безвольные пальцы Сибилы. Почти пустую бутылку она оставила рядом с ней.

– Бедняжка напилась до оцепенения, – сказала она.

Дориан повернулся к ней. Он был совершенно бодр, его сонливость сменилась лихорадочным возбуждением. Он жаждал приключений.

– Что теперь? – спросил он.

– Теперь каждый из нас пойдет своей дорогой, – ответила Хелен.

Она выглядела очень усталой. На пороге она обернулась и посмотрела на Дориана.

– Не забудь это, – пригрозила она ему.

Дориан несколько минут стоял неподвижно, чувствуя себя беспомощным, лишившись инструкций Хелен. Затем вспомнил про свой ремень, единственное, что он снял. Ремень аккуратно свернулся клубком возле шкафа, где Дориана сморила дремота. Жаль, что он не вспомнил о нем, когда… он взглянул на Сибилу Вейн. Ее голова покоилась среди пыльных жестянок, и струйка слюны из приоткрытого рта уже образовала маленькую лужицу на столе. Нет, она и так достаточно страдала.

Глава 9

Занимался рассвет, и Дориан обнаружил, что находится недалеко от Ковент Гарден. Темнота рассеивалась, и небо, освещенное неярким молочно-белым светом, приобретало объем, напоминая округлую, совершенной формы жемчужину. Огромные телеги, полные лилий, с грохотом катились по пустой улице. Густой аромат цветов делал воздух плотным, а их красота наполняла душу умиротворением. Он прошел на рынок и бродил там, наблюдая, как торговцы разгружают телеги. Один из них, одетый в белую блузу, предложил ему вишен. Он поблагодарил, удивляясь, что тот не принял деньги, и машинально начал их есть. Они были собраны в полночь, и их прохладная мякоть еще хранила привкус лунного света. Длинная вереница мальчиков с коробками полосатых тюльпанов и желтых роз в руках прокладывала перед ним дорогу среди наваленных грудами серовато-зеленых овощей. Перед дверями кофейни на площади уже толпился народ. Неповоротливые ломовые лошади с трудом ступали по скользким камням неровной мостовой, потряхивая головой и звеня бубенчиками. Некоторые возницы спали, подложив под голову пустые мешки. Голуби сновали рядом, подбирая зерна. Побродив немного, Дориан нанял экипаж и поехал домой.

Стараясь не шуметь, чтобы не привлечь внимания слуг, Дориан прошел через боковую дверь, ведущую в столовую. Газовые рожки в фонаре все еще горели: огоньки казались тремя голубыми лепестками, окруженными белым пламенем. Дориан погасил их и, бросив шляпу и плащ на стол, взглянул на портрет, который все еще стоял у камина, где они оставили его в тот день. Бумага развернулась, и на него смотрело его собственное безупречное лицо. Или нет – оно уже не было таким безупречным. В нем появилось что-то. Что-то ужасное! В тусклом свете, пробивающемся из-за кремовых шелковых штор, лицо казалось другим. Изменилось выражение. Какая-то жестокость появилась в складке рта. Что-то определенно изменилось.

Он отвернулся от портрета и, подойдя к окну, раздвинул шторы. В комнату ворвалось рассветное солнце, и призрачные тени, дрожа, расползлись по темным углам. Но странное выражение на портрете осталось, даже, казалось, стало еще более явным. В сияющем свете солнца жестокая складка у рта стала выделяться очень отчетливо, как будто он смотрел на свое отражение, только что совершив что-то ужасное. Дориан содрогнулся и взял со стола зеркало в оправе из слоновой кости – один из многочисленных подарков Хелен. Он пытливо вгляделся в его полированную поверхность. Но ничто не искажало линии его алых губ. Что это могло означать?

Он протер глаза и стал внимательно изучать портрет. Краски остались прежними, изменилось только его лицо. Это не игра воображения! Портрет действительно был другим, и это приводило его в ужас.

Дориан упал в кресло и задумался. В его сознании вспыхнули слова, сказанные им в студии Розмари в тот день, когда портрет был готов. Да, он хорошо их запомнил. В каком-то неистовстве он пожелал, чтобы портрет старел вместо него, а он сам хранил вечную молодость; чтобы его красота оставалась нетронутой, а холст нес бремя страстей и грехов; чтобы лицо на портрете испещрили морщины тяжелых раздумий и пережитых страданий, а его собственное лицо всегда было озарено сиянием нежной юности. Неужели его желание исполнено? Но это невозможно! Его ужасала одна мысль об этом. Но портрет все еще был перед его глазами, и жестокая складка искажала рот.

Жестокость! Он был жесток с Сибилой Вейн. Его охватило чувство глубокого раскаяния, когда он представил себе ее, привязанную в шкафу, всхлипывающую, как маленькая девочка. Он вспомнил, что равнодушно наблюдал, как Хелен затягивает узел на ее запястьях. Кто создал его таким? Кто наградил его этой черствой душой?

Всего две недели назад он занимался любовью с Розмари и был по-настоящему нежен с ней. Если бы он только мог вернуть это ощущение. Но закрадывалась мысль о том, что весь этот драматизм Розмари становился утомительным. Он вспомнил один из тех советов, которыми Хелен награждала его в первые дни их дружбы, – женщины живут только своими чувствами и заводят любовников, чтобы было к кому эти чувства испытывать.

Но портрет? Что отражалось на холсте? Он мог поведать тайну его души. Он научил его ценить свою красоту, неужели теперь благодаря ему он будет питать отвращение к собственной душе? Сможет ли он когда-нибудь снова взглянуть на него?

Нет. Это всего лишь иллюзия, созданная игрой его расстроенных чувств. Ужасная ночь наложила отпечаток на его ощущения. В его мозгу появилось маленькое красное пятнышко, которое считают причиной безумия. Глупо думать, что картина могла измениться. Он снова встретился взглядом с этим юношей, чья красота была искажена жестокой усмешкой. Золотистые волосы сияли в свете солнца. В серых глазах залегли темные тени. Его охватило чувство глубокой жалости, не к себе, а к нему – человеку на портрете. Он изменился и будет еще меняться. Каждый грех, совершенный им, будет оставлять трещины и пятна на его прекрасном лице. Но он не будет грешить! Портрет, меняющийся или остающийся прежним, станет видимым отражением его совести.

Он никогда больше не увидит Хелен. По крайней мере, он не намерен больше поддаваться губительному воздействию ее рассуждений, которые тогда, в саду Розмари, впервые разбудили в нем страсть к недостижимому. Он извинится перед Сибилой Вейн. Хотя, наверное, лучше не стоит, учитывая, в каком состоянии они ее оставили. Пусть все идет своим чередом, он будет надеяться, что когда-то ему удастся это забыть. Он пойдет к Розмари и признается (прежде – самому себе) в том, что любит ее. Это его долг. Она страдала еще больше, чем он сам. Бедная девочка! Они могли бы быть счастливы вдвоем. Их жизнь была бы чиста и исполнена красоты.

Невыносимый взгляд серых глаз преследовал его. Он сел к столу и написал страстное письмо Розмари, умоляя о прощении и обвиняя себя в безумии. С тех пор, как она оставила его в тот день, он писал ей много раз, но впервые он был так уязвим и в его словах не чувствовалось снисходительного участия. Он покрывал страницу за страницей словами раскаяния, которые приносили ему боль. Одновременно он получал удовлетворение от этого самобичевания и, добравшись до конца письма, уже чувствовал, что прощен.

В порыве раскаяния он захотел скрыть портрет, хотя бы на некоторое время. В углу комнаты стоял другой подарок Хелен – старинный экран из позолоченной испанской кожи, покрытый пестрым узором. Он не слишком ему нравился, но из вежливости он принял подарок. Экран был высокий, примерно семь футов в высоту, даже выше его самого. Дориан подумал о том, что, возможно, этот экран не раз раньше скрывал тайну. Он довольно долго принадлежал Хелен, поэтому можно было предположить, что за ним прятались мужчины, но была ли хоть у одного из них страшная тайна? Дориан сомневался в этом.

Он поднял портрет и, как только его скрыл экран, почувствовал, что настроен сентиментально, и решил прогуляться по саду. Выйдя на лужайку, он глубоко вдохнул. Свежий утренний воздух, казалось, рассеял его мрачные мысли. Он думал только о Розмари. Каким же прекрасным становится мир для того, кто влюблен! Она такая застенчивая и нежная. В ней есть что-то детское.

Ему казалось, что вся его жизнь сосредоточилась в одной точке, где царила окрашенная в нежные тона радость. Он вспомнил, как она трепетала в его руках, как нежный цветок, когда его пенис добивался ее девственности. Как она перевернулась на живот, чтобы он взял ее снова. Да, он немного увлекся, но в будущем готов загладить свою вину.

– Розмари… – выдохнул он.

Он снова и снова повторял ее имя. Птицы, казалось, пели о ней цветам и деревьям, покрытым каплями росы.

Спустя какое-то время Дориан, пошатываясь, поднялся к себе в спальню и упал на кровать, чувствуя, что его сердце по-прежнему наполнено любовью к Розмари. Ощущение того, что он умрет, если позволит себе заснуть, давно прошло. Сон был ему необходим. На него напала жуткая усталость, и через несколько мгновений он был поглощен ею целиком.

Проснулся он далеко за полдень. Он позвонил в колокольчик, и лакей вошел неслышно с чашкой чая и грудой писем на маленьком подносе китайского фарфора. Он отдернул оливкового цвета шторы на блестящей синей подкладке, открывая три высоких окна.

– Сэр, вы сегодня хорошо спали, – улыбаясь, произнес Виктор.

Дориан пробормотал что-то и встал. Отпив глоток чая, он потянулся за письмами. Сегодня утром принесли конверт от Хелен. Он поколебался мгновение и отложил его в сторону. Остальные письма он просмотрел без всякого интереса. Это были, как обычно, визитные карточки, приглашения на ужин, билеты на закрытые выставки, программки благотворительных концертов – обычная груда корреспонденции, которой общество каждый день осыпает светского молодого человека.

Спустя примерно десять минут он, накинув расшитый узорами шелковый халат, прошел в отделанную мрамором ванную комнату. Холодная вода освежила его после долгого сна. Ему казалось, что все события недавних дней позабыты. В глубине души оставалось смутное ощущение того, что он стал причиной трагедии, но ему казалось, что это всего лишь сон. Одевшись, он спустился вниз в столовую. Верхняя столовая была слишком маленькой и была в этот час плохо освещена. Он сел за столик, стоявший возле окна, который был накрыт для легкого французского завтрака. День был чудесный. В воздухе стояли пряные ароматы. Влетела пчела и стала кружить вокруг синей китайской вазы с зеленовато-желтыми розами. Дориан почувствовал себя совершенно счастливым. Но тут его взгляд упал на высокий экран, и он содрогнулся.

– Вам холодно, сэр? – спросил Виктор, снова наполняя его чашку. – Мне закрыть окно?

Дориан покачал головой.

– Мне не холодно, – произнес он, в нетерпении ожидая, когда Виктор уйдет, чтобы ему еще раз взглянуть на портрет.

Неужели это правда? Неужели картина действительно изменилась? Или его воображение сыграло с ним шутку и складка рта на самом деле подчеркивает радостное выражение лица на портрете? Ведь написанное красками изображение не может меняться. Но как ярко вставали перед ним воспоминания! Сначала при тусклом свете сумерек, а затем и в ярких рассветных лучах он увидел жесткую линию искаженных губ. Одновременно он страшился той минуты, когда лакей выйдет из комнаты. В это мгновение он увидит портрет, а он боялся узнать правду. Когда лакей принес кофе и сигареты, Дориан почувствовал непреодолимое желание попросить его остаться. Едва Виктор переступил порог комнаты, Дориан снова окликнул его. Лакей замер, ожидая приказаний.

– Меня ни для кого нет дома, – сказал он.

Виктор поклонился и вышел.

Дориан поднялся из-за стола, зажег сигарету и бросился на диван с мягкими подушками, устремив взгляд на экран.

Стоит ли вообще отодвигать его? Зачем знать правду? Если его догадка подтвердится, она будет ужасной. Даже если и так, почему это должно беспокоить его? Но что, если благодаря какому-то невероятному совпадению не он один стал свидетелем ужасной перемены? Что он должен сделать, если Розмари – не просто автор картины, но и женщина, которую он любит, – захочет увидеть портрет, который написала? Он должен еще раз убедиться, сейчас же! Самая ужасная правда лучше неизвестности.

Он пошел в переднюю, запер входную дверь, а затем и дверь столовой. По крайней мере, никто не помешает ему взглянуть в лицо своей совести. Он отодвинул экран и встретился взглядом с самим собой. Это правда. Портрет изменился. Он вспоминал потом с удивлением тот почти научный интерес, с которым он смотрел на него. Это было невероятно. Но больше не могло быть сомнений. Неужели существовала связь между химическими атомами, которые составляли лицо на портрете, и его собственной душой? Могло ли быть так, что эти атомы претворяли в жизнь чувства, живущие в его душе, делали реальностью сны и мысли? Или здесь кроется какая-то еще более ужасная тайна? Он вздрогнул и, вернувшись к дивану, растянулся на нем, созерцая картину и чувствуя, что его пронизывает холод ужаса. Портрет заставил его осознать, как жесток и несправедлив он был вчера ночью. Можно было убаюкать совесть опиумом, но сейчас перед ним было наглядное доказательство греха. Свидетельство того, как низко может пасть человек.

Пробило три часа, четыре, затем еще полчаса, а Дориан сидел не шевелясь. Он пытался связать нити своего существования, которые помогли бы ему выбраться из этого запутанного лабиринта собственных страстей. Он не знал, что делать, какое решение принять.

Внезапный стук в дверь заставил его испуганно вскочить с места. Неужели уже пришел час расплаты за злодеяния? События минувшей ночи пронеслись перед его мысленным взором. Видения смешивались, наслаивались, сменяли друг друга, как картинки странного калейдоскопа.

Он слышал шаркающие шаги Виктора в коридоре. Его охватило желание спрятаться, но куда? И от чего? Он подумал о Сибиле Вейн и вспомнил черные синяки, оставленные его алчущими пальцами. Отпечатки его пальцев на ее коже. Что, если она не очнулась? Мысль о полиции сейчас пугала его гораздо больше, чем портрет. Они вряд ли станут действовать такими тонкими, изящными методами. Они упекут его в тюрьму за убийство.

Стук становился все громче. Он спрятал портрет за экраном и зашагал по комнате, как умалишенный, делая все более узкие круги. Виктор открыл дверь.

В комнату влетела Хелен в пестром наряде и сразу начала болтать. Дориан застыл возле экрана.

– Извини за опоздание, детка, – щебетала она. – Я зашла на Вардор-стрит посмотреть прекрасный отрез парчи, и мне пришлось торговаться целую вечность. В наше время людям известна цена вещей, но они совершенно не подозревают об их истинной ценности.

Она, как райская птица, которая провела ночь под дождем, порхала вокруг Дориана в своем ярком шартрезовом платье с волосами, закрученными в узел, и прямым носом, напоминавшим птичий клюв. Она распространяла вокруг себя резкий цветочный аромат. Достав сигарету, Хелен опустилась на диван. Что ему делать? Выкинуть ее на улицу? Нет, лучше спокойно объяснить ей, что он намерен начать новую жизнь. Он был готов даже на ссору или окончательный разрыв, если потребуется.

– Ты выглядишь подавленным, – сказала она, затягиваясь. – Неужели ты плакал? Дориан, нужно быть экономнее со своими эмоциями. В конце концов ты останешься банкротом.

Несколько часов раздумий и короткий сон придали ему сил для объяснения. Он не чувствовал такой потребности излить душу с тех пор, как еще мальчиком ходил к исповеди.

– Я был груб, Хелен, ужасно груб.

– Ты имеешь в виду Сибилу Вейн? – переспросила она.

– Да, Хелен, – сказал он, садясь напротив нее. – Я имею в виду Сибилу Вейн. И тех, других, которых я хотел сделать своими рабынями, заставить выполнять мои грязные желания. Но больше всего я сожалею о Розмари.

– Ах, ну конечно. Драгоценная Розмари. Ты разбил вдребезги ее девственность. Хочу сказать тебе, мой мальчик, что ты только сделал ей одолжение.

Хелен опустилась на подушки и, зажав сигарету накрашенными губами, начала стягивать жемчужно-серого цвета перчатки.

– Хелен, я не хочу быть жестоким с Розмари. Я люблю ее и должен заставить ее полюбить меня снова. Она – божество по сравнению со всеми остальными. Она очищает мою душу. Господи, Хелен, если бы ты знала, как я преклоняюсь перед ней! Она наделена огромным талантом, но в ней нет ни капли высокомерия. Ее душа чиста и способна на возвышенные чувства. Она может стать для меня всем.

Хелен не говорила ни слова, сворачивая перчатки. Дориан ждал, что на ее лице отразится гнев или грусть, но она была на удивление спокойна. Внезапно ее губы исказила злая усмешка.

– Да, Розмари великодушна. Люди обычно легко расстаются с тем, в чем нуждаются сами. Вот что я считаю верхом великодушия.

– Хелен, твои взгляды приводят меня в ужас.

– Благодарю.

Дориан против своей воли рассмеялся.

– Ты неисправима, Хелен! – сказал он. – Невозможно сердиться на тебя, но сейчас это неважно. Я люблю Розмари. Я хочу вознести ее на пьедестал, я хочу, чтобы все поклонялись женщине, которая принадлежит мне одному. Брак – это нерушимая клятва. Ты смеешься над этим, да. Не смейся! Это нерушимая клятва, которую я хочу принести. Ее доверие станет лучшей гарантией моей верности, ее любовь сделает меня лучше. Когда я рядом с ней, я не верю ни слову из того, что ты мне говоришь. Я становлюсь другим человеком, не тем, кого ты знаешь. Я изменился, одно прикосновение Розмари Холл заставило меня забыть все твои рассуждения – пленительные, ядовитые, ложные и завораживающие…

– Что ты имеешь в виду? – спросила Хелен.

– То, что ты говоришь о жизни, любви и удовольствии. Все, что ты говоришь, Хелен.

– Единственный достойный предмет философии – удовольствие, – сказала она. – Но боюсь, я не могу приписать эти теории себе. Авторство принадлежит Природе. Удовольствие – это проверка на прочность, которую она предлагает людям. Когда мы счастливы, мы неизменно добродетельны, но не всегда добродетель приносит нам счастье.

– Это так! Но что ты подразумеваешь под добродетелью? – вскричал Дориан. Он встал и, сам того не замечая, начал мерить шагами комнату.

– Добродетель – это гармония с самим собой, – ответила Хелен. – Разногласия между людьми возникают оттого, что нас заставляют находиться в гармонии с другими. Наша собственная жизнь – вот что важно. Что касается жизни окружающих нас людей, то они вольны быть кем угодно – пуританами или денди – и выставлять напоказ свои убеждения, но они не имеют никакого права навязывать их другим. Индивидуализм на самом деле оправдан самыми высокоморальными целями. Современная мораль предписывает уважать возраст, так вот, я считаю, что каждый, кто считает себя образованным человеком, должен учитывать только свой собственный возраст, и это правило – единственная приемлемая норма морали.

– Но скажи, Хелен, разве мы не платим самую высокую цену за то, что живем только ради себя? – спросил Дориан. Он не мог не поддаваться очарованию ее порочной логики.

– Да, в наши дни мы за все платим слишком высокую цену. Неприятное свойство бедности состоит в том, что бедняк не может позволить себе ничего, кроме самопожертвования. Роскошные грехи, так же, как и роскошные вещи, – это привилегия богачей.

Ей так легко удавалось увлечь его за собой. Ему казалось, что он может проводить так целые дни, распутывая сложные хитросплетения философии, разглядывая идеи на свет, пока они не станут прозрачными, как крылышки насекомого.

– Под словом «платить» я подразумевал не только деньги, – сказал он.

– Ну конечно! Платить нужно будет раскаянием, страданиями и, наконец, сознанием собственного падения. – Хелен притворно содрогнулась. – Мой дорогой друг, средневековое искусство прекрасно, но средневековые понятия уже вышли из моды. Поверь мне, ни один цивилизованный человек не знает, что такое раскаяние, и, напротив, ни одному дикарю не знакомо слово «удовольствие». Я думаю, тебе оно известно, Дориан? – она вопросительно подняла бровь.

Дориан попытался отогнать воспоминания об их сексуальных утехах, но в последнее время его сознание целиком было занято фантазиями разного рода, которые стали неотъемлемой частью его мыслей.

– Да, известно, – ответил он. – Но одни удовольствия быстро стираются из памяти, а другие длятся дольше. Когда восхищаешься кем-то так, как я восхищаюсь Розмари, наслаждение становится гораздо глубже, гораздо реальнее, это не просто… – он запнулся. Ему все еще неловко было произносить слово «трахать» применительно к женщине. Но сказать, что они «занимались любовью», тоже было бы неверно. Они никогда не занимались любовью. Стоит только вспомнить, что произошло прошлой ночью. Кульминация жестокости.

– Ну конечно, восхищаешься. Это ведь гораздо приятнее, когда ты сам являешься объектом ответного восхищения, – произнесла Хелен, сухо усмехнувшись. – Но чаще всего это только мешает. Розмари относится к тебе, как человечество относится к своим богам. Она перед тобой преклоняется.

– Ты не можешь не признать, Хелен, что женщины отдают мужчинам лучшее, что есть в их жизни, – сказал Дориан.

– Возможно, – ответила она с легким вздохом. – Но во мне пока осталось много хорошего, а старичка лорда Уоттона я что-то здесь не вижу, а ты? Что касается мимолетных и длительных удовольствий, здесь я позволю себе не согласиться с тобой. Ты пока настолько очарован ею, что потерял всякое ощущение времени. Любовь – это жизнь, Дориан, а со временем жизнь иссякает. Только любви отведено немного меньше времени, чем плоти. Поэтому брак – это скука. Его жертвы рассчитывают, что у них впереди целая вечность, тогда как не протянут и нескольких месяцев. Весна, как это всегда происходит, увянет и покроется льдом.

– Хелен, ты просто невыносима! Не знаю, почему я тебя так люблю.

– Ты всегда будешь любить меня, Дориан, – в ее глазах загорелся огонек. Они, казалось, излучали свет. Приоткрытые губы улыбались какой-то тайне, известной только им двоим. – Потому что я всегда говорю тебе правду. Почему ты не открыл мою посылку?

– Извини, – сказал он. – Я собирался сделать это позже.

– Наверное, тебе стоит открыть ее прежде, чем ты выйдешь из дома, – произнесла она. – В ней одна вещь, которая, судя по тому, что ты здесь наговорил, тебя заинтересует.

Дориан покачал головой. Хелен снова завладевала его мыслями, и он не должен был этого допустить, по крайней мере, сейчас, когда он собирался посвятить себя Розмари.

– Хелен, то, что мы делали вдвоем, возможно, когда-то было необходимо мне, как бы странно это ни звучало. Ты пробудила мою душу. Но сейчас она стремится к добру и хочет быть с Розмари, потому что эта девушка соединяет в себе все, что есть доброго на земле. Я вынужден попросить тебя уйти, потому что сейчас я собираюсь найти любовь всей своей жизни и сказать ей, как сильно я раскаиваюсь.

Не дождавшись ответа, Дориан выбежал из своего собственного дома, как будто он кишел паразитами. Почувствовав прикосновение теплого ветра, его душа, стремящаяся к добру, наполнилась любовью. Он был прекрасен в собственных глазах. Даже портрет, должно быть, улыбался ему.

Глава 10

Больше всего на свете Розмари хотелось снова почувствовать Дориана внутри себя. Как она могла не замечать этого желания, как могла отказывать ему все это время? Она лежала на смятом покрывале своей кровати в одной лишь тонкой сорочке. Она только что прочитала его письмо в шестой раз и подбросила листы в воздух, чтобы они падали на нее в беспорядке и она могла впитать его мольбы и обещания каждой клеточкой страждущей плоти. Она закрыла глаза в надежде, что он приснится ей.

После того как Розмари убежала из его дома, чувствуя сквозь чулки, как ее тело оплакивает потерю девственности последними алыми каплями, она все время чувствовала головокружение, как будто падая с огромной высоты – с высоты почти неправдоподобного наслаждения и невыносимой боли. Она спотыкаясь пешком шла к дому, но в конце концов, почувствовав тошноту, села в экипаж. Едва слышно она произнесла свой адрес, подавляя всхлипы, и легла на бок, чтобы хоть немного утишить огонь, пылавший внизу живота. Ей казалось, что все внутри ее исковеркано, и она боялась ночи, когда бессонница вынудит ее подвергнуть свое тело тщательному изучению. Оказавшись дома, она легла в постель и провела там целый день, вставая только, чтобы облегчиться, и этот процесс заставлял ее вскрикивать, переживая снова и снова удар, который был нанесен ее любви.

Она поклялась больше никогда не видеть Дориана Грея.

Но хуже всего были дни, которые последовали за этим. Отец засыпал ее письмами, которые она даже не открывала. Затем начали приходить письма от Дориана, полные безумных заверений. Она не спешила открывать их, но каждый раз они неизменно разочаровывали ее. Он объяснял, что удары, которые он наносил ей (он называл это любовными утехами), – это всего лишь выражения любви, которыми во все времена обменивались возлюбленные. Он писал, что сейчас она еще слишком наивна, чтобы понять это. Он извинялся за то, что пытался научить ее слишком многому для первого раза.

Но последнее письмо было другим. Строчки мчались одна за другой, как будто им было тяжело удерживать себя в рамках страниц. Он уверял ее, что сам страдает оттого, что причинил ей боль, что его собственная жестокость потрясла его. Он писал о своей матери, прекрасной англичанке с голубыми глазами и копной каштановых волос, на которую она так похожа. Розмари была тронута тем, что оба они потеряли мать, когда были детьми, и что Дориан носит в своей душе печаль, так похожую на ее собственную. По его словам, он иногда чувствует ненависть к женщине, которая бросила его, и хочет причинит ей боль, прямо или косвенно. Сходство его матери с Розмари было так невероятно велико, что волею судьбы ей пришлось взять на себя удары, предназначенные ей.

А еще он написал, что любит ее: «Я люблю тебя. Люблю. Моя Розмари, жизнь моя».

И просил выйти за него замуж: «Я прошу тебя выйти за меня, моя Розмари, я прошу тебя – будь моей женой».

Как это прекрасно! Она даже вскрикнула от удовольствия. Миссис Дориан Грей! Она вскочила с постели и, сделав пируэт по комнате, подбежала к зеркалу и присела в реверансе, представляя, как они с Дорианом приезжают на бал. Все ждут их появления с нетерпением, все говорят о них.

– Да, да, здравствуйте, леди Дориан Грей, очень приятно, – представилась Розмари своему отражению, протягивая руку для поцелуя. – Благодарю вас, вы тоже прекрасно выглядите! Да, весна была чудесной, – она погладила себя по животу, наградив всех очаровательной улыбкой. – Неужели это так заметно даже под платьем? Да, мы ждем, что ребенок появится в августе.

Конечно, она увидит его. Что может быть хуже, чем жизнь вдали от Дориана Грея? Да, ему нужно было награждать шлепками свою мамочку время от времени, а она ведь по чистой случайности так на нее похожа, но и что с того? Она быстро выучила, что секс – это не так-то просто. Она ведь и сама была не святой. Она отдалась ему, а ведь он даже не ухаживал за ней. Кроме того, он пообещал, что никогда больше не позволит себе ударить ее, и она ему верила. Ей хотелось верить всей душой.

Но ей придется подождать. Она подняла рубашку и поморщилась при виде громоздкой пеленки, которую приходилось носить каждый месяц. Ни один мужчина не захочет видеть ее такой. И она прекрасно знала, что происходит, если мужчина смеет перечить женщине в таком состоянии – женщина сходит с ума. Истекающая кровью, на грани истерики… нет, придется подождать, прежде чем она увидит своего возлюбленного, своего мужа, отца ее еще не родившегося ребенка. У них будет много детей, так она хочет. Ребенок, в котором течет кровь Дориана Грея, не может не быть счастливым, но она и сама обладает некоторыми выгодными качествами. Она окинула себя одобрительным взглядом. Ее каштановые волосы и его серые глаза… Они будут такой красивой семьей!

Она снова легла на кровать. Летний день был в разгаре, но в ее положении следовало оставаться в постели, пока не иссякнет поток крови. И слишком сильно волноваться ей тоже не следует. Тишина и покой – вот что предписывают врачи для лечения этого ежемесячного недуга.

Она начала дремать, когда услышала, как дворецкий постучал в дверь.

– Войдите, – сказала она, накрываясь одеялом.

В комнату заглянул Паркер. Он знал о ее состоянии и трепетно ухаживал за ней, не смея поднять глаза и никогда не снимая перчаток.

– Мисс Холл, пришел мистер Дориан Грей. Мне не следует впускать его, не так ли?

Господи! Что же ей делать? Если она не примет его, он может истолковать это как очередной отказ. Она почувствовала, что исчерпала свою силу воли. Дориан Грей – блестящий молодой человек, и, стоит ему пожелать, вся Англия, а возможно, и Америка будут у его ног. Станет ли он и дальше добиваться какой-то художницы, которая не молодеет со временем и, откровенно говоря, на два года старше его? Если она прогонит его сейчас, то может потерять навсегда.

– Нет, Паркер, впустите его.

– Прикажете проводить его в гостиную? – спросил дворецкий.

Безусловно, будет неприлично принимать его здесь. В таком состоянии приходят в голову сумасбродные мысли!

– Да, в гостиную, благодарю вас, – ответила она.

Паркер поклонился и закрыл за собой дверь, лишний раз повернув ручку, чтобы убедиться, что она тщательно заперта. Розмари выскочила из кровати и бросилась к шкафу. Спокойно! Она почувствовала сгусток крови между ног.

Она выбрала прекрасное платье чистейшего голубого оттенка – подарок отца на Рождество, – которое хранила для торжественного случая. Розмари представляла, как надевает его на встречу с Дорианом: они, конечно, пойдут в театр на представление «Ромео и Джульетты», ее любимой пьесы. Она вспомнила, что всего несколько недель назад не могла вообразить, чтобы они делали что-нибудь вместе вне стен ее мастерской. Она была как в сказке. Розмари Холл, скромная художница, которая собиралась посвятить свою жизнь искусству, выходит замуж за состоятельного красивого юношу, который в буквальном смысле слова был мужчиной ее мечты.

Она вылетела из своей спальни, и ей казалось, что она уже мчится навстречу своему мужу, с которым намерена провести чудесный вечер. Если бы только не мешала эта отвратительная пеленка, обернутая вокруг бедер. Можно расслышать, как она шуршит под юбками.

Дориан сидел за роялем. Как часто она вот так выходила ему навстречу, не подозревая, что когда-нибудь наступит этот момент, когда она пообещает никогда больше его не оставлять.

– Дориан, – произнесла она.

Он обернулся и застыл в изумлении. Она поняла, что он поражен ее красотой и теперь еще больше убедился в правильности своего выбора. Она была самой подходящей для него женой во всей Англии и, если бы он пожелал, во всей Америке! Воспоминание об американских женщинах больно укололо ее самолюбие. Они бы так и набросились на него! В голову ей пришло замечание Хелен в ответ на слова Розмари о том, как красивы американки: «Они делают вид, что неотразимы. В этом секрет их очарования». Розмари чувствовала, что ее всегда будет преследовать этот холодный голос, отравляющий каждое новое впечатление ядом своей жестокой логики, как бы далеко она ни находилась от Хелен Уоттон. Мысль об этом легла тяжелым камнем у нее на душе.

– Розмари Холл, – сказал Дориан и встал, чтобы поклониться. Он взял протянутую руку и покрыл ее нежными поцелуями. Она не могла не думать, что целовали эти губы, когда он был с Хелен. Сможет ли она когда-нибудь простить его за это? Она не знала, до чего они дошли, но уж точно не хотела бы знать подробностей. В письме Дориан писал, что был околдован Хелен и ее порочной философией. Но сейчас заклинание разрушено, и ему удалось сохранить свою совесть нетронутой.

Дориан притянул Розмари к себе, и мысли о Хелен улетучились. Он держал ее так близко от себя, что она касалась его лицом, вдыхая мускусный аромат, исходивший от него. Дориан, Дориан, Дориан… Имя человека, который спас ей жизнь. Она даже не подозревала, что умирает от одиночества, посвящая все свое время живописи. Живопись! Сейчас ей казалось нелепым заниматься созданием иллюзий, когда все, ради чего стоило жить, находилось прямо перед ней. Раньше она просто боялась вступить в реальный мир.

– Спасибо, что не прогнала меня, – прошептал он.

– Дориан! – она отстранилась, чтобы взглянуть на него.

Его глаза сияли, он как будто поглощал взглядом ее красоту. Она не знала никого, кто был бы красивее его. Она дотронулась до его лица, на котором знала каждую черточку, и провела рукой по волосам. Он смиренно наклонил голову. Радость переполняла ее. Ощущение счастья полностью захватило ее сознание. Розмари приподнялась на носках, чтобы поцеловать его. Дориан ответил ей жадным поцелуем. Он осторожно взял ее за шею, затем провел пальцами по ее хрупким ключицам и дотронулся до груди. По ее телу прошла дрожь возбуждения.

– Ты простила меня? – спросил он, и его руки скользнули за корсаж.

– Да, – ответила она. Сейчас ее грудь была особенно округлой, и особенно чутко отзывалась на прикосновения. Когда он касался ее, каждый нерв трепетал.

– И ты станешь моей женой? – он сжал руку. Розмари закусила губу, чтобы подавить крик.

– Да, – ответила она.

Он взял ее за подбородок и поцеловал. Их языки переплетались, а его сильные руки ласкали ее грудь. Розмари прижималась к нему всем телом. Одно прикосновение там, внизу, освободило бы ее от томления.

– Мы можем пройти в твою спальню? – спросил Дориан.

Она прижималась к его ноге и чувствовала легкое покалывание внизу. У нее захватило дух.

– Да, – еле слышно ответила она.

В коридоре они встретили Паркера, который поспешно спрятал глаза. На его лице отразился ужас. В спальне Дориан опустился на кровать и протянул к ней руки.

– Моя прекрасная жена, – сказал он, усаживая ее к себе на колени и покрывая поцелуями. – Я так боялся, что потерял тебя.

Его руки устремились к ней под юбки. О, да! Розмари чувствовала себя кошкой, которую ласкает властной рукой хозяин. «Он коснется меня, и боль утихнет», – подумала она, но затем вспомнила о своем недомогании, и, выскользнув из его рук, перебралась на другую сторону кровати.

– Розмари, я… – он посмотрел на свои руки так, как будто они были повинны в преступлении.

– Нет! – Она подползла к нему на коленях и ласково погладила по плечу. Затем обвила себя руками: ей нельзя было касаться его, если она хотела подавить свое желание.

– Нет, все очень хорошо, – сказала она.

– Тогда что случилось, дорогая моя? – спросил он.

– Дело во мне, – ответила Розмари. – Я сегодня больна и не могу заниматься любовью.

– Больна? – взволнованно переспросил Дориан. Он дотронулся до ее лба тыльной стороной ладони. – Ты немного горячая.

Он наклонился, чтобы снова поцеловать ее.

– Нет, – она отшатнулась. – Прости, но мне даже не следует вставать с постели.

– Этого и не потребуется! – сказал он, отдергивая покрывало, которым она накрылась.

– Нет, Дориан, мне нужно лежать в кровати и отдыхать. Я вышла к тебе, только чтобы сказать, что я люблю тебя так же, как ты любишь меня, что я принимаю твои извинения и твое предложение тоже. Насчет того, что ты говорил в письме: конечно, я подожду, пока дядя отдаст тебе обручальное кольцо твой матери. Не нужно спешить. Мне не требуются подтверждения того, что принадлежу тебе.

Она протянула ему руку, на которой не было никаких украшений. Дориан поймал ее и поцеловал, не отрывая от нее глаз.

– Я всего лишь хочу заняться с тобой любовью, – сказал он. – Если ты устала, я могу просто целовать тебя там.

Розмари почувствовала, что краснеет, а тупая боль между бедер становится сильнее. Из ее груди вырвался глухой стон. Ничего другого она не хотела.

– Дориан! – воскликнула она, обвивая его шею руками и кладя голову ему на плечо. Она чувствовала себя такой маленькой, но с ним она будет в безопасности.

– Что такое, милая?

– Оттуда идет кровь! – выпалила она. – Я одна из тех несчастных женщин, которые так страдают от этого. Мне так жаль, что я обречена переживать этот недуг снова и снова, – она склонила голову. – Это случается со мной каждый месяц. Правда, каждый месяц! Обычно пятого числа. Но никогда не продолжается дольше тринадцатого.

Она закрыла лицо руками, наблюдая за его реакцией в щель между пальцами.

– Ничего страшного, – сказал Дориан, отнимая ее руки от лица и держа их в своих. Казалось, он поглотил ее ладони, такими маленькими они были. – Из-за этого я не стану любить тебя меньше. То, что происходит, – это естественно. Хотя восемь дней – довольно долгий срок.

– Правда? – спросила Розмари. Она знала, что с ней что-то не так. Дориан просто не хочет обидеть ее.

– Да, – ответил он, целомудренно поцеловав ее в лоб. – Мы что-нибудь придумаем. Но тебе действительно нужен покой в эти неприятные дни, нужно как можно меньше напрягаться. Я хотел доставить тебе удовольствие, хотел почувствовать твой вкус на губах, но такое потрясение может плохо на тебе сказаться.

Он серьезно посмотрел на нее и кивнул, как будто еще раз желая убедиться, что Розмари соглашается с ним. Она тоже кивнула, хотя толком не понимала, с чем должна согласиться. Оказывается, он очень много знал про женское тело. Она хотела положиться на его мудрость, но ведь это такие деликатные вопросы.

– Это не так страшно, как тебе кажется, моя милая, – сказал он. – Тебе нужно отдыхать, но вот здесь, – он положил ее руку на свой пенис, который сильно выделялся под брюками, – ты можешь почувствовать, что мое желание никуда не ушло.

Розмари почувствовала. Но она не знала, что сделать, чтобы самой не чувствовать возбуждения. Да она и не представляла, что делать! Она знала, что пенис должен быть твердым, но чувствовала себя смущенной и неловкой и была благодарна Дориану, когда он взял все в свои руки.

– Можешь расстегнуть брюки, – сказал он. Его голос не был жестким, но любви и понимания она в нем не услышала. Он звучал, как голос хирурга, который дает указания новичку-санитару.

Розмари подчинилась, вновь поразившись размерам пениса. Ей казалось, что она видит его в первый раз. Она взяла его в руки, как он учил ее. Его веки затрепетали, и она начала двигать кожу вверх и вниз. Ей показалось, что она делала это уже довольно долго, боль желания нарастала и превращалась в невыносимое томление. Как же ей хотелось, чтобы он вошел в нее и овладел ею прямо на этой кровати, на спинке которой были вырезаны лошади и цветы. Но одновременно она боялась этого, потому что воспоминание о том, в какое чудовище он превратился в прошлый раз, было еще свежо.

Она продолжала, как вдруг он внезапно убрал ее руки.

– Ложись, – приказал он.

Неужели он овладеет ею, когда она в таком состоянии? Она была не в силах остановить его, так ей хотелось, чтобы он оказался у нее между ног, придавив к кровати всей своей тяжестью. Она упала на кровать, но затем снова вскочила, вспомнив, что ей нужно в ванную комнату.

– Куда ты? – спросил Дориан.

Она закусила губу.

– Мне нужно помыться, – ответила она, одновременно почувствовав странное желание прибавить: «господин».

– В этом нет никакой необходимости, – сказал он, похлопывая рукой по кровати.

– Но… – начала она, однако послушно вернулась на кровать.

– Розмари, – проговорил он, поцеловав ее в шею.

Когда он добрался до мочки уха и принялся вылизывать ее, ей показалось, что его горячее желание пронизывает ее насквозь. Она почувствовала дрожь в ногах.

– Не здесь, – произнес он, прошелестев рукой по ее юбкам. – А здесь, – он провел пальцем по линии ее губ.

У Розмари округлились глаза. Она крепко стиснула зубы, а потом попыталась улыбнуться, как будто это было в порядке вещей, но вновь сжала губы. Снова овладевая ее волей, Дориан взял ее руки в свои.

– Это вполне естественное занятие, – сказал он. – Когда женщина находится в твоем ужасном положении, чего вы не можете избежать, потому что такова жестокая воля природы, приходится подходить к проблеме с другой стороны.

Дориан встал и, приподняв ее, – она почувствовала себя маленькой куклой в его руках – посадил к спинке кровати, подложив подушку под спину. Его каменно-твердый пенис был по-прежнему прямым. Розмари судорожно сжала зубы. Зубы! Не помешают ли они? Она вспомнила, как он сжал ее шею в прошлый раз. Может быть, это еще один способ удушения? Если она едва могла удержать его руками, как он поместится у нее во рту? «Скажи ему, что не можешь этого сделать, – подумала она. – Это уже слишком». Но она не могла его разочаровать, ведь он любит ее. Слишком много было поставлено на карту. Если она не могла принести ему удовольствия, когда ее охватывает этот недуг, то что же будет в будущем? Нет, он, конечно, был прав. Восемь дней в месяц – это слишком большой срок, ни один муж не станет ждать так долго. Вот так они и оказываются в публичных домах.

– Если ты встанешь на колени, тебе будет удобнее, – сказал Дориан, взбивая подушку. Она встала и посмотрела на него в ожидании дальнейших инструкций. – Розмари, ты такая красивая сейчас, – произнес он, поглаживая ее по щеке. – Ты должна знать, как мне будет хорошо, если ты это сделаешь. Если ты почувствуешь, что больше не хочешь, только сделай мне знак рукой. Прошу об одном – не прекращай резко, мне может быть больно. И еще кое-что, – он взял ее руку и положил к себе на яички. – Делай рукой вот так, ты можешь нажимать сильнее, помнишь?

– Хорошо, – тихо ответила она.

Розмари так хотела доставить ему удовольствие! Она наклонилась, сделала самый глубокий в своей жизни вдох и оказалась лицом к лицу с его членом. Он был длиннее, чем ее голова, и шире, чем ее улыбка. Она лизнула осторожно, как котенок.

– Медленно возьми его в рот, – говорил он. – Не бойся.

Розмари кивнула и случайно наткнулась на него лбом. Они оба вскрикнули от неожиданности. Но когда она взяла его в рот, они оба сразу же забыли об этом происшествии.

– Глубже, – сказал Дориан. – Как только сможешь.

Господи, неужели это только часть? Взявшись одной рукой за его яички, другой она направляла оставшуюся половину – если не больше – себе в рот. Он был горячим и соленым на вкус. Вдоль всей длины шла пульсирующая вена. Она провела вдоль нее языком. Дориан вздрогнул от удовольствия.

– Да, – произнес он. – О, Розмари.

Он положил руки ей на голову и начал двигать ее вперед и назад, и его член дотрагивался до таких частей ее горла, которых никогда раньше не касалась человеческая плоть. Розмари прижимала губы к зубам и слюной старалась смочить его пенис, чтобы он легче двигался. Внезапно она издала ужасный квакающий звук, но продолжала с еще большим усердием, используя вену, чтобы правильно определять направление. Ее собственное возбуждение напоминало о себе влажным ощущением под юбками, но она стремилась закончить данную ей работу. Она почувствовала спазм. Он крепко держал ее за голову, только ее пальцы продолжали двигаться.

Он закричал, потом еще и еще. После третьего крика горячая струя полилась ей в рот. Она отклонилась и сплюнула на пол.

Дориан лег на спину, пытаясь восстановить дыхание. Он слепо пошарил рукой и, нащупав ладонь Розмари, положил ее к себе на грудь.

– Дорогая моя, это было прекрасно, – сказал он. – Я думаю, со временем ты будешь очень хорошо это делать. У нас восемь дней, чтобы тренироваться.

Розмари легла ближе к нему и обвила рукой.

– Я что-то сделала не так? – спросила она, взглянув на лужу спермы на полу, как будто это не было доказательством ее успеха.

– Милая моя, – ответил он, целуя ее руку, – все было замечательно. Только пару раз ты задела меня зубами, а ты понимаешь, как это неприятно для чувствительного мужского органа. И под конец лучше быстрее двигать рукой, вынув его изо рта.

Розмари перекатилась на спину и вздохнула. Ей нужно было что-то сказать ему, но она не могла понять, что. Все это разочаровывало ее. Больше всего на свете она хотела доставить ему наслаждение, и, казалось, ей это удалось, а сейчас он делает замечания, тогда как в ней самой не утихает порочная страсть. Она не хотела больше лежать в кровати, но, вспомнив многочисленные указания, свернулась калачиком возле Дориана, слушая, как он легко похрапывает.

Всего лишь восемь дней в месяц. И на этот раз он не бил и не душил ее. Жизнь стала гораздо привлекательнее с сегодняшнего утра, когда ей казалось, что она умрет в одиночестве. Она посмотрела на свою руку, на которой вскоре появится кольцо его матери. Она подумала о своей собственной матери. Она не любила отца, зато любила кого-то другого – так сильно, что оставила свою семью. Она ненавидела ее за это, но какой-то частью своей души понимала. Когда она смотрела на спящего Дориана Грея, который тихо посапывал во сне (божество с трогательными человеческими чертами), она старалась вообразить, что могла бы оставить ради него. Сказать «все» значило не сказать ничего. Она была гораздо счастливее своей матери.

Глава 11

Дориан хотел видеть ее каждый день, но она отказывала ему, ссылаясь на усталость. Томление по нему все не проходило, и она хотела взаимности, каким бы естественным ни было то, что он заставлял ее делать.

На восьмой день кровотечение прекратилось. Розмари чувствовала себя разбитой и вялой, так долго пролежав в постели. Она заставила себя съесть обильный завтрак, это был первый полноценный прием пищи за последнюю неделю. Паркер положил ей на кровать груду корреспонденции. На самом верху лежала записка от Дориана, которую доставил посыльный. Записка гласила, что он пошлет за ней экипаж к 11 часам и в полдень уже будет ждать ее в своей постели. Она покончила с остатками завтрака и бросилась в ванную комнату.

Сидя в экипаже, она пыталась отогнать от себя настойчивую мысль, которая, как гноящаяся рана, не давала ей покоя все эти дни. Она и без того была на грани нервного расстройства, которое не поддается в эти дни ни логике, ни рассудку. Прошлой ночью, не в силах больше спать после целого дня, проведенного в кровати, она взяла книгу, которую когда-то давно принесла ей Хелен. Книга называлась «Страсти по Альфонсу Гри». Это был любимый роман Хелен, странный, неприятный. Розмари едва могла просмотреть его, а уж о том, чтобы сделать своей настольной книгой, как сделала Хелен, и речи не могло быть. Но она знала, что главный герой – Альфонс Гри – занимался любовью со своими возлюбленными, избирая для этого самые зловещие способы. Одну за другой он оставлял их полумертвыми, связанными на полу. Одна из сцен была так живо описана, что Розмари не смогла дочитать до конца. Альфонс душил женщину, проникая в нее сзади и свободной рукой выдергивая целые пряди ее волос. Женщина отчаянно боролась, пытаясь сохранить себе жизнь. Это была всего лишь вторая глава.

Неужели Дориан был в некотором роде похож на этого Альфонса Гри?

Нет! Он прекрасен – и душой, и телом. Он был так изящен и невинен, когда она писала его. Но с тех пор многое изменилось. Она вспомнила, как его руки обхватывали ее шею, когда они занимались любовью. У нее на животе появились синяки от его толчков. Но вслед за этим последовало письмо, в котором он просил прощения, говорил о безумии, которое нашло на него, и обещал, что никогда больше не выйдет за границы разумного. Слова устремлялись со строчки на строчку, как будто бежали от него, как будто он не мог надолго удержать их.

Она должна обсудить это с ним. Экипаж доставил ее к его дому, и она гордо прошла по дорожке, кивая желтым макам, как будто признавая их красоту и приглашая убедиться в ее собственной.

Виктор открыл дверь, поклонился и тяжелыми шагами ушел в одну из многочисленных темных комнат этого огромного дома, в который, как заметила Розмари, едва проникал солнечный свет. Нужно как-нибудь исправить это, если она собирается здесь жить. Жить с Дорианом Греем! Это все еще звучит как несбыточная мечта!

Прежде чем подняться наверх, она заглянула в столовую, чтобы посмотреть, повесил ли он картину, как обещал. Нет, но, очевидно, он повесил ее где-то еще, потому что она больше не была прислонена к камину. Интересно, куда?

Она вошла в спальню, и, как только увидела плотно задернутые шторы и тщательно заправленную кровать, которая выглядела такой нетронутой, такой строгой, ее пронзило воспоминание о том, что произошло здесь в прошлый раз. Наслаждение – да! Она чувствовала наслаждение, но жестокость, которую он проявил потом… Она кричала, она просила его перестать, но он продолжал и чуть не убил ее. Ей стало трудно глотать, когда она подумала о том, как его пальцы сжимали ей шею. Даже если он на секунду захотел ее смерти… Нет, конечно, нет. Она знает его, он никогда не был убийцей, даже в мыслях. Его душа так же прекрасна, как и его тело! Он просто увлекся, ведь так он ей написал, и, наверное, искушенные в любви люди считают это естественной частью процесса. Когда-нибудь она тоже научится получать от этого наслаждение.

Розмари разделась, стоя возле зеркала, но не отваживаясь заглянуть в него, и забралась в постель, свернувшись там, как конфетка, завернутая в бумагу. Виктор наверняка предупредил Дориана о ее приходе. Он появится с минуты на минуту. Он постучит или сразу войдет? Она уже принадлежала ему или ее все еще нужно было добиваться? Она чувствовала, что должна подготовиться к чему-то, но не знала, к чему. Его указания были простыми. Она должна была прийти, лечь в постель и дожидаться его, и вскоре он придет и окажется сверху и внутри. Но неприятные мысли все равно не давали ей покоя.

Дориан постучал и вошел, не дождавшись ответа. При виде нее, обнаженной, в его постели на лице его не отразилось ни малейшего удивления. Он был одет просто: рубашка и брюки, не было даже ботинок. Казалось, что он провел все утро, шатаясь без дела. Таким Дориан Грей был за кулисами светской жизни. Таким она будет видеть его и любить, пока смерть не разлучит их. Если только он сам не привык еще распоряжаться жизнью и смертью.

Ее голос сорвался, когда она пробормотала слова приветствия. Почему она так нервничает? Он сел возле нее на кровать и взял ее руки в свои. По телу Розмари прошла дрожь, она почувствовала щекочущий жар между ног. Он хотел стянуть с нее одеяло и уже собирался поцеловать, когда она заговорила. Все, о чем она думала, вылилось наконец в слова.

– Я сделаю все, чтобы доставить тебе удовольствие, Дориан. Но я не думаю, что создана для того, что привык делать ты, – сказала она.

Он не отвернулся. Его губы по-прежнему были в нескольких дюймах от ее губ. Он щурился, как будто не понимал, о чем она говорит.

– Ты не должен думать, что я не одобряю – совсем напротив! – продолжила она, прижимая правую руку к груди. – Но я боюсь этого. Ты ведь можешь показать мне еще способы удовлетворить тебя, Дориан? Если тебе действительно нужно доставить боль, чтобы… – Розмари поморщилась при мысли о том, как должно было закончиться это предложение. Затем поморщилась снова при мысли о собственной щепетильности.

Неужели она никогда не избавится от этого провинциального ханжества? Она подумала о коварном Альфонсе из желтой книги Хелен. Что движет этими людьми? А дружба Дориана с Хелен – к чему она привела? Что они делали вдвоем? Почему она не могла перестать об этом думать? Стоило хотя бы перестать говорить об этом, но она продолжала, несмотря на непонимающий вид Дориана.

– Возможно, мне никогда не удастся удовлетворить тебя, – говорила она, чувствуя, как щеки пылают от стыда. – Но я знаю, что человек, которого я писала, то есть ты, Дориан, тоже не хочешь этого в глубине души.

– Не говори ничего, – проговорил он, наклоняясь вперед, чтобы поцеловать ее. Ее губы так долго ждали этого поцелуя, что голос в ее голове затих и сознание погрузилось в молчание, которое было необходимо ей, как прохладный ветерок в жаркий день. Она сжала бедра, почувствовав, что внутри ее снова разгорается пламя.

Однако, как только он отнял губы, желание объясниться вернулось. Но как заговорить об этом? Почему секс – это так сложно? Понимала ли она хоть немного то, о чем говорит? Вряд ли. У нее не было никаких догадок, только глава из этой ужасной книги. В одном из тех омерзительных монологов, которые Хелен заставляла ее выслушивать, она высмеивала застенчивых юношей, которые не осмеливаются даже шлепнуть ее по заду. Она презирала своего мужа за то, что он скорее засунет свой член в рот шлюхе, чем собственной жене. Она говорила омерзительные вещи про пенис лорда Уоттона: он был, конечно же, крошечный (она поднимала вверх мизинец в качестве иллюстрации) и изогнут, как старый гвоздь. Розмари старалась не слушать ее рассуждения о сексе. Обычно она утыкалась в холст, занимаясь каким-нибудь безобидным пейзажем. Сейчас она жалела, что не записывала всего этого.

Дориан прижал палец к ее губам.

– Розмари, я уже сказал, как люблю тебя, – сказал он. – Я не хочу причинить тебе боль. Я сдерживаю свои желания.

– Да, я знаю! – вскричала Розмари, бросаясь в его объятия.

Она гладила его щеки и губы, восхищаясь его мужественной красотой. Как удивительно, что он принадлежит ей! Но могла ли она дать ему то, чего он хотел? Понравится ли ему просто заниматься с ней любовью? А Хелен?! Хотя Розмари знала, что должна верить Дориану, она была уверена, что Хелен всегда будет где-то рядом, в тени, недовольно наблюдать за их счастьем. Она будет ждать удобного момента, чтобы разрушить его. Но нельзя так много думать о Хелен, это только навредит. Она должна сосредоточиться на Дориане и на их отношениях. Что-то все-таки изменилось в нем, но она не могла определить, что. Внезапно ей пришла в голову мысль.

– Мой милый! – вскричала она. – Если бы я только могла заглянуть тебе в душу так, как это было, когда я писала твой портрет. Я могла бы написать тебя еще раз – теперь уже не просто как друга, но и как возлюбленного, – я бы поняла тебя еще лучше, еще глубже проникла в твою душу. Тогда я была слишком застенчива, чтобы взглянуть на тебя с этой стороны.

Она чувствовала наконец единение с ним в своей любви. Это была великолепная идея! Но лицо Дориана стало холодным и отчужденным.

– Я никогда больше не буду позировать для тебя, Розмари, – сказал он.

Он встал с кровати, подошел к зеркалу и начал задумчиво разглядывать свое отражение. Розмари подтянула колени к груди, свернувшись клубком в кровати. Он так странно себя ведет! Она думала, что может умереть, если он не перестанет быть таким отстраненным. Неужели она многого просила? Он должен быть готов на все ради нее, ведь она пришла к нему в постель сама после всего, что произошло. Она всхлипнула, вспомнив, как он обидел ее и как заставил взять в рот свой огромный пенис, а потом дал понять, что она не слишком хорошо сделала свою работу. После их первого занятия любовью она три дня не могла сесть прямо. А сейчас он даже не удосужился подойти к ней.

– Это невозможно! – воскликнул он.

– Почему ты не хочешь понять? – Она сознавала, что становится слишком придирчивой, чего никогда раньше за собой не замечала. Она не упустила случая поздравить себя с успехом: первый мужчина, к которому она придирается, – это Дориан Грей. Если бы только у нее был друг, которому можно излить душу. Но у нее нет друзей! Единственного друга она потеряла благодаря Дориану. Она ему напомнит об этом чуть позже.

– Розмари, у меня есть свои причины отказаться. Уважай мое решение, – произнес Дориан.

Глядя, как он рассматривает себя в зеркале, она вспомнила, что перед ней идеальный мужчина. На мгновение ей просто захотелось, чтобы он лег рядом и овладел ею. Но потом одернула себя – нужно донести до него свою мысль. Если она собиралась построить с ним свое будущее, нужно выяснить, почему он так себя ведет.

– Нам нужно поговорить об этом, – настаивала она.

– Я не намерен это обсуждать, – отрезал он. – Либо мы поменяем предмет разговора, либо не будем говорить совсем.

Она встретилась взглядом с его отражением и подчинилась. Розмари вспомнила, с каким трудом ему давались долгие часы без движения, когда она только начала портрет. Неужели она захочет подвергнуть его такому испытанию еще раз? Может быть, в этом все дело: он просто не хочет тратить время, неподвижно сидя на стуле в неудобной позе? Портрет был просто предлогом, чтобы соблазнить ее, не так ли? А сейчас они уже принадлежат друг другу. Почему этот божественной красоты молодой человек должен опять страдать?

– Хорошо, оставим этот разговор, – сказала Розмари. – На какое-то время… – добавила она, чтобы не упускать из рук власть.

– Спасибо, – ответил Дориан. Его глаза все еще смотрели на собственное отражение. Он был так красив! Розмари почувствовала, что все мысли улетучились из головы. Она захлопала в ладоши, как маленькая девочка.

– Другой предмет разговора? Как скажешь! – сказала она с детским лукавством. – Хотя предмет на самом деле все тот же, – ее веселый тон начинал раздражать. – У меня есть хорошие новости по поводу портрета!

Дориан мгновенно повернулся.

– Какие новости? – спросил он.

– Я собираюсь выставить его в Париже этой осенью! – радостно провозгласила она.

Глаза Дориана сузились. Он смотрел на нее так, как будто хотел задушить. С чувством стыда она поняла, что это ее возбуждает.

– Ты гордишься мной? – спросила она, откинув одеяло. Она лежала, вытянувшись на кровати, в позе, которую припомнила на одном из дагерротипов Хелен, призывно посасывая палец. – Жорж Пети хочет устроить мне персональную выставку, – произнесла она сладким голоском. – Я первая женщина, которая удостоится такой чести. Он выберет мои лучшие работы для выставки на улице Сэз.

Розмари подползла к краю кровати, протягивая ему руку, почти касаясь его ноги. Он был в футе от нее, но не подходил ближе. Нежность уступила место непроницаемому выражению на его лице. Он был таким загадочным! Она села на кровати и, смутившись, снова завернулась в атласные простыни.

– Я обещала ему портрет, – сказала она своим обычным голосом. – Выставка продлится всего месяц, я думаю, ты сможешь расстаться с ним на месяц?

Дориан, казалось, был ошеломлен.

– Выставка? – переспросил он. – Ты собираешься выставить портрет?

– Да, – ответила Розмари. (Какой же у него сложный характер!) – Мне придется еще раз покрыть его лаком, но это не займет много времени. Я могу сделать это даже сегодня.

– Нет! – крикнул Дориан и одним прыжком оказался возле кровати, как будто вот-вот должна была взорваться бомба.

– В чем дело? – спросила Розмари. – Ты все время прячешь его за экраном, вряд ли ты им так сильно дорожишь.

Дориан сел на кровать и приложил руку ко лбу, на котором выступили капельки пота.

– Если ты хоть раз попробуешь взглянуть на портрет, клянусь честью, я никогда больше не скажу тебе ни слова, – сказал он. – Я не шучу. Я ничего не буду объяснять, а ты не должна спрашивать. Но запомни – если прикоснешься к этому экрану, между нами все кончено!

Розмари молчала, пытаясь вникнуть в происходящее. Она никогда раньше не видела его таким. Он был бледен от ярости. Он крепко сжимал руки, а его зрачки превратились в два кольца серого пламени. Он весь дрожал.

– Дориан, объяснись! – проговорила Розмари. Она отчетливо поняла теперь, что совсем не знает, кто такой на самом деле Дориан Грей. Почему она была так уверена раньше в том, что он любит ее? Она скомкала простыни и, зарывшись в них лицом, начала тихо всхлипывать. Дориан бросился к ней.

– Бедная моя девочка, – тихо сказал он, обнимая ее. Розмари хотела оттолкнуть его, но он положил ее голову к себе на колени, и она обхватила себя руками. – Месяц назад ты сказала мне, что никогда не будешь выставлять портрет. Ты клялась, что ничто не сможет заставить тебя сделать это. И Хелен ты говорила то же самое.

Розмари разразилась бурными рыданиями, услышав имя своей бывшей подруги.

– Прости, прости, – сказал он, укачивая ее как ребенка. – Я случайно упомянул имя Хелен. Она здесь совершенно ни при чем.

И вдруг ей пришло в голову, что, возможно, портрет не так уж хорош. Никто даже не видел его, кроме нее самой, Хелен, Дориана и ее отца. У каждого из них были причины ей солгать. Что, если Дориан стыдится портрета, а значит, стыдится и ее, своей будущей жены?

– Наверное, он тебе просто не нравится, так? – спросила она его. – Дай мне взглянуть на него. Я хочу знать, действительно ли это лучшая моя работа.

– Тихо, тихо, – говорил Дориан, целуя ее в лоб. Его настроение изменилось. Он снова хотел ее и начал касаться груди, продолжая качать на руках. – Это была лучшая твоя работа… а теперь молчи… как я хотел бы вечно ласкать эту роскошную грудь!

– Была?! – вскрикнула она, и, высвободившись из его рук, чуть не свалилась с кровати. Она стояла обнаженная, скрестив ноги и стараясь прикрыться волосами. – С картиной что-то случилось? Я должна посмотреть!

– Ничего не случилось, – ответил он, протягивая к ней руки, как будто приглашая обратно в постель. В его улыбке сквозило коварство.

«Нельзя сдаваться!» – подумала Розмари, одновременно почувствовав, что желание вязкой каплей стекает по ее бедру.

– Если ничего не случилось, то давай повесим ее над камином, как и собирались! – сказала она.

– Нет! – вскрикнул он и вскочил в ярости. – Мы не будем вешать ее над камином, как какие-нибудь добропорядочные супруги.

Розмари отшатнулась по направлению к двери.

– Не будем? Почему? Почему ты кричишь на меня? Дай мне взглянуть на картину.

Она бросилась вон из комнаты и стремительно побежала по ступенькам. «Прекрасно, пусть лакей увидит меня голой! Пусть они все меня увидят!» – думала она, пробегая через торжественную прихожую, хотя знала, кроме них и дряхлого Виктора, в доме больше никого не было.

Она вбежала в столовую, где в последний раз видела картину. Позади себя она слышала торопливые шаги и вдруг почувствовала, что Дориан схватил ее в охапку. Ее похищает Прекрасный Принц! Она начала брыкаться, пытаясь вырваться из его рук.

– Прекрати! – кричал он. – Перестань!

Она начала задыхаться, и ему пришлось два раза ударить ее по щекам. Ей стало легче, когда она почувствовала удары. Она обмякла у него на руках. Он посадил ее на пол, но продолжал обнимать за плечи.

– Тихо, тихо, – повторял Дориан, он повернул ее себе и, взяв ее руки в свои, поцеловал их. – Ты не должна видеть портрет, – умолял он. – Прошу тебя, не надо. Моя милая девочка, давай вернемся в спальню. Мы будем заниматься любовью, я буду обнимать тебя и целовать каждую частичку твоего ангельского тела.

Его поцелуи и соблазнительный шепот заставили ее трепетать от вожделения. Внизу снова забился пульс, все внутри ее кипело в ожидании прикосновения. Он начал целовать ее шею, лаская грудь и касаясь сосков, пока они не стали твердыми. О, она принадлежала ему, несмотря ни на что! Пусть отведет ее в спальню. Она начала подниматься, но он снова толкнул ее вниз на пышный персидский ковер.

– Прости меня! – сказал он, снова целуя ее в шею. – Вставай, конечно, вставай.

– Нет, все в порядке, – ответила она, радуясь, что мягкий ковер смягчил удар. Какая насмешка! Сейчас она почти хотела, чтобы он своим весом прижал ее к полу. Она чувствовала себя ягненком, который добровольно становится жертвой льва. Но делать то, что лев намеревался с ней сделать вне спальни, казалось ей неправильным. Она в волнении оглянулась. Что, если войдет лакей? – Ты хочешь остаться здесь? – спросила она.

– Это так ужасно? – спросил он в ответ.

Его щеки снова окрасились румянцем, на губах играла лукавая улыбка. Он показал рукой на эркер. Ставни были открыты. Окна окрасили солнечные лучи.

– Прекрасный свет, – сказал Дориан. – Я могу видеть тебя целиком, – он откинул волосы ей за спину и наклонился, чтобы поцеловать грудь. – Ты такая красивая, – произнес он, подняв на нее глаза и собираясь поцеловать в губы.

Он скользнул рукой вдоль бедер и внутрь, чтобы раздвинуть их. Розмари откинулась на спину и застонала, чувствуя, как его пальцы коснулись темной, влажной плоти и потом нащупали клитор. Он начал медленно массировать. «Да, – думала Розмари. – Пожалуйста, не останавливайся!» Он остановился только на мгновение, но оно показалось ей вечностью. Его пальцы сменили полные, нежные губы, языком он касался клитора. Это было уже слишком. Она вскрикнула, и в ответ он ускорил темп, помогая себе пальцем. Она чувствовала, как его язык слизывает ее соки, и это возбуждало ее еще сильнее. Она вцепилась руками в ковер, чувствуя, что близка к оргазму. Дориан поднялся с колен и лег на нее, вставив свой пенис. Она вспомнила, как было больно в первый раз, и приготовилась испытать это снова. Но боли уже не было, только медленное, глубокое наслаждение. Она выдохнула со стоном.

– Открой глаза, – сказал ей Дориан.

Розмари даже не заметила, как закрыла их. Она все еще смущалась от его взгляда, но, открыв глаза, увидела, что он смотрит на нее с трогательным восхищением.

– Я люблю тебя, – прошептал он, когда их взгляды встретились. Он любит тебя! Дориан Грей любит тебя, Розмари Холл! Она готова была умереть от радости. Он продолжал проникать в нее, прижавшись к ее губам долгим поцелуем. Он легко прикусил их, но остановился.

– Все в порядке, – произнесла она шепотом.

– Нет, – возразил он.

Она снова почувствовала, что все ближе к оргазму. Она сжала пальцы в предвкушении и вцепилась ему в плечи, чувствуя, что кончит в любой момент, если только он будет продолжать. Розмари представила его член, двигающийся внутри ее, касающийся трепещущих нервных окончаний. Дориан тоже был близок к завершению, она чувствовала его спазмы внутри себя. Они кончили вместе, и темный коридор позади них огласил двойной возглас облегчения. Экран стоял на своем посту, лишь слегка задетый чьей-то ногой.

Глава 12

Едва проснувшись, Дориан, не открывая глаз и чувствуя, как эротический сон втягивает голову обратно в свое темное тихое убежище, попытался коснуться рукой тела своей возлюбленной. Он надеялся, что она будет лежать рядом, прижавшись к нему, и продолжал шарить рукой, но нащупывал только холод пустых простыней. Он открыл глаза и, в панике вскочив с кровати, закутался в халат.

– Розмари, – позвал он. – Розмари, дорогая!

– Да, сэр? – последовал хриплый ответ.

Это был Виктор, стоявший на пороге с подносом в руках.

– Я принес вам ужин. Если вы намеревались поужинать не дома, то, боюсь, уже слишком поздно.

– Который час?

– Уже почти девять часов вечера, сэр.

Дориан удивился. Он никогда не спал больше двух часов подряд. Даже до его знакомства с Хелен, когда начались их совместные подвиги, после которых ночь он проводил в мокрых от пота простынях и с головной болью от опиумных паров, он мучился бессонницей. С детства он не помнил ни одной ночи, лишенной жутких кошмаров. В этих снах он видел свою мать, как будто накрытую сияющим солнечным куполом и с радостной улыбкой на губах. Он бежал, протягивая к ней руки, но, прежде чем ему удавалось коснуться ее, какая-то злобная сила отталкивала его, и мама исчезала навсегда. Но Розмари! Она успокаивала его сердце, была лекарством от постоянно сотрясающей его лихорадки.

– Виктор, где Розмари?

– Мисс ушла несколько часов назад, сэр, – на его лице не отразилось ничего, кроме желания угодить.

– Несколько часов назад? – закричал Дориан, в ярости топнув ногой. Виктор вздрогнул от неожиданности и вскрикнул, испугавшись, что сейчас выронит поднос.

– Точнее, Виктор! – не унимался Дориан. – В котором часу ушла мисс Холл?

– Я думаю, сэр, я полагаю… – Его голос дрожал. Уронить драгоценный поднос было бы преступлением для старого лакея, и он с трудом переживал это потрясение. От него требовали вспомнить то, что он даже не пытался сохранить в памяти. Его лицо перекосилось от усилия, с которым он пробирался сквозь мешанину дат и событий, того, что осталось от когда-то блестящего человеческого разума. Теперь в жизни Дориана стало одним кошмаром меньше – он мог не бояться старости.

– Она что-нибудь просила передать? Сказала хоть что-нибудь?

– Нет, сэр, – Виктор торопливо замотал головой. – Ни слова. Она была чем-то огорчена. Я предположил, что произошла ссора. Я не вмешивался, и, очевидно, ей не требовались мои услуги. Она вышла, не дождавшись, чтобы я проводил ее. Она была огорчена.

– Да, Виктор, да, ты уже говорил.

– Прошу прощения.

Дориан вылетел из комнаты, оттолкнув Виктора. Лакей испуганно вскрикнул, и поднос все-таки выпал из его рук. Крышка медленно покатилась по коридору.

Дориан сбежал вниз по лестнице и влетел в столовую. Ему следовало лучше спрятать его. Нельзя было так рисковать!

Но экран был на месте. Он заглянул за него и убедился, что картина скрыта от посторонних глаз. Он опустился на ковер, где всего несколько часов назад занимался любовью со своей будущей невестой. Он осторожно коснулся экрана. Как же он боялся этого портрета! Экран нельзя отодвигать. Он прислушался к шагам Виктора, который все еще прибирал наверху.

Видел ли Виктор портрет? Даже если видел, это не нанесет большого вреда, потому что Дориан не показывал ему оригинал. Но все равно нужно быть начеку. Портрет может измениться еще сильнее под бременем уходящих лет и его будущих грехов. Нельзя было допустить, чтобы Виктор заметил это. Если это когда-нибудь случится, он должен будет… Сердце Дориана громко застучало при мысли об этом. Неужели он готов убить Виктора? Даже если это просто мысль… Готов ли он убить Розмари, если она увидит потрет?

Он вздрогнул. Нет, нужно просто тщательнее спрятать картину. Кто-нибудь обязательно обнаружит ее здесь, риск слишком велик. В доме бывает много людей, безумием было оставить портрет в столовой.

Дориан прошел в библиотеку. На кресле лежало тяжелое пурпурное покрывало, богато украшенное золотой вышивкой, работы венецианских мастеров конца XVII века. Дядя Келсо приобрел его в монастыре в Болонье. Это покрывало скроет ужасную картину. Вероятно, раньше оно часто служило смертным покровом. Теперь оно должно было скрыть разложение, которое было хуже того, что несла с собой смерть, – разложения, которое приносит ужас, но не освобождает от страданий. Его грехи будут разъедать холст, как земляные черви разъедают человеческое тело. Они поглотят красоту и изящество его лица. Они разрушат это лицо, и он начнет стыдиться его. Но портрет все еще будет жить. Он будет жить вечно.

Он передернул плечами и на мгновение пожалел, что не рассказал Розмари истинную причину того, почему отказался показать ей портрет. Его любовь – а он действительно любил ее – не была просто физическим влечением к красоте, порожденным жаждой новых ощущений, которое умирает, когда эта жажда иссякнет. Нет, такую любовь переживали и Микеланджело, и Монтень, и Винкельман, и даже сам Шекспир, а теперь переживает он. Нельзя ее потерять. Но вправе ли она будет винить его, если увидит портрет? Они вместе работали над его созданием, вероятно, вина лежит и на ней, ведь она была так увлечена им, когда писала картину.

Взяв с кресла пурпурную с золотом ткань, он прошел в столовую, где за экраном стоял портрет. Может быть, лицо на портрете приобрело еще большую жестокость? Он не заметил изменений, но жажда еще раз взглянуть была непреодолимой. Золотистые волосы, холодные серые глаза, алые губы – все осталось прежним. Только выражение лица изменилось и было пугающим в своей жестокости. Но он действительно любил Розмари. Неужели это не умиротворило его душу, не сняло с нее тяжкий грех? Он любил ее и собирался стать лучше, оставаясь с ней. Он собирался жениться на ней. Нет его вины в том, что на портрете лежит проклятие. Розмари должна простить его за то, что он не может отдать картину на выставку.

Дориан набросил покрывало и задумался, куда поставить портрет. Чердак! Там была его старая классная комната, в которую он не заходил уже четыре года. Эту просторную комнату дядя Келсо отвел своему племяннику. По странной прихоти чувств он не любил Дориана, несмотря на расположение, которое питал к его матери, и старался держать его от себя подальше.

– Виктор! – позвал Дориан, стараясь придумать причину, чтобы отослать его из дома.

– Сэр? – лакей появился из темноты, смиренно склонив голову.

– Завтра будет очень жаркий день, маки срочно нужно полить, я не хочу, чтобы он завяли от зноя, – это был единственный предлог, который он смог изобрести. Виктор всегда очень заботился о саде.

– Но, сэр, – начал Виктор, улыбаясь своей угодливой улыбкой. – Я проверил клумбы сегодня утром, земля еще влажная после дождя. Напротив, слишком влажная почва может навредить цветам.

– Виктор, – строго сказал Дориан. – Я занимаюсь маками всю свою жизнь. Это был любимый цветок моей матери! Она умерла, когда я был ребенком, и желтые маки – единственное, что может напомнить мне о ней. Я не хочу ими рисковать. А теперь ступайте. Я ценю ваш совет, но не считаю нужным воспользоваться им. Наберите воды и полейте цветы.

– Конечно. Прошу прощения, сэр, – Виктор поклонился и вышел.

Дориан подождал, пока хлопнет входная дверь, и побежал наверх. В самом конце коридора висела ржавая цепочка. Он дернул за нее, и открылась темная, в пятнах плесени лестница. Комната мало изменилась. В углу стоял огромный итальянской работы сундук, крышка которого была расписана фантастическими узорами, а позолоченные металлические крепления потускнели от времени. Ребенком он часто прятался в этом сундуке. В шкафу сатинового дерева лежали старые учебники с загнутыми уголками. Напротив, на стене, висел старый фламандский гобелен, на котором выцветшие король и королева играли в шахматы в саду, а мимо тянулась вереница сокольничих, на рукавицах которых сидели птицы с клобучками на головах. Он так живо помнил все это. Каждое мгновение одинокого детства явственно вспомнилось ему. Ему показалось кощунством хранить портрет в этой комнате, которая помнила его незапятнанную мальчишескую чистоту. Как мало он задумывался о том, что предстоит ему в будущем!

Но в доме не было места более подходящего, чтобы спрятать картину от любопытных глаз. Лицо под этим пурпурным покрывалом могло превратиться в одутловатое, порочное лицо животного. Никто не должен был стать свидетелем этого! Он сам не хотел смотреть больше на этот портрет. Зачем ему наблюдать разложение собственной души? Он сохранит молодость – этого достаточно. И разве не будет его душа становиться прекраснее оттого, что он посвятит свою жизнь любви к другому живому существу? Разве не сделает его чище эта любовь? Конечно, возникнет некоторое затруднение, ведь Розмари начнет стареть и покрываться морщинами, в то время как он будет пребывать в расцвете юности, но это не помешает им создать семью, родить детей и завести собак. Возможно даже, это поможет ей легче пережить возрастные изменения. Современная медицина не стоит на месте, и к тому времени появятся лекарства от старения, хотя вряд ли это будет что-то, переносящее разложение души на холст, но все же. Нет причин, по которым он в будущем должен будет стыдиться картины. Может быть, однажды прекрасную линию губ перестанет искажать жестокая усмешка, и он сможет явить миру портрет, написанный его возлюбленной.

Он запер чердак, успокоенный мыслью о том, что никто не вздумает подниматься туда, и вернулся в спальню, где начал письмо к Розмари с просьбой увидеться с ним на следующий день. Он хотел знать, почему она была недовольна им? Неужели она не была удовлетворена? Он с трудом подавил желание схватить ее за шею и душить, когда почувствовал приближение оргазма, который мог бы вознести его на недостижимую высоту, тогда как он едва ли приподнялся над землей, вынужденный сдерживать себя.

Дориан уже запечатывал конверт, когда его взгляд упал на посылку, доставленную ему от Хелен на следующее утро после их отвратительной эскапады в театре. Он так и не открыл ее, пытаясь изгнать из памяти любое воспоминание о Сибиле Вейн и ужасных следах своих пальцев на ее шее. Он положил ее на ночной столик, а сейчас посылка лежала на письменном столе. Конверт был надорван, и было видно, что это книга в желтой обложке с рассыпающимися ветхими страницами. Дориан взял ее со стола, и на пол упала записка. Он узнал быстрый, четкий почерк Хелен. Он подобрал записку, побледнев от ужаса. Теперь он понимал, что не портрет, а Хелен стала причиной беспокойства Розмари. Что бы ни нарушало их с Розмари идиллию, это обязательно было связано с Хелен. Он начал читать, и ему казалось, что в горле у него застывает кусок льда.

Дорогой Дориан!

Вчера ночью я чудесно провела время! Надеюсь, сон освежил тебя, ты в прекрасном настроении и не предаешься сентиментальным ламентациям по поводу своего морального падения. Книга, которую ты найдешь в конверте, поможет тебе избежать встречи с этим безумцем в темном плаще, который занимается тем, что рушит человеческие жизни, нарядившись в костюм так называемой «совести». Пусть эта книга станет твоей Библией. Только в романах можно без страха описывать достоверные факты.

Я хранила кое-что втайне от тебя, мой прекрасный юноша, и от всего сердца должна попросить прощения. Я поклялась всегда говорить тебе правду, и я буду верна этому обещанию до последнего своего вздоха (а возможно, и после, если мне посчастливится попасть в этот рай, который трусы и ханжи прозвали адом). Единственная причина, по которой я не рассказала тебе всего раньше, проста: я хотела, чтобы у тебя была эта книга…

Дориан, если ты вздумаешь жениться на Розмари Холл, ты будешь несчастен. Ты знаешь, я не сторонница брака, потому что убеждена, что, вступив в брак, человек перестает быть эгоистом, а только эгоисты достойны внимания. Но жениться на Розмари было бы особенно неправильно, потому что Розмари не кто иная, как твоя сестра.

Прежде чем твоя мать сбежала в Америку, она родила дочь от англичанина, за которым по закону все еще была замужем, когда встретила твоего отца, мистера Шелдона Грея, по прозвищу Скип. Имя этого человека – Эдмунд Холл. Твой дядя Келсо, движимый нелепым стремлением защитить вас от правды, то есть попросту скрыть ее от вас (заметь, этот благородный порыв всегда оказывается простой склонностью к лукавству), придумал историю о том, как дочь твоей матери умерла, будучи еще ребенком. На самом деле она выросла, как и ты, в Лондоне, в нескольких милях от тебя… Ты, конечно же, понимаешь, куда я клоню. Ее имя Розмари. Она пишет хорошие портреты.

Вряд ли ты примешь новость с восторгом, но, возможно, позже ты увидишь в этой истории своего рода поэзию. Настоящие трагедии редко разыгрываются в изящной обстановке, напротив, они отталкивают своей жестокостью, абсурдностью и отсутствием стиля. Они вульгарны. Мы чувствуем в них грубую силу, против которой восстает наша душа. Тем не менее иногда в человеческих трагедиях проявляются черты высокой поэзии. Это и создает драматический эффект. Внезапно мы понимаем, что уже не участвуем в представлении, а наблюдаем за ним из зрительного зала. Точнее, мы являемся уже и актерами, и зрителями. Мы как будто видим себя со стороны, и зрелище захватывает нас. Что же на самом деле произошло в твоем случае? Женщина, которую ты полюбил как жену, оказалась твоей сестрой. Я бы хотела пережить то же самое. Это заставило бы меня полюбить любовь до конца моих дней. Жизнь редко преподносит такие увлекательные сюрпризы. А любовь никогда.

Вспомни, что я однажды уже говорила тебе: события не существует, если сказать о нем вслух. Если ты расскажешь об этом Розмари, нашей маленькой овечке, она может не пережить такого потрясения. Но окончательно решение принимать тебе.

Постарайся не растрачивать слез. Тебя ждет новая страсть, новые переживания, новые мысли.

Твой друг,

Хелен.

P.S. За предоставленную информацию нужно благодарить мою разговорчивую тетушку Агату.

Прошло некоторое время, прежде чем Дориан поднял голову от стола. В комнате сгустились сумерки. Они прокрались из сада, неслышно ступая серебряными лапами. Предметы поблекли, как поникшие цветы. Дориан уронил письмо. Он ожидал увидеть кровь, когда страницы разобьются о покрытое лаком дерево, и удивился, что они всего лишь измялись, коснувшись пола, как обычный листок бумаги.

Глава 13

Бедняжка Розмари! Какой это был красивый роман, и он мог бы перерасти в нечто большее, если бы правда не пролила свой безжалостный свет на эту ужасную тайну. Что с ней будет? Дориан вспомнил, как впервые посадил ее на свою кровать и как беззащитна она была. Но едва она касалась кистью холста, то мгновенно становилась серьезной и взрослой, исчезали дрожь и пугливый трепет в глазах. Он смахнул слезы и вместе с ними – мысли о Розмари.

Он чувствовал, что на этот раз действительно стоит перед выбором. Но разве жизнь уже не сделала этот выбор за него? Да, жизнь и его неиссякаемая жажда удовольствий. Вечная юность, неисчерпаемая страсть, изощренные грехи, которым предаются под покровом ночи, животная радость и животные удовольствия – все это открывалось перед ним. Портрет будет нести на себе это бремя. Пути назад нет.

Дориан почувствовал боль при мысли о разложении, которое коснется лица на портрете. Неужели оно превратится в отталкивающую маску, которую придется скрывать под замком от людских глаз и солнечного света, который когда-то падал золотистым отблеском на мягкий изгиб его волос? Как жаль!

Возможно, если бы он передумал и посвятил свою однообразную жизнь служению добродетелям, которые выдумало общество, лицо на портрете могло бы остаться непорочным. «Но ведь старения все равно не избежать», – подумал Дориан. Неделя за неделей, час за часом он будет стареть: щеки станут дряблыми, желтые морщины поползут вокруг потухших глаз, волосы поблекнут, нижняя губа обвиснет, придавая лицу глупое, отталкивающее выражение, как у всех стариков, кожа на шее сморщится, бледные руки покроет сетка голубых вен. Что с того, если он решит вести порядочную жизнь – женится на девушке, которую не любит или любовь к которой будет всего лишь слабым отражением его любви к Розмари, и принудит себя к верности ей? Его мутило от одной мысли об этом. Его костюм на портрете будет испачкан рвотой, если он пойдет по этому пути.

Ему пришла в голову мысль взмолиться о том, чтобы проклятие было снято. Его молитва была выполнена в первый раз, почему бы богу не выполнить ее во второй? Но разве мог человек, хотя бы недолго живший на свете, отказаться от мечты оставаться вечно молодым, какой бы несбыточной ни была эта мечта и какими бы зловещими ни представлялись последствия? Кроме того, неужели он действительно может все изменить? Неужели все это случилось только благодаря его молитве? Но если мысль человеческая может влиять на поступки живых существ, то почему бы ее власти не распространяться на неживые предметы? А если это не мысль и не волеизъявление? Что, если предметы, кажущиеся нам внешними, посторонними, на самом деле подчиняются тем же законам, что и наше настроение, наши чувства? Что, если атомы притягивает друг к другу какая-то сила, загадочное родство?

Но, в конце концов, причина не имеет значения. Дориан никогда больше не решился бы искушать какие-то неведомые ему силы молитвой. Портрет изменился, потому что ему суждено было измениться, – вот и все! Не обязательно знать, отчего это произошло. Это было невероятно, и поэтому глупо было бы отвергать такую возможность. В том, чтобы наблюдать, как портрет меняется изо дня в день, следовать за ним в потайные уголки собственной души, любой философ увидел бы источник наслаждения. Он может провести исследование. Портрет станет его магическим зеркалом. Он показал ему собственное тело, жаждущее плотских удовольствий, пусть теперь раскроет его душу, которую эти удовольствия опустошают. И когда для человека на портрете наступит зима, он все еще будет пребывать в чудесном расцвете лета, которое готовится встретить осень. Когда краска сойдет с его лица, оставив только бледную маску с тяжелым взглядом свинцовых глаз, он будет переживать расцвет своей юности. Он будет вечно цвести, как прекрасный бутон, а отцветать ему не суждено. Биение жизни никогда не утихнет в нем. Как греческий бог – молод, стремителен, с неизменной улыбкой на губах. Какая разница, что произойдет с человеком на холсте? Он сам будет в безопасности – вот что действительно важно.

Дориан взял желтую книгу, которую отправила ему Хелен. Автор не был указан, и казалось, что это первая книга, когда-либо написанная на земле. Страницы готовы были рассыпаться от ветхости. Он сел в кресло и через минуту уже не замечал ничего вокруг. Это была самая странная книга из всех, что ему доводилось читать. Он читал, и ему казалось, что перед его взором под прекрасные звуки флейты проходят все человеческие грехи, наряженные в роскошные одеяния. То, что не раз являлось ему в неясных снах, стало реальностью. То, о чем он не смел даже мечтать, становилось возможным.

В романе не было сюжета, и это сближало его с жизнью. Он назывался «Страсти по Альфонсу Гри». В нем был всего лишь один герой, молодой парижанин Альфонс Гри, который пытался воскресить к жизни страсти и мысли прошедших веков и испытать всю гамму чувств, через которую проходил человеческий дух. За основу он брал самые безыскусные из изобретений человеческой мысли – самоотречение, которое люди несправедливо назвали добродетелью, и мятеж плоти, который до сих пор носит название греха. Альфонс Гри не брезговал никем – даже нищей калекой, отсутствие ног и воровские наклонности которой компенсировались смазливым личиком и невероятно длинным языком, который умел вытворять самые невероятные вещи с главным мужским органом.

Автор не пренебрегал ни единой деталью, но язык был труден для восприятия. Метафоры, избыточные, как цветы орхидеи, были такими же изысканными, как их аромат. Описания ощущений, которые испытывал герой, можно было бы приписать философу-мистику и самому откровенному порнографу. Сложно было понять, что это – духовные упражнения средневекового святого или исповедь современного грешника. Эта была опасная книга. От ее страниц исходил душный запах ладана, который отравлял сознание. Ритмическое звучание монотонных фраз, которые, казалось, состояли из чередующихся повторов, погружало Дориана в мечты, из которых рождались сладострастные образы. Вожделение до такой степени накаляло его изнутри, что его начинала бить лихорадка. Он читал и несколько раз был вынужден открывать свой ящик, полный вульгарных открыток, и опорожнять свой пенис прямо на гладкие простыни.

Ему приходилось напоминать себе, что это всего лишь слова. Слова! Он повторял это снова и снова – «слова», – чувствуя, что они постепенно освобождаются от смысла. Слова обладали такой ясностью, такой живостью и такой жестокостью, такой магической силой! Казалось, они могут плавить самый прочный материал и обладают собственной сексуальной энергией.

Он чувствовал, как слова ползут вверх и вниз по позвоночнику и забираются к нему в брюки. Он чувствовал потребность выйти из этой комнаты, убежать из этого дома. Ему нужно было курить, вдыхать запахи, смеяться, танцевать и заниматься любовью. Решено! Нужно увидеться с Хелен. Какой смысл прятаться от своей изначально порочной природы? Какой бы путь ни избрал Дориан – он будет вымощен грехами. В конце концов, желание провести одну ночь, полную чувственных наслаждений, было не более кощунственным, чем его намерение жениться на собственной сестре и породить целый выводок ублюдков, обреченных на адские муки. Да, он должен увидеть Хелен. Они съедят по кровавому куску мяса в Сент-Джеймс, а потом поедут в Бренди-Бэл и как следует напьются бурой жидкости, от которой раздуваются животы, а сердца наполняются предательской храбростью.

Одеваясь к ужину, он не удержался и снова взглянул на себя в зеркало. У Розмари был верный глаз художника – он действительно был идеалом мужской красоты! Ему даже не нужно было упражняться, чтобы сохранить прекрасную фигуру. А лицо! Его взгляд проникал до глубины души. И эта красота останется с ним навсегда. Он тщательно изучил свое лицо в зеркале, пытаясь заметить хоть один изъян, но нет – оно было совершенным. Он пригладил брови и, ощупав выдающийся вперед подбородок, торопливо начал бриться. Он задел шею острым лезвием бритвы, но на коже не осталось и следа. Портрет будет кровоточить вместо него.

Дориан уже собирался уходить, как вдруг уловил в зеркале знакомое выражение лица – не свое. Это было лицо Розмари. Господи, как он мог не замечать этого раньше? Тот же овал лица, линия губ, безупречная улыбка.

«Ничего удивительного», – подумал он, и это должно было стать последней мыслью о его возлюбленной, Розмари, на долгое время. Она появлялась иногда в его снах, но, как только отнимала свои красивые полные губы от его губ, лицо ее хмурилось, морщилось, искажалось, превращаясь в отвратительную гримасу. И она напоминала уже не его, а их уродливого отпрыска – портрет.

Глава 14

В течение нескольких лет Дориан Грей не мог избавиться от влияния желтой книги. Правильнее сказать, что никогда и не стремился избавляться от него.

Обольстительный молодой человек, Альфонс Гри, в котором удивительным образом сочетались качества философа и эротомана, казался Дориану своего рода прототипом его самого. Книга как будто рассказывала историю его жизни, которую ему только предстояло прожить. Хотя были и несовпадения. Например, Альфонс не собирался жениться на своей собственной сестре. В этом смысле Дориан был менее удачлив, чем он, но, по его собственному мнению, книга значительно проиграла из-за того, что автор не включил это обстоятельство в список недостойных поступков своего героя. От Альфонса Дориана отличало еще и то, что мсье Гри не был одарен вечной молодостью, собственно, как и любой другой смертный, и умирал несколько лет в мучительной агонии. Под конец жизни он начал испытывать страх перед зеркалами. Поверхность полированных предметов, стоячая вода – все, что когда-то было источником восхищения и удовлетворения, теперь вызывало гротескный ужас. Он увял и сморщился, его ласки больше никого не привлекали. В конце концов, единственными, кто еще мог прельститься им, были потасканные шлюхи и вороватые цыганки, зловонные, кишевшие мерзкими заболеваниями.

Дориан читал последние страницы с каким-то жестоким удовлетворением. Румянец выступал на его вечно молодых щеках, когда он раздумывал над тем, как бы могла измениться эта книга, если бы Альфонс обладал преимуществом Дориана. Возможно, эта история не имела бы даже конца, а ни о какой морали и речи бы не шло. Дориан по ошибке прожил жизнь, которую должен был прожить Альфонс Гри. Красота всегда останется при нем, и ни одна женщина не найдет в себе сил оставить его.

Страсть к сексуальным удовольствиям каждую ночь тянула его на поиски приключений. Хелен всегда была при нем, но с годами все реже принимала в них участие. Остатки былой красоты опали, как увядшие лепестки. Ее полные губы покрылись морщинами, а в глазах нераздельно властвовали тени. В улыбке по-прежнему сквозило коварство, но благодаря складкам вокруг рта она не могла больше никого соблазнить. Дориана передергивало, когда он представлял, чем они занимались раньше. Порой в полумраке экипажа или в слабо освещенном коридоре гостиницы она униженно намекала ему на возможность возродить их отношения. Ему было стыдно за нее, и он притворялся, что не понимает.

Лорд Генри Уоттон постарел еще быстрее и вскоре заболел, хотя умер, казалось, уже давно. Хелен унаследовала огромное состояние, которым пользовалась еще при жизни своего мужа, и они вдвоем с Дорианом поехали в путешествие по Европе. Расставляя умелые ловушки, они охотились на женщин, которые могли удовлетворить любой вкус. Те, кто не находился под воздействием наркотиков, жаждали внимания Дориана. В такие моменты Хелен, как когда-то в гримерной Сибилы Вейн, забивалась в темный угол и удовлетворяла себя, довольствуясь скромной ролью наблюдателя.

В Лондоне они проводили большую часть времени. Но у этого были свои недостатки. Дориан оставался все так же красив, и это давало обществу пищу для злословия. В клубах распространялись самые разнообразные слухи о нем. Но женщины, едва почувствовав на себе жадный взгляд его серых глаз, переставали верить в его порочность. Он выглядел, как человек, которому удалось избежать соблазнов мира. Даже мужчины замолкали, когда он входил в комнату. Всем казалось, что сама открытость и чистота его служили упреком для сплетников. Его присутствие воскрешало в их памяти времена, когда им самим были еще неведомы пороки. Они недоумевали, как ему удалось сохранить красоту нетронутой.

Часто, утомленный охотой за женщинами, которые, как правило, сами бежали к нему в руки, он поднимался на чердак и проводил долгие часы перед картиной с зеркалом в руках, разглядывая отталкивающее лицо развратного старика на портрете и прекрасного чистого юношу в зеркале. Этот контраст щекотал ему нервы. Его все больше привлекала собственная красота, и все с большим интересом он наблюдал за разложением своей души. Он тщательно изучал морщины, одна за другой прорезающие лоб, и крупные складки, которые ложились вокруг безобразного рта, и размышлял с чувством злобного удовлетворения, что более уродливо – печать греха или печать возраста? Он сравнивал свои белые руки с обрюзгшими, тяжелыми руками на портрете и улыбался. Он издевался над безобразным телом с бессильно повисшими конечностями, как люди издеваются над обезьяной в зоологическом саду.

Иногда, конечно, лежа в своей постели или на грязном тюфяке в душной комнате одного из подозрительных притонов возле доков, где он часто появлялся, изменив имя и внешность, он задумывался о том, какой уродливой стала его душа. В такие моменты ему смутно вспоминалась Розмари. Что с ней стало? Она достигла некоторых успехов в живописи – он слышал разговоры об этом. Но она вела отшельническую жизнь и редко показывалась в свете. Через несколько недель после того, как она прочитала письмо Хелен, в котором та раскрывала тайну родственной связи между ней и Дорианом, он получил от нее короткую записку, в которой она сообщала, что собирается уехать из Лондона. Она не оставила своего нового адреса ни ему, ни Хелен. Розмари писала, что всегда будет любить его и надеется однажды полюбить его как брата, хотя сейчас это представляется ей невозможным, но она просит прощения у него и у Бога за них обоих. Она просила, чтобы он тоже молился.

Когда он думал о ней и о том, какую жизнь собирался начать вместе с ней, ему иногда хотелось, чтобы лицо судьбы не было искажено жестокой усмешкой, напоминающей его собственную улыбку на портрете. Он так остро чувствовал жалость к себе в такие минуты, что по нескольку дней проводил в постели, потеряв всякий интерес к развлечениям. Сбежать от укоров совести удавалось только в минуты короткого, беспокойного сна. Но такие мысли посещали его все реже и реже. Любопытство к чувственной стороне жизни, которое разбудила в нем Хелен тогда, в саду у Розмари, переросло в постоянную страсть к сексуальным наслаждениям. Чем больше он знал, тем больше стремился узнать. Чем больше утолял эту страсть, тем сильнее она становилась.

Однако он не был безрассудным, боясь мнения общества. Дважды в месяц зимой и каждую среду, пока длился сезон, он распахивал двери своего великолепного дома, приглашая самых известных музыкантов и удивляя гостей новинками из мира искусства. Вечера в кругу близких друзей, где неизменно присутствовала Хелен, славились тщательным отбором гостей, а также изысканностью – на столе сочетались роскошные ткани, великолепные букеты экзотических цветов и старинные сервизы.

Среди тех, кого Дориан приглашал на такие вечера, было много восторженных юношей, которые видели в нем (или думали, что видят) счастливца, соединяющего в себе серьезность ученого и утонченность космополита. Они щедро растрачивали свою молодость, лишь бы быть похожим на него. Многие потеряли невест по вине Дориана. Он лишал их девственности и возвращал обратно неудачливым кавалерам. Постепенно он отбирал из своих гостей самых блестящих, самых молодых, чтобы не слишком выделяться на их фоне. Как только заходил разговор о секрете его неувядающей молодости, он начинал говорить о своей матери, и его глаза наполнялись слезами. Хелен не задавала ни единого вопроса и, казалось, была уверена, что магия распространяется и на нее. К сожалению, это было не так.

Следуя по стопам своего учителя, Альфонса Гри, Дориан открывал для себя мир таинственных устройств, которые, несмотря на свое сходство с орудиями пыток, были созданы для чувственных наслаждений. Хелен начала свою коллекцию с продолговатого металлического устройства величиной в человеческий рост, который доставили ей вскоре после очередной поездки на Восток. Внутри его можно было подвесить или привязать человека, расположив его в самых невероятных позах, противоречащих законам гравитации. В темном магазине, спрятанном под одним из парижских мостов, Дориан нашел пару серебряных зажимов, которые очень удачно научился прикреплять к женским соскам, и ржавую мышеловку, которую отполировал до блеска. У него была целая вечность впереди, чтобы приспособить к чему-нибудь и ее. Несколько предметов он купил оттого, что не знал, как использовать их в своих сексуальных похождениях, и это его заинтриговало. Мистический предмет индейцев Рио-Негро – «джурупарис» – был очень увлекателен и одним своим видом сулил удовольствия. Легенда гласила, что женщинам было запрещено смотреть на него. Были в его коллекции и глиняные горшки из Перу, которые издавали крики птиц, чилийские флейты из человеческих костей и звенящая зеленая яшма, звуки которой услаждают слух.

Он поместил свою коллекцию в длинную комнату с золотым потолком и стенами бордового дерева и старался пополнять ее как можно чаще. Некоторые из женщин испуганно отшатывались, когда он снимал с их глаз повязку на пороге этой комнаты. Другие не сопротивлялись, под действием наркотиков или переутомления потеряв способность удивляться. И было среди них несколько, которые получали такое же удовольствие, как и он, особенно им нравились серебряные зажимы. Таких он держал при себе немного дольше, пока не иссякал их интерес к новому или пока он не вспоминал об обручальном кольце своей матери, которое хранилось где-то здесь, в недрах дома дяди Келсо. Тогда он отправлял их восвояси и погружался в свое обычное угрюмое состояние, которое могло длиться несколько дней.

Но главным предметом его страсти коллекционера были сексуальные утехи. Он вырастал в собственных глазах, сохранив неизменным то, что мужчины обычно теряют на склоне лет. В любую эпоху люди вынуждены были прятать свои желания, хоронить их в холодной могиле своего подсознания, стараясь, чтобы ни одна живая душа, даже они сами, не догадались о них. Дориан, Хелен и Альфонс знали, что истинная природа чувственности так и не была разгадана, и она пряталась диким зверем в темных уголках души. Мир старался заглушить зов плоти, победить его, но неизменно проигрывал.

Дориан взялся изучать мировую историю, и его все больше охватывало чувство утраты. Цивилизация слишком многим пожертвовала. Люди были мертвы еще в расцвете юности, отказавшись от удовольствий. Они сходили с ума, упрямо отрицая свою природу, истязая ее. Причиной всему был страх, а следствием – деградация гораздо более опасная, чем та, которой цивилизованному обществу якобы удается избежать. Молодые люди ложились в постель в одиночестве, почитая страх перед собственным телом главной добродетелью. Подавленные страсти не давали покоя, и они просыпались среди мокрых простыней. Женщины умирали девственными, и их примеру следовали некоторые мужчины. Мужчина-девственник! Эта печальная мысль часто посещала его, когда он, тяжело дыша, застегивал брюки.

Глава 15

Было девятое ноября, около одиннадцати часов вечера, канун его тридцать восьмого дня рождения. Он шел от Хелен, где только что поужинал, и кутался в меха, потому что вечер был холодным и туманным. На углу Гросвенор-сквер и Саус-Одли-стрит его обогнала женщина, которая шла очень быстро: маленький человечек, утонувший в сером вязаном пальто. Она изо всех сил спешила домой. В каждой руке у нее было по сумке, набитой покупками, и тяжесть каждой из них уравновешивала другую. Дориан вдруг ощутил давно позабытое чувство – желание помочь.

Он подошел к женщине, и внезапный порыв ветра откинул капюшон ее пальто. При свете фонаря блеснули серебряные нити в копне каштановых волос, рассыпавшихся по плечам. Сердце Дориана замерло в груди. Его сковал непонятный страх. Он одновременно хотел встретить ее и страшился этого. Если это действительно она, то лучше поскорее уйти и избавиться от лишнего беспокойства. Но неизвестность будет беспокоить его еще больше. Какая-то часть его души хотела знать. В глубине ютилось странное чувство – желание взглянуть на нее, увидеть то, что сделали с ней сорок лет жизни. Неужели эти прекрасные голубые глаза, светившиеся испугом и радостью при виде него, стали маленькими и тусклыми? Неужели полные губы, так напоминавшие его собственные, могли сморщиться? Все это он видел на портрете, но знать наверняка, что природа так же надругалась над девушкой, которую он когда-то хотел сделать своей женой, и злорадно подчеркнула, что теперь она навсегда останется его старшей сестрой, – это было мучительно. О, она была на целую вечность старше его!

Женщина услышала шаги и испуганно обернулась. Сумки упали на землю, и по тусклому булыжнику покатился пестрый редис.

– Дориан! – воскликнула Розмари.

Оттягивая тот момент, когда он должен будет взглянуть на нее, Дориан бросился поднимать редис. Несколько штук выкатилось на мостовую, и он оставил их лежать там. То, что удалось поднять, он протянул Розмари, спросив тихо, нужен ли ей еще измятый пучок. Она кивнула и открыла сумку. Он бросил взгляд на ее лицо и быстро оценил повреждения, которые нанесло ей время. Она все еще не поднимала глаз, стараясь разглядеть, не выпало ли что-нибудь еще. Дориан мог представить ее изумление, когда она увидит его, юного и прекрасного, таким, каким он был двадцать лет назад. Он хотел постараться не выдать своего собственного потрясения, которое испытает, увидев ее мертвенный потухший взгляд.

– Спасибо, – произнесла она, осмотрев сумки и надвинув капюшон пальто.

Розмари прикрыла рот рукой, как будто хотела скрыть от него свой голос так же, как и лицо. Так и есть: ее лицо ужасно, и таким же могло бы быть его собственное. Впечатление от глаз, все еще больших, лучистых, и чистого цвета лица портил нос, когда-то маленький, а теперь казавшийся непомерно большим. Ее круглое кукольное личико стало плоским, щеки ввалились, а скулы, наоборот, выдавались вперед, как ветви засохшего дерева.

Дориан продолжал бесстрастно ее изучать, а она вся тряслась в нервном возбуждении. «Так всегда было в моем присутствии», – мысленно отметил он. Только теперь это не казалось ему очаровательным, а производило унылое впечатление.

– Ты живешь недалеко? – спросил он.

– Я… – нерешительно произнесла она, закусив нижнюю губу.

Жалкое представление! Ах, нет, это естественное движение. Что ж, характер ее не слишком изменился. Это самое неприятное. Люди всегда пытаются сохранить хорошую мину при плохой игре.

– Я просто навещаю друга, – наконец проговорила она.

– Ужин? – спросил Дориан, шагнув вперед, чтобы взять сумки. – Я помогу.

– Нет, нет! – сказала она, но он поднял сумки, несмотря на протесты. – Хорошо, – она кусала губу от досады. – Спасибо.

– Ты будешь показывать дорогу.

Розмари колебалась.

– Может быть, ты пригласишь меня к себе? Ты все еще живешь на этой улице? Очень симпатичная. Я бы тоже хотела поселиться здесь когда-нибудь.

– Розмари Холл, ты что, боишься показать мне, где живешь? – засмеялся Дориан.

Розмари покраснела. Он в негодовании отвернулся. В определенном возрасте женщины уже не должны позволять себе смущаться. Их внешность от этого не выигрывает.

– Нисколько! – возразила она. – Просто я много слышала о том, как ты обставил свой дом, кроме того, я бы хотела немного поговорить с тобой после стольких лет.

Она взглянула на свои сумки.

– Перед ужином, – добавила она.

– Слишком много суеты ради чужого ужина, – сказал Дориан, поднимая сумки и шутливо покряхтывая. Розмари засмеялась, откинув назад голову и обнажив шею, покрывшуюся морщинами. Его передернуло.

Они пошли к дому. Розмари притворилась, что не помнит дороги, но Дориан почувствовал, что она знает его не хуже его самого, и представил себе одинокие прогулки вдоль решетки его сада в ранние часы, когда все еще спали. Он знал, что по крайней мере один раз она так уже делала, когда была молода. Он проснулся в ту ночь и, привлеченный к окну тающей в преддверии зари луной, увидел ее возле ограды, касающейся рукой желтых маков, с мечтательным выражением на лице. Это случилось прежде, чем они впервые занялись любовью, прежде, чем он полюбил ее. Он попытался отыскать в своей душе остатки печали или ностальгии, но не нашел. Только мрачное удовлетворение оттого, что ему не суждено было жениться на этой девушке, которая через несколько лет потеряла всякое очарование.

– Ты, кажется, сразу узнал меня? – спросила Розмари, когда они повернули на дорожку, ведущую к крыльцу.

– В таком тумане я бы не смог узнать даже Гросвенор-сквер. Это было озарение, – сказал он, улыбаясь. – Говорят, с родственниками всегда так, – с внезапно проснувшейся жестокостью добавил он.

Розмари ничего не ответила. Казалось только, что ей вдруг стало холодно, потому что она обхватила себя руками, внимательно разглядывая входную дверь. Дориан помедлил с ключом в руках.

– Я был рад увидеть тебя снова. Но разве ты не пропустишь ужин у друзей? – спросил он.

Розмари покачала головой. У нее стучали зубы. Дориан вспомнил, как двадцать лет назад они неловко задевали его пенис. Наверное, теперь они желтые и видны щербинки.

– Нет, прошу тебя, давай войдем. Я не отниму у тебя много времени.

– Да, да, конечно. Я совершенно ничем не занят, – усмехнулся он.

Дориан открыл дверь. Она вошла, немного смущаясь, проверяя, зашел ли он за ней, в то же время стараясь держаться на расстоянии.

– Проходи, я не хочу, чтобы туман проник в дом, – говорил он. – Только, надеюсь, ты не собираешься говорить ни о чем серьезном. В наше время не существует ничего серьезного. По крайней мере, не должно существовать.

Дориан оставил ее сумки в фойе и прошел в библиотеку, где в камине пылал яркий огонь. Лампы были зажжены, а на столике маркетри стоял открытый погребец с напитками, сифоны с содовой водой и пара хрустальных бокалов. Розмари села в бархатное кресло, которое Дориан недавно приобрел в одной крошечной лавке на берегу моря в Одессе. К нему он взял два крупных рога цвета фуксии, которые можно было использовать в этом кресле с самыми низменными целями. Сейчас они лежали под ним.

– Мои слуги стараются, чтобы я чувствовал себя как дома, Розмари, – сказал Дориан, наливая им по стакану бренди с содовой. – Я больше не могу обходиться одним лишь Виктором, хотя все еще держу его при себе из жалости. Зрелище того, как дряхлый старик пытается угнаться за молодыми, может быть забавным.

– Виктор все еще здесь?! – удивилась Розмари.

Она никак не могла устроиться в кресле, то откидываясь назад, то вытягиваясь в струнку на самом краешке. Дориан сидел напротив, не отрывая от нее глаз. От этого ее смущение становилось сильнее. Он пил большими глотками и представил ужас на ее лице, когда он вытащит из-под кресла два больших рога.

– Конечно. Он никогда не нравился мне, хотя я не мог пожаловаться. Он очень предан. Представляю, как трудно ему будет расстаться со мной, когда он умрет.

Розмари широко открыла глаза, пытаясь осознать услышанное. Дориан улыбнулся и одним глотком допил бренди.

– Еще бренди? – предложил он. – Или, может быть, ты хочешь джина? Я всегда пью джин. Я уверен, в соседней комнате еще осталась бутылка.

Розмари подняла стакан, показывая, что он еще полон.

– Настоящая леди, – сказал Дориан. – Мне ни разу не посчастливилось видеть тебя пьяной.

Он заново наполнил стакан и сделал жадный глоток, прежде чем обернуться к Розмари. Ее брови были нахмурены, она закусила нижнюю губу.

– Как летит время! – не удержался Дориан. «Что за радость жениться на сорокалетней?!» – вдруг подумал он.

– Дориан, – начала Розмари. Она сидела прямо, сохраняя серьезное выражение лица, и наконец перестала краснеть, как гимназистка. – Я говорю это исключительно для твоего же блага, ты должен это знать. Я бы на твоем месте хотела бы. Так вот, я считаю нужным предупредить, что о тебе распространяют самые отвратительные слухи.

Дориан осушил второй стакан, снова наполнил его и вернулся в кресло. Он сам удивлялся своему спокойствию и внезапно почувствовал, что смотрит на себя со стороны. Новое ощущение пришлось ему по душе.

– Не желаю знать, что обо мне говорят, – произнес он. – Слухи о других доставляют мне удовольствие, слухи о самом себе – ни малейшего, в них нет привкуса новизны.

– Но это должно интересовать тебя, Дориан, – сказала Розмари. – Джентльмену пристало заботиться о своем добром имени. Даже тебе не должно быть безразлично, что тебя называют развратником и подлецом, который крадет и бесчестит женщин. Конечно, с твоим положением и богатством… Но слава и богатство – еще не главное! Если хочешь знать, я не верю этим слухам. Особенно сейчас, когда смотрю на твое лицо. Грех невозможно скрыть, он накладывает отпечаток. Искривляются губы, набухают веки, руки покрываются пятнами – порок разъедает изнутри. Дориан, твоя сияющая красота и неувядающая молодость свидетельствуют об обратном, – она взглянула на свои собственные морщинистые руки. – Я видела твои портреты в газетах. Я никогда не могла понять, как тебе удалось сохранить красоту. Ты по-прежнему красив, Дориан, – она в отчаянии посмотрела на него, пытаясь сдержать всхлип. – Я так никогда и не вышла замуж из-за…

Она перевела дух и прижала руки ко рту. Как это раньше могло казаться ему очаровательным?

– Ты ангел, – проговорила Розмари, улучив паузу между рыданиями. – Ангел, порожденный моей матерью.

Наступила тишина. Она вытерла глаза тыльной стороной ладони и села обратно в кресло. Казалось, что она наконец получила возможность передохнуть. Хелен была права, когда говорила, что женщины кажутся неприступными и сильными в своих корсетах, пока не начнут плакать. Они мгновенно теряются и путаются, как клубок шерсти, пока разные влюбленные идиоты не примутся приводить их в порядок. Смешок сорвался с губ Дориана.

– Твоей матерью? Может быть, моей матерью? Ангел?! – вскричал он.

Розмари недоверчиво взглянула на него.

– Дориан, почему ты смеешься? Твое лицо отражает твою душу, я вижу это. Но этот грубый голос разрушает впечатление.

Дориан находился в том состоянии опьянения, когда испытываешь чувства во всей их полноте. Его захватила бешеная злоба, которая звенела в ушах, застилала взор. Он продолжал пить, и злоба становилась все сильнее. Розмари предстояло испытать на себе ее силу.

Швырнув стакан на пол, он вскочил с кресла и бросился к Розмари. Она вскрикнула, откинувшись назад, и подняла свой стакан, как будто он мог защитить ее. Он выбил его из ее рук. Стакан покатился по ручке кресла, которое быстро впитывало бурую жидкость, и с тихим звоном разбился.

– Ты видишь мою душу? – кричал он. – А что, если я покажу тебе ее? Хочешь увидеть мою душу?

Розмари почувствовала, как щеку обожгло ударом. Лицо ее было белым от страха. Она подавила рыдание и оглянулась вокруг, как будто пытаясь найти пути для отступления, затем снова взглянула ему в глаза. Ее взгляд был умоляющим взглядом старой девы, и Дориан готов был задушить ее, лишь бы не видеть этого жалостливого выражения.

– Да, – ответила она смиренно, а затем громче. – Да!

– Тогда пойдем, – сказал он, протягивая ей руку.

– Это может сделать только Бог, Дориан, – произнесла она в нерешительности.

Дориан рассмеялся. Ему казалось, что целый выводок демонов забрался к нему в живот и колет его изнутри заостренными трезубцами.

– Бог, Дориан Грей и Розмари Холл, – ответил он. – Пойдем, это же твоя собственная работа. Почему бы тебе не взглянуть? Можешь рассказать кому захочешь. Никто все равно не поверит тебе. Даже если бы и поверили – они только полюбят меня сильнее. Ты произносишь скучнейшие речи о возрасте, но я понимаю в этом гораздо больше тебя, поверь мне. Пойдем, ты так много говоришь о разложении. Сейчас увидишь его лицом к лицу.

Он говорил с гордостью безумца. Он топал ногой, как испорченный мальчишка. Он чувствовал жестокую радость оттого, что кто-то разделит с ним тайну, и женщина, которая написала портрет, исказив его судьбу, будет до конца своих дней нести бремя ужасного воспоминания. Хелен воскликнула однажды: «Самая жестокая вещь в мире – женская память!»

Розмари протянула ему ладонь, которая легла в его руку, как мертвая птица, и он повел ее вверх по лестнице и налево по коридору. Она немного сжала ладонь, когда они добрались до лестницы на чердак. Ей хотелось, чтобы он утешил ее, приласкал. Дориану это показалось отвратительным. Он стряхнул ее руку и сразу почувствовал себя лучше.

Глава 16

Дориан поднялся первым, держа лампу в руке. Розмари следовала за ним, стараясь не отстать. Она слышала, как стучит пульс в голове, как будто все ее тело превратилось в часы. Дориан был молод и красив, даже красивее, чем во снах, которые преследовали ее все эти годы. Но его характер неузнаваемо изменился. Насмешка сквозила во взглядах и словах. Розмари казалось, что она виновата в этой перемене. «Если бы я не была его сестрой, мы могли бы жить счастливо все эти годы. Мы бы завели пару светловолосых детишек. А может, даже и больше», – думала она.

Он поставил лампу на пол. Пламя взметнулось вверх багровыми искрами, и фантастические тени легли на стены. Казалось, что в этой комнате уже давно никто не жил. Выцветший гобелен, накрытая покрывалом картина в углу, старый итальянский сундук и полупустой книжный шкаф – больше здесь не было ничего, не считая стола и стула. Все было покрыто пылью, стоял затхлый запах плесени. Серая мышь лениво пересекла комнату и исчезла в дыре в стене. Порывы ветра сотрясали окно, и оно грохотало, как решетка тюрьмы.

– Ты все еще хочешь знать? – тихо спросил Дориан.

– Да, – ответила она и подумала, что все это начинает затягиваться. Неужели он готовит ее к какому-нибудь порочному эксперименту?

– Рад это слышать, – ответил Дориан, зловеще улыбаясь. – Ты единственная, кому дано право знать обо мне все. Ты повлияла на мою жизнь больше, чем тебе кажется.

Розмари почувствовала, что краснеет, и прикусила губу.

Дориан с досадой отвернулся.

Неужели искушение все еще так велико, спустя столько лет? Когда они сидели в библиотеке и он пожирал ее глазами, опрокидывая бокал за бокалом, ей казалось, что он борется с желанием, другого объяснения она не могла придумать. Она размышляла, не привел ли он ее в эту комнату, чтобы переступить границу дозволенного, чтобы снова овладеть ею? Не было ли в этом какой-то порочной логики, логики, присущей Хелен Уоттон, – если совершить преступление вдали от посторонних глаз, можно сделать вид, что его и не произошло?

Дориан шагнул по направлению к картине и схватил себя руками за волосы. Он дошел до крайней степени напряжения, как будто больше не мог бороться с желанием. Розмари казалось, что она понимает его, как никто другой. Она знала, что такое желание – каждую ночь в течение этих двадцати лет она вынуждена была бороться с ним и быть побежденной. Их последний день вместе засел у нее в памяти, как осколок стекла. Любое переживание как будто наталкивалось на него снова и снова, не давая ране затянуться. Розмари все еще видела, как ужасное письмо Хелен дрожит у нее в руке, чувствовала Дориана у себя внутри. Она не хотела расставаться с этим ощущением и решилась смыть его с себя только через несколько дней. Она впервые касалась своего тела сама, и это не принесло ей никакого удовольствия – вместе с водой уходила последняя надежда. Розмари не могла отделаться от снов о нем, и ночи превращались в пытку: как наяву она чувствовала, как его язык скользит по ее животу и дальше, вниз, искусно касаясь самых интимных частей. Дни были еще хуже, потому что она не могла полностью отдаться воспоминаниям. По крайней мере, она могла писать. Иногда это приносило ей облегчение. Когда она не могла писать, она молилась.

– Ты думаешь, что только Бог может увидеть душу, Розмари? – допытывался Дориан. Он положил руку на раму картины в углу.

Розмари не знала, что ответить. Она только сильнее закусила губу.

– Да перестань ты это делать, это сводит меня с ума! – внезапно воскликнул он.

Розмари отпустила губу. Да, она еще сохранила власть над ним – его реакция была тому подтверждением.

– Прости, – сказала она, раздумывая, как ответить на его вопрос. – Да, только Богу дано увидеть душу. Все это знают.

Дориан засмеялся. Его смех тоже был другим. Казалось, что он только неумело играет роль, неспособный уже ни страдать, ни радоваться.

– Подними это покрывало, и увидишь мою душу, – произнес он.

Розмари взглянула на полотно. Это очередной загадочный способ соблазнить ее?

– Дориан, что происходит? – спросила она.

– Что – не хочешь? Не хочешь, да? – закричал он, наступая на нее. – Тогда я сам это сделаю! – Он сорвал покрывало и бросил его на пол.

Она почувствовала, что ее сердце сейчас выскочит из груди. Розмари услышала, как вскрикнула от ужаса, но не могла произнести ни слова. В неясном свете на нее смотрела с холста отвратительная маска.

– Господи боже!

Она подняла лампу и поднесла ее к картине. В левом углу она разглядела свои собственные инициалы, выведенные красным. Но что это за отвратительная пародия, ужасная насмешка?! Она не могла написать такой портрет – никогда бы не стала писать такого уродливого старика. Она была уверена в этом, и от пронзившей ее ужасной догадки кровь застыла в жилах.

На портрете еще можно было разглядеть следы былой красоты Дориана Грея – золотистый оттенок поредевших волос и рисунок губ. В безразличном взгляде серых глаз еще была притягательная сила. Благородство сохранилось в линии точеного носа и высокой шеи.

– Что это? – в ужасе воскликнула она.

– Не узнаешь? – произнес он, меряя шагами комнату. – Много лет назад, когда я был еще совсем мальчиком, ты встретила меня, завлекала своей лестью и научила восхищаться собственной красотой. А потом познакомила со своей подругой, Хелен Уоттон. Она разъяснила мне значение молодости, а ты написала портрет, который открыл мне ценность красоты. В безумном порыве я взмолился о чем-то, ведь ты зовешь это молитвой, – и до сих пор не знаю, жалею ли об этом или нет…

– Я помню! – воскликнула Розмари. – Я навсегда это запомнила! Но это невозможно.

Она беспомощно огляделась в поисках объяснения, каким бы нелепым оно ни оказалось. «Это сырость. Плесень разъедает краски. Или краски сами содержат в себе какой-то ужасный яд. Ведь это невозможно!» – думала она.

– Что невозможно? – бормотал Дориан, подойдя ближе и забирая у нее лампу.

– У меня не было никакого злого умысла, – говорила она. – Ты был идеалом, я не встречала никого, кто столько бы значил для меня. А это лицо – лицо демона.

– Это лицо моей души.

– Боже мой! Кому я поклонялась? Кем восхищалась?

– Каждый из нас носит в себе рай и ад, Розмари, – с гримасой отчаяния сказал Дориан.

– Это так, господи, это так! – воскликнула она. – Что ты сделал со своей жизнью?! Ты, должно быть, еще хуже того, что о тебе говорят!

Она выхватила лампу и еще раз вгляделась в портрет, как будто стараясь запомнить ужасные черты. Какое-то ужасное заболевание пожирало его красоту. Человек на портрете был гораздо старше тридцати восьми лет. Ее рука задрожала, и лампа с шипением упала на пол. Дориан раздавил ее ногой, и она погасла. Розмари бросилась на шаткий стул и закрыла лицо руками.

– Какое наказание, господи! Дориан, какое ужасное наказание!

Розмари всхлипывала, прижимая ладони к лицу. Затем, как будто поняв, что эти руки потеряли все свое изящество и были похожи на тряпичные руки куклы, сделанные неумелым мастером, она в отчаянии начала их заламывать. Потом она сложила ладони перед собой и взглянула на Дориана.

– Помолимся, Дориан, – прошептала она. – Избавь нас от искушения. Прости нам грехи наши. Прости нам беззакония наши. Давай помолимся вместе. Однажды молитва, произнесенная в гордыне, была услышана. Покаянная молитва тоже будет услышана. Я слишком преклонялась перед тобой. Я была наказана. Ты тоже преклонялся перед собой. Мы оба были наказаны.

Дориан стоял перед портретом, и его глаза были полны слез. «Это хороший знак, – думала Розмари. – Слезы означают, что добро еще сохранилось в нем. Господь увидит это и спасет его». Но Дориан не двигался с места.

– Слишком поздно, – произнес он.

– Никогда не поздно, Дориан! – Розмари встала на колени, отвернувшись от портрета. – Преклони колени и попробуй молиться, даже если не помнишь слов молитвы. Разве не сказано «Если будут грехи ваши как багряное – как снег убелю»?

– Эти слова лишены смысла для меня, – ответил Дориан.

– Не говори так! – воскликнула Розмари. Ее ладони были все еще обращены к небу. – Ты сделал много зла. Господи! Этот ужасный человек как будто наблюдает за нами.

Дориан некоторое время смотрел на портрет, затем тихо рассмеялся, как будто услышал что-то. Его взгляд упал на какой-то предмет, лежащий на столе. Он прошел мимо Розмари и взял его со стола. «Почему он так странно ведет себя? Вечная молодость, наверное, свела его с ума», – думала Розмари и, закрыв глаза, сосредоточилась на молитве. Она хотела помолиться немного и затем навсегда оставить этот дом. Ее возлюбленный был безумен. «Уйти сейчас же!» – решила она, но остановила себя. Нужно хотя бы попытаться спасти его душу. То, что случилось с ним, – это отчасти ее вина. Возможно даже, что вина целиком лежит на ней.

Дориан медленно подошел и опустился рядом.

– Да, – проговорила она. – Давай помолимся.

– Розмари, – произнес он мягко. – Встань. Я так долго не видел тебя.

Розмари перестала молиться. Его голос изменился. Теперь он был спокойным и ласковым. Она открыла глаза. Он смотрел на нее с бесконечным вожделением. Розмари столько раз видела этот взгляд в своих мучительных ночных сновидениях. Он сжал ее руку. На мгновение она отчетливо услышала, как тихо в комнате. Затем ее захватила волна чувств – она снова принадлежала ему. Страшное проклятие, кровное родство, годы одинокого существования – это все не имело значения. Он касался ее – это было самым главным и самым прекрасным ощущением в ее жизни.

Дориан поднял ее с колен и поцеловал, и, как только они коснулись друг друга губами, их языки сплелись. Да! Ее язык как будто проснулся от долгого сна. Она обхватила его за шею, вдыхая его запах. Одной рукой он сжал оба ее запястья. Ему все еще нужно было сохранять власть над ней. На этот раз она была готова на все. Одно прикосновение – и она взорвется. Розмари тесно прижалась к нему. Она горела как в лихорадке и была как бутылка шампанского, из которой вот-вот вытащат пробку.

– О, Дориан! – воскликнула она, ожидая почувствовать его твердый пенис. Она прижималась к нему все сильнее, но что-то было не так. Он снова поцеловал ее.

Спиной она ощутила прикосновение лезвия, но подумала, что это его рука. Он продолжал нажимать, пока ее не пронзила невыносимая боль, которая была сильнее всего, что она когда-либо испытывала. Она закричала, когда Дориан выдернул нож и вонзил его еще раз. Он все еще прижимал свои губы к ее губам, и его язык повторял движения ножа. По спине поползла густая горячая влага. Розмари попыталась вырваться из его объятий, но он впился ей в рот с ужасающей силой, а она тем временем становилась все слабее. Она ощутила покалывание в руках. Горлом хлынула кровь, она задыхалась, а он продолжал целовать ее.

Дориан еще раз достал нож и воткнул его в вену за ухом.

«Если будут грехи ваши как багряное… Если будут грехи ваши как багряное…» – Розмари машинально повторяла про себя эту строчку, пока не услышала, что голос матери позвал ее. Он был словно дуновение теплого ветра среди моря прекрасных желтых маков.

Глава 17

Стояла полная тишина, которую нарушал только стук кровавых капель о потертый пол. Подолом ее юбки он вытер рукоять ножа и положил его на стол. Затем усадил тело Розмари на стул. Дориан вспомнил, как много лет назад, еще в самом начале пути, он так же тащил обмякшее тело некой юной актрисы к маленькому столику в гримерной. Но Сибила Вейн была жива, а Розмари Холл – и в этом сомневаться не приходилось – нет. Хотя выглядела она вполне живой, если не считать красной неровной дорожки, сбегающей по ее шее, и черной лужи, которая становилась все шире на столе. Казалось, она просто спит. Дориан так и оставил ее на стуле, накинул покрывало на портрет и закрыл за собой чердак. Нужно было подумать, что делать дальше.

В комнате он взял лампу и изучил свое лицо в зеркале. Ничего не изменилось. Ему приходила в голову мысль о том, что если он убьет Розмари, вместе с ней может исчезнуть и проклятие. Но нет – он выглядел еще более юным и невинным, чем обычно. Никто бы не подумал, что он только что убил женщину.

Несмотря на ненависть, которую вызывала в нем Розмари, он не собирался убивать ее. Просто в какой-то момент ненависть достигла предела. Он смотрел на ее дрожащую спину и руки, сложенные в молитве. Она, как старая гончая, нуждалась в том, чтобы ее освободили от бремени существования. Он представлял, как размозжит ей череп камнем. Но на чердаке не было камней. Внезапно нож, который он принес сюда несколько лет назад, чтобы перерезать какой-то шнур, блеснул в темноте стальным лезвием, как будто напоминая о себе, как будто зная заранее, что ему предстоит сделать. Он просто хотел покончить со всем этим. Но для того чтобы убить ее, ему необходимо было еще что-то – вдохновение. Необходимо было дойти до крайней точки отвращения. Тогда ему пришла в голову мысль о поцелуе. Какое радостное смущение охватило ее, когда он заставил ее встать. С какой страстью она ответила на поцелуй своими увядшими, как цветок, губами. Никогда в жизни он не делал ничего, более омерзительного.

Он – убийца! И в первый раз он не знал, что делать, и в желтой книге подлеца и развратника не было никаких указаний. Альфонс Гри никогда никого не убивал. Ах, нет, однажды он убил отвратительную старую цыганку, укравшую у него деньги, но эта пьяная выходка в темном переулке не в счет. Сейчас речь шла о переживании, которое перевернет всю его жизнь.

Исчезновение Розмари Холл должно было возбудить недоумение. Ее кровь была повсюду, вся его одежда была в пятнах. Утром нужно еще осмотреть коридор и спальню, прежде чем это сделают слуги. Нужно будет сжечь одежду. Но что делать с телом? Сюда полиция точно нагрянет. Спросить у Хелен! Она знакома со всеми преступниками Лондона, среди них наверняка найдется тот, кто сможет избавиться от тела.

Дориан одевался еще тщательнее, чем всегда, уделив особое внимание галстуку и булавке для галстука и несколько раз сменив кольца. Ему казалось, что нужно было срочно окунуться в обычную жизнь, сделать вид, что ничего не произошло. Он вспомнил про сумки Розмари, которые помог ей принести сюда, и бросился в прихожую. Ее серое пальто висело на крюке. Дориан снял его и плотно свернул, чтобы оно стало как можно меньше. Ему показалось, что он держит в руке всю ее одинокую жизнь. Все, что напоминало о ней, можно просто сжечь. Он представил себе, как сожжет ее в камине вместе со всеми вещами, в том самом камине, над которым когда-то хотел повесить ужасный портрет. Это даже мило – ее прах в этой комнате. В любом случае тот, кто согласится помочь ему избавиться от ее тела, все равно прибегнет к этому способу. Когда он поднял сумки, одинокая редиска выкатилась из одной из них и осталась тихо лежать возле его ботинка. Когда он увидел ее, что-то тяжелое поднялось из его живота и ударило в самое сердце, заставляя его забиться в бешеном ритме. Дориан заставил себя сесть и собраться с мыслями.

Когда ему удалось восстановить хладнокровие, он подошел к стене под лестницей и нажал на панель. Открылся маленький секретный ящик, в котором он хранил разные интересные вещицы – кожаные набедренную повязку и кнут, например, – и затолкал туда сумки и смятое пальто. Можно будет сжечь их позже. Затем он посмотрел на часы. Было два часа ночи. Дориан хотел разыскать Хелен, которая обычно очень мало спала, и рассказать ей все, но представил себе ее насмешливый голос, и у него закружилась голова.

«Лечить душу ощущениями, а от ощущений лечить душевными порывами». – Ее голос звенел у него в ушах. Его душа была уже неизлечимо больна. Неужели ощущениями правда можно спастись? Он пролил невинную кровь. Чем можно искупить такой грех? Ничем! Искупление невозможно, путь к прощению закрыт для него, но ведь всегда можно погрузиться в забытье. Он хотел все забыть, вычеркнуть из памяти, выдавить, как выдавливают яд гадюки.

Каждый год, каждый месяц людей в Англии вешали за то, что он совершил сейчас. В воздухе витал вирус безумия, жажда убийства. Кроваво-красная звезда подошла слишком близко к земле… Какие против него улики? Никто не видел, как она вошла. Слуги уходили на ночь. В доме был только Виктор, наполовину слепой и на три четверти глухой. Пройдут месяцы, прежде чем что-то приведет полицию сюда. Месяцы!

Он почувствовал, что если будет постоянно думать о том, что совершил, то просто сойдет с ума. Некоторые грехи не так увлекательны, как память о них. Есть победы, которые тешат самолюбие и приносят наслаждение уму, а не чувствам. Но сейчас речь шла не об этом. Это воспоминание нужно было изгнать, утопить в вине и наркотиках, задушить его прежде, чем оно задушит тебя.

Дориан прошел в библиотеку и налил себе еще бокал бренди с содовой. Каждую секунду он смотрел на часы. Минуты проходили одна за другой, и его охватывало нервное возбуждение. Наконец он вскочил и начал мерить комнату длинными неровными шагами. Руки были холодны, как лед. Ожидание было невыносимым. Время переступало на своих свинцовых ногах, почти не двигаясь с места, а его, казалось, нес к краю темного обрыва какой-то дьявольский ветер. Он знал, что ждет его наверху, он видел это и, содрогаясь, сжимал влажными ладонями пылающие виски, как будто старался руками стереть всякое воспоминание из своего воспаленного мозга и вдавить глаза в черепную коробку. Все было бесполезно. Мозг помимо его воли питался памятью о злодеянии и порождал гротескные видения, искаженные, уродливые, покрытые язвами, которые плясали вокруг него, как мерзкие собачонки, и ухмылялись, приподнимая отвратительные маски.

Нужно уничтожить улики. Уничтожить портрет.

Почему он не сделал этого раньше? Какое-то время ему доставляло удовольствие смотреть, как он меняется, стареет. Сейчас, когда Розмари лежит мертвая там, наверху, он будет являться ему в кошмарах. Портрет был его совестью. Он стоял непреодолимым препятствием между ним и настоящим… счастьем? Нет, он не гнался за счастьем – он искал наслаждений, которые находятся обычно в ведении совести.

Он взял со стола лампу и прокрался наверх, на чердак. Деревянный пол скрипел и стонал от боли под его шагами. Несколько раз он останавливался, прислушиваясь, не поднялся ли Виктор, у которого было необыкновенное чутье во всем, что касалось его хозяина. Он всегда угадывал, когда тот был расстроен. Нет, беспокоится не о чем. Его шаги едва отдавались в тишине огромного дома. Он постарался как можно тише откинуть лестницу на чердак, но она грохотала и скрипела. Он быстро забрался наверх и, по обыкновению, втянул за собой лестницу внутрь.

Зловещие лужи крови были освещены неясным голубоватым светом, лившимся из маленького оконца под крышей. События этой ночи проникли в его мозг, оставляя кровавые следы, и встали перед его мысленным взором с пугающей отчетливостью. Он вздрогнул при мысли о том, что ему пришлось пережить, и внезапно его вновь охватила непонятная ненависть к Розмари, которая как будто сама толкнула его на убийство, и его передернуло от отвращения. Ее фигура была целиком освещена этим странным светом. Ужасное зрелище! Его еще можно было вынести ночью, но не днем. Как только он уничтожит картину, нужно будет заняться телом, хотя бы спрятать его, пока не появится лучшее решение. Мысль о том, чтобы она сидела здесь просто так, наполняла его ужасом. Он был злодеем, но не некрофилом.

Он отдернул пурпурный покров и вскрикнул от негодования. Человек на портрете был весь в крови. Кровь была на руке, которая держала нож, на другой руке, которой он прижимал к себе Розмари, кровь была на ногах, как будто продолжала капать с рук. Даже на его губах, искаженных злобной усмешкой, была кровь. Дориан невольно сплюнул на пол. Подбежав к столу, он схватил нож. Им он убьет творение, как несколько часов назад убил творца. Тем самым он убьет свое прошлое и станет свободным. Его душа будет мертва, а он продолжит жить в мире.

Целясь в кровавую ухмылку портрета, он вонзил нож. Потом еще раз и еще. Проклятия сыпались с его губ. Полосы разорванного холста поползли вниз. Он хотел в очередной раз занести руку, но внезапно почувствовал слабость. Подогнулись колени, и он упал на бок. Тело отказывало ему, как будто он много лет находился без движения. Из его груди вырывались хрипы. Каждая частица его тела причиняла боль. Время замедляло ход, как испорченный механизм, и вдруг остановилось, дав крен.

Дориан увидел, как его собственная рука бессильно дрожит в воздухе, как будто пытаясь что-то схватить, – хрупкая, морщинистая рука, покрытая коричневыми пятнами. Он подавился от отвращения, почувствовав вонь гниющего тела, кашлянул и выплюнул сгусток крови. Кашлянул второй раз. Не в силах повернуть голову, он почувствовал, как кровь заливает его лицо и глаза.

Глава 18

Виктор услышал крик и звук падающего тела. Крик был сравним с криком животного, бьющегося в агонии, и старый лакей проснулся и выбрался из постели. Его тело била дрожь, он был бледен как полотно от ужаса.

Двое полисменов, проходивших мимо по улице, остановились и взглянули на дом.

– Чей это дом, констебль? – спросил тот из них, кто выглядел старше.

– Мистера Дориана Грея, сэр.

Они переглянулись и презрительно пожали плечами.

– Известный маньяк, – произнес один из них.

– Самого дурного пошиба, – ответил второй.

С четверть часа Виктор пытался отыскать хозяина, когда внезапно вспомнил про чердак. Ему никогда не говорили этого прямо, но он интуитивно понимал, что подниматься туда запрещено. Хозяин проводил там все больше времени, и, поскольку эти посещения были окутаны тайной, Виктор догадывался, что там творится что-то неприятное, и делал вид, что не знает о существовании чердака. Мистер Грей возвращался оттуда бледный и взволнованный, в очень скверном настроении. В этой комнате жили какие-то ужасные воспоминания.

Он опустил лестницу, надеясь, что грохот лестницы, к которой негласное правило запрещало прикасаться, привлечет внимание его хозяина, и он прибежит, чтобы остановить лакея. Но в доме стояла тишина. Виктор чувствовал, что нечто ужасное произошло наверху, и не торопился подниматься. Он хотел дождаться других слуг или привлечь внимание полиции. Местные полисмены ненавидели Дориана Грея и все время ошивались вокруг дома, надеясь застать преступление или хотя бы отголосок его, чтобы распустить слухи. Последнее им всегда удавалось, потому что почти каждое утро какая-нибудь женщина выскакивала из дома в слезах или слуги выносили чье-то осоловевшее тело на руках и быстро грузили в экипаж.

Виктор увидел полисменов в окно и позвал их внутрь.

Забравшись на чердак, они увидели прислоненный к стене портрет прекрасного Дориана Грея, такого, каким они видели его в последний раз, – в самом расцвете молодости и красоты. В углу на стуле сидела женщина, заколотая ножом. Ее голова склонилась вниз, челюсть отвисла. На полу лежал мертвец в вечернем костюме. Его лицо, в котором торчал нож, было лицом отвратительного морщинистого старика. Он был так истощен и стар, что брюки свалились с него на пол. Кем бы ни был этот старик – его время прошло, в этом не приходилось сомневаться. Единственное, что продолжало жить в этом изможденном теле, – его пенис. Он стоял прямо, как меч, налитый плотью. Живой или мертвый, он был великолепен. Ни один из полисменов не решился на замечание, но каждый из них, открыв рот от удивления, поклялся себе, что постарается забыть это зрелище как можно скорее и уж точно не расскажет ни слова своей жене, которая в то утро мирно спала в своей постели.

Content

Оскар Уайльд, Николь Спектор
Пятьдесят оттенков Дориана Грея

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18