Людмила Петрушевская

Девочки, к вам пришел ваш мальчик (сборник)

© Людмила Петрушевская, 2012

© ООО «Издательство Астрель», 2012

© ООО «Астрель-СПб», оригинал-макет, 2012

© Сергей Козиенко, фото, 2012

Московский хор

Пьеса в двух действиях

Действующие лица

Лика

Саша, ее сын

Эра, жена Саши

Оля, дочь Саши и Эры, 18 лет

Нета, сестра Лики

Люба, дочь Неты

Катя, младшая дочь Неты

Лора, дочь Кати, 17 лет

Галя, подруга Лоры

Михал Михалыч, брат мужа Лики

Станислав Геннадиевич, руководитель Московского хора

Лида, уборщица

Дора Абрамовна Скорикова, староста

Лёня

Милиционер

Рая

Московский хор

Дрезденский хор

Действие первое

Картина первая

Репетиция Московского хора. Хор сидит. Станислав Геннадиевич сидит на стуле на возвышении.

Станислав Геннадиевич (поет). Ми бемоль, вот ваша нота… Первые альты. Мммм…

Альты. Мммм.

Станислав Геннадиевич. Со второго номера. И! (Взмахивает рукой.)

Альты. Несите, голуби, несите народам мира наш привет.

Станислав Геннадиевич. Все!

Московский хор. А-а-а…

Станислав Геннадиевич. Стоп-стоп-стоп. Дора Абрамовна, еще раз вступление. Вы думайте, что вы поете. Летите, голуби, летите! Для вас нигде преграды нет! Вот текст. А тысяча девятьсот пятьдесят шестой год уже! Вы будете петь на Московском фестивале! Если, конечно, вы будете петь как сейчас, этого не состоится.

Дора Абрамовна. Тенора все время понижают к концу.

Станислав Геннадиевич. Будет решаться вопрос с тенорами. Может, будем приглашать со стороны. Вообще, старики за жесткость подхода. Опоздания на занятия, невыученные тексты, разговоры, все это учитывается. На фестиваль оформляется шестьдесят человек, это: костюмы, талоны на питание, два автобуса. Нам шьют из синей шерсти! Белые крепдешиновые блузки. Учтите, тенора!

Дора Абрамовна. Им надо протранспонировать на два тона ниже, они «ля» не берут.

Общий хохот.

Станислав Геннадиевич. И если теноров у нас мало, они на вес золота, то с альтами дело хуже. Альтов у нас двадцать, а мест в первых альтах десять, во вторых пять.

Дора Абрамовна. Вторых альтов сажаем в тенора.

Общий хохот.

Станислав Геннадиевич. Старики ведут тетрадь учета. Скорикова!

Скорикова. Ребята, старики не идиоты. Все мы хор. (Потрясает журналом.) Вот тут у нас сплошные опоздания и неявки. Потом, к весне, люди нас будут брать на арапа. Учтите! Никакие справки. Певец не болеет! Баранова Галя не являлась четыре занятия.

Галя. Воспаление легких. Мне даже сессию продлевают.

Скорикова. Ладно, Баранова сама старик, мы с ней разберемся. Новенькая, Сулимова Лариса, почему все время опоздания?

Лора. Я хворала.

Скорикова. Вот тебе раз!

Станислав Геннадиевич. Сулимова, кроме того, ты так дудишь, что хочешь передудеть весь хор. Мы же хор! Я тебе специально знаки показываю (показывает ртом и рукой), что тише, а ты переорать всех хочешь.

Дора Абрамовна. Она солистка у нас.

Общий хохот.

Станислав Геннадиевич. Так. Все поют. (Поет.) До-ми-соль-до!

Дора Абрамовна. Моцарт, первый номер, пожалуйста. Сулимова, когда я так показываю, ты поешь втрое тише. Сулимовский специальный знак.

Московский хор (мощно). Авеверум… Ве-рум корпус… Натум де Мария ви-иргинэ…

Картина вторая

Квартира Лики. В комнате Лика и Эра.

Лика. Эра, ты нашла время. (Ковыряет ложкой в кастрюле.)

Эра. Шли бы вы на кухню, ей-богу. Я тут разгребусь.

Лика. Я только что из кухни. (Показывает кастрюлю.) Я туда обратно не попрусь.

Эра. Там картошка отварена, еще горячая. Чем есть эту гадость.

Лика. Эра, ты не тем занимаешься.

Эра. Какой смысл есть холодное. Вечно у нас едят с бумажки, пальцами и из кастрюли.

Лика. Ты специально это затеяла? Между прочим, наша прислуга Дуня, когда к Неточке приходили кавалеры, начинала выносить помои у всех на глазах или ночные вазы.

Эра. Как будто мы еще в эвакуации.

Лика. А что ты с этим собираешься делать?

Эра. Я хочу привести диван в порядок. Машка изо всего выросла.

Лика. Собакам выкидать? Как говорил Вадим Михалыч.

Эра. Я вчера была у Сони. Соня возьмет для Юрочки.

Лика. Ты все раздаешь по людям. Когда у Оли будет ребенок, пойдешь по миру побираться. Господи, не каша, а сплошные угли.

Эра. Варили вы. Какой, к черту, ребенок.

Лика. Ну когда-нибудь будет же. Эта каша стоит с субботы. Никто не съел, не выкинул, никто не позаботился. (Ест.)

Эра. Господи, как избавиться от барахла! Все забито тряпками.

Лика. Сколько времени, ты знаешь? Ты же нарочно устроила бедлам, чтобы встретить так мою сестру.

Эра. Еще полчаса до прихода поезда, да им еще ехать… Успеется. Обед готов.

Лика. А мне вот не в чем выйти встречать родную сестру. Дай, дай мне эти тряпки. Я сварганю себе пальто.

Эра. Я же вам сколько раз покупала пальто!

Лика. Где?

Эра. А зеленое?

Лика. Оно мне было узко. Потом, такой маркий цвет, мне бы его тут же разорвали…

Эра. Купишь вам пальто, а потом его опять продавать. Купить-то купишь, а продать-то не продашь!

Лика. Оно слишком узкое, это пальто. Все это поняли. И не купили.

Эра. Хорошее пальто, там привезли, была давка. У меня на руках трое детей! И еще вы. И Саша, который флотский офицер и умри, не встанет в очередь. (Демонстрирует кальсоны, вынутые из дивана.) Флотский офицер умрет, но не наденет кальсон!

Лика. При чем кальсоны? Саша давно в командировке и не на ваших руках. Я тоже сама себе варю. (Потрясает кастрюлей.) И детей подкармливаю.

Эра. Вы этим подкармливаете? Углями?

Лика. Дети у вас отданы государству. При живой безработной матери дети прозябают в садике.

Эра. Кто, Оля?

Лика. А Оля вообще дома не ночует. Вчера пришла в двенадцать ночи.

Эра. Она была у Маринки.

Лика. Вот именно, у Маринки.

Эра. Они там занимались.

Лика. Чем они там занимались?

Эра. Тем и занимались. Меня не было дома. Могу я в кои-то веки, уложив детей, сходить к Соне! К двоюродной сестре своей! К единственной родной душе в этом мире!

Лика. Ты да, ты была там. А я ждала, я ей звонила и в полдвенадцатого спустилась подышать. Идут двое стиляг. Здесь у них так (показывает на лоб), здесь так, здесь так. Один указывает на наш подъезд и говорит: «Ты знаешь, что в этом подъезде у тебя будет ребенок?» А он, тот, отвечает: «Пошарь во лбу, ты спишь, наверно». Вот. А ты раздаешь все детское Сонькам и Ванькам. Вполне целое.

Эра, плача, кидает все обратно в диван, опускает сиденье.

К сожалению, я всегда оказываюсь права, то есть лучше бы мне вырвали глаза. Мои старые глаза всё видят, и за это меня ненавидят.

Эра. В чем вы выходили?

Лика. В Сашиной шинели.

Эра. Так.

Лика. Было двенадцать ночи, успокойся. Я встретила Олю, и мы с ней поговорили. Мы с ней обо всем договорились. Я успокоила девочку, мы обнялись и поплакали. Она сказала, что будет поступать в институт, в университет. После этого ты, придя за полночь, тяжело избила Олечку по щекам.

Эра. Я дала девке пощечину, чтобы она не таскалась к этой дряни.

Лика. После слез еще ударить ребенка! Уже я ей дала подзатыльник, и хватит! До-воль-но!

Эра. Сидит, якобы занимается французским. Я говорю, ты что, не учила, так себе сидишь? Она говорит: «Почему?»

Лика. Я ее спрашиваю: «У тебя будет ребенок?» Она тоже: «Почему?» и «Кто это тебе сказал?»

Эра. Да ерунда. Сидит, пишет стихи.

Лика. Да, она в ведро выбросила и порвала, а я вынула и прочла. Ну, ты знаешь: «От ликующих, праздно болтающих, обагряющих руки в крови уведи меня в стан погибающих за великое дело любви». Точная цитата, хотя некоторых мест не хватило, испачканы томатной пастой.

Эра. Это стихи Симонова.

Лика. Некрасов, но это неважно. Она влюблена. Сколько времени?

Эра. Полчаса все еще до прихода поезда.

Лика. Только полчаса? (Активно работает ложкой.)

Эра. Мама, я вас прошу, наденьте мой халат. Голубой.

Лика. Мне его тут же порвут. Все время вещи рвут вот здесь, под мышкой. Кто рвет, неизвестно.

Эра. Я зашью.

Лика. В нашу квартиру все время проникают посторонние. Ночью я посыпала содой. Утром на ней были чьи-то следы.

Эра. А я утром подметала, ничего не пойму, по всей кухне сода.

Лика. Я искала одну вещь на буфете, но там оказался пакет с содой.

Эра. Начинается.

Лика. Это моя вещь и моя квартира.

Эра. А вот мне некуда идти. Мама умерла. Всё.

Лика. Твоя мама умирала в роскоши, ты ее обслуживала не отходя. А я обслуживала твоих детей. Роскошь всегда бывает за чей-то счет. Сколько времени?

Эра. Часы у меня стоят!

Лика. К такому моменту я ослепла.

Эра. Кто-то пришел! У них же нет ключа. Это кто? (Лихорадочно подбирает тряпки с пола.)

Лика прячет кастрюлю за диван.

Оля (входя). Это я.

Эра. Ты уходила?

Оля. Да, я отнесла учебники Маринке.

Эра. Какие учебники, какой Маринке?

Оля. Она будет поступать, я ей дала на время.

Эра. Что?

Оля. Мама, мои дела я буду решать сама, договорились?

Эра. Какие учебники ты дала ей?

Оля. Неважно.

Эра. Не заставляй меня рыться в твоем столе.

Оля. Тригонометрию и историю ВКП(б).

Эра. Пока я тебя кормлю и даю тарелку супа, а ты палец о палец не ударяешь, ты еще сбагрила учебники этой мрази. Чтобы самой не заниматься.

Лика достает кастрюлю из-за дивана.

Оля. Меня кормит мой папа.

Эра. Конечно, твоя бабушка тебя хорошо научила, как отвечать матери. Но кормлю тебя я. А папа твой в командировке три раза по два месяца. И похоже, что ему плевать на тебя.

Оля. Это на тебя ему плевать, а не на меня.

Лика. Оля, что ты говоришь! Девочка моя! Мы же договорились! Ты же с ней так не должна!

Оля. А что она… варежку разинула…

Эра. Короче говоря, тригонометрию ты вернешь, и ВКП(б) тоже. Эти учебники доставала я.

Оля. Тригонометрию мне, кстати, дала Маринка. Два года назад.

Эра. Накануне сдачи своих экзаменов ты решила ее отблагодарить и вернула.

Оля. Впереди еще целый год.

Эра. Какой год, какой год! Декабрь, январь, так, так, май, июнь, семь месяцев! Семь месяцев! За это время ребенка можно родить недоношенного!

Оля (с горящими щеками). Я более не буду брать у тебя ни крошки хлеба!

Эра. У меня? В вашем доме у меня только подушка и одеяло, успокойся.

Оля. Ни крошки более и ни глотка.

Эра. Скажи это своему отцу, когда он через месяц опять нам позвонит. Он через месяц скажет тебе: «Терпи, дочь моя старшая».

Оля. А, ему на меня наплевать…

Эра. Ты что, ты его любимая девочка. Это я у вас у всех прислуга. Приготовить, подать, помыть посуду и постирать, убрать и купить.

Оля. Вот я и не буду больше этого есть.

Эра. Снять с тебя штаны и выдрать.

Оля. Пошарь во лбу…

Лика. Что-о?

Оля. Ты спишь, наверно.

Эра бросается к Лике и обнимает ее. Они застыли.

Оля уходит.

Лика. Идут! (Отстраняет Эру, прячет кастрюлю за диван.)

Входит Саша с чемоданом. Он в черной шинели, в белом кашне. Лика встает ему навстречу, накидывает на плечи точно такую же шинель, на которой до сих пор сидела и полами которой укрывала ноги. Целуются.

Эра ждет своей очереди рядом.

(Не отпуская Сашу.) Я совершенно ослепла! Со мной никто не хочет сходить к врачу! Саша, ты вернулся! (Ищет глазами Эру.)

Саша. Я с тобой схожу.

Лика. Вот я закрываю левый глаз и не вижу совершенно уже ничего.

Саша. Ну какой смысл закрывать.

Лика. У нас такая радость! Сегодня возвращаются из эвакуации Неточка и Любочка! Михал Михалыч поехал за ними и вернулся с ними из Уфы! Не знают, бедные, что через пятнадцать лет Лика без пальто и слепая. Они будут жить у нас пока что. Ты рад?

Саша. Это тетя Нета? А кто такая Люба?

Лика. Да Люба же, помнишь, ты за ней ухаживал? Ну, когда тебе было семь лет, вы за елкой с ней спрятались?

Саша. Любка, что ли?

Лика. Ты был в нее влюблен, признайся.

Саша. Ну вот еще.

Лика. Они вызваны в Москву, и им дали квартиру. (Торжественно.) Меня вызывали в связи с посмертной реабилитацией Ивана, Маруси, Николая, Лялечки и Люсика и спросили, есть ли какие-нибудь нужды. Я сказала, что еще одна сестра все потеряла и они влачат жалкое существование в Уфе. Теперь им дали квартиру в Москве, комнату им и комнату Кате с Лорой. Двухкомнатную роскошную квартиру под Москвой, где-то в Новых Черемушках. Электрички даже не ходят. Трамваем полтора часа.

Саша (Эре). Мне надо с тобой поговорить.

Лика. Ты меня слушаешь?

Эра. Мне тоже.

Лика. Ну вот, они наотрез отказались жить с Катей. Я их пригласила телеграммой, они пока поживут у нас. Ничего? Ты не против?

Саша. Да я, собственно, на один день.

Эра. Чтобы ночью быть там.

Саша выходит.

Лика. Я понимаю, они не хотят комнату. Нета ведь была женой замнаркома. Тем более с Катей у них нет ничего общего, она им не писала и не помогала…

Эра. А мы с мамой после ареста папы жили в Удельной в комнате семь метров на две семьи.

Лика. Но ты очень скоро по головам нашей семьи стала невесткой полковника, а они оказались на речке Уфимке в эвакуации и скитались.

Эра. Вы меня приютили, за это я вам благодарна, и мне напоминают об этом ежедневно. Но моя мама тоже оказалась на разъезде Шубаркудук в бараке из сухого конского дерьма пополам с соломой.

Саша входит с чемоданом.

Лика (перебивая). Но они столь деликатные и тонкие люди, что сами ни о чем не напоминали, не просили ничего. Ни слова из ее груди, лишь бич свистел играя. Единственно, чего они не хотят, это жить с Катей. Катя им чуждый элемент, она боролась за жизнь и всюду скрывала насчет врагов народа родственников, чтобы прокормить маленькую дочь. Когда ее вызывали к тому же майору Дееву, она ляпнула, что они были невменяемые и не отвечали за себя. Не знала, что не требуется никаких оправданий. Хотела их опять выгородить, как в тридцать восьмом.

Звонок.

Эра, это они, возьми там кашу, я уже не успеваю.

Эра достает из-за дивана кастрюлю, уносит. Входят

Катя и Лора.

(Закрыв лицо.) Кто это? Кто? Дорогие! Я ничего не вижу! (Плачет.) Ослепла!

Катя (плачет). Лика, дорогая, здравствуй! Это я, Катя, с дочерью!

Лика (мгновенно просыхая). Ты меня напугала! Фу как напугала!

Катя. Это моя Лора! (Почти кричит.) Лора! Помнишь?

Лика. Я слепая, но не глухая. Можешь не кричать.

Катя. Я так рада! (Целует Лику.) Как ваша поживает Олечка? Она поступила в институт? Моя Лора поступила в стоматологический! Изучает череп и кости! А где Олечка? Оля! К тебе пришла сестра!

Лика. Она занята, она готовится к экзаменам.

Входит Оля. Обе девушки становятся по противоположным сторонам сцены.

Катя. Олечка, ты помнишь Лорочку? Твоя троюродная сестра.

Оля отрицательно качает головой.

А Лора тебя помнит.

Лора отрицательно качает головой.

Лика. Сижу здесь слепая совершенно, не говоря уже о том, если закрыть левый глаз (закрывает ладонью). Вот! Вот и результат! Ничего не вижу!

Катя. Надо обратиться к глазнику.

Лика. Катя, ты знаешь нашу жизнь. Ем я одни объедки, потому что они оставляют кучу продуктов. Кто голодал, тот не оставляет.

Катя. Я ничего не оставляю. Лора тоже ест все под корень. Конфеты уничтожает. Я буквально прячу.

Лика. А свиней подбирать за ними нету. Они оставляют, все испортится, тогда в ход иду я. Ем одно прокисшее и подгорелое. Покупают, готовят, потом оставляют по полкастрюли. А сами варят заново. У нее как кастрюля пригорела, бац! Она покупает новую. А я вынуждена хлебать предыдущее.

Катя. Зажрались.

Лика. Нет, ни в коем случае нет, просто им всем некогда! Саша, когда дома, отсыпается на всю жизнь. У Эры тысяча всегда отговорок, никогда не ест. Она веселый кощей. Дети вообще ничего не едят, когда болеют, а когда здоровые – они едят в садике черт-те чего. А у Олечки, посмотрите, абсолютно нет фигуры, а ведь ей уже семнадцать лет, восемнадцатый.

Катя. Да, у нее еще не прорезалась фигурка.

Лика. Нет, фигура-то у нее божественная, она сложена как танагрская статуэтка, Эра тоже была такая в ее годы. Но у Эры был зад, а у Олечки нету.

Катя. Ну-ка, ну-ка. (Смотрит.) Есть, есть.

Лика. Его нет!

Катя. А моя Лора мучается от своей фигуры вообще. Скажи, Лорочка. Она молчит. Она считает, что она квадратная.

Лика. Немного того.

Катя. Смешные девочки. Они чем-то похожи. Олечка и Лорочка, ну-ка, кто выше? Ну-ка встаньте спиной друг к дружке.

Девушки не двигаются.

Лика. Они не могут быть похожи, так как Олечка похожа на красавца Сашу.

Катя. Все-таки что-то родственное есть. В щеках что-то.

Лика. Это ложное впечатление.

Катя. Они одно поколение.

Лика. Это не в счет, не в счет.

Катя. Я была в молодости сложена как богиня, все меня находили интересной. Один скульптор мне сказал: «Всю жизнь ходите на каблуках. У вас фигура богини».

Лика. Нет, ты не в нашу родню, ты в папу своего удалась, в Василья. А наша Олечка – вылитый красавец Саша. Саша и Эра – пара красавцев.

Катя. Когда Лора приходит к своему отцу, к Сулимову, на кафедру, все говорят, что она вылитый Сулимов. А вообще никто не знает, что она похожа на меня в юности. А я была как богиня, но никто этого не замечал, кроме скульптора Пискарева.

Лика. Напомни, что за Сулимов такой.

Катя. Мой муж.

Лика. У тебя был разве муж?

Катя. Сулимов.

Лика. А разве Сулимов на тебе женился?

Катя. Потом-то да.

Лика. Помню, Нета жаловалась, что Катя ждет ребенка от неведомо кого. Мы к этому легко отнеслись, не осуждали.

Катя. Я не хотела за него выходить, обиделась. А когда меня на собрании прорабатывали как члена семьи врага народа, Пискарев встал, посторонний человек, и сказал, что готов на мне жениться, и тогда Сулимов взял свои слова обратно, его забрало за живое. Он ведь на этом собрании отрекся от связи с врагом народа. А у меня уже пузо было! Сулимов заревновал и после собрания со мной расписался. А я его презирала. Но ты знаешь, как глупые девчонки выскакивают замуж! У Олечки уже небось есть кто-нибудь. Олечка, пойдешь замуж?

Лика. Ох, не говори! Отбоя нет. Вчера стою, двое внизу у подъезда идут, и один говорит: «В этом подъезде я скоро женюсь». Ну вот.

Катя. А у вас же и на первом этаже есть квартира?

Лика. Там живет доктор Клованский с женой, сыном и внуком. И Шиллера́ со старушкой дочерью. Игорь Алексеевич с Валей, Ната с Лёсиком, Борис Витальевич все разводится. А напротив нас Поделковы, у них две дочери. Одна в третьем классе, другая в кровати, в пеленках лежит. И у Сыроквашиной дочь ветеринар, с мужем в Германии. Ляпина с сыновьями, Лёва Калинин по кличке «донор», поскольку клопов разводит. Саша-пропитушка с дочерью. Но ей четырнадцать лет, я сомневаюсь. Ее и в сорок никто не возьмет.

Катя. А я, наоборот, любила одного человека, Володю, но он болел туберкулезом и уже доживал свои дни. А Пискарев меня любил. Помню, приехала я к Владимиру в санаторий. Он умирает лежит… Он умирает, а я беременная…

Лика. Олечка, иди занимайся. Ей рано слушать такие вещи.

Катя. Ну вот. Он умирает, а я беременная. А сестра Пискарева нашла меня в сорок третьем году, отдала мне портрет мой на бумаге карандашом. Пискарев рисовал в камере перед смертью. Все вещи отдали сестре, а среди них мой портрет карандашом.

Лика. А Саша подполковника получает.

Катя. А разве не был?

Лика. Олечка университет закончит, а Саше, глядишь, полковника дадут.

Оля, кивнув, уходит, Лора тоже выходит.

Катя. Вот. Так сказать, родная мать приезжает, но не ко мне.

Лика. Это все пустое. Сулимов, Пискарев, это все миф, они исчезают, иногда даже не оставив после себя детей, а теперь у тебя будет родная мать и родная сестра.

Катя. Я им простила давно. Я им сама квартиру выхлопотала у майора Деева, реабилитации добилась. Я им деньги посылала.

Лика. Если бы они еще тебя простили.

Катя. В чем меня прощать, не понимаю. Мама меня не любила с детства. Записала в дневнике, она вела дневник по Фройду: когда Любочка ко мне прижимается, мне приятно, а когда Катечка, то противно. Мы были Люка и Кука. А когда Кукочка, то противно. Тетя Маруся мне рассказала, мать ей давала читать.

Лика. Я знаю эту ветхозаветную историю. Ты хочешь быть страдалицей. А вот зачем ты майору Дееву сказала, что они психически невменяемы и за себя не отвечают?

Катя. Чтобы их реабилитировали!

Лика. А что они такого сделали?

Катя. Они же были че эс, члены семьи врагов народа. Связь с врагами народа.

Лика. Но ведь уже всё! Уже ведь было всё!

Катя. Кто знал, что всё? Когда меня вызвали, я вспомнила всё! Тридцать седьмой год. Ты сидела когда-нибудь на допросе, когда в тебя лампой светят?! Я беременная сидела.

Лика. Сидела.

Катя. А сейчас вызвали, ознакомили с делом, и первое, что я сделала, я стала их же защищать! Ты чувствуешь, что такое защищать врагов народа было в таком месте? Сам следователь меня благодарил, пожимал руку, сказал, что вы их реабилитировали сами, до дверей проводил. А то, говорит, в этом деле днем с фонарем не разберешь, что они понаписали. А я рисковала, что Лора моя одна останется. Но подумала: мало для них сделала, Лорочка уже большая, сама прокормится. (Всплакнула.)

Лика. А то, что ты услышала про дневник, так это же Фройд! Его давно разоблачили и запретили! Сейчас твоя мать старая и страшная старуха. Как я.

Катя. Ты все еще интересная женщина. А про меня тоже в доме отдыха так сказали, представляешь?

Лика. Это одна видимость. Внешний обман. Я, во-первых, совсем ничего не вижу, а пойти к врачу отказываюсь, во-вторых, и не с кем. По Фройду это что-то значит, что меня туда не ведут.

Катя. Если хочешь, я с тобой схожу.

Лика. Нет, нет, это у них какое-то торможение по Фройду. У меня, потом, нет пальто и ботинок.

Катя. Надо с собой бороться. Я всю жизнь с собой боролась, была скромной и застенчивой. Всех стеснялась, особенно мужчин. И я преодолела это. Ты тоже должна. Хочешь, я с тобой схожу?

Лика. Да у меня что, некому сходить? Но в каких ботинках, вот в чем вопрос. Я хожу в ботинках после Саши еще в бытность его старшим лейтенантом. Им выдают каждый год, но не в этом дело. Теперь: неизвестно, какой у меня стал размер. Я привыкла к свободе. (Вытягивает ноги в огромных ботинках, разглядывает их.) У Саши сорок пятый размер. Эрка мне купила какие-то из клеенки, так в них ноги просто гудут! И они явно мужские. А ведь где-то были мои собственные, нянины, из сукона. Суконные, теперь таких не делают. Сукно! Но их, видимо, моль пожрала.

Катя. Подошвы-то бы остались?

Лика. Не знаю, не знаю. Украли, видимо, подошвы-то. У нас всё тибрят. Сумку мне разрезали, вынимаю из сундука, разрезанная по шву.

Катя. Всё. Я тебя веду к врачу, и начинаешь новую жизнь. Будешь все видеть.

Лика. На кой шут мне все это видеть. Я вообще охотней бы глаза закрыла и к стене отвернулась.

Катя (загоревшись). А что, Сашка уже ее бросил? Так я и знала.

Лика. Не мели чушь! Это ты бросила мать! Воспользовавшись Фройдом. Прекрати изображать из себя жертву! Они приедут, все забудь!

Катя. А ты не бросила свою сестру?

Лика. Мы же потеряли связь! Вадим кормил две семьи, свою и предыдущую, там сын погиб под Брест-Литовском, осталась бабка. У меня на руках Оля, мама и няня, все умирали. Эра сбивала тару на военном заводе.

Катя. А я без стипендии на одни алименты. Лорочку на лекции водила в кацавейке, сама в папиной шинели. Она тихо сидела, но потом меня все-таки в деканате предупредили. Жалко на ребенка, говорят, смотреть, как он на лекциях мучается. Это ваш мальчик? Говорю на Лорочку, «мой». Пришлось в детский дом отдать, там все-таки трехразовое питание.

Лика. Переступи, переступи через это. Они не виноваты. Мало ли какую мать ребенок раздражает. Это бывает. Меня Оля раздражает.

Катя. Я ведь к ним ездила. Я-то переступила. Но кто другому сделал зло, тот того ненавидит.

Лика. Все люди делают друг другу зло. Так было задумано.

Катя. Я к ним приехала, они испугались и не открывают. Я через дверь им говорю, а они как мыши молчат. Нам дали вместе двухкомнатную квартиру, Лика похлопотала, в Москве. Молчат. Я была у следователя, за вас боролась, молчат. Следователь сказал, что ваша мать тут понаписала, что надо с фонарями разбирать, а я говорю, я ответила, что они были невменяемые. Молчат и, чувствую, вдвоем от дверей отскочили. Всё еще ненавидят меня.

Лика. Оставь, оставь, едут две дряхлые старухи.

Катя. Молчали и бумагами шуршали. Рвали на части.

Лика. Это у нас семейное, мания преследования. Теперь все хорошо. Неточку восстановят в партии, Любочку в комсомоле.

Катя. Куда! Любе сорок три года.

Лика. Были обе синеглазые, с золотыми кудрями…

Звонит междугородняя.

Алло! Ффу. (Дует в трубку.) Кто говорит? Кого? Коровина, да, сейчас, Саша! Са-ша!

Входит Саша.

А кто это? Березай. Одну секунду, вот он идет.

Саша (берет трубку). Алло.

Высвечивается кабинка межгорода, Рая у телефона.

Рая. Это я. (Плачет.)

Саша. Привет.

Рая. Когда ты приехал?

Саша. Только что.

Рая. Как доехал?

Саша. Да нормально.

Рая. Нормально?

Саша. Нормально.

Рая. Ты еще меня не забыл?

Саша. Помню.

Рая. Ноги у меня распухли, не тот размер, был тридцать пятый, теперь тридцать шестой. Тридцать шестой с половиной.

Саша. Какой?

Рая. Тридцать шестой. На микропорке.

Саша. Хорошо. Мам, дай ручку записать. Так, записал, хорошо, взгляну. На микропорке.

Рая. Купи еще одеяло.

Саша. Большое?

Рая. Маленькое.

Саша. Маленькое. Есть.

Рая. Ты требуй у них развод.

Саша. Ладно-ладно.

Рая. Развод, слышишь?

Саша. Да ладно. Не будем спешить.

Рая. Ты меня любишь?

Саша. А? А?

Рая. Ты меня любишь?

Саша. Да. Я согласен.

Рая. Целую тебя.

Саша. То же самое.

Рая. Ты любишь меня или нет?

Саша. Нет, первое.

Рая. Я тебя жду.

Саша. Да, так точно.

Входит Эра.

Рая. Ты не забудь, тридцать шесть с половиной.

Саша. А?

Рая. Тридцать шестой с половиной.

Саша. Я проверю.

Рая. Нет, ты, наверное, не вернешься.

Саша. При чем здесь старые галоши.

Рая. Ты говорил с ними о разводе?

Саша. Нет еще, но буду.

Рая. Я тебя люблю.

Саша. Да, я тоже.

Рая. Я умираю.

Саша. Да? Не надо волноваться, это вредно.

Рая. Когда едешь?

Саша. Выезжаю сегодня.

Рая. Я тебя жду.

Саша. Хорошо. Так точно, товарищ капитан.

Рая. Если ты не приедешь, я повешусь.

Саша. Всё. А то деньги идут.

Рая. Я тебя целую.

Саша. И я. (Кладет трубку, взволнованный.) Документацию просили привезти, плюс секретарша Еремина просит туфли на микропорке для дочери, тридцать шестой размер. Где бы купить?

Эра. Это теперь у тебя дочь секретарши Еремина?

Звонок.

Лика. Эрка, это они.

Входят Нета и Люба.

Картина третья

Репетиция хора.

Станислав Геннадиевич. Так. Бах. С первого номера.

Дора Абрамовна. За такое пение хочу получать молоко.

Хор смеется. Поют.

Картина четвертая

Квартира Лики, стол. За столом Лика, Эра, Саша, Оля, Катя, Лора, Михал Михалыч, Люба. Неты не видно, она лежит на диване, ее закрывает стол, уставленный едой.

Лика (торжественно). Господи, наконец настал день и все старые долги выплачены. Наконец вы вернулись, теперь я могу умереть.

Нета (подняв голову из-за стола). Ты спасла мне жизнь.

Люба. Мама, лежи.

Михал Михалыч (Кате). Катя вас зовут?

Катя (рассеянно). А что такое?

Михал Михалыч. Есть разговор.

Катя. Не могу и не могу.

Михал Михалыч. Это у вас займет буквально ничего.

Люба бросает взгляд на Катю, не обещающий ничего хорошего.

Люба. Мама, лежи. Тебе плохо.

Михал Михалыч отходит в сторону. Катя, посмотрев в сторону Любы и в сторону Лоры, кивает, но с места не двигается.

Лика. Может быть, вызвать Клованского? Старичок под нами, он лечит, хороший старичок, профессор.

Эра. Он по желудку, мама. Вы вечно вызываете при насморке и радикулите, а он по желудку. Это же разные части тела.

Михал Михалыч (Кате, громко). Кое-что надо узнать.

Катя (подходит). Ну что вам.

Михал Михалыч. Какая сердитая. Красивая, сердитая.

Катя (оглянувшись, тихо). Красивая кобыла сивая.

Михал Михалыч. Ищем сойтись с хорошей женщиной.

Катя (так же). Жена, что ли, больная? У всех у вас жены больные.

Нета (поднявшись). Мы снова в Москве! (Видит Катю, падает на подушки.)

Михал Михалыч. Ты поближе нас узнаешь, тогда поймешь. Нашу семью.

Катя. О, о, о! Я не способна на это.

Михал Михалыч. Хочется сойтись с простой, хорошей женщиной с изолированной комнатой.

Катя. Любовь не вздохи на скамейке. (Оглядывается на Любу и Лору.)

Михал Михалыч (вытаскивая записную книжку). Чтобы блины пекла… Рубашку бы погладила.

Катя. Блины! (Усмехается, рассматривает носок туфли.) Любовь с хорошей песней схожа.

Михал Михалыч (смотрит в записную книжку, приготовил карандаш). Как?

Катя. Так. А песню (с нажимом) нелегко сложить.

Слегка кивает Лоре.

Михал Михалыч. Хорошо. (Пауза.) А подруга есть?

Катя. Есть. (Сбита с толку.)

Михал Михалыч. Но нам чтобы изолированная комната и хозяйственная.

Катя (со слабой улыбкой). Вы дерзкий.

Михал Михалыч. Ладно, ладно.

Катя. Есть. На радио. В отделе жизни СССР. Лет сорок… редактор. Жених погиб на фронте. Но не девушка.

Михал Михалыч. Хорошо! Дальше.

Катя. Комната на Каляевской.

Михал Михалыч (записывает). Далековато, но дальше.

Катя. Поет в хоре.

Михал Михалыч. Снимем. Дальше.

Катя. Тома Скорикова. (Бросает взгляд на Любу, та отворачивается.)

Михал Михалыч (записывает). Хозяйственная?

Катя. Просто жадная.

Михал Михалыч (взволновавшись). Сильная женщина. Надо же! Толстая?

Катя. Наоборот. Нога сороковой размер.

Михал Михалыч. Я тебе, Катя, отзвоню на днях. Завтра я так, (пауза) так… Погребение – тринадцать тридцать, завтра вечером к ней можно зайти?

Катя. Ну… Не знаю. Я спрошу.

Эра. Может быть, вызвать скорую?

Нета (поднявшись). Любимые, родные! Мы снова вместе!

Катя отходит от Миши, делает шаг к дивану. Пауза. Лика наконец решила, что настал момент.

Лика. А теперь, мать и другая дочь, поцелуйтесь и простите друг другу!

Катя (осторожно начинает приближаться к дивану). Мама! Мама! Мама! (Плачет.)

Люба (предостерегающе). Мама! Мама!

Лора (зовет). Мам! А мам!

Эра (укоризненно, Лике). Мама.

Люба (отчаянно вопит). Мама!!! (Приникает ухом к ее груди.)

Эра (тихо, Лике). Мама.

Лика. Катя, иди ко мне.

Нета (садится). Она нас бросила, забросила и еще ждет чего-то. Семнадцать лет не писала.

Катя. Ты тоже не писала.

Нета. Теперь под нашу марку ей дали квартиру.

Люба. Мама, тебе плохо.

Катя и Лора идут к выходу.

Михал Михалыч (поймав Катю). Так вам сразу отзвонит Лёва, Майкин племянник, он стал холостой, мы ему везде ищем. Большие претензии, но я чувствую, что это то. Вы бы подошли тоже, но изолированная комната, вот в чем вопрос.

Катя, захлебнувшись слезами, кивает и уходит с Лорой.

Михал Михалыч (Саше). У них одно имущество – черная сумка. Одна черная сумка, обе за нее держатся. Хорошо, они разрешили купить себе по пальто, по ботинкам и по платку на голову. Они потеряли всё. В купе они спали валетом на одной полке. С нами ехал человек, некто Железняк, герой Гражданской войны. Он семнадцать лет был там, гораздо дальше их и не так, как они. Он сказал, что не ждет ничего, только хочет увидеть дочь, которая родилась без него. Жена от него отказалась сразу же в первые дни ареста. Тот майор, который вел его дело по реабилитации, сказал, что вам вернут всё: партбилет, ту же квартиру, ту же работу. Он сказал, что ту же квартиру невозможно, там давно другие люди, а работал он директором на заводе, который производил серпы, косы и лобогрейки.

Нета. Саша, как хорошо, что в такой день ты с нами. Я помню тебя юным. Ты и Любка были детьми.

Саша. Как раз я собрался уходить, так что действительно.

Эра. Совсем?

Лика. Нет, у моего Саши просто-напросто роман, как у каждого женатого мужчины.

Саша. Почему роман? Кто тебе сказал?

Эра. Оля, торопись поговорить с отцом, пожалуйся ему. Как тебе тяжело дома, как тебя попрекают куском хлеба и тарелкой супа. Не дают гулять по ночам. Тычут в морду.

Саша. Терпи, дочь моя старшая.

Эра. Я что говорила?

Саша. Терпи, дочь моя старшая.

Оля (опустив голову, плачет). Не могу. Возьми меня с собой.

Эра. Правда, возьми нас с собой в Березай! Тебе сразу под нас сунут квартиру. Оля будет работать писарем в штабе, я в прачечной, старшиной, Машка и Сережа пойдут в юнги.

Лика встает.

Мама уже в форме, только фуражку осталось.

Лика садится.

Нета. В воздухе носится какая-то тревога. Над этим домом витает тревога.

Лика. Да брось! Что это, в каждой нормальной семье свои заскоки. Вы просто приехали, вам видней. А мы здесь как рыба в воде. Первый раз его после войны отправили в Североморск. Ха-ха-ха, слушай, Саша. Тоже им кто-то увлекся. Эра приняла меры, в результате родился Сережа. Ему семь лет, он родился в сорок девятом. Затем была Лиепая, командировка, это совсем близко, в пятидесятом году. Эра туда съездила, было примирение, Эра родила Машеньку. Теперь Машеньке уже пять лет. Надо только решиться и родить.

Нета. Нет, дело не в этом.

Лика. Да брось. Самое главное, человека никогда не исправишь злом. Ему как хочешь угрожай, издевайся, а он все равно на добровольных началах роет себе яму. Помнишь Фройда?

Люба. Мама! Шашто бупро и шасхо будит?

Нета. Шаса буша шабро буса шает буэ шару.

Люба. Ну, так надо помочь! Шана будо шапи бусать.

Нета. А куда, ты же мане бузна шаешь?

Люба. Ничего, шауз буна шаем. Ложись, тебе вредно.

Михал Михалыч. Видал? И так всю дорогу. Бебенят.

Саша. До скольки обувные?

Лика. Это у вас что за азбука? Сиди, Саша.

Нета. Это язык шабу. Шая бузык шаша бубу.

Лика. Шаша бубу. Оригинально.

Саша. Одну минутку, я забыл. (Достает из чемодана большую бутыль с вином.) Укрепляет нервную систему.

Эра приносит рюмки. Саша тем временем наливает себе полный стакан и выпивает весь, наливает сразу еще один полный стакан. Выпивает. Эра на ходу убирает от него бутылку, садится, ставит бутылку подальше. Саша с маниакальным упорством подходит, тянется к бутылке.

Эра. Да что за черт, в самом деле! Сядь на место к чертовой матери!

Саша (не сходя с места, швыряет стакан об пол). Эх!

Нета (вопит). Ложись! (Увлекает за собой Любу, они исчезают за краем стола.)

Саша вскакивает и выбегает. Лика неуверенно встает и трогается за ним.

Лика. Саша! Он не поел! Надо заесть! Закусить, а то запьянеешь!

Эра. Мама! Не ходите, там осколки, вы же слепая, вы напоретесь!

Михал Михалыч. Я за одну зиму вынес… три гроба. Мать жены Лёвы. Вы его не знаете, он мой племянник со стороны Майки. Отец жены Лёвы умер через месяц. На ее похоронах были все, на его никто. Почему? Отвечаю. Отец жены Лёвы был главный инженер молокозавода, из уважения к нему на похороны его жены пришли все. А когда он повесился, уже не перед кем было. И у нас соседка пятидесяти двух лет, сын не сдал в консерваторию, отказался подходить к роялю, его стали водить к роялю под руки, дальше больше, потерял остатки соображения. Она очень быстро сгорела. Ее муж спустя месяц посватался к соседке тридцати лет. Но ему шестьдесят! Соседка теперь с ним не здоровается.

Эра тем временем посылает Олю за веником, та быстро подметает.

Эра. Скоро Сережа приведет Машку из садика. Дрянь паршивая, что натворил! Да я сейчас мордой кинусь в эти осколки. (Порывается броситься на пол, Оля ловко кидается ей поперек.)

Люба (поднимаясь над столом). Пошли на почтамт?

Нета (приподнимаясь). Шапо бушли.

Лика. Ешьте, ешьте, сидите. Нюня, не нюнь. Помнишь, как мы в детстве пели? Нюня нюнится, Маня манит, Ваня ваньку валяет, Коля колется, Лена ленится…

Нета. Лиза подлизывается.

Лика. Лёня тоже ленится…

Нета. Семеро детей… Иван, Мария, Николай, Елена, Лев, Елизавета, Анна…

Лика. Ванечка, Маруся, Мика, Ляля, Люсик, Лика, Неточка.

Плачут.

Картина пятая

Репетиция хора.

Станислав Геннадиевич. Значит, летом едем на праздник песни в Литву.

Московский хор (музыка туш). Пам… Па-рарарара…

Станислав Геннадиевич. Вместе с хором Литвы, Латвии и Эстонии у нас сводный хор. Репертуар: «Стабат матер» Перголези, «Аве верум», ну, это мы знаем, «Скоро, увы» Мендельсона, а от нас: «Летите, голуби», Бах «Вокализы», Свиридов на слова Пушкина, «На десятой версте от столицы», короче говоря, будем петь фестивальный репертуар. У меня всё. Дора Абрамовна, хотите сказать?

Дора Абрамовна. Очень устаю. При разучивании с альтами в кармане Сулимова болтала с Барановой. Хорошо бы они так знали партии, как знают болтать.

Станислав Геннадиевич. Да, кстати, к нам пришел первый тенор, еще один к нашим двум. Берет «до».

Дора Абрамовна стучит по верхнему «до».

Мы его переманили из хора медработников, Володя Гречанинов. Таким образом у нас есть солист на «Стабат матер» и на украинскую. Так. Теперь все свободны.

Скорикова Тома, вам слово.

Скорикова. От совета старейшин, внимание. Собираем по пять рублей на переписку партий.

Баранова подходит к Лоре.

Галя. Слушай, у тебя деньги-то есть? А то жить негде. (Смеется.)

Лора. Есть десятка.

Галя. Сдашь за меня? А я опять на хлебе и водичке.

Лора. Опять?

Галя. Ты видела, меня два месяца не было?

Лора. Да я сама болела.

Галя. Что было! (Смеется.) Меня из университета отчислили. Только молчи, никому не говори.

Лора. А я анатомию не сдала зачет… Плакала по всем углам.

Галя. Плакала! Я давно не плачу. Мне надо было сдавать математику, а меня на кафедре уборщицей устроили, стипендии-то нет. Вот мыла окна, простыла, воспаление легких. Ну, в общем, не сдала. Ну, в общем, меня отчислили. И из общежития выписали.

Скорикова (подходит). Так. Кто еще не сдал? Сулимова, Баранова.

Лора отдает десять рублей, Скорикова ставит галочку в тетради.

Лора. Пойдем жить к нам! У нас пока еще бабушка с теткой не живут, они живут там у одних… У мамы комната, у меня комната. Но ненадолго.

Галя. Спасибо, добрая душонка. Я не такая хорошая, чтобы меня жалеть. Я много чего в жизни пережила. Как ты думаешь, сколько мне лет?

Лора. Ну… двадцать?

Галя. Двадцать два, вот! Ахнула? У меня совсем другая жизнь, девочка, чем ты думаешь. Я не такая как все. Я родилась за стакан пшена. На разъезде Шубаркудук.

Лора оглядывается, не слышит ли кто.

И я не могу теперь вернуться к матери и опять спать с ней на одной кровати! На разъезде Шубаркудук!

Лора. А мы, знаешь, сколько лет с мамой на одном матрасе спали? Пока мне не исполнилось семнадцать лет! На полу. До пятьдесят шестого года!

Галя. Мы спали на одной кровати – я, мама и братишка. Потом братишка заболел костным туберкулезом, мама купила у соседки железную кроватку. Он так радовался кроватке!

Лора. А теперь мы получили комнату, и здрасьте, мама хочет выйти замуж за одного старика. Ему пятьдесят три года!

Галя. Ничего! Мама пустила к себе на койку жильца, вольнопоселенца дядю Костю, за сто рублей. Я у стеночки, мама в середине, дядя Костя с краю. Потом этот дядя Костя начал приставать к матери. Я перешла спать на пол. Голова под братишкиной кроватью, ноги под ихней. На полу хорошо… Чурки всегда спят на полу. Потом он начал приставать ко мне. Так мне надоел!.. Надоедает, надоедает, клянчит… Все просил. Сам хилый был, только из лагеря. Ты, говорит, удивительно красивая, хотя тебе всего двенадцать. Я тебе ведь сказала, я не такая как все…

Лора (оглянувшись). А у нас в анатомичке Юровская стоит, на меня смотрит и говорит: быть девицей – позор! И они все курят. И она еще химию сделала, с одной стороны волосы как пух висят, я говорю: «Юровская, как твоя прическа называется?» А она говорит: «Лучше так, чем такой лахудрой как ты ходить». Они смеются и обзывают меня «мичуринская коза». Знаешь, такой анекдотик, дед с бабкой померли, дед идет в рай, а бабку не пускают. Он говорит: раздевайся, совсем (оглядывается), и становись на четвереньки (оглядывается). Вот он подходит в рай, а его спрашивают: а это кто с вами? Кого вы ведете на веревке?

Галя. А. Знаю.

Лора. Да. Это, говорит, мичуринская коза.

Галя. Не обращай. А вот я вообще… материна мать и отец были кулаки, их выслали, только никому не говори, я пошутила, они все по дороге умерли, мама осталась одна, оказалась она в Шубаркудуке. И я родилась в тридцать четвертом году, а маме было пятнадцать лет. А меня нечем было кормить, вот и Лёша родился за стакан пшена. На меня, наверно, не один стакан пшена пошел. Но я белая, а Лёша уже смуглый.

Лора (оглянувшись). Кошмарики.

Галя. Ну ладно, я пошла.

Лора. Ты у меня пока поживешь? У меня есть хлеб, колбаса.

Галя. Нет, я уже сегодня ела, и потом меня должен ждать один бандит…

Лора. Клевый? (Горда произнесенным словом.)

Галя (так же гордо). Я сама чувиха клевая.

Картина шестая

В доме у Лики. За столом Лика, Михал Михалыч, который задремывает, Нета и Люба.

Лика. Вашу дачу на Сорок втором километре занял доктор Еремченко.

Нета. А наша библиотека тоже (машет рукой) сгорела.

Люба. Нам ничего не надо. Когда ничего нет – и не о чем жалеть, и нечего отбирать. Мы последние люди, у нас нет ничего.

Лика. Господи, а я вам не посылала… Тут тоже было, первый сын Вадима моего… Ну, от той незаконной жены… Ну, я говорила. Короче говоря, Руслан. Он учился, потом женился студентом, родил девочку, она болела, ей усиленное питание. Руслан погиб. Короче, трое их, шестеро нас после войны сидели у Вадима на шее. Вадим умер в пятьдесят пятом, годовщина уже прошла… Исполнилась. Что ты. Славная жизнь была, он уже не ходил, а дети, внуки Сереженька и Машенька, с ним в кровати сидели, он им читал, Машеньку на горшок, Сережу на горшок, вытрет, переоденет, они как котята переваливались по нему… У него уже пролежни были, а он все радовался, какой из него помощник. Птичек им делал из ваты, они у него и засыпали. А он умер, теперь Сереженька в садик, Машенька в садик… Скоро их Эра из сада приведет.

Нета. Кто был ничем, тот станет всем.

Люба. Ты нас спасла. Когда сосед майор Барков рассек маме топором голову, ее спас доктор. Маму перевязали бинтом, она лежала настоящая красавица, как в короне. Белоснежный бинт. Мы белого на себе ничего не видели много лет. Доктор держал ее за руку и не отпускал. Барковы совершенно распоясавшиеся бандиты.

Лика. Это где?

Нета. Это в Уфе. Он кричал, что мы им в примус подливаем воду.

Лика. А ваша Катя хорошая, добрая, несчастная. Она скиталась здесь с девочкой, снимала койки, углы. Она попала в больницу, звонит нам, мы забрали к себе ее Лору, на время, так она украла у Олечки в десять лет цветную бумагу. Тоже ведь, знаете. Сорок восьмой год. Правда, небольшой кусок, но от шоколада, со звездами. А Лора как раз жила у нас и так и не созналась. Олечка плакала страшно, деда ее утешал. Тоже ведь бедные дети, все бедные. Всего лишены были.

Люба. Бумажку потом нашли?

Лика. Бумажку нашли всю какую-то изодранную. Дети, что с них взять. Катя вышла из больницы, а Лорочка от нас уже три дня как убежала, жила у себя на койке у хозяев. Ужасно. Мы так и не поддерживали с тех пор связи, смешно говорить. Я думала, Катя вам помогает.

Люба. Лорочка не могла украсть. Со злости она могла изорвать. Не та семья, не та порода. У Лорочки в детстве был даже американский домик с кроваткой, из Америки привез Илья. А Лорочке было три месяца, она эту кроватку сосала.

Нета. Сын Ильи тебя любил, Илья на это рассчитывал и подарил кроватку.

Люба. Володька?

Нета. Но у них у всех был туберкулез.

Лика. Счастью детей я никогда не препятствовала. Когда мы спрятали Эру после ареста ее матери, немецкой коммунистки, помните? Вы этого не знали. Мы ее выдали за домработницу и прописали.

Нета. А, это та история, что вы с Вадимом ахали и охали, что мальчик не виноват, мальчику рано, а тут родилась у них Оля.

Люба. А я все думала, почему Володька не нравится маме. Она говорит, они все семья перерожденцев. А у них был туберкулез, оказывается. И тут их взяли.

Нета. Я же и сказала, конечно, перерожденцы. Я была права в ста процентах.

Входит Эра, она неестественно улыбается.

Эра. Саша только что сообщил, что уходит от нас. Он приезжал, оказывается, взять свои вещи.

Лика. К кому он уходит?

Эра. Там врач.

Лика. Она интересная? За полгода, правда, и посторонний столб покажется интересным, но это пройдет. У него это проходит.

Эра. Видимо. Она беременная.

Лика. Эра, она кошка! Она самка! Она никто!

Входит Саша с двумя чемоданами. Эра, прислонившись к стене лбом, глухо стонет.

Эра, дочка, я с тобой! Она гулящая дрянь!

Входит Оля, беспомощно стоит рядом с отцом.

Саша, объясни мне! Объяснись.

Саша. Олечка, я тебя взять не могу. Там у нас комната… восемь метров в бараке. Стройка. Я ушел в отставку, меня ушли, вернее. Я разнорабочий. Рая медсестра. Я живу у нее. Меня пошлют на курсы сварщиков.

Оля. Мама, что ты слушаешь, не слушай. (Обнимает Эру.)

Саша. Надо колоть дрова, топить печку, носить воду из колодца. Ты не сможешь. Это север.

Оля (плача). Мамочка, только не плачь! Я буду все делать.

Саша. Вам я ничего не должен, я оставляю вам всю пенсию.

Эра. Но твоя мать, она же твоя мать!

Саша. Ты всю жизнь ей угождала, угождай и дальше.

Лика. У меня есть дочь и внуки, это счастье! Только не бросай уж ты меня, моя доченька единственная. (Рыдает.)

Саша, мотнув головой, уходит вон с двумя чемоданами.

Эра (задыхаясь). Придут эти двое никому не нужные из садика. Хорошо, что у них короткая память.

Лика. Они пережили смерть дедушки… Переживут, ничего, и это. Эра, пойдешь работать. Дедушка умер… вот беда… Вадим Михалыч умер.

Михал Михалыч (просыпаясь). Я был его брат. Самые лучшие слова, какие только можно выразить.

Лика. Михаил, устрой Эру на работу. Она инженер.

Михал Михалыч. Сейчас трудно, массовые увольнения из армии. В школу, преподавать труд. И то сложно. Но подумаем. Майкин дядя женат на директоре курсов стенографии.

Нета. Люба, шаска бужи шачто бумы шабу будем шапо булучать шапа буёк!

Люба. Проживем, мы же будем прикреплены к столовой! Будем брать сухим пайком. Как и до войны.

Лика. Никакой паек не заменит детям отца, жене мужа. Эра, поезжай в Березай, вымоли, выклянчи у него прощения и роди ребенка! У тебя четверо будет, у нее один, да дрова, да колодец! Эра, валяйся у него в ногах! Никто не даст ему развода!

Действие второе

Картина седьмая

Репетиция хора.

Станислав Геннадиевич. Повторяю: до фестиваля остается – до Всесоюзного три месяца, до Всемирного фестиваля молодежи и студентов пять. Старики, вам слово.

Скорикова. Станислав Геннадиевич, сначала вот. (Медленно.) Мы скорбим по поводу гибели в командировке в Канаде Володи Гречанинова. Просьба встать. Просьба садиться. Станислав Геннадиевич, остается открытым вопрос о первых тенорах. В оперной студии медработников есть Туманский, но он не лирический, а драматический тенор. Стоит вопрос этот обсудить. Туманский вроде бы ставит условия, он поступает в Гнесиных на вокальное, зная, что вы, Станислав Геннадиевич, являетесь доцентом Гнесиных…

Станислав Геннадиевич. В рабочем порядке! Итак, до фестиваля считаные месяцы и двенадцать занятий. На дворе март тысяча девятьсот пятьдесят седьмого года. Костюмы не сшиты. Вопрос с делегатами на фестиваль международный остается открытым до победы на Всесоюзном фестивале. Подчеркиваю, до по-бе-ды. Тем не менее альтов двадцать, первых альтов пятнадцать при норме десять. Альты, будьте старательны, боритесь за право. Это творческий конкурс. Сулимова, опять пошла опаздывать. Правда, уже бросили мы дудеть. Уже не солируем. Хорошо, мощно звучит Сулимова в форте, пиано надо подработать, учись у стариков. Перерыв. Баранова, подойдешь ко мне.

Баранова подходит.

Баранова, пропущено два месяца. Учти.

Галя. Станислав Геннадиевич, я два месяца пролежала в больнице, я упала с поезда. (Поднимает со лба волосы, показывает.) Зашивали.

Станислав Геннадиевич. Мы прошли новые вещи, возьми у Сулимовой партии, она выучила.

Лора. Я дам, Станислав Геннадиевич.

Лора и Галя отходят.

Слушай, ты где была?

Галя. Где была, там нету.

Лора. Слушай, мы столько новых вещей прошли, кошмар.

Галя. Скажи, у тебя хата еще свободна?

Лора. Да вообще-то их вот-вот выгонят к нам, они надоели там страшно. Все мечтают, чтобы их оттуда выгнать. Но пока еще не выгнали. Так что их комната еще есть. Я там живу одна. А что?

Галя. Меня позавчера из больницы выписали, я сидела ночь на междугородней. День спала в метро. Поехала к своей квартирной хозяйке, она сказала, твоя койка свободна, но деньги вперед за три месяца, как всегда. А у меня как раз денег-то сейчас нет.

Лора. Кошмарики. А этот дурак Поляков из вторых теноров ко мне подходит, говорит: хотите пойти на балет «Коппелия» в филиале Большого? Я говорю: почему же. Дал билетик. Я пошла. Место было стоячее, над сценой, второй ярус. Видно было только сверху. Прыгнет она, а к нам пыль летит, на зубах скрежещет.

Галя. Поляков урод. Я бы с ним не согласилась пойти на балет.

Лора. Так он не пришел! Я там одна простояла. В воскресенье я пришла на хор, отдала ему семь рублей. Видно, он купил себе билетик, а выкидывать жалко, он мне продал.

Галя. А как я в больницу-то попала, знаешь? Ну, в общем, я устроилась работать в передвижной такой состав, чинили пути, знаешь? В вагончиках жили. Ну вот. Ну и конечно, они там меня не приняли. Я из университета! Да вообще ужас. (Откашливается.) У нас в вагончике жило пять баб, а спали (пауза) девять человек.

Лора. Мест не хватало?

Галя. Не то. К ним ночевать четверо мужиков еще приходило. Я одна спала, остальные по двое.

Лора. Кошмар. Ленская в анатомичке стоит, плачет, ее девки окружили, она замуж выходит. Чтобы отдаться Рыжему, у нас такой Рыжий есть, но он женат. Он один раз подходит ко мне и говорит: «Три рубля нет?» Я растерялась и говорю: «Нет». А у самой было. Гордость заела.

Галя. Дальше больше. Ехали поздно на электричке, бригадой возвращались. Я курила в тамбуре, ну, они меня начали задирать, хотели, одним словом, что-то сделать. Слегка прижали. Из бригады мужики. Я раздвинула двери и выпрыгнула. И на столб налетела. Вся была синяя.

Лора. Если ты хочешь, едем ко мне сейчас. Маму я уговорю как-нибудь, только бы они не въехали. А так все нормально.

Галя. Я вообще-то должна получить по бюллетеню за два месяца, но там, конечно, одни слезы. Но все-таки. Но для хозяйки на три месяца вперед ей не хватит. Но все-таки деньги у меня будут. Самое важное – дотянуть до фестиваля. Попасть в делегаты. Я хочу увидеть мир, представляешь? Тут ехал какой-то пробный автобус, в нем негры. Я первый раз увидела. Коричневые такие, ей-богу. Я стою, а я была из больницы первый денек. Машу им рукой, сама плачу. Голова перевязана. Они остановились у светофора, смотрят на меня, пальцем показывают, один платок с себя снял, с шеи, и кинул мне. Вот. (Демонстрирует.) Подготовка к фестивалю идет вовсю!

Лора. Пойдем, у нас дома есть хлеб, майонез, сварим картошки. А бабушка еще там поживет, я надеюсь. Они там всех кормят, так что их терпят. У них кремлевский паек.

Картина восьмая

Комната Лики. На диване на своем месте, в ногах у Неты, сидит Люба. Рядом в шинели внакидку и офицерских ботинках сидит Лика и ест со сковородки.

Люба. Лика, съешь курочку!

Лика. Люба, я не могу видеть, как пища уходит в мусорный бак.

Люба. Мама, съешь ножку. Съешь, я говорю, ножку. Ты обессилена скандалом.

Входит Саша, везя детскую коляску.

Лика. Саша, разверни его и положи в кроватку.

Саша. Оля пошла в булочную, я ей дал денег.

Люба (Heme). Пойми, это нужно. А то совсем не станет сил. Ешь.

Лика. Саша любит детей как сумасшедший.

Люба. Пойми, у нее нервы как веревки. Она плач своего ребенка выслушивает хладнокровно и при этом стирает. Что ей твои немощные старческие слезы.

Нета. А ты ешь, ты себя забыла.

Люба. Почему никто ничего не ест? Масло скопилось за два дня. Лика, ты детям утром мажь бутерброд с икрой.

Лика. Оставьте! Сережу рвет от икры, а Машка во всем ему подражает. Они придумали, что это лягушачья икра. И говорят: бе!

Люба. Скажи, это Олечка придумала, чтобы отвадить детей, а сама ест ложками? В банке сто грамм, съедено три четверти за один день.

Лика. Оставьте! Оля измучена.

Люба. Год я уже наблюдаю это перерождение. Мама, орденоносец, большевик, вынуждена молчать, чтобы ее не выгнали! Оля вчера заняла ванную, когда маме было плохо, и стирала с открытой дверью, и к нам и к тебе, Лика, в комнату шел шум льющейся воды, пар и газ из колонки, а на вопрос она ответила, я не скрою, чтобы я шла к дьяволу. В семье бытовое разложение, у твоего родного сына две семьи!

Лика. Утешься, твоя мать неоднократно была замужем. А Саша держался с одной больше восемнадцати лет.

Люба. Моя мама никогда не была замужем! Это ложь.

Нета. Шабы була. Была, короче.

Люба. Но это они от тебя уходили, и потом не одновременно! А Сашка коммунист. Коммунист должен быть чист как стекло, внимательным к людям и не бабник прежде всего.

Лика. Это святой, святой такой должен быть, и то некоторые святые сначала пили и всем занимались. Не погрешишь, не покаешься. Един Бог свят.

Люба. Бога нет, ты что, ошалела? (Оглядывается.)

Нета. Люлю, прекрати.

Люба. Не для того мама и ее соратники строили социализм.

Лика. Ай, оставь. Социализм – это еще не коммунизм, при социализме еще многое можно. Когда будет нельзя, нам скажут.

Люба. Ты перерожденец и соглашателишка.

Нета. Люлю, нас выпрут отсюда.

Люба. Погоди. У тебя, Лика, отсталое сознание. И что получается? Бытовое разложение перешло и на детей! От кого Оля родила ребенка? А? И у кого она набралась цинизма? Дети взяли пример и выросли хамы.

Лика. О детях не беспокойся, о детях не беспокойся. (Начинает плакать.) Дети уже научены горьким опытом.

Нета (приподнимаясь на локте). Не плачь, мы отомстим. Ты большой человечище, Лика. Мы отомстим за тебя.

Люба. Мы не оставим борьбы, ведущейся всю жизнь. Мы не опустим рук. Мы отомстим.

Лика. Кому? Кому? Типичная мания, у нас у всех в роду мания преследования. Саша уже вернулся, и вы видели, он поднял коляску на третий этаж. Вернулся! Оля раздражена, потому что кормит грудью и не спит. Эра раздражена, потому что Саше некуда воткнуться. Эра спит с детьми, Оля с Лялькой, и, если он вернется, им с Эрой некуда вдвоем деться. Я целыми днями на кухне.

Люба. Это воспаленный бред, что мы занимаем чью-то площадь. Тогда и ты занимаешь их площадь. Мы же с тобой! Она нас гонит, Лика, ты слышишь? Убирайтесь отсюда, сволочи, в ответ на замечание о бесконечно льющейся в ванной воде и горящей колонке, она выживает нас! Но куда, куда обращаться, ведь нам некуда тоже податься, кроме почтамта! Ты же знаешь!

Лика. Несчастные, кто вас гонит?

Люба. Придет время, за нас отомстят.

Лика. Да ну, кому мстить? Нашли тоже. Все поставлены жизнью в условия. Вы мстили когда-то, потом вам отомстили, дальше опять вы, сколько можно? Заколдованный круг.

Нета. Соглашатель, она типичный соглашатель, шаты бусо шагла буша шатель. И потом, я мстила за угнетенный народ.

Лика. Тебя не просили.

Нета. Да? Ты октябрист! Я мстила за народ, а уже мне никто не мстил, никакого заколдованного круга, это искривление линии партии, революционный загиб. Не без жертв.

Лика. Ну, какие там вы жертвы, бросьте. Вы не сидели.

Люба (Heme). Шапо бушли.

Лика. Что сразу шапо, что бушли? Что я такого сказала? Вы сидели? Вы не сидели, вы были в эвакуации. Я чего-то не знаю?

Нета. Люлю, какого цвета у меня губы?

Люба. Ни фига себе эвакуация пятнадцать лет подряд.

Нета. Мне дурно.

Люба (не слушая). Исключение из партии, лишение квартиры… Исключение из комсомола, исключение из института… Гибель всей семьи!

Нета. Не выпрашивай у них! Не перечисляй! Молю!

Люба. Голод пятнадцать лет подряд! Картофельные очистки из соседского помойного ведра! Капустные листья, на рынке подобранные, спрашивают: это вы для козы? Жизнь без электричества ввиду неуплаты. Невозможность постоянно устроиться на работу. Я работала грузчиком! От близких и любимых ни весточки, все нас боялись. Все! Мы прокаженные! И это неизлечимо! И ни рубля! Мы и не арестованные, но и не люди, ничто! Письма, которые мы писали, они пропадали! Письма Сталину исчезали!

Лика. Тогда все тяжело жили.

Нета. Шау буми шара бую.

Лика. Все прошло. Оля все понимает, но глубоко несчастна. А вы сейчас счастливы, вас восстановили, так простите вы ей и живите в пару и газу. Это пар и туман, но ведь всюду и везде люди стирают грязное белье, всюду же пыль, отбросы и горелые сковородки! Надо подчищать! Она и сама тем же дышит, кормящая мать.

Нета. Да умираю же, слышите?

Люба. Это не мелкая усталость, это великая ненависть к слабым и старым. Это месть прокаженным.

Лика. Успокойтесь, в этом доме больше я мстить не позволю.

Нета (садясь прочно). А будешь мстить, если кто убьет твоих малышей?

Лика. Пусть попробуют только.

Нета. Видишь? Ты, стало быть, будешь с убийцами бороться? Будешь защищать Машу, Сережу и Ляльку вашего?

Лика. До последней капли крови.

Нета. А если их унесут, ты поползешь по следам?

Лика. И я, и все, будь спокойна. Что ты мелешь?

Нета. И увидев убийц с окровавленными руками и Ляльку со вспоротым животиком? Что ты будешь делать?

Лика. Что ты порешь такую чушь, прекрати. С ума сошла.

Нета. А-а. А я видела.

Лика. Во сне. Прекрати ерунду.

Нета. Нет, белобандиты и фашисты… Они это делали.

Люба. У мамы часты видения. Она не может спать, ей чудятся убийства в мире.

Нета. Оставь.

Лика. Какие боевики нашлись.

Входит Саша.

Саша. Мама, мне надо поговорить.

Лика. Я все знаю. Я все знаю. Ты вернулся!

Саша. Без посторонних.

Лика. Ты не мог ведь надолго оставить свою старую слепую мать. Ну, как тебе понравился твой первый внук? Правда, хорош? Ты его развернул? Он не плакал? Вот и хорошо. Говори, говори при посторонних, которые самые мои дорогие люди.

Саша. Хорошо, коли так.

Лика. Твои дети и внук регулярно получают твою пенсию, спасибо. Сколько было страданий, ты ведь ничего не знаешь. Но теперь я верю, что ты вернулся. Как тебе наш толстый? Наш Лялька?

Саша. Хороший пацан. Олю жалко. Не уличная ведь девочка, домашняя. Как недосмотрели за ней, не понимаю.

Лика. Да, в кого это она уродилась, странно.

Люба (не сдержавшись). Да!

Лика (Любе). Я сама!

Саша. Мама, у моей Раи будет ребенок.

Лика. Все еще будет? Прошел ведь уже год. Ненормальная беременность, скажу я вам.

Люба (не сдержавшись). Да!

Саша. Нашему первому, Сан Санычу, девятый месяц пошел.

Лика. А, вы снова. Я скажу тебе, что она плодовита, как кошка. Она самка, Саша. Хищная самка. И что же, теперь ты отнимешь у детей свои деньги? Под предлогом. Ну. Эра ведь преподает электротехнику в школе, это пятьсот шестьдесят рублей в месяц. И учится на курсах стенографии, это минус пятьдесят рублей. А Оля-то не работает! И вот так мы все будем, да моя пенсия триста пятьдесят.

Люба. Ну, с питанием мы снабжаем.

Лика. Вы гости.

Саша. Да, у вас полон дом гостей, я вижу, а мне негде жить, кстати.

Лика. Ну что же, это всегда у нас водилось, как ты помнишь. Эру мы взяли тоже в гости в тридцать восьмом году, пока ты ее не… Не родилась у нее Оля.

Саша. Мама, мы живем в восьми метрах. Я болел всю осень. У Раи осложнение на почки. Ей через полгода рожать, а мы ведь не молоденькие.

Лика. А, она у тебя пожилая оказалась.

Саша. Где нам жить, стройка кончится, Раю никуда не возьмут с двумя детьми, а мне дадут как одинокому только хорошо если койку, а то место в палатке. Мы же не расписаны.

Лика. Что я могу тебе сказать. Я твоих проблем не решу. Живите здесь.

Саша. Это невозможно.

Люба (страстно). Да!!!

Саша. Хотя живут же дальние родственники… Могут и родные дети хозяина пожить…

Лика. И вы живите… (Сидит понурившись.) Все. (Вытирает слезы.)

Люба. Бытовые разложенцы, перерожденцы и нездоровые элементы не должны заявлять о своих правах в таких условиях, когда старые партийки в пару, в газе и скандалах!!!

В середине этой захлебывающейся реплики Любу перебивает Нета.

Нета. Шамол бучи! Шаза буткнись! Шапо буго шанят! Да! Выгонят!

Лика. Переезжай… Что делать… Больные почки… Это серьезно в пожилом возрасте, да еще перед родами. Я буду на кухне, вы тут. Все дети при тебе… и все жены. Дедушка женился семь раз, часть жен отсудила себе по комнате, все жили вместе… К умирающему никто не подошел. Скрюченного положили в гроб. Глаза не закрыли, фурии.

Саша. Молоко у Раи пропало, теперь за молоком двенадцать верст…

Лика. А конечно, молоко у беременных синее, дети плюются.

Саша. Короче, мне нужен развод.

Лика. Я тебе должна дать развод? Я? Мать с сыном не разведут!

Люба. Да!

Лика. Ты замолчишь когда-нибудь? А?

Входит Лёня.

Лёня. Извините, там было открыто…

Лика (еще не остыла). И что? И что, я спрашиваю?

Лёня (сбит с толку). Но там было распахнуто…

Лика. Так и что, что распахнуто? Надо входить?

Лёня. А Олю можно позвать?

Лика. Олю ему. Олю? Вам Олю, но ее нет сейчас… (Начинает волноваться.) О-ля!

Саша. Я сбегаю, позову.

Лика. Да, Александр. Да, Александр. Смотайся.

Саша выходит. Нета садится и с любопытством смотрит на Лёню.

Оля со своим сыном гуляла, а теперь пошла в булочную. Она у нас везет на себе весь дом. Знаете, такая работящая. Я слепа совсем… У Оли прекрасный мальчик, знаете, Олег. А вас как зовут?

Лёня (откашлявшись, слабо отвечает). Лёня.

Лика. Не слышу! Повторите!

Лёня. Леонид.

Лика. Прекрасное имя. У нас Олег тоже Леонидович.

Нета что-то шепчет Любе на ухо.

Лика. Ты Виноградов, что ли?

Лёня (так же слабо). Да.

Лика. Ну и что ты поделываешь?

Лёня (пискнув). Учусь.

Лика. В каком классе?

Лёня (откашлявшись). В МВТУ имени Баумана.

Лика. А вот Оля не поступила… Не могла. Родила.

Люба. Это не ее вина!!!

Нета. Шамол буши. Шане буме шашай.

Лика (с нажимом). У нас гости, Лёня. Они немного больные.

Люба (подходит, подает руку). Любовь Васильевна.

Нета (протягивает с дивана, невидимая, руку). Анна Петровна.

Лёня пожимает им руки, предварительно вытерев ладонь о штаны.

Лика. Не обращайте внимания, они много вынесли. (Прислушивается.) Кажется, Лялька плачет. Ему же есть пора, что она думает?

Слышен плач ребенка.

Где же она? Я стара, я слепа… Я перевернуть не смогу…

Плачет дитя. Лёня окаменел. Медленно приподнимается голова Неты.

Нета. Лика, не ломай комедию. Ребенку там страшно и одиноко.

Лика (Лёне). Они тоже не приспособлены к жизни, не смогут перепеленать.

Нета. Я не в силах, но я схожу. Когда-то у меня были две девочки. Я не могу слышать плач детей.

Лика (с силой). Это было у тебя до Первой мировой войны. А сейчас ты аб-со-лютно не приспособлена.

Нета. Ты мегера. (Шумно падает на подушки.)

Лёня. Может быть…

Лика. Да, да. Да, да. Будь добр.

Лёня. Может, я приду в другой раз?

Лика (разочарованно). Как сам знаешь.

Лёня устремляется к выходу, исчезает. Лика со вздохом поднимается, чтобы идти к младенцу. Успевает дойти до дверей, и в это время входят Оля и Саша.

Лика. Ребенок уже надорвался, где ты шлёндраешь?

Оля. Мы с папочкой беседовали.

Лика. Тут к тебе приходил некто Лёня.

Оля. А, из нашего класса. Винограшка, что ли? Делать ему нечего. (Убегает к ребенку.)

Лика (обращаясь к Саше). У нее, имей в виду, большие актерские способности. Она будет гореть на костре и изображать, что ей скучно.

Саша. Я прошу выделить мне комнату.

Лика. Снова он несет свое. Слушай! Зачем тебе эти дрова? Зачем бараки? Зачем палатки и керосинки? Какие такие у тебя дети? У тебя Оля, Сережка и Маша, у тебя внук Ляля, того гляди, Оля приведет мужа. Я же вижу, я не слепая! Что это за Лёня? Ты понимаешь? (В восторге.) Ты соображаешь, какой это Лёня?

Саша. Это же мой дом, имею я право…

Лика (перебивая). Имеешь полное право, Оле с мужем мы отдадим мою комнату, я переселюсь на кухню, поставим мой топчан, ты с Эрой, она многое поняла и живет тихо. Она тля, Саша! Эта тля слова не скажет больше.

Люба. А нас куда? Куда нас? Нас погонят, что ли?

Лика. Молчи, несчастье проклятое!

Саша. Ты даже не спросила, есть ли у меня фотография твоего внука.

Лика. А ты спросил, как Сережа и Машенька? У нас тоже есть их фотографии, Сережа играл на Новый год в детсаду старшего зайчика, а Машка, мы ей сшили снежинку.

Оля, пятясь, вывозит коляску.

Куда, куда! Ты покормила?

Оля, неопределенно махнув рукой, убегает с коляской.

Саша. Мама, там тоже ребенок, и это твой внук то же самое. Понимаешь?

Лика. То ли я ослепла окончательно, то ли она сменила шапку на берет, менингитку надела, что ли. А мой ли внук, я не знаю. И ты. И ты знаешь, что ничего не знаешь. Как сказал Сократ.

Саша. Мама, у меня нервы доведены до предела.

Лика. Я не знала, что из Оли выйдет такая самоотверженная мать. Стирает ночами.

Люба. Специально. Чтобы доказать нам, кто хозяин.

Лика. Видишь, как я живу?

Саша. Все-таки надо решать.

Лика. По-моему, она повезла показывать Ляльку этому Лёне. Слава богу, хоть кто-нибудь кому-нибудь в этом доме улыбнется, кроме Ляльки. В доме всегда должен быть малыш! И он нам один и улыбается, а мы ему. А то все время то мы ножницы и бритвы прячем, то веревки массово выкидываем, то валерьяновку на всю квартиру варим. Эрка ночами все ходит под предлогом помощи ребенку.

Люба. Да! Стучит ножищами.

Лика. Олечка плачет от любого замечания, ты слышишь, Саша?

Нета. Это ты от нее плачешь.

Люба. Ты ослепла от слез.

Лика. А Машка, она хохочет. Олечка на нее шипит: «тише», а она истерически хохочет, Олечка ей подзатыльник, поскольку Ляля спит, так она исступленно смеется и падает на пол!

Саша. А мы все улыбаемся дома. Тихо-тихо, Саныч не плачет совсем. Рая ему не дает. Саныч два зуба имеет. (Показывает пальцем на нижнюю челюсть.) Стоит уже. Крепкий. Стелим на пол одеяло. Спит пока в ящике за стульями. Днем на стульях сидим, а ночью он там спит. Коляска есть, кроватку уже некуда.

Люба. Оля бьет детей.

Лика. Молчи!

Нета. Шамол бучи!

Лика. Это не бьет, это шлепает. Она же одна с ними три вечера в неделю! Мать же учится! А это хулиганье руки помыть, ужинать ходит только с шестого крика. Трое детей у нее на руках, а ведь ее время еще не пришло! Нет! Вся наша жизнь тяжелый труд. Слезами залит мир безбрежный.

Нета (садится). Но день настанет неизбежный, неумолимый страшный суд!

Лика. О господи.

Нета (с силой). Перед фестивалем молодежи и студентов будут высылать тунеядцев и плесень из Москвы. Москву очистят от всей и всяческой нечисти. (С силой падает на подушку.)

Лика. Вот и вот. Видали?

Саша. Думается мне, что я знаю, кого отсюда надо вычистить.

Лика. Саша, это безобидно. Они никому не делают зла.

Нета. Высылают за разложенчество.

Лика. Ты говоришь это нам.

Люба. Как писал Маяковский: где «м» с хулиганом да сифилис.

Лика. Оля, например, всегда боялась их. Маленькая девочка, а как все понимала! Невинность похожа не неукрепленную крепость, писал Шодерло де Лакло.

Люба (Heme). Шашо будер шало буде шала букло.

Нета нетерпеливо машет рукой.

Лика. Да, укрепленная крепость – это приходит с годами.

Люба гордо кивает.

Вот Маринку – ту повыметут из Москвы за все ее дела. Обреют и вышлют в платке. За то, что она устраивала в своей квартире и что она сейчас там вытворяет, пока отец с матерью в Германии. Учиться не учится, время проводит на вечернем отделении, какой из нее педагог! А Оля сидит дома, стирает, готовит, едет с коляской в садик, свой в коляске, эти двое за коляску держатся. Прямо тебе картина Перова «Тройка»!

Входит милиционер.

Милиционер. Там было распахнуто, ключ в дверях (кладет ключ на стол).

Саша берет ключ, хочет положить в карман, но потом возвращает на стол.

Так. Коровина Ольга тридцать девятого года рождения здесь проживает?

Лика (кричит). Саша! Саша! Я слепа! Где ты?

Саша. А в чем дело?

Милиционер. Коровина Ольга Александровна.

Саша. Я ее отец, а ее в настоящее время нет.

Люба. Она уехала, вам сказано. Пожилому человеку плохо, врача! Моя мама большевик, орденоносец, партийная кличка Муся. Лика, так надо. Мама, лежи. Это чистят Москву. Так мы и думали. Наше дело правое. За Олей пришли. Ее жаль, но что поделать.

Лика (пронзительно). В чем дело? Я ни шута не вижу, кто пришел? Оля ушла к мужу.

Входят Оля и Лёня, ввозят коляску.

Они с мужем пришли!

Оля (с порога). Баба, кто-то на Лёньку письмо в ректорат написал. Моральное разложенчество. Что он бросил ребенка и материально не содержит.

Лика (дипломатически улыбаясь). Оля, у нас милиция. Видите? Они муж с женой, да.

Саша. Оля, старшая дочь моя, иди сюда.

Милиционер. Коровина Ольга Александровна, тысяча девятьсот тридцать девятого года? (Садится к столу, вынимает бумаги.)

Оля. Именно.

Лика. Оля!

Милиционер (пишет). Девица?

Слово «девица» милиционер произносит с ударением на «е».

Оля. То есть как это?

Милиционер. Ну, девица или замужняя. (Слегка покраснел.)

Оля. Нет, я не замужняя.

Лика. Морганатический брак. Ребенок же есть! Лёня, скажите!

Милиционер (после паузы). Вы знакомы с Бухарцевой Мариной Ивановной?

Оля. Я? Знакома.

Лика. Эту сволочь мы прекрасно видели.

Милиционер. Когда вы последний раз у нее были?

Саша. В чем все-таки дело? Вы же должны сказать, в чем дело?

Милиционер. Маленькое ограбление в квартире Бухарцевых. Вернее, хулиганство. Написали на стенах, ножом порезали два пианино.

Лика. И никто ни на одном не играет ни бельмеса, заметьте. Эти пианино не для игры.

Милиционер. Ну и так далее. В люстру насыпали манки.

Оля. Когда же успели?

Милиционер. Когда в последний раз вы там были?

Лика. Мы запретили ей ходить в этот вертеп! Шесть, нет, восемь месяцев она уже сидит безвылазно дома или гуляет с ребенком по магазинам.

Милиционер. Когда вы были там в последний раз?

Оля. Когда? Позавчера. Позавчера днем.

Входит Эра.

Лика. Как? Ты вместо гуляния? Ты же клялась! (Плачет.)

Оля. Я зашла на несколько минут, когда шла за молоком.

Эра. Что происходит, товарищи? Я мать! Объясните!

Милиционер. Произошло ограбление, хулиганство на квартире у Бухарцевых. Бухарцева Марина Ивановна назвала тех, кто последнее время посещал квартиру, среди них ее.

Эра. Докатилась, дура! (Подбегает к Оле, та прячется за спиной отца.) Подожди у меня! (Опустив голову.) А это кто? Это кто? Пришел, не постеснялся? Стыд и срам, стыд и срам! Опозорил, бросил, обрек на муки!

Непонятно, о ком речь, ибо Лёня и Саша стоят рядом.

Милиционер. Минуту, товарищ. Во сколько точнее это было?

Оля (из-за спины отца). В два часа.

Милиционер. Кого вы там видели конкретно?

Лика. И что тут плохого, что зашла? Она же не грабитель! Эта Маринка ее единственная подруга, какая бы она не была «м». Подруг не выбирают. У человека же должны быть просветы в жизни! Посмотрите на нее, какая она слабенькая: были трудные роды, была грудница, она кормит и кормит, совсем истощена. Все ее бросили.

Оля (перебивает). Я там видела Бухарцеву.

Милиционер. Еще кого?

Оля. Всё.

Милиционер. Был еще один человек?

Оля. Нет.

Милиционер. Бухарцева показала, что был.

Оля. Никого там не было.

Милиционер. Вы напрасно так. Дача ложных показаний.

Оля. Да не было!

Лёня. Это я там был этот человек. Виноградов Леонид Витальевич. Тысяча девятьсот тридцать восьмого года. Студент МВТУ имени Баумана. Всё?

Милиционер. Сколько вы там пробыли?

Лёня. Я пробыл там минуту.

Милиционер. Что вы там делали?

Лёня. Оля отказалась со мной говорить, ушла. Я ушел тоже.

Милиционер. Вы бывали там часто?

Лёня. Последний раз я там был… Не помню… Год, что ли… Когда мы переехали в Новые Черемушки.

Люба. За девять месяцев до рождения Ляли!

Лика. Видите, как мы живем?

Милиционер. После этого вы там были?

Лёня. Нет. Я же работаю и учусь. Вечером работаю.

Милиционер. Больше никого у Бухарцевой не видели?

Лёня. Нет.

Оля. И я нет. И не была там с тех пор. И не буду!!!

Эра. Молодец, девочка!

Лика. Он ее вызвал, она пришла, увидела его, кровь бросилась в голову… И выбежала. Побежала в молочную. Лялька проснулся и очень плакал. Помнишь, Нета?

Нета слабо машет рукой из-за стола. Люба сидит в величественной позе.

Милиционер. Читаю. Я, Коровина О. А., пришла на квартиру Бухарцевой М. И., чтобы встретиться со своим сожителем Виноградовым Л. В. Подпишите.

Оля, плача, подписывает.

Милиционер. Я, Виноградов Л. В., такого-то года, то-то-то, вот здесь. С сожительницей Коровиной О. А. Здесь подпишите.

Лёня подписывает, стиснув зубы. Милиционер, собрав бумаги, уходит.

Эра. Ну что, все-таки явился, подлая душонка?

Поскольку она смотрит в пол, неизвестно, к кому из мужчин обращены ее слова.

Все-таки заныло сердце у пакостника? Совесть-то мучает! Сойтись решил. А где ты был раньше, когда мы с ума сходили и веревок боялись?

Оля. Мама, на Лёню какая-то дрянь написала анонимку в ректорат, что он бросил ребенка и моральное разложенчество.

Эра. И тогда он прибежал? (Усмехается.)

Саша. Я примерно знаю, кто это написал.

Люба лезет к матери под одеяло.

Оля. Я тоже.

Люба и Нета камнем лежат, спрятавши головы.

Эра. Еще чего!

Юный Леонид исчезает. Оля с коляской, помедлив, кидается вслед за ним.

Люба (приподнимается). Лика, готовится провокация! (Прячется под одеяло.)

Лика сидит понурившись.

Эра (становится на колени перед диваном). Умоляю вас, уйдите! Христом Богом молю, уйдите! (Рыдает.) Да что же это! Я в окно брошусь!

На диване каменно молчат, не шевелясь.

Нет же совсем жизни! Мужику жить негде! Всюду вы, всюду вы! Мама, скажите им!

Лика молчит.

Вы же люди, у вас есть свой дом! Мы вам дадим всё! Кровать, простыни! Стол дам Олькин! Поживите сами!

Полное молчание.

Лика. Эра, им ничего не нужно. Ни-че-го.

Эра. Им ничего не нужно своего, только все чужое. (Встает с колен, вытирает слезы.) Ладно. (Внезапно выхватывает из-под одеяла черную сумку.) А вот вашу сумку я сейчас выброшу! (Выбегает с сумкой.)

Люба. Там же партдокументы! Письма Сталину!

Нета и Люба вскакивают, путаясь в одеяле. Нета, оказывается, лежала в пальто и ботинках. Выскакивают вон. Быстро входит запыхавшаяся Эра.

Эра. Надо звонить дяде Мише. Они там на лестнице. Я захлопнула дверь.

Слышен прерывистый звонок в дверь. Немая сцена, все – Лика, Саша, Эра – замерли.

Картина девятая

Репетиция Московского хора.

Дора Абрамовна (поднимает телефонную трубку). Станислав Геннадиевич, вас из райкома по идеологии!

Станислав Геннадиевич (идет к телефону). Баранова звонила, что больна, у нее тридцать девять и шесть.

Скорикова (встает). Мы не требуем справок, надо требовать справки. Обстановка серьезная, шьются костюмы. С такой пропускаемостью как у Барановой встает вопрос, как будет человек болеть во время фестиваля. Имейте в виду все остальные. Совет старейшин! С Сулимовой вопрос решается – будем выводить из резерва, мест нет.

Входит Катя, делает знаки Скориковой.

Минуту. Как раз вот хорошо, что вы пришли, это мать Сулимовой. (Отходит с Катей.) Ты чего?

Катя. Слушай, я тут рядом проходила. Ты капитану звонила? Что он сказал? Мое письмо получил?

Скорикова. Жена подошла, больше сюда не звоните, сказала, тварь.

Катя (схватившись за нижнюю челюсть). Она же твой-то голос не знает!

Скорикова. Я нос зажимала.

Катя. Как быть? А тебе тот-то не звонил, Лёва?

Скорикова. Я к тебе зайду. Беги. Сейчас не поговорить.

Станислав Геннадиевич (входя). Только что звонили из райкома комсомола… сегодня будем встречать мужской студенческий хор города Дрездена. Нам поручена честь встречать их на Белорусском вокзале в двадцать два ноль-ноль. Кто не пойдет, внимание! Не пришел, значит, не член делегации. Звонят за час, что за подготовка, понимаешь. Ни цветов, ничего. Так. Поем. Перголези. Скорикова, раздать партии из финала. «Стабат матер». Партии сдать Скориковой обратно на вокзале! Так! Текст, как вам известно, исполняется по-латыни. Поем без шапок, я думаю. На вокзале же. Все поняли. Так. Текст! Стояла мать скорбящая перед крестом.

Картина десятая

Эра, Оля, Лика. Эра пишет, Оля диктует. Входит Михал Михалыч.

Михал Михалыч. Только прихожу, опять меня снимают с работы! Лика!

Беспрерывные звонки в дверь.

Соседи вынесли им стул и чай, работает «скорая немощь».

Эра. Ты диктуй с тихой скоростью. Я вся дрожу.

Оля. Невиданные урожаи в мире способна собирать Страна Советов. Я верю, что недалек тот час, когда сто цэ с гектара будет средним урожаем моей родины. Академик Вильямс.

Входит Саша, останавливается, мнется.

Саша. Оля, выйди на минутку.

Эра. Диктуй.

Оля. Советской стране нужна большая бдительность, чтобы охранять мирный труд советского народа. Нет ничего более волнующего, чем вид Красной площади в дни народных празднеств, когда сотни тысяч идут мимо древних кремлевских стен.

Звонки.

Михал Михалыч. Мое предложение. Дайте им тарелку супа. За тарелку горячего супа люди шли на многое. Я, кстати, тоже не обедал. Целый день пью чай по родственникам. Все горло пересохло.

Эра. Диктуй, я говорю!

Звонки.

Оля. Конституция Советского Союза гарантирует великое право на отдых. Саморазгружающаяся машина Фролова на многих работах способна заменить самосвал.

Саша. Оля, тебе говорят.

Оля. Человек должен подчинять себе природу, а не подчиняться ей.

Саша. Мне надо поговорить с мамой. Ты чего отца не слушаешь, дочь моя старшая?

Эра. Диктуй, тебе сказали.

Оля. Но ни нужда, ни лишения не сломили его воли к овладению основами современной ему науки. Ломоносов успешно закончил учебу.

Саша. Нехорошо, нехорошо поступаешь с отцом.

Эра. Ты будешь диктовать?

Оля (зло). Первая трудность, с которой пришлось столкнуться ученым, заключалась в выборе вещества, пригодного для изготовления прозрачного черепа. Такое вещество должно было обладать рядом особых свойств, быть устойчивым против бактерий, кислот и щелочей, пропускать рентгеновские лучи, вызывать минимальную реакцию со стороны организма и т. д. После многих проб и экспериментов было установлено, что наиболее подходящим материалом для искусственной крышки прозрачного черепа является созданная советскими химиками прозрачная пластмасса плексигласс. Два «с».

Михал Михалыч. Сейчас придет грузовое такси с грузчиками. Лика, я тяжести таскать не могу, у меня болезнь сердца.

Эра (с силой). Когда моя мама умирала на разъезде Шубаркудук, я не могла ее взять сюда. Я это знала и не предлагала. Я поехала. Она против ожиданий встретила меня сама на станции босая, стояла в пыли, ноги жилистые такие. Пока я там жила, пока мама не умерла в своем бараке, Саша отъехал в Лиепаю и сошелся там с учительницей физкультуры, в пятидесятом году. И мне ни письма и ни весточки. Мама умирает медленной смертью. В полном сознании. Я бегаю на почту за три километра. Мама умирает. Ни письма, ни-че-го. Похоронила и примчалась, нашла Лиепаю, нашла гостиницу, спряталась под стол. Ду-ра! Он входит, а я из-под стола: у-у-у! Вижу, а в дверях стоят две пары ног и сумочка качается. Я вылезла со своим рюкзаком. Еле вылезла.

Звонки.

Пауза. Все замерли. Эра жалеет, что все это рассказала, Саша весь сморщился, как от кислого, Оля вообще слышит обо всем этом десятый раз и, подойдя тем временем к телефону, быстро набирает номер и так же быстро кладет трубку. Михал Михалыч, наоборот, кивает и жаждет вставить слово.

Михал Михалыч. Да-да. У меня вот тоже было буквально то же самое. Как известно, когда Майкин Сима, вы его не знаете, уходил от жены, он ушел в чем мать родила, в одной шинели. А потом, а именно сегодня, ему срочно понадобилось взять хотя бы узел с бельем, Майка сняла меня с работы, я поехал с ним и Лёвка, племянник Майки со стороны первого мужа, мы ему ищем жену, кстати, с изолированной комнатой, чтобы пекла блины. Почему-то настаивает на блинах. Короче, мы пришли, как оказалось, правильно, Симина жена даже не сошла с койки, Лёва у нее одну подушку из-под головы с извинениями вынул, она лежала сама на трех! Не у детей же было брать, они посреди дня все лежали, у детей по одной подушке.

Оля набирает номер и быстро бросает трубку.

Саша. Оля, выйди отсюда, кому сказано.

Он явно недоволен рассказом Михал Михалыча, Эра же демонстративно слушает.

Михал Михалыч. Симина жена только рассмеялась, когда из-под нее подушку взяли.

Эра смеется.

А Симин младший, Изюм его зовут, подошел к Симе, к отцу, сейчас будете смеяться, и отдал ему паровозик. Изюму два года. Симина жена тут говорит вся в слезах: «Собака!» А младший говорит на это: «Ав, ав!» Больше ничего не сказал, видимо, не умеет. Ну вот. Делать нечего, взяли мы подушку, четыре простыни, одеяло человеку чтобы спать, и все обошлось. Чистых не было, Сима сам брал грязные простыни из бака, она уже все бросила и не стирает. Нашли его бурки зимние, слава тебе господи, он за них больше всего дрожал. Только что я оттуда вернулся, пришел на работу, опять меня снимают, Лика звонит: ты поклялся меня выручать. Я опять вышел на улицу, сел в трамвай. Ехать до вас полтора часа от Калужской! Сам весь еще дрожу. У меня болезнь сердца, дай руку (берет руку Эры, прикладывает к своему сердцу), слышишь шумы?

Эра (взглянув на Сашу). Еще новости (вырывает руку).

Михал Михалыч. Никто не выдерживает, даже врачиха. Сам дрожу. Детки Симины потом тоже начали плакать, вскочили, Симу за ноги обнимают. Она сама тоже поднялась, давай детей отрывать. При нас силы ее удвоились. Она фронтовичка. Вместе с Симой воевали, привел он ее с фронта, медсестру, спасла ему жизнь. Привел. А жена его с дочерью дождалась его с фронта, он им построил в комнате перегородку как следует, доски, дранки, штукатурили. Дочери Симы уже двадцать лет, взрослая девушка, зачем ей слушать все эти дела. Этот Сима как тот ваш дедушка, будет семь раз женат, в результате было некому закрыть ему глаза. Но та, предыдущая жена Симы, ему развода так и не дала, теперь для новой жены дала. Через раз на второй.

Звонки.

Лика. Междугородняя. (Ушла.)

Саша (подбегает к телефону). Але! Але! Вас слушают.

Высвечивается Рая в кабинке телефона, молча плачет.

Саша. Слушаю вас! Ничего не слышно!

Рая молчит.

Саша. Перезвоните! Але! Барышня! Что за черт! Але! (Медленно кладет трубку.) Оля, помоги мне! Ты сама мать! Ты уже выросла, дочь моя старшая, уже все понимаешь! Как тяжело детям без отца! У тебя маленький брат, ты понимаешь? Ему тоже нужен отец!

Михал Михалыч. Сима тоже не мог не жениться, она его студентка, она в интересном положении, дело дошло до ректората. В результате Сима со студенткой снимают койку в Столешниковом у мужского портного. Теперь у них есть подушка, одеяло, четыре простыни и вот бурки.

Саша. Оля, мне надо срочно поговорить с мамой.

Эра. Ты будешь диктовать? Отойди от телефона, кретинка!

Оля. Социалистический реализм, социалистическая литература, литературоведение нанести сокрушительный удар, рецидив, буржуазный национализм, космополитизм, незыблемый, великая традиция, активные строители… (Пауза.)

Эра. Написала. Давай!

Оля. Руководящая и направляющая сила, широкий простор. Широкий простор.

Саша. Ну ладно, раз так. Спасибо, Оля.

Звонки.

Лика (наконец подняла голову). Саша, придет машина, тебе надо будет поработать. Я даю им свой диван, Эра, это мой диван, свое барахло выгреби. Соньке отдай. Хотя это же теперь Лялино. И Вадима Михайловича ночную тумбочку, с чего-то им надо начинать! Это всё мои вещи, я предупреждаю. Простыни, какие чистые, шесть штук. Одеяло и подушки две. Они спят валетом. Две подушки обязательно! Моя сестра и ее несчастная дочь, мои единственные! Я их никогда не оставлю! Саша, ради тебя, ради твоей семьи они там стоят выгнанные! Тебя здесь заждались и любят. Посмотри на Эрку, на свою Ольку! Как они на тебя смотрят! Прости Эру за ее бессмысленные крики. Когда я слышала за стеной, как Эра обычно кричит на Сашу, когда он приезжает из командировок, я молилась и думала: если Саша бросит Эрку, то я понимаю почему. Но эти крики, Саша! Это были крики любви и понимания, что происходит! Скоро, скоро все будет вам, Саша! Что надо той женщине? Через нашу разоренную жизнь дойти до московской прописки? Она, конечно, уже немолода, ей пора замуж. Но, Саша! Меня предупредили, что до тебя у нее был роман с подполковником Дубом. Приехала его жена Дуб и дала ей по щеке. Твой ли это ребенок? А?

Саша. Мама, мои нервы доведены до предела. (Топает ногами.)

Лика. Дуба отозвали, она перекинулась на тебя.

Саша с силой грохает стулом об пол, выходит к роялю.

Саша. Дуба отозвали за пьянку.

Лика. Видишь. Все совпадает. А ты нам нужен не для достижения каких-то целей, а сам. Ты здесь родился, и это твой дом. Оля, поди обними отца. Эра, иди сюда. Видишь, они не верят тебе, что вернулся отец и муж. Саша, дай мне свой паспорт.

Саша (вставая). Мама, у меня его нет. Я буду разбирать диван. Отвезу их, тогда приду поговорим. (Подходит к дивану.) Совсем доканали меня. (Ложится на диван.) Оля, дай одеяло.

Эра (шепотом). Его детское, в шкафу.

Лика. И не надо больше ездить в Березай.

Оля накрывает отца. Эра заботливо поправляет одеяло. Саша натягивает одеяло на голову, открыв ноги в рваных носках. Эра, Лика, Оля стоят над лежащим Сашей.

Михал Михалыч (входит с двумя грузчиками с веревками и крючьями, в ватниках и кирзовых сапогах). Сюда, пожалуйста. (Подходит к дивану, на котором спит Саша.) Вот это.

Пауза. Все смотрят на спящего Сашу. Грузчики разбирают веревки, крючья.

Деньги есть? А то у меня как всегда.

Саша (прокашлявшись, приподнимается). Деньги есть. Найдем. (Садится на диване, начинает надевать ботинки.)

Все стоят, наблюдают, как Саша шнурует ботинки.

Михал Михалыч. Одни расходы эти разводы.

Грузчики согласно кивают, берутся за диван. Саша встает и выходит вместе с грузчиками. Эра, держа тряпье, как ребенка на весу, прячет в него голову, покачивается. Михал Михалыч провожает грузчиков, потом возвращается.

Но мы поддерживаем отношения с совсем первым браком Симы. Его старшую дочь я устроил на курсы завклубом киномехаников. Майкин дядя был замминистра, теперь полгода без работы и направили заведующим райкинофикацией. Его жена-то и есть директор курсов стенографии, я говорил… Где Эра учится. (Уходит.)

Картина одиннадцатая

Комната Любы и Неты в новой квартире. Они сидят на диване.

Михал Михалыч (входя). Вот вам ключи от входной двери, Катя вам дает свои. Просила передать. Так что новый замок вставлять не придется.

Люба. Их свидетельницу чтобы я здесь больше не видела.

Михал Михалыч. Это кого?

Люба. У Кати с Лорой в комнате сидит какая-то посторонняя.

Михал Михалыч. Минуточку! (Выходит.)

Нета. Как здесь сыро! Пар с кухни не выветривается!

Люба. Потолки низкие! Три метра всего!

Нета. Пар, парильня!

Люба. Лику они так и не пустили с нами проститься.

Нета. Не говори мне о ней. Она плакала. Они ее к телефону и не позовут теперь.

Люба. Вот тебе в Москву, в Москву. Вот тебе Москва.

Нета. Мы будем бороться!

Люба. Боже мой, почему одним все счастье, все тепло и все их любят.

Нета. Саша специально приехал из Березая, чтобы нас вытурить! Его, наверно, Эра вызвала.

Люба. Оля, Оля.

Нета. Моральные разложенцы, семья падших людей! Машка маленькая и то мне язык показывала. Им нет дела до их же матери! Не купят ничего, очки не закажут. Родную тетку выставили, тьфу!

Люба. Они нас преследуют за правду!

Нета. Правильно говорила Лика: мои старые глаза всё видят, и за это меня ненавидят.

Люба. За правду сжигали на кострах.

Михал Михалыч (входя). Это, оказывается, подруга Лоры. Поют вместе в хоре, что ли. Она болеет у них. Она из больницы, ей негде жить. Температура тридцать девять и шесть. Правда, я не мерил.

Люба. Вот-вот, этого-то нам и не надо.

Михал Михалыч выходит.

Нета. Лика ведь все видела, что Эрка несется с нашим портфелем! Видела, что мы побежали за ней и она захлопнула дверь за нами! И не сказала ни слова! А мы по листку собирали на лестнице ползали.

Люба. Она нас предала. Она соглашателишка. А ты чистой воды кристалл. Она предала тебя, свою сестру, ради своих отпрысков. Они никто.

Входит Катя.

Катя. Мама.

Люба. Вашу свидетельницу хористку чтобы мы больше не видели. Начинается! И чайник! Он не должен кипеть.

Катя. Что мы, звери?

Люба. Маме от пара плохо.

Катя. Ну да, конечно.

Люба. Из мусоропровода несет.

Катя. Ой, ужасно. Все жалуются.

Люба. Надо заклеить.

Катя. Хорошо. Мама, Лорочка сказала, что без своей подруги дома жить не будет. Она ушла из дому за этой Галей. Куда-то на вокзал жить. Мама…

Люба. Святое имя мамы не упоминай.

Катя уходит.

Нета. Люба, пиши. Первому секретарю Центрального Комитета Коммунистической партии Советского Союза! Дорогой Никита Сергеевич! Прекратите трагический театр Гауптмана. Двух больных людей выгнали на улицу, где в квартире пар и зловоние. Тунеядцы распоряжаются судьбами людей, нигде не работающие и не учащиеся, вследствие морального разложения родившие ребенка, который может пойти по стопам отца и матери, которого и необходимо отобрать у матери. Тчк. Муж бросил жену с тремя детьми-уродами, показывающими язык, одна из которых тут же родила, встречаясь с сожителем в ограбленной квартире, потому что родители Германии, зпт, которая стирает по ночам, разнося по всей квартире пар и газ от замоченных пеленок, тчк. В квартире проживали посторонние, с температурой тридцать девять и шесть. Тчк, настоящая клоака тчк. Такси везло окольной дорогой через всю Москву, пиши М тире ву, так короче. Старайся короче, сказать надо много. Скорая помощь работала на лестнице якобы скорая, на самом деле психоперевозка зпт больницу отказались тчк. Кровать специально отлежали как качели зпт, как она там спала вскл, восклицательный. Ее угнетают, заставляют питаться углями и вычищать ложкой кстр. Кастрюли пиши сокращенно. Просим предоставить другую квартиру с изол. комнатами. Слово «углем» подчеркни. И слово «психоперевозка». Еще. У Лики растет под носом шишка, и никто не ведет ее к вр. Тчк.

Люба. Мама, мы еще увидим лучшее будущее! Москва растет и хорошеет, полным ходом идет реконструкция! Изобретут средство от клопов. Все переедут в отдельные квартиры. Люди будут относиться друг к другу лучше и лучше! В такси с откидным верхом! Представляешь? По зеленеющей красавице Москве! Снесут Арбат и все лишнее. Слушай, там кто-то плачет за стеной.

Нета. Ужасная слышимость. То есть всё слышно, все слова. Шабу будем шаго буво шарить, пока шатоль буко шаша бубу.

Люба. Провокаторы. Мы не можем здесь жить, когда плачут за стеной. Это невыносимо, в конце концов!

Нета. Надо вызвать милицию к распоясавшимся хулиганам. Плачет ребенок? Не убивают ли? Кто-то убивает ребенка?

Люба. Надо звонить в детскую комнату милиции. Слушай, нет, это она плачет. Катя плачет. Комедиантка.

Картина двенадцатая

Белорусский вокзал. Стоит с чемоданом и авоськой Саша. Поодаль остановились Галя и Лора.

Галя (подойдя к Саше). Дяденька, у вас закурить не найдется? (Прислоняется к стенке.) Целый вокзал обошла, полный зал, мест нет, а то бы посидели.

Саша. Да сидеть еще холоднее.

Галя. Я еду в город Брест к мужу, а вы?

Саша. Станция Березай.

Галя. Меня зовут Светлана Малинина.

Саша. А я дядя Саша, муж своей жены.

Галя. А у меня сумку свистнули. (Разводит руками.) И чемоданы. Заснула, и всё. В милиции всё записали и освободили. Я из Шубаркудука, еду к мужу. И всё стырили.

Саша. Знаю Шубаркудук.

Галя. Знаешь? Никто не знает.

Саша. Там в ссылке теща проживала.

Галя. Как фамилия?

Саша. Эрика Тице. Немка.

Галя. Немцы жили за разъездом.

Саша. Ну вот.

Галя. Немцы аккуратно жили. Вернее, немки. Босые ходили, как все, но чисто подметали, даже двор у барака. Там пыль везде. У наших бараков грязно, мухи летают как пчелы. Мы этих немок звали «Гитлер капут».

Саша. Теща была антифашист.

Галя. Конечно, фашистов там не было. Еще бы. Все антифашисты. Мы тоже с матерью. (Воспроизводит антифашистский жест – рука согнута в локте, кулак обращен к зрителям.)

Саша. Вот-вот. Этой моей теще и вернуться было некуда, тесть из ссылки прибыл с новой женой и ребенком. И вскоре скончался. Мачеха эта мою жену и в дом не пригласила помянуть. А моя жена не такой человек, чтобы требовать наследство. И какое там наследство? Ничего вообще не требовала для себя, все для других. До сорока двух лет дожила, ничего не нажила. Ни профессии, ничего, даже денег. Трое детей. Две девочки и мальчик, восемнадцать, восемь и шесть маленькой.

Галя. По-нят-но. Есть хочется. (Оглядывается на Лору.)

Саша. Денег не дам.

Галя. Понятно.

Саша. Хлеб с колбасой есть.

Галя. Валяйте давайте. (Едят стоя.) Голова прямо как котел. Болит и болит. (Отходит и делится с Лорой. Возвращается.)

Саша. Пить надо меньше водку.

Галя (оторвавшись от еды). Вы так думаете?

Саша. И врать меньше.

Галя. Я не врала, ты что.

Саша. Вот. А моя жена мне никогда не врет, ни слова не наврала. Я ее избавил от одного там полковника, фамилия Дуб. А что она может, она сама молодая тридцать один год, медсестра. Ничего. Теперь у нас сыну восемь… девять месяцев. Никто не сунется.

Галя. У меня температура, дядя Саша. Голова болит. Дайте на билет.

Саша. Девочка, ой, смотри, себя потеряешь.

Галя. Я студентка.

Саша. Ведь ты будущая мать. У тебя будут дети.

Галя. Ты что, дяденька. Пугаешь.

Саша. Что ты расскажешь им о своем прошлом?

Галя. То же, что и ты.

Саша. Я воевал! Всю жизнь работал! У меня трое детей, одна как ты. Восемнадцать лет. Даже четверо! (Пауза.) Четверо… детей.

Галя. Я тоже работала, это-то я понарасскажу много.

Саша. Ну и как же ты дошла, что ни копейки? Трудовой человек?

Галя. А судьба.

Входит уборщица Лида.

Лида (весело). Во у меня сторожа. Во как мне лохмотье мое охраняют и швабру. Парочка, свинья да ярочка. А я вас не знаю.

Саша. И куда же ты теперь? Эх-ох.

Галя. Оставь, отвяжись.

Лида. Он оставит. Покинул волк кобылу, оставил хвост да гриву.

Галя. Тетенька, на ночь не пустишь?

Лида. На время иль на час?

Галя. На ночь.

Лида. Да я вас не знаю. Одна или вдвоем?

Галя. Вдвоем.

Лида. И то. Я приберу в зале. Жди меня. Деньги… пять рублей.

Галя. А далеко живешь?

Лида. Жаворонки платформа. Вперед по кочкам.

Галя. Далеко.

Лида. Так три рубля давай. Чего.

Галя. Ладно.

Лида. Деньги-то дашь?

Галя. А откуда я знаю, куда ты с ними пойдешь.

Лида. А я тебя не знаю.

Галя. Да я у твоей сменщицы ночевала, у тети Дуси на Лесной. У нее теперь грузины с Палашей живут.

Лида. Если бы я в Москве жила… то я бы тоже по червонцу брала за коечку. С Палашей с рынка, это богатые. С Тишинки тоже, но их Жаворонки не устраивают. Ну, жди тогда. Пока я грязь буду возить.

Входит Московский хор. Скорикова раздает партии, раздается отдаленный туш духового оркестра, входит Дрезденский хор. Ребята в брючках-дудочках, в куртках в разнообразную клетку, в одинаковых буршевских фуражках. Появляется Катя.

Катя (Лоре). Пошли домой.

Лора. Не пойду.

Катя. Пойдем, я тебя умоляю. Девушка, извините, как вас зовут, пусть она идет домой.

Галя. Она придет попозже.

Катя. Что значит позже? Она девочка еще, ей здесь нечего делать… Скорикова! Какой пассаж!

Скорикова. Погоди. (Оглядывает помещение.) Сейчас некогда.

Катя. Тебе позвонил?

Скорикова. Кто еще?

Катя. Этот человек.

Скорикова. Позвонил. Говорил что-то про рубашку и про какие-то блины. Странный какой-то.

Катя. Хочет сходиться.

Скорикова. С тобой?

Катя. Ты что!

Скорикова. А меня откуда знает?

Катя. Я посоветовала.

Скорикова. Ты видишь, сейчас некогда. Я зайду. Баранова, Сулимова, вам на двоих одна партия, вернуть.

Катя (робко Саше, который все время отворачивается). Здравствуй!

Саша. Уезжаю.

Катя. До свидания.

Катя отходит, держа в поле зрения Лору, которая уже встала в хор. Скорикова там же, раздает партии.

Станислав Геннадиевич. Мы, Московский хор, рады приветствовать Дрезденский хор! Аплодисменты! (Хоры хлопают, здороваются.)

Входят Лика и держащая ее под руку Эра. У Эры на руке зеленое пальто. Лика в шинели.

Лика (самозабвенно кидаясь к Саше). Я, старая дура, все поняла! Я мчалась, чтобы тебе сказать… Саша, ты был прав. Я еду с тобой.

Саша испытывает неловкость.

Я решилась!

Саша (с досадой). Мама, я говорил тебе, там восемь метров.

Лика. Что мне восемь метров! Уж жены-то ехали декабристов, я не понимаю, что матери сидели как пни! Сибирь! Что мне Сибирь! Я и в Березай поеду! Умру хоть по-человечески, рядом с тобой…

Эра (уже не первый раз). Мама, переоденьтесь, нате пальто, неудобно!

Лика. Я не могу здесь оставаться, мою сестру выгнали. Если я порядочный человек… Я должна уйти из дома!

Саша. Мама, у меня почти двое детей…

Лика. У тебя почти пятеро, но это неважно. Тебе это всегда было раз плюнуть, неважно. Я все решила! Едем. Естественно, без Эры я не могу. Она тебе не помешает. Эра, становись на колени! (Бросается на колени.)

Саша и Эра кидаются ее поднимать, Лика целует руки Саше и Эре.

Станислав Геннадиевич. Бетховен. Девятая симфония! Финал! Обнимитесь, миллионы!

Галя Баранова поднимает руку в антифашистском приветствии. Руководитель Дрезденского хора подошел к ней, сам поднял кулак и пожал ей руку. Два хора поют. Саша и Эра стоят над Ликой, которая не желает вставать с колен и мотает головой.

Конец

1984

Чинзано

Действующие лица

Паша

Валя

Костя

Вечер. Пустая комната. Два стула, подобранных на свалке, садовая скамейка, ящик из-под конфет – большой и чистый. Входят Паша, Валя и Костя.

Паша. Как нашли, сносно?

Костя. Мы тебе, Паша, мебель привезли. В трамвае сняли сиденье.

Паша. Сенк’ю.

Валя. Костя вынес. (Смеется.)

Паша. Сюда, прошу садиться.

Валя. В общем, мы-то с Костей уже повстречались на выходе с работы, сюда не знаю зачем понадобилось ехать. Все можно было там устроить.

Костя. Ехал в такую даль. Сядь, посиди.

Паша. Старик! Сначала о деле. (Косте.) Деньги с тобой?

Костя. Со мной.

Валя. Ну, старики, мне надо. Быстро закончим, я поехал.

Паша. Погоди, не до тебя.

Валя. Деньги мне отдай. Как не до меня?

Паша. Да отдам, но не сейчас же.

Валя. Костя, передавай мне деньги, как условились. Надо было отдать раньше, я предвидел, что все так получится.

Костя. Не расстраивайся.

Паша. Старики, внизу дают чинзано. Лучшее из всего, литр. Хочу взять домой три бутылки, надо позарез. В таком случае, Валя, я так или иначе десять рублей потом тебе добавлю. Мне домой вино надо.

Валя. Другой разговор. А куда домой-то?

Паша. Туда домой, в первый городок.

Валя. Ты что, здесь не живешь?

Паша. Временно.

Валя. Временно живешь или временно нет?

Костя. Сегодня здесь, и всё.

Валя. А вообще где?

Паша. Сейчас еще нигде пока уже опять.

Костя. Старики, время. Ехали сюда с Валей (достает деньги, отсчитывает две десятки) долго.

Паша. Тут хватит на шесть. Я тогда с вашего разрешения пять возьму домой. Пять мне тогда на все хватит… Чинзано все окупит! Валя, буду должен, стало быть, двадцать рублей.

Валя. Паша, чего ради я тогда ехал в такую даль? Спрашивается.

Паша. Я тебя сегодня не звал.

Валя. Извини, старик, нехорошо.

Паша. Извини, старик. Но тебе мало, что я отдаю тебе тридцать? Ведь такое дело: чинзано.

Валя. Хорошо, но одна на мою долю.

Костя. Договорились, чудесно.

Валя. Скорей, мне пора. Где у тебя тут сортир?

Паша. Попудриться? Направо вторая дверь.

Валя уходит. Костя достает деньги.

Паша. Чего уж, давай все.

Паша, не считая, сует деньги в карман и уходит. Возвращается Валя.

Валя. Давай деньги-то. Тридцать.

Костя. А я отдал всё Паше.

Валя. Ну ты даешь. Ну, старик. Ты же должен был их передать мне.

Костя. Я тебе должен был их передать до праздников. А ты – старик, туда-сюда, после праздников, уезжаю, туда-сюда. Вот тебе и после праздников.

Валя. Я тебя не понимаю, старик. Не понимаю. Кому отдал? Кому? Паше? Зачем?

Костя. Он мне их давал, я ему и отдал.

Валя. Деньги-то мои!

Костя. Ну и будут твои. Сколько-то погодя. Я тебе сказал еще на выходе с работы, так и так, Валя, на меня сегодня не рассчитывай, я еду Паше отдавать деньги. Ты что сказал? Что я, в пятницу буду как отщепенец, сказал ты. И поехал.

Валя. Нет, старик, я тобой недоволен. Недоволен. С тобой происходит, я тебе не говорю, потому что ты и сам мне это неоднократно говорил, что ты падаешь все ниже и ниже.

Костя обнимает Валю.

Ну, не ожидал, нет.

Костя целует Валю.

Отвал!

Костя. Сейчас выпьем. Он принесет. Он принесет пять бутылок.

Валя. Одну я возьму домой. Нет, две. В конце-то концов.

Костя. Кто говорит? Возьми две.

Валя. Мои деньги.

Костя. Вот тут ты глубоко неправ. Пока они не твои, а просто тебе их хотели до праздников вернуть, а ты не взял.

Валя. Нет, ты не прав. Я специально сюда приехал, чтобы Паша отдал мне долг. Деньги-то ты вез? За чем же дело стало?

Костя. Все точно. Но это не значит, что именно те деньги, которые я ему вез, он должен тебе отдать. Когда сможет, тогда отдаст. А как он отдаст то, чего у него уже (смотрит на Валины часы) в данную минуту нет? Чего нет, того не вернешь. Вот я не отдал ему пятьдесят рублей, потому что их у меня не было. Отдал сорок.

Валя. Как не было?

Костя. Праздники же были.

Валя. Не понимаю отношения к чужим деньгам.

Костя. Паша перед праздником буквально всучил мне эти пятьдесят рублей: отдай Вале. Я не хотел брать, отказывал, но Паша, памятуя свою слабость и не надеясь собрать больше такую сумму, просто приехал ко мне на квартиру, и, несмотря на то что Полина его не пустила, хлопнула дверью, он звонил десятки раз. Полина с Иваном высунулись, и Паша отдал им конверт – сказал, для Кости, здесь пятьдесят рублей. Иван рассвирепел, как всегда, и крикнул, что у них такие не проживают. Но, как умный старик, он от пятидесяти рублей не отказался и при нем пересчитал даже. Раз, подумал, Паша с чего-то принес пятьдесят рублей, значит, было какое-то подсудное дело, иначе Паша бы, без суда то есть, не стал бы приносить. Я прихожу затемно, Полина спит, все спят, на столе лежит конверт с запиской, привет от Кольцова. Утром я не стал к завтраку вставать, думаю, пусть разойдутся. Они за столом мое имя не поминали, только Иван выступал все время, что Владику надо купить шубу за полсотни, как раз полсотни, денег нет, вернее, деньги есть, но у такого человека, который не постесняется у родного ребенка на зиму шубу украсть. И на питание не дает. Владик спрашивать не стал, у кого его шуба, а Света спросила. Светка все время Ивана подначивает. Таким детским голоском: дедушка, а кто у нашего Владика шубу украл? За столом воцарилось напряженное молчание, а я сплю за загородкой, подушка на ухе. Владик сказал Светке, что папа украл, а Светка не ожидала, ей надо было всегдашний спектакль разыграть. Но не тут-то было, Владик, молодец, прикрыл диспут. А то обычно Иван им задает загадку: нет, говорит, Светочка, тебе сегодня сливок и сухой колбасы для Владика, один человек твою черную икру вкупе с красной и белой на вино израсходовал. Света счастлива: кто это? Кто этот человек? А тот, отвечает дед Ванька, который вчера пришел пьяный к нам в дом. А кто к нам в дом вчера пьяный пришел, спрашивает далее Светка. Тут все молчат. Владик молчит, и торжествующая теща молчит. Полина мрачнее тучи молчит, да и дед Ванька не отвечает. Представляешь?

Валя. Ты говоришь! А вот у меня еще того лучше…

Входит Паша с двумя портфелями.

Паша. Самое смешное, что никого народу. Они всё больше тут употребляют красненькое да мордастенькое. Говорю: «Мне чинзано». А один около меня стоял, спрашивает: «А че это?»

Костя. Сколько взял?

Паша. Сколько договорились, мужики.

Костя. А для Вали не забыл?

Паша. Две.

Костя. А неужели мне одну взял, не догадался?

Паша. Больше.

Костя. Слава богу.

Паша. Ведь закрывался магазин, в том-то и дело.

Валя. Ну а теперь…

Паша. Айн минуту. (Выходит в кухню.)

Костя. Он молодец. Потому что среди ночи опомнишься, сунешься, а нигде ничего. Помнишь, как у Кондакова пришлось с двух часов ночи чай пить?

Валя. Ну!

Костя. Чай такая вредная вещь. На почки действует, на сердце. Я утром домой пришел, пошел бриться перед работой, посмотрел на себя в зеркало. Ай! Лицо в зеркале не умещается.

Валя. Ну!

Приходит Паша с тарелочкой.

Костя. Закусь?

Паша достает из портфеля кулек и высыпает на тарелочку конфеты.

Валя. Дорогие купил слишком.

Паша. Для тебя мне ничего не жаль.

Валя. Да?

Костя. Из горла будем?

Паша. Старики, анекдот: два вурдалака оторвали человеку голову, а один другого спрашивает: «Из горла будешь?» (Приподнимает ящик, вынимает полбуханки хлеба.)

Костя. Еда.

Валя. Отрежьте кусочек. Я с работы.

Костя достает перочинный нож, аккуратно отрезает кусок.

Паша (открывает бутылку). Костя, достань там еще два сверточка: сыру, колбаски нарежь.

Валя. С ума сошел.

Паша. Для тебя, Валя, купил.

Костя. Старик, тут в одном свертке какие-то тряпки.

Паша. Не то, все не то, дай-ка. (Забирает.) Вот, вот свертки.

Костя. А я смотрю: в одном тряпки, в другом туфли.

Валя. Продавать, что ли, нес?

Паша. Ешь, дорогой.

Валя. Пока человек ест, он не пьет.

Паша. И ешь. Ну, мужичье! С приездом! И за мою маму!

Пьют.

Валя. Да, Костя, ты не досказал насчет десятки.

Костя (с непонятной интонацией). А!..

Паша. Какой десятки?

Костя (с нажимом). Какой десятки?

Валя. Он из этих пяти одну истратил, оказывается.

Паша. А?.. Ну!.. (Радостно смеется.) А я ничего не могу понять. Считал-считал у кассы!

Костя. Какая десятка?..

Валя. Ты мне сказал, что десятку растратил.

Костя. Какую десятку?

Паша. Старики, выпьем!

Пьют.

Валя, ты ешь. Ты чего себе зубы не вставишь, быстрее есть будешь.

Валя. Да все некогда. То одно, то другое. У жены в квартире мебель строю.

Паша. У какой жены?

Валя. У Ольги, у какой.

Паша. Откуда?

Валя. Им дали квартиру. С матерью. А мать вышла замуж к мужу. Ольга говорит, хоть раз в жизни по-человечески пожить, не с твоими родичами, и уехала с Алешкой. Алешка уже в детский новый сад ходит. Я теперь там каждый вечер.

Костя. Как каждый? А вчера?

Паша. А в понедельник?

Валя. У Ольги там нет телефона.

Костя. Понял. Родители считают, что ты у жены.

Паша. А Ольга звонить родителям не будет?

Валя. Ольга не будет. Она вообще говорит, что ей все надоело, вся эта семейная жизнь. Но мебель я строю!

Паша. Говорит, пошел, значит, отсюда.

Валя. Старик, не совсем. Не совсем. Она хочет, чтобы я с ними жил, и я не отказываю. Но мои родители как же? Они останутся одни на пятидесяти метрах на старость? Интересно, что же это, они на меня всю жизнь работали, а я теперь их брошу? Кто машину отцу водить будет?

Паша. Покупает?

Валя. Почти купил.

Паша. Поездим. Поездим.

Валя. Отца же, не моя.

Костя. Но, с другой стороны, тебе и разводиться нельзя.

Паша. Почему?

Костя. Валя оформляется за границу.

Паша. Куда?

Валя. На кудыкину гору.

Паша. В капстраны, значит.

Валя. В ЧССР я был, в Болгарии, Золотые Пески.

Паша. А я в Монголию оформлялся.

Валя. Ну и как?

Паша. У них штаты не расширили. Хотели расширить и не расширили. Не стали.

Валя. Не оформили, значит. На тугрики много не купишь. У нас один малый оттуда привез жене немецкое меховое пальто. Белый мех, но без ватина. Она в ателье носила на ватин ставить. Выше пятнадцати градусов мороза нельзя. Каждый день слушает погоду и ругается, лучше бы кожи привез.

Паша. Кстати, о женах: позвони, Константин, пойди.

Валя. Кому?

Костя. Дружининой. Но ее нет сейчас дома.

Валя. Дружининой?

Паша. Блондинка.

Костя. Она к подруге поехала на день рождения.

Валя. К кому?

Костя. К нашей Смирновой из отдела.

Валя. Надо туда поехать, мужики!

Костя. Туда Паше нет допуска.

Валя. Без Паши поедем.

Костя. У меня тоже допуска нет.

Валя. Ну что вы! Ну, так нельзя! У Смирновой так отлично. Баранью ногу подают.

Костя. И джин, да. Но мы там прошлый раз с Пашей заночевали, так пришлось.

Пьют.

Сидели так на кухне, а потом из холодильника папашину настойку от давления выпили. Чекушечку. Внешне такая же, как старка. Не отличишь. Утром ехали в метро, у нас давление сильно упало. Или ихний скандал подействовал: самовнушение началось.

Паша. Скорей всего. У меня точно от скандалов падает давление.

Костя. Поспали на кольцевом маршруте, сколько пришлось. Заехали в депо, так неудачно. Сигналы долго подавали.

Валя. Чем?

Паша. Постукивали.

Костя. Папаша Смирновой на нас кричал, что мы самоубийцы, что такое выпили, что он три раза в день принимает по две капли. Прислали за золото с Дальнего Востока. Резко снижает тонус.

Паша. Шарлатанство все это. Моему папаше тоже привозили.

Костя. Значит, это мы так расстроились просто. На работу не ходили, лечились долго потом.

Валя. Тогда я схожу позвоню. (Ест.)

Паша. Ешь, на твои деньги куплено.

Валя. Ты мне ничего пока не отдавал. (Ест.)

Костя. Кому ты хочешь звонить?

Валя. Кому дозвонюсь. Сейчас вот поем… (Ест.) В Монголии, кстати, шерсть отличная. Поехал бы ты, Пашка, то привез бы своей Тамаре шерстяную кофту. Но что делать, раз не оформили. А то Тамара была бы довольна.

Паша. Тамара? Да, с ней, старики, сурово. Я до двенадцати должен успевать домой, а то Тамара после двенадцати лишает меня супружеских ласк. Стало быть, я должен попасть на автобус двадцать три ноль две. Ну и до автобуса отсюда… полчаса как минимум.

Костя. Тридцать пять.

Паша. Если автобус двадцать три ноль две… То мне на жизнь остается здесь (смотрит на Валины часы) почти ничего. Валя, иди, звони.

Валя. Но что интересно, ведь ты уже с ней разошелся.

Паша. Правильно. Для того чтобы прописаться к старушке-матери в ее квартиру.

Валя. Понимаю, может пропасть квартира? Мать-то старая.

Паша. Откуда.

Валя. Они все уже старые более-менее. К тому идет.

Костя. Она у него сейчас в больнице лежит, да?

Паша. Скоро забираю. Завтра.

Валя. Завтра суббота, выписки нет.

Паша. А я заберу.

Костя. У нее малокровие?

Паша. Выпьем за упокой.

Валя. Дурак. Бросаешься словами. (Пьет.)

Паша. Чем хорошо выпить: все уходит на задний план.

Валя. Зачем уходить от реальности, если реальность такова, что мы просто любим пить, любим это дело, а не из каких-то высших соображений что-то забыть. Зачем все время прикрываться какими-то пышными фразами. Пьем, потому что это прекрасно само по себе – пить! Свой праздник мы оправдывать еще должны. Да кому какое дело, перед кем оправдываться?

Костя целует Валю.

Ну… А как твоя Тамара реагировала на развод? Что ты подал?

Паша. Она сама подала. Еще раньше, чем я ей сказал.

Валя. Значит, она сама… Это много лучше.

Паша. Объюдно. Стороны пришли к объюдному решению.

Валя. Так ты здесь живешь?

Паша. Когда где.

Валя. Стало быть, тебе не нужно никуда ехать, чего же ты тут рассчитывал время! И мне не нужно ехать. Костя, ты тоже, чего тебе, успеешь еще за свою загородку «осторожно, двери закрываются». Пьем, мужики! Доставай еще одну бутылку! Сколько, стало быть… тебе… две, мне… три, нет, четыре, а остальное выпьем!

Паша. Иди, позвони-ка, времени уже в обрез.

Валя. Какое в обрез!.. Ты же… Как это… Нигде не живешь. Никому не нужен ты.

Паша. Если я опоздаю, меня лишат супружеских ласк.

Валя. Каких супружеских?

Паша. Ласк. Она просто дверь запирает в квартиру.

Валя. Да какие у тебя супружеские! Это у меня супружеские да у Кости за загородкой… Кстати, Костя, ты у родителей по-прежнему ночуешь?

Костя. Поругался.

Валя. Нехорошо, старик! Глядишь, и переночевать негде будет!

Костя. Поругался. Полина все говорит: «На кой нам их куры!» Придут навестить внуков, несут куру. На восемь человек. И действительно, придут. Обед давно без этой куры готов, давно бы сели, нет, они ее варить желают. Все холодное. А они, дураки, не понимают, что их благотворительность у Полины и у Ваньки одно раздражение вызывает. Полька меня просит: скажи им, не надо. Я сказал, мать расстроилась, отец капли принимал. Мы твоим детям, раз у них всё пропивают. И вот тебе, всё свернули на меня. Мать говорит, если вы с Полиной такая дружная семейка, и не ходи сюда ночевать, не стоит. А подумаешь! Да застрелитесь!

Паша. После двенадцати ни одна машина в нашу сторону не ходит. Ни одна. Можно взять девочку, положить на шоссе и без помехи делать все что хочешь сколько хочешь раз. Так что надо спешить, надо торопиться. (Пьет.)

Валя. А ты от Тамары еще не выписался?

Паша. Выписался, осталось к матери прописаться, какие-то пустые формальности. Я тянул, но теперь всё.

Валя. Правильно, пропишись, не ровен час, останешься без квартиры.

Паша. Надо спешить! Торопиться! Я не успеваю на автобус!

Костя. На автобус ты еще двадцать раз успеешь. Уедешь. Подожди еще пять минут, Валя сходит позвонит.

Валя делает себе бутерброд и выходит.

Костя. Ну, как у мамаши?

Паша. Ей операцию по пересадке костного мозга надо делать. Срочно. Завтра же. Надо будет дать костный мозг, я дам. Я дам костный мозг завтра же, уже проверяли. Совпадает. У жены с мужем – нет. С ребенком еще может совпасть, а с женой – никогда. Не кровная, а тут кровная. Вот и все о’кей! Все будет о’кей. Выпьем.

Костя. Ты сегодня к ней ездил, как?

Паша. Ездил. Не спрашивай. Такие дела, что не спрашивай. Совсем белая.

Пьют.

Костя. У меня папаше все время плохо. Надо спросить у Смирновой, что мы тогда пили. Здорово снижает давление.

Паша. Да, мы тогда царапались долго из вагона.

Костя смеется.

А как они, не согласны выделить тебе площадь?

Костя. Мать говорит, что с Полиной все равно разойдешься и на нашу голову жить придешь.

Паша. Наоборот! Если у тебя будет отдельная площадь, то ты разойдешься и будешь жить сам.

Костя. Они сказали, что, во-первых, хотят умереть на своем месте, где привыкли. И знаешь, их очень дед Ваня, оказывается, поддержал, я не знал. То всё они не контачили, не контачили, а тут папаша позвонил Ваньке, и нашли общий язык. Да, представьте себе, сказал Ванька, старому человеку нельзя менять динамический стереотип и место жизни. Он от этого умирает очень быстро. А дело в чем? Полька тоже просит у своих родителей, чтобы они разменялись и выделили ей хотя бы однокомнатную квартиру. Мой муж, мне с ним жить и так далее. Нет, сказал Ваня, нам нельзя из-за динамического стереотипа. И они с моим папашей это дело обсудили и постановили. Да как, да что, да кто будет с детьми, они к внукам привязались. Понимаешь, они к моим детям привязались! Ты, Полина, одна не сможешь, Кистянтин тебя продаст у первой же будки с пивом.

Паша. Да, ты уже говорил.

Костя. Я тоже так, пусть живут как знают. Я пальцем не пошевельну для себя. Никому не желаю мешать жить. Не хочу судиться, разговаривать, чтобы они с машиной вещей отъезжали. Да пропади оно все пропадом. А я проживу. Они, не в силах ничего сделать, молча смотрят на мое падение, а я не падаю, я живу. Дети сыты, одеты, телевизор работает, как говорит дед Ванька. Да, в понедельник деньги дают, надо будет Владику купить валенки. Дружинина принесет своей дочки валенки за четыре рубля.

Паша. Могла бы и за бесплатно. Так бы отдала.

Костя. Она бы отдала, да я бы взял.

Паша. Понятно.

Костя. За это дело мне будет четыре рубля. Принесу валенки, скажу Полине: купил, вычти из питания четыре рубля.

Паша. У меня тоже: Тамара привыкла, что я получаю рубль пять. Теперь тут мне повысили. Она меня спрашивает: Паша, ты рубль двадцать теперь получаешь? Я говорю, что ты… Да… Так и не узнала…

Возвращается Валя.

Валя. Бабушка сказала, что она через двадцать минут домой вернется. Звонила, что в дороге уже.

Костя. Кто?

Паша. Блондинка?

Валя. Именно. Ирка Строганова.

Пауза. Костя и Паша с укором смотрят на Валю.

Костя. Она придет и все выпьет.

Валя. Я ее видел на вечере встречи в этом году. Позвони, сказала, когда захочешь выпить.

Костя. Она тут к нам приезжала с дочкой, дед Ваня сколько на стол выставил рябинового вина, столько она и приняла. У нас день рождения был у Светы. Два дня родня гуляла. До чего ее дочка на Семёна похожа! (Показывает рожу.)

Валя. Ей не в армию идти.

Костя. Ирка тут же за столом рассказала, что, откуда бы она ни приползла, как бы ни выпила, обязательно на ночь всю одежду своей девочки сложит, погладит для детского сада стопочкой. Родня была в восторге.

Валя. Она кандидат.

Костя. А так смешно получилось, что Семён со своей новой женой тоже приехал на день рождения Светы. Но только Ирка Строганова перепутала и приехала днем позже. Или не перепутала, а рассчитала. Скорей всего. Но это было воскресенье, так что за столом сидела вторая очередь родственников. А то бы две жены повстречались.

Паша. Семён часы отдал?

Валя. Какие часы?

Костя. Да, с часами. Семён повел меня в пивбар в день зарплаты. Говорит: «Я своей новейшей жене должен отдать отчет в деньгах, так что мы с тобой выпьем, а ты мне часы дашь в залог. Я скажу, что купил у мужика за пятерку». Я снял часы.

Паша. Это ты говорил.

Костя. Да, проходит неделя, я отдаю Семёну деньги и спрашиваю, где часы. Он отвечает, что ремешок оборвался и часы он потерял. Ладно. В следующий раз мы встретились, он говорит, пойдем ко мне домой, у меня дома никого нет, жена рожает. Приходим, я смотрю: на окошке лежат мои часы. И правда, с оборванным ремешком.

Валя. Что у тебя общего с этим человеком?

Костя. Общего у нас то, что я его боготворю и им восхищаюсь. Пошли мы тут с ним в ресторан для иностранцев, открыто до трех утра. Там друг у Семёна стал метрдотелем. Пили до этого на какой-то посторонней свадьбе. Семён подружился там с музыкантами, мы сидели с джазом и пили наравне. Потом нас вывели, и тогда мы поднялись в бар для иностранцев и пили там до упора. Потом все ушли, мы с Сёмой разделись и пошли купаться в бассейн с золотыми рыбками. А Виталик, метрдотель, по краю бегает и кричит: «Парни, вы мне тут крепитесь, а то рыбки подохнут. Терпите».

Валя. Ирка красотка была.

Костя. Пьет много. Говорит, по обстоятельствам своим пьет. Семён ушел при тяжелых обстоятельствах, мать у нее умерла, дочь болела, а он взял и ушел.

Валя. Что значит, пьет по обстоятельствам! Сама по себе хочет и пьет. Мы вот – хотим и пьем, а не из-за обстоятельств. Мне нравится пить, люблю я вас, товарищи мои.

Костя. Вот у меня тут был малый лоцманский загул. Прихожу через неделю домой, ложусь, врач дает бюллетень с диагнозом: дисфункция.

Валя. Кишечника?

Костя. Нет. Всего… Дисфункция организма. Дал мне бюллетень, мы с Пашей пошли, встали в очередь. Давали шапки по тридцать рублей. Постояли и пошли: денег не было. Я позвонил двум-трем взять в долг. Паша позвонил разок, а потом мы от этой идеи отказались.

Валя. А в чем выражалась дисфункция?

Костя. Давление сто восемьдесят на сто десять. Первый раз померил, кстати. Но ничего, до двухсот пятидесяти у людей доходит, и живут. Как у моего папаши…

Валя. Вспомнил! Еще кому позвонить.

Паша. Блондинке?

Костя. Помнишь, Паша, ту блондинку, с которой мы в метро познакомились? Рядом сидели. Я ей говорю: позвольте представить вам моего друга, Пашу Кольцова, поэт такой был. Она засмеялась. Не поверите, говорит, я тоже по паспорту Кольцова. Я говорю: не верю, паспорт. Предъявляет. Точно, Кольцова. Всё посмотрели: адрес, возраст – сорок лет.

Валя. Позвони.

Костя. Там в паспорте телефон не указан.

Валя. Пойду позвоню по записной книжке. (Уходит.)

Паша. О чем-то мы с тобой хорошо так говорили.

Костя. Да, а потом не вспомнишь. О чем-то родном, а о чем? Помнишь, летом мы с тобой у нас на кухне трое суток пили – Ваня с тещей были на даче, благословенное время года. Говорили, говорили, а о чем? Потом вспоминал и не вспомнил.

Паша. Я опаздываю.

Костя. Хорошо как было. Нам всего-то нужно: суббота, воскресенье да часть пятницы и часть понедельника. А я теперь субботу и воскресенье сижу на диете. Хожу с детьми гулять.

Паша. Я опаздываю на автобус. Потом не добраться. А мне надо…

Костя. Всего в этой кухне нам надо было: на полу два старых пальто да стол с бутылкой. И никто больше не нужен.

Паша. Мне надо ехать. (Встает.)

Костя (протягивает руку). Достань бутылку, раз встал.

Паша. Пора, еду, пора. (Садится.)

Костя сам наливает в оба стакана.

Костя. С работы хочу уходить. Уже всех предупредил.

Паша. Еду. Всё. Кончено. Что здесь? Ничего. Здесь такого нет ничего. Я могу выпить. Я должен выпить в этот день. Который один раз в жизни.

Костя. Пойду работать грузчиком, как Соболев. Он за рейс сшибает по пятерке, и так эн раз.

Паша. Сколько у меня денег?

Костя. Эн.

Паша начинает рыться в карманах.

Паша. Сколько у меня денег? (Вынимает бумажки.) Три рубля… Рубль… Три рубля… Это сколько? (Рассматривает бумажку.)

Костя. Дай.

Паша. Это сколько? (Рассматривает бумажку.)

Костя. Дай. Это у тебя карточка почтовая.

Паша (продолжает рыться в карманах). Справка о смерти. Это я должен отдать Тамаре. А при чем Тамара? Моя мать к ней не имеет отношения. Справка МЮ 280574. (Целует справку.)

Костя. Это сколько?

Паша. МЮ 280574.

Костя (заинтересовался). А сколько у меня? Мне нужно четыре рубля на валенки. Их я возьму у Полины. А валенки возьму у Дружининой. Сколько же у меня останется? Четыре рубля возьму у Полины, скажу: вычти их из питания, не вношу, так вот, эти четыре рубля, которые я у тебя беру на валенки, вычти из питания. А валенки принесу в другой раз. И еще. (Достает десятку.) Стало быть, десять рублей, да четыре возьму у Полины, да валенки загоню на Преображенке… за пятнадцать. Хорошие валенки.

Паша. У меня было ведь пять десяток, верно?

Костя. Десять да четыре… да шестнадцать.

Паша (бьет кулаком себя по лбу). Где деньги, где деньги?

Костя. Успокойся. Дай я тебя поцелую. Узнаешь, как я целуюсь. (Целует Пашу в ухо.)

Паша. Выпьем.

Входит Валя.

Валя. Вот! Вот! Сколько тут?

Паша. Где мои деньги?

Костя. Валя! Дозвонился?

Валя. Какие твои деньги? Мои!

Паша. Не путай.

Костя (показывая почтовую карточку). Это четыре рубля на валенки. И за валенки четыре рубля. Остальные пусть идут на питание.

Паша (в отчаянии). Справка есть… Все готово. Деньги – и поеду.

Валя. Так он у тебя десятку взял.

Костя (твердо). На валенки… и на питание.

Валя. Давай-ка мне.

Костя. Выпей. (Пьет.) В этот раз не отдам на питание. Каждый божий раз он не дает на питание.

Паша. Мне все надо купить. Больше никто не купит. Только не надо мне бумажных цветов на могилу. Так просила. Хоть какие, но живые. Вот только достать деньги, и всё.

Костя. И вот у меня тоже. (Показывает десятку.)

Валя (грубо). Давай, тебе говорят! (Берет деньги у Кости, тот поникает головой и засыпает.)

Паша. А ты, верно, давай мне. (Протягивает руку.)

Валя. Это ты ошибся. (Берет у Паши деньги, считает.) Это ты мне давай. Пять… Три… Две рублевки… и десять. Двадцать рублей хоть. Когда отдашь остальные тридцать?

Паша. Отдай. Это не мне.

Валя. Ясно, не тебе. Сам отдай сначала.

Паша. Кинь, кинь, а то уронишь.

Валя. Мне надо, мне! А не тебе! Урод нравственный.

Паша угрожающе поднимается на Валю, но падает.

Пьют до упаду!

Паша. Мне цветы!

Валя. С женой мириться? (Прячет деньги.)

Паша. Маме.

Валя. Маме зачем цветы? Родителям мало надо, чтобы их дорогой сыночек хоть пришел, поел, посидел на глазах. Цветы твоей маме не нужны. Моей маме я не ношу цветов. Нет. Я сам прихожу, я ей дороже цветов. Пока они живы, я обязан к ним ходить, чтобы они на меня нагляделись. Маме цветы – смешно. Я бы сам своей купил, что мне ты. А не покупаю. (Уходит.)

Паша. Мне пора. (Собирается.) Костя! А? Костя! (Трясет его.) Я ухожу. Сколько времени?

Костя. Часы потерял… Ремешок разорвался…

Паша (в панике). Я не успею! Не успею! Сколько времени?

Костя (протягивает ему руку без часов). Гляди.

Паша (в панике). Я ничего не вижу. Последнее время я стал хуже и хуже видеть. Я слепну!

Костя (не открывая глаз). Я тоже ослеп. Дисфункция.

Паша. Мне уже пора.

Костя. Никуда тебе не пора. Ты забыл. Ты с Томой имеешь развод. Ты никому ничего не должен. Прошло то время. И я никому ничего не должен, кроме ста рублей. Давай бутылку. Пошарь.

Паша. Я ослеп, ни одной не вижу.

Костя. Это не то. Дай я. (Достает из портфеля сверток.) Закусь. Но это не то. (Разворачивает свертки, там платье и туфли. Надевает платок.)

Паша. Не так. (Накрывает платком лицо.)

Костя. Вот бутылка. Пей, Паша, тоже.

Паша. Я ничего не вижу.

Костя. Я тоже тебя не замечаю. Где твой рот? Я попою. (Льет вино поверх платка.) Слушай, у тебя лицо почернело.

Паша. У меня? (Щупает платок.) От горя. У меня мама умерла… завтра похороны. Только не опоздать, вот оно что!

Костя. Ты, главное, не думай. Никогда так не бывает, что окончательно опоздал. Глядишь, опоздал, а глядишь, ничего от этого не ухудшилось. Следи за временем. (Подносит руку к лицу Паши.)

Паша. Ничего не вижу.

Костя. Я тоже. И неважно. Какое дело. Поедешь завтра.

Паша. Правда! Все равно сегодня уже все закрыто. Чего я так спешил. Чего я поеду? Что, к Тамарке мне срочно?

Костя. Вот именно. Их надо тренировать постепенно, воспитывать, чтобы они не волновались и не брались на испуг, верно? Чтобы когда ни пришел, они рады! Не приходил, не приходил, а пришел!

Паша (роется в портфеле). Яблоки откуда-то. Это я нес ведь на передачу маме, третьего дня.

Костя. Нес, а они опять тут. Как дар небес.

Паша. Тогда ешь.

Костя. Всё успеем, и попить, и поесть. Слушай! Да ведь завтра же суббота! Куда нам спешить, куда тебе спешить? Мы можем и завтра продолжить. Ведь завтра суббота, завтра вообще мы никому не обязаны.

Паша. Ты думаешь?

Костя. Но в воскресенье я как штык должен быть у Полины. Я с детьми в воскресенье на диете. Утром в воскресенье я просыпаюсь, а мои бурундуки сидят на мне. Говорят: мы, папа, будем тебя сейчас мучить, пока не закричишь. Ну, говорю. У них иголки. Пока не закричишь. Я молчу. Они глубже загоняют. Папа, почему ты не кричишь? А я говорю: партизаны всегда молчат.

Паша. Но до воскресенья ты здесь со мной. Ты слово дал.

Занавес

1973

День рождения Смирновой

Действующие лица

Смирнова Эля

Шестакова Полина

Дружинина Рита

Валя

За столом сидят Эля и Полина.

Эля. Это вам спасибо, что вспомнили про мой день рождения. Никто не вспомнил, а вы, незнакомый человек, пришли. Я ведь в этом году ничего не устраиваю, всех предупредила, чтобы не совались. Отца сегодня в больницу забрали, мать спит с сердечным приступом.

Полина. Я сама бы никогда не вспомнила про ваш день рождения, я так замоталась. Это позвонила одна женщина, сказала, что Костя сегодня должен быть у вас, и попросила пойти к вам. Этой женщине очень нужен Костя. Она сказала, что у вас день рождения.

Эля. Это она ошиблась. У меня-то день рождения был позавчера.

Полина. А сегодня что?

Эля. А сегодня пятница. Все в курсе, у меня дни рождения раз в год по пятницам. Знаете, раз в год народ надо подкармливать, а то озлобятся.

Полина. Но эта женщина сказала, что Костя у вас будет точно.

Эля. Надо же, какая настырная женщина. Кто это?

Полина. Ее зовут Тамара.

Эля. Какая это Тамара?

Полина. Она бывшая жена одного Костиного знакомого. Фамилию не знаю.

Эля. А как зовут знакомого?

Полина. Его зовут Паша.

Эля. Надо же, Пашу уже бросила жена. А что, она тоже сюда придет?

Полина. Она из загорода звонила. Вряд ли.

Эля. С этими бывшими женами никогда ничего не известно.

Полина. Знаете, Эля, у него еще ведь мать умерла. У Паши.

Эля. Что за жизнь!

Полина. Жизнь просто потрясающая. Паша поехал за справкой в морг и какой день не появляется.

Эля. А что было у матери?

Полина. Что-то с кровью. Белые тельца.

Эля. Скорее всего, Паша запил.

Полина. Вот. Тамара тоже придерживается. Причем Костя единственный, кто связан с Пашей.

Эля. Ладно. Будем ждать.

Пауза.

А Костя домой не будет звонить?

Полина. Он когда звонит, отец отвечает, что таких нет дома.

Эля. Костя об этом рассказывал. Он любит рассказывать. Говорит, одеваюсь я долго на работу, выхожу, теща у книжной полки стоит, подметает, и с суровым видом причем. Стало быть, там у нее, в книжках то есть, заначка есть. Они деньги в книжках хранят на текущие расходы. Дети еще неграмотные, а я, как известно, книжек не читаю. Опять-таки одного меня не оставляют, стараются. Но тут теще звонок. Теща в коридор. Звонит, как ясно из разговора, ее подружка, жена ее первого мужа, а это на час. Я взял книгу ихнюю, «Пятьдесят лет в строю», а там ничего.

Полина. У нас мало денег. Папина пенсия, мамина совсем ничего, я младший научный да двое детей… Костя ведь не вносит денег.

Эля. Нет, он говорит, нашел. В романе «Поджигатели» Николая Шпанова. А теща в коридоре как на иголках, кричит: «Извини, я сейчас разговаривать не могу». Не могу и так далее. Ее эта жена ее мужа первого глуховатая. Ну, говорит Костя, как я мечтаю: теща спросит – где деньги, а я скажу – возьмите на рояле. Там первые сто рублей.

Полина. У нас нет рояля, чего он выдумал. И он денег никогда бы не взял.

Эля. Да, он говорит, они так называемые порядочные люди. Я их денег не тронул.

Полина. У нас только пианино.

Эля. Полина, я вас давно хотела спросить, а как у вас с Костей?

Полина. Что?

Эля. Как складывается?

Полина. Да как складывается, обыкновенно.

Эля. Костя ведь мой друг. Я за него в книге расписываюсь, когда он опаздывает, потом, знаете, он уйдет, пиджак повесит, у него с Пашей свиданка у пивного ларька каждый день в одиннадцать утра, а шеф выйдет, я ему – быстренько: Шестаков в изотопном блоке. А туда телефона нет.

Полина. Он на вас просто молится, вы ему производственную травму оформили, помните, он тогда перелом ребра получил?

Эля. Конечно, помню, я его якобы с лестницы привела. А он что тогда?

Полина. У них тогда с одним знакомым грузчиком рояль к стене прижали.

Эля. Хорошо, что еще рабочий день у нас не кончился, Костя не опоздал. Он называет «опоздать на работу» – это прийти, когда кончается рабочий день.

Полина. Как у нас складывается? Костя настаивает, чтобы мы уехали и жили от родителей отдельно. А я их не могу бросить, они старые. Потом, кто будет с детьми. Потом, на какие шиши купить квартиру. Так что все упирается.

Эля. Полина! Выход один: надо разводиться.

Полина. А детей без семьи оставить?

Эля. А вы еще найдете себе. Вы еще молодая.

Полина. О чем вы говорите.

Эля. А вы зря Костю любите. Вы его поменьше любите. Не бегайте так за ним. Найдите себе кого-нибудь.

Полина. Я ни о ком не могу без дрожи думать.

Эля. Уже нашли кого-то?

Полина. Кого?

Эля. О ком без дрожи не можете думать. Надо же, я Костин друг, а ничего не знаю. Надо будет у него спросить.

Полина. Никого у меня нет! Никого!

Эля. А надо, чтобы был. Надо уметь клин клином вышибать.

Полина. Конечно. А потом опять клин клином.

Эля. А вы думали. У меня так вся жизнь на клиньях.

Полина. Когда я была совсем девчонка, у меня были вот такие косы… И за мной ухаживал один лейтенант… А я училась в школе. И он получил назначение и уехал. Когда я выходила за Костю, я у того просила прощения, мысленно. Я думала, что Костя – это клин. А вышло, что на всю жизнь.

Эля. Да ну, еще жизнь будет.

Полина. Костя у меня только второй случай в жизни.

Эля. Это не играет никакого веса. Тут один с нашей работки стал ко мне кадриться. Родители на даче, он шастает и шастает. Как-то раз засиделся, метро не ходит, в трамвай не содят. А денег у него на такси нет. А я принципиально в таких случаях не даю, отказываю. Я еще их снабжать должна. Перебьешься, говорю, с каким знаком пишется. Он тогда: «Я у тебя заночую». Ладно. А у меня белье в ванне какой день замочено, я плюнула, стала стирать глубокой ночью. Несу на балкон вешать, а он уже в трусах на тахте расположился и говорит: «Только не говори мне, пожалуйста, Смирнова, что я у тебя в жизни второй мужчина». Вот вам и второй в жизни случай, как вы говорите. Ну вот. Я тогда плюнула, в родительской комнате на задвижку заперлась. Так он полчаса под дверью стоял, просил открыть, говорил, что мы взрослые люди, и что тебе стоит, и все такое. Что в таких случаях говорят. А потом лег как ни в чем не бывало и захрапел. Так храпел, я мимо пошла в ванную, он не слышал. Я не сплю, а он храпит. Все на свете прокляла. Потом еще с ним на работу пришлось ехать как одна семья. А вы говорите – второй случай в жизни.

Полина. Вот вам и клин.

Эля. Женщина вообще должна выходить замуж, когда она не любит, когда любят ее. Так что в следующий раз выходите без любви.

Полина. Только под наркозом.

Звонят в дверь.

Если это Константин, не говорите ничего. Что я здесь.

Эля открывает, входит Дружинина.

Эля. Дружинина, какое совпадение! Я только что о тебе подумала, хоть бы она не приходила.

Рита. Смирнова, поздравляю с днем рождения, желаю. Тебе подарок вермут италиано. Называется чинзано.

Эля. А вон он уже стоит на столе, уже мне поднесли.

Рита. Завоз, что ли?

Эля. Наверное, завоз. Знакомьтесь, это Рита, моя подруга, а это Полина Шестакова, жена Кости Шестакова, о котором ты много слышала.

Рита. Очень приятно. Это чинзано к нам в буфет завезли.

Полина. А я у нас в винном купила.

Рита. Наверное, завоз. А я тете Машке переплатила.

Эля. Видали? У Риты там спецбуфет. Знаете, где она вкалывает? На Новодевичьем.

Рита. Обыкновенный буфет, тетя Маша.

Полина. На Новодевичьем? Ой, у вас там, наверное, свежий воздух.

Рита. Прям свежий. Как в склепе сидим. Стены – во! Как в склепе. В пальто работаем.

Полина. Вы знаете, какое совпадение? Мой папа спит и видит, как попасть на Новодевичье.

Рита. Как-нибудь заходите с отцом.

Полина. Он у меня, вы знаете, пенсионер республиканского значения. Как они собираются все у одной там старушки, эта старушка тост поднимает и говорит: «Когда мы начинали, мы много мечтали. Теперь наши мечты сбылись. Все мы персональные пенсионеры». Видите как. А вы, оказывается, на кладбище работаете на таком. Просто совпадение.

Рита. Я, собственно, не на кладбище, а в музее. Там рядом музей статистики. Не имеет никакого отношения.

Полина. А отец так мечтает о Новодевичьем!

Рита. Если ему интересно, пусть заходит. У нас, правда, утвержденный текст экскурсии, но для вас я расскажу пошире.

Полина. Самое главное, у нас там бабушка моя лежит, мамина мама. Но больше четырех захоронений в одну могилу не дают. А там уже скопилось три. А мамина сестра еще жива, она уперлась: он, дескать, не прямая линия, а зять, боковая линия. А папа с мамой хочет лежать.

Рита. Вы давно без мамы? Я уже год.

Полина. Что вы! Слава богу, живы. Все живы. У них режим дня. Они просто железные. Меня переживут. А я иногда думаю: вот бы мне первой умереть! Никого не хоронить.

Рита. Хитренькая.

Эля. Тогда о чем речь? Девочки, еще выпьем, у меня все-таки день рождения.

Рита. Да, да, действительно. Ну, кто у тебя будет-то?

Эля. Ты что, не могла мне позвонить? День рождения отменяется.

Рита. У меня девка болела, я с ней сижу, телефона в доме нет, сама знаешь. К тебе поехать, наняла тетеньку, шестьдесят копеек в час, с девкой сидеть. Уложила спать, тогда только поехала. А что, день рождения отменяется?

Эля. Отец сказал, что больше такого безобразия в доме не потерпит, что его жизнь не к Петрову, а к Покрову… Сама знаешь. И за месяц заблаговременно начал больницу себе пробивать. Не можешь же ты при больном отце, которого в больницу заберут вот-вот, а все не дают направления. Сегодня наконец ему выделили. Отъехал, мать замучил, я на работу не ходила…

Полина. А что с отцом?

Эля. Что всегда. Диабет, гипертония, склероз.

Полина. А у моего папы аденома простаты, облитерирующий эндартериит и склероз.

Рита. Вот и мы такие будем.

Полина. В том-то и дело.

Эля. Что вы, он в больнице отдыхает от нас. Говорит, чтобы больше у меня без дней рождения.

Полина. А мы давно все отмечаем в узком семейном кругу, все знаменательные даты. Папа ходит с трудом, а от гостей мусор, тарелки, расходы.

Эля. Вот именно. Два года подряд я им делала баранью ногу, салаты, помидорчики доставала. Пролетает сорок – пятьдесят рублей, а дарят одни бутылки. Сами выхлебают и рады. В прошлом году мне подарили стеклянный мундштук, книжку «Древние бурятские памятники» и что-то еще…

Полина. Нет, мне мама подарила серьги с изумрудами.

Эля. Ну ладно, будем думать, что у меня все же день рождения. Чокнемся. Первый тост за хозяйку, второй за прекрасных дам, третий…

Рита. Третий за детей. Шестьдесят копеек в час.

Эля (Полине). Я слышала, у вас много детей?

Полина. У меня двое, а у вас?

Эля. У меня вообще.

Рита. А у меня девка. Очень замечательное существо пяти лет, зовут Таня.

Полина. Нет, у меня Владику семь, а Светочке четыре с половиной. Ради них надо кое-как жить. Я тут в экспедиции была, летом в Каракумах. Вышла в пески, легла на бархан и думаю: вот бы так от солнца удар получить, умереть. Но детей ведь не оставишь, их надо поднимать. Старики уже старые.

Эля. Да ну, все вырастут, у нас в стране все вырастают. Я вон без отца, без матери, у бабушки в Чулкове сколько жила? И получилась свободный человек. Отец с матерью были за границей, в горящей точке планеты. Туда с ребенком не разлетишься.

Полина. А у меня мамин отец при царе был генерал-губернатор. Мамина мама была гувернанткой.

Рита. А сколько же лет вашей маме?

Полина. Она поздний ребенок была у родителей. И я у них поздний ребенок.

Эля. А я боюсь поздних детей. Среди поздних детей тридцать процентов идиотов, американцы просчитали.

Рита. Да ладно, я вон сама пишу диссертацию, вторую главу третий год, тоже все обсчитываю, просчитываю, знаю. Но главное, Полина, как вы умудряетесь с двумя стариками и с двумя детьми! Я вон, пока у меня мама болела, девку на пятидневку сунула. Она там коростой покрылась, а тут мама помирает, а тут начальница просила подать заявление по собственному желанию, что у нее экскурсоводов нет. У меня, говорит, есть на ваше место молодой энергичный товарищ, он быстро освоит тему. Какой-то выпускник.

Эля. Чей-то сынок, наверное.

Рита. Я думаю, вам, наверно, муж помогает, иначе как с двумя детьми да со стариками на руках!

Полина. Он мне ни капельки не помогает.

Рита. Как вам тяжело, я вам сочувствую.

Эля. Это мне тяжело и тебе тяжело, а ей все прекрасно.

Полина. Да, мне прекрасно. Стираю дважды в неделю. Мы в прачечную не отдаем, не хотим вариться в общем котле. Детей купаю два раза в неделю. Магазины ежедневно. Готовит мама. Еще пишу диссертацию.

Рита. У вас еще диссертация?

Полина. А как же. Не только у вас. Печатаю ее сама. У нас машинистки со схемами берут тридцать копеек страничка.

Эля. У нас двадцать пять, хотите договорюсь?

Полина. Пять копеек меня не устроят. Потом у мамы довольно хороший «Ундервуд» остался от ее еще мамы. Она работала машинисткой. Пишбарышня называлась. После революции. Что такое пять копеек, на них не пообедаешь. Я вон не обедаю, беру с собой бутерброд, на горелке готовлю чай. Летом, когда наши на даче, дома хуже, никто не готовит. Так я ем суп из пакетиков. На два дня идет один пакет. Один раз двое суток сидела голодная. Костя привел к нам друга Пашу, и они мой суп на два дня сразу съели. Я с работы пришла и прямо заплакала. Холодильник пустой. Я же рассчитывала на горячий суп. А супа нет. Села печатать, печатаю и плачу. Костя на меня кричит, что, людей, что ли, нет кругом, заняла бы рубль, сбегала бы в столовую. А я плачу. Так и проголодала два утра и два вечера. Хлеб-то и сыр для обеда у меня был с собой в сумке, тоже на два дня. Иначе бы я не протянула. Обед обедала.

Эля. Да ну, я всегда живу в долг. Играю в черную кассу. Денег нет и не будет, зато есть что надеть. Родители пока кормят. Все остается мне на булавки.

Рита. Ну да, как мы пошли к одной бабе на банкет. Защита диссертации. В ресторан. Наутро меня девочки на работе спрашивают, кто как был одет. А ты, спрашивают. А я, говорю, была в чем всегда, в отрепьях.

Полина. А я всегда аккуратно хожу, я перешиваю из старого. У нас швейная машинка марки «Зингер», я перешиваю из своих старых школьных платьев, тогда носили длинное такое и широкое.

Рита. О, я это дико люблю, когда из ничего, из старых тряпок…

Эля. Старая тряпка и есть старая тряпка.

Полина. Нет, я недавно нашла в сундуке бабушкины пододеяльники, спорола с них кружева, прошвы и сшила себе блузочку.

Эля. Да ну! Ветошь одна.

Полина. Что вы, алансонские кружева, я подштопала. А некоторые думали, что это тюль, который они покупают рубль километр.

Рита. А я тоже всегда в старом хожу. Ну и что?

Эля. Все равно я вам завидую. У вас трое детей. А у меня никого нет, поезд ушел. Без мужа я как-то не решилась, ребенок будет, спросит, что да как, да отчего размножаются. А мужа завести не решилась. Был меня моложе.

Полина. Почему, случаев много, теперь многие выходят замуж за моложе себя. Такая мода, берут себе мальчиков.

Эля. А я не решилась.

Полина. А какая была разница?

Эля. Двенадцать лет.

Полина. А у нас на работе я знаю случай на восемнадцать лет разница. Он был только что из армии, а она такая огневая женщина из бухгалтерии, ей тридцать восемь, ему двадцать. Сначала они просто так жили. По буфетам в очередях друг другу очередь занимали. Пошли всякие разговоры. Было какое-то письмо. У нас же девушек подавляющее количество, восемьдесят процентов. Ну, ее вызвали куда надо. Она возмутилась, он тоже возмутился. Ну и это их подтолкнуло. Им хотели как лучше, а вышло еще хуже. Потому что она в результате паспорт на стол кладет, а в паспорте штамп о бракосочетании. Все зашумели, но она умная женщина. Она все сделала как надо, она пошла по общественной линии.

Эля. Обратилась в профком?

Полина. Нет, что вы, она вошла в кассу взаимопомощи. Работать там ни у кого нет охоты, она стала казначеем. Баба она огневая, работа закипела, со всех взносы содрала, с кассиршей договорилась в день зарплаты. К ней же потом и стали подъезжать, кто за сотней, кто за чем.

Эля. Ну и правильно, заткнулись. А сейчас как они живут?

Полина. Сейчас-то живут хорошо. Она на инвалидности, у него почки отбиты. Друг друга поддерживают, в походы ходят, каждую субботу в лес. Питаются по системе йогов, на обед репочка, изюм, грецкий орех.

Рита. Я пробовала по системе йогов, когда совсем дошла, вся опухла. Но по системе йогов питаться еще дороже. Йоги, во-первых, питаются с рынка. На рынке все качественное, но та же репка стоит как индейка. И потом, нельзя ведь перед ребенком отделываться репкой! Ему курицу нужно.

Эля. Куры и фрукты детям, как у нас соседка говорит. Давайте, девочки, выпьем того вина, которое стоит как две куры детям плюс шестьдесят копеек в час по таксе.

Рита. Не напоминай.

Эля. За мой день рождения. Ну а что было дальше, Полина?

Полина. Что она стала инвалид, это он ее два года назад все-таки угробил. На мотоцикле. Она ехала в коляске, ее потом по костям собирали. Она при этом хорошо держалась, мужественно, год пролежала в больнице, потом костыли отбросила, по стеночке ходила. А он говорит – теперь не мыслю жизни без нее, так что девочки наши опять умылись, фигу получили.

Эля. Полина!

Полина. Фигу! Он, правда, сначала вроде легко при катастрофе отделался, но теперь, видите, почки болят, отбил, значит, почки себе.

Эля. Нет, это у него на нервной почве.

Рита. У нас в музее тоже девяносто процентов баб. Девять баб и одна штатная единица свободная, на восемьдесят пять рублей. Начальница мечтает какого-нибудь мальчика на это место взять. Все мечтает, домечтается, пока у нее единицу не сократят. А работать некому. А бабу она не берет.

Эля. Я тоже баб не терплю.

Полина. О присутствующих не говорят.

Эля. А ты молчи, алансонское кружево. Нет, я бы так не смогла, за моложе себя выйти. Я слишком оглядываюсь, кто что скажет. Полина, а Костя ваш намного старше?

Полина. Мы одногодки.

Эля. Но он старше?

Полина. Нет, он меня моложе на девять месяцев и три дня.

Эля. А вот я не могу, когда я старше, а он моложе. Мне кажется, все будут смеяться надо мной, связался черт с младенцем.

Рита. Недавно начальница анекдот рассказала! Приходит ребеночек из детского сада, пьет кисель, отхлебнет, подопрется рукой и говорит: мусикапи. Еще хлебнет, опять: мусикапи.

Полина. А, знаю, у нас рассказывали.

Рита. Ну вот. А мать спрашивает, что это все ты мусикапи, мусикапи. Ребенок отвечает: это наша воспитательница с нянечкой пьют из стаканчиков и говорят: эх, мусикапи сейчас.

Эля. Не поняла сути.

Рита. Эх, мужика бы сейчас.

Эля (Полине). Давно хотела спросить: это у вас какое кольцо?

Полина. Изумруд с бриллиантами и платина. Это гарнитур с серьгами.

Эля. Надо же, как похоже на чешскую бижутерию! Никогда бы не сказала! Молодец, Полина! Молодцы чехи.

Рита. А у нас в семье все пропало. У них в эвакуации все пошло в обмен на хлеб, на картошку. Дураки были.

Эля. Куда это все девалось, у нас в Чулкове ничего похожего нет. Хотя были беженцы. И усадьба рядом была.

Полина. А у нас тоже все сначала пропало. Наследство перешло к старшему маминому брату, девочкам дали только приданое. А у этого брата была домраба, Нора. Она всю войну работала на заводе, кормила брата, ничего не продала. Когда война кончилась, он на Норе из чувства благодарности женился. И все наши от них отвернулись. Но когда он умер, моя мама стала принимать Нору у себя, а потом мы с ней объединились, съехались по обмену. Мамина сестра так до сих пор нам этого не простила. Зато все наследство у нас.

Эля. Теперь все детям перейдет.

Полина. Да, хорошо, что девочка есть, ей все ценности достанутся, а не чужой невестке.

Рита. Тяжело чужую старушку было кормить-то.

Полина. Тяжело. В праздник тоже лапкой тянется с рюмкой, чокается. А умерла она ровно в тот день, когда родилась Светочка. Как почувствовала, что пора комнату освобождать. Врачиха так и сказала – лечить вам ее только мучить.

Эля. Ну и правильно сделали, сбагрили на тот свет… Хорошо, еще не отравили, может быть.

Рита. А у нас тоже все погибли да повымерли. Тоже ведь была большая такая семейка, профессорская. Дедушка до революции был блестящий студент, катал барышень на своем автомобиле, на скрипке играл… Где эта скрипка, хотела бы я знать… Хорошая, наверное, была скрипка, от мастера…

Эля. А у нас в Чулкове тоже ни у кого ничего не сохранилось, хотя мы под немцем не были. Беженцы только у нас жили. Я там в книжном магазине подписалась на Достоевского и на «Всемирную библиотеку». Но это когда-то было так, теперь уже все в книжном магазине подмели. Сами разнюхали. Единственно, что у них осталось от темноты, – как чуть что, кого-нибудь посадят, они сразу к отцу… Он до сих пор у них котируется как шишка на ровном месте. Он у них кому-то раз в жизни помог, теперь расплачивается за это.

Рита. Ни одно доброе дело не остается безнаказанным, это закон, Смирнова.

Эля. Какое там доброе дело! Он помог одному дяде Юре Смирнову, а тот, оказывается, на свадьбе кого-то топором посек. Дядю Юру освободили, остальным обидно. Деревня Дуроплясова.

Полина. У меня на Спасе на Песках тоже у папы целая улица Шараповых. Папа мой Шарапов, и целая улица Шарапова Слободка. Мы туда один раз с Костей ездили, когда поженились. Лес. Волга. Мы из дома в дом ходили, целая неделя прошла на этом. Они из свеклы варят. Костя до сих пор вспоминает. Да. А они сразу после того наладились к нам ездить, а у отца режим строгий, он совсем не пьет, а водки вообще не употребляет, тем более самогонку.

Эля. Конечно, они мешочники. Мать их моя раз и навсегда шуганула. Я еще маленькая была, но помню. Дядя Юра Смирнов приехал с дядей Петром. Сидят с отцом, в комнате накурено, нахаркано, отец расхрабрился, пьяненький, и кричит матери, а мы пришли с прогулки: «Давай, мамаша, ставь нам гаванский ром». А тогда еще дело при Батисте было. Мать взяла у них со стола пятилитровую банку грибов да как ахнет об пол!

Рита. Порезались?

Эля. Обошлось.

Рита. Я тоже родственников раньше едва терпела, теперь-то почти никого не осталось, теперь я над ними трясусь. Все-то они друг на друга клепали, какие-то жилплощади вспоминали, заявления, письма, наркомовские пайки, кто деда обобрал, куда его шкаф с рукописями делся, куда серебро, куда библиотека. А мне ничего не надо. У меня есть кооператив, мне с головой хватает имущества. То они грибки во дворе красят, по два рубля собирают, то в фонд библиотечки просят… А у меня же наследств никаких.

Полина. Через сколько войн прошли.

Эля. Сейчас начнутся скоро наследства. Уже мода бриллианты собирать, золото. Я и то в очереди постояла, взяла.

Полина. Наследства, если на них опираться в повседневной жизни, быстро проматываются.

Рита. У нас один знакомый получил неожиданно из Швейцарии наследство. Взял «Жигули», что еще. Кооператив себе и матери, холодильник, пианино, ковры. Еще что-то. «Жигули» у него вечно замусоренные, сам как ходил, так и ходит в чем попало, на «Жигулях» возит из лесу какие-то пни и коренья. Возит собаку к ветеринару. У него у собаки легкая форма шизофрении. В квартире бедлам.

Полина. Потому что нет культуры.

Рита. Нет, культура есть, он ведь из Рюриковичей, причем последний в роду. И рожает одних девок, скоро будет третий заход, все ждут. Он в панике, не будет, говорит, продолжения нашей фамилии. А жена у него дочь какого-то генерала, совсем простая девка. А он из Рюриковичей. Холодильник у них уже течет, три раза мастера вызывали, дочки учиться музыке отказались как одна. Он говорит: с вещами я промахнулся. Ковры требуют пылесоса и все такое. Дал маху.

Полина. Конечно, надо было золотом брать.

Эля. А жить на чем? На бутербродиках?

Рита. Он говорит, надо было книг по искусству накупить. Это было бы нетленное богатство, нетленка. И читать их опять же можно, двойное богатство.

Полина. А золото можно носить.

Рита. И будешь, как старший продавец, вся в золоте ходить.

Эля. А что ты знаешь про старших продавцов? Человек стоит столько, сколько он стоит.

Рита. Вообще-то верно. У меня моя парикмахерша, Зинка, вся ходит в золоте, как чучело, но добрый человек. Тут рассказывает: пошел ее сын выкидывать мусор, возвращается, говорит – там на помойке кто-то спит, хрипит, не бросай сюда, сынок. Ну, она быстренько с сыном пошла, там, действительно, старичок под стеной сидит, ночует. Он приехал в собес хлопотать себе пенсию, из подъезда его попросили, он приткнулся на помойке. Они этого старика привели к себе, ну, куда девать человека с помойки, они ему в ванной постелили, потом ванную вымыли, и все.

Эля. Ну и зачем ты это рассказала?

Рита. Ну вот она в золоте ходит. Правда, как мастер она плохая.

Эля. Оно и видно, ходишь вечно как лахудра, на голове сосульки одни.

Рита. Да у меня голова быстро пачкается. Через два дня опять мыть. Мотаешься – работа, детский сад, детский сад, работа. Чего там, Эля. И золото у твоей Зинки тридцать первой пробы, и мастер она такая же. Одно связано с другим, золото с мастером. Золото требует свое.

Рита. Ну да, как один мой знакомый говорил: она выходила замуж за сына больших родителей, а получила алкаша.

Полина. Это кто вам так говорил?

Рита. Вы его не знаете, такого человека.

Эля. Успокойтесь, это ей говорил этот, Рюрикович.

Рита. Нет, Рюрикович не сын больших родителей, у него старушка-мама искусствовед, я к ним раньше приходила, они чай наливают, а насчет сахара извиняются. И генеральская дочь шла за него замуж по огромному собственному желанию, у него невест человек десять было, на выбор.

Эля. Десятая была ты.

Рита. Одиннадцатая.

Пауза.

Эля. А кстати, Дружинина, на тебе ведь тоже золото, обручальное кольцо, забыла? Но я бы на твоем месте не носила его на левой руке, так носят только вдовы, но отнюдь не матери-одиночки.

Полина. Насчет золота: мама все боится войны, говорит, в случае чего живи как Нора: ничего не продавай, все оставь детям.

Эля. А дети – своим детям. А жить когда?

Полина. Мы живем ради детей.

Эля. Один раз я ради детей, то же самое, пошла на преступление. Пока суть да дело, у меня образовался пятимесячный плод, чистить нельзя по закону. Но я стала вытравлять, деваться некуда. Чуть сама не подохла, попала в больницу на ту же самую чистку, вся черная, лежу, помираю. Так врач такой молодой был, никогда его не забуду, все это дело шваркает в тазик и говорит: «Эх, какого парня загубили!» Я даже сознание потеряла.

Полина. Бывает, пятимесячные плоды кричат.

Рита. А я себе говорю: сколько у меня будет, все мое.

Полина. Всех будете рожать?

Рита. Всех.

Полина. Ну, это еще вам везет, что вы только раз попались.

Эля. Да у нее случая не было.

Рита. В общем, да.

Эля. То-то мужики от тебя шарахаются. А ко мне липнут. Потому что я думаю головой. Человек прежде всего должен себя осмыслить, что он есть в жизни. Может ли он рожать от моложе себя. А так получается – ты их плоди, они тоже наплодят, и никто даже не остановится, не подумает – имеет ли он право. Жить с моложе себя, губить парня, чтобы он потом с отбитыми почками ходил и репку жрал.

Полина. Что вы расстраиваетесь, еще будет у вас на улице женское счастье, поверьте мне.

Эля. А вот у тебя нет, не будет.

Полина. А у вас и не было.

Эля. А у тебя уже второй раз клин клином не вышел.

Полина. Убивает еще детей.

Эля. Клин! Клин!!!

Рита. Напились жутко. Голова кружится. Как я домой доеду… Тетенька уже уходит, наверное… Что ей эти шестьдесят копеек… Ну что я здесь сижу, чего жду… Танька одна проснется, будет кричать в темноте…

Эля. Отца в больницу провожала, намерзлась, настрадалась, спать уже ложилась, тут она является. Видите ли, охотится за мужем. А он бегает от нее за километр!

Полина. Я? Я не за мужем. Его ждет женщина по имени Тамара, потому что у Паши умерла мама.

Эля. Вот пускай его Тамарка и ищет. Тамарка Пашу, а ты под это дело ищешь Костю.

Рита. У Паши мама умерла!..

Полина. И еще мне Тамара сказала, что тут, на этом дне рождения, будет Костина женщина, его самая дорогая, зовут Рита Дружинина.

Эля. Правильно. Тамарка же с Пашей разошлась, теперь начала проваливать все явки. Рита, молчи! Пашу-то надо найти.

Рита. Полина, он давно меня бросил.

Полина. Да ну, господи, я это знаю. У Тамары застарелые сведения. Теперь у Кости женщина по имени Ира.

Рита. Кто сказал?

Полина. Рита, детей не сотрешь с лица земли. А больше никто от него не родит. Он алкоголик. У него слишком большие алименты.

Эля. Эта дура бы родила.

Полина. Вот вам ваш бывший муж сколько платит алименты?

Рита. Когда восемь, когда десять рублей.

Полина. Умножить на четыре… Это что за заработок такой, не поняла. Рита. Я не знаю. Как будто бы он ушел на какие-то полставки, чтобы только не платить. Специально. Сам-то он зарабатывает на книжном рынке. Собирает еще картины.

Эля. Вот тебе будет первое наследство Таньке.

Рита. Он ушел на полставки, потому что был против ребенка. Он настаивал на аборте. Был против Таньки. Ни разу ее не видел. Мы разошлись еще до родов.

Эля. А я что говорю? И мой был против, и он меня бросил. Конечно, я стала страшная, меня рвало в каждой подворотне, ревела целые дни. Много себе позволяла. Один раз целую селедку съела. Он и сбежал от меня. Хорошо ли быть матерью-одиночкой, с отцом моложе матери на двенадцать лет, да еще и который не хочет ребенка знать, да еще безо всякой надежды? Хорошо ли это ребеночку… Маленький мой… Что я наделала, о, что я наделала…

Рита. Да ну, Полина, бросьте, в самом деле, какая Ира… Какая там Ира… Никакой Иры. Он погибает, а вы – «Ира».

Полина. Ира и еще какая-то Кольцова в книжке у него появилась. И еще один ребенок на стороне, страдает диатезом экссудативным. Он просил меня достать кварцевую лампу для облучения ребенка, страдающего экссудативным диатезом.

Рита. Для Танюшки, это для нее. Для моей Танюшки. Давно просил?

Полина. Да он еще до вас просил.

Рита. Когда?

Полина. Когда мы еще не были женаты.

Эля. Детей много, плюнешь и попал в детей.

Полина. Отец должен быть с детьми. Баб много, а законных детей двое.

Эля. А я что говорю? Мой поезд ушел.

Звонок в дверь.

Кто звонит, тот дурак!

Открывает, вводит Валю с портфелем.

Валентин. Поздравляю, смотри, что я тебе принес! (Открывает портфель, показывает Эле.) Редкая вещь, дорогая. Через отца в спецбуфете. Слыхала? Чинзано.

Эля. Мы вас звали выгоняли, а вы перлись не хотели.

Валентин. Итальянский вермут.

Эля. Ты чего пришел?

Валентин. В Японию еду, зашел проститься.

Эля. В Японию еще куда ни шло.

Валентин. Скоро взносики платить мне будешь. Я теперь заделался председателем совета молодых специалистов. (Раздевается.) Отец машину купил. (Входит, видит Полину и Риту.) О, холесенькие. Познакомимся, Валентин, срочно вылетаю в Японию. Что это с ними?

Эля. У Паши, знаешь, мама умерла.

Валентин. Поминки?

Эля. Нет, еще не похоронили. Паша куда-то пропал, без него не похоронят. Ты не знаешь, где он?

Валентин. Я? Откуда? Почему я?

Эля. Мы вот ждем Костю, он вроде обещался прийти.

Валентин. Да-да, он, наверное, будет. Так что посидим, подождем. А ночь-то холодная, думал я, где я ночку коротать буду… Набегался, намерзся. А здесь тепло. А там холодно. Можно я согреюсь из вашей бутылочки, пока мою достанешь… (Наливает, пьет.)

Эля. Учти, на такси у меня как не было денег, так и нет.

Валентин. Все с тех пор так и не разбогатела?

Эля. А мама болеет, так что тише вообще.

Валентин. А я все никак не разведусь. Все езжу по заграницам, а разведенному не поездишь.

Эля. Это ваше дело.

Валентин. Надо же, Пашина мать умерла… Жалко.

Эля. И некому похоронить. Вот, сидим как идиотки. Куда, что…

Валентин. Ничего, люди кругом хорошие найдутся, наружи не оставят ее. С завтрашнего дня я подключаюсь. На меня можно положиться. Я человек действия, у меня в руках все. Девочки, не плачьте, к вам пришел ваш мальчик.

Рита. Ну да, как мы с Танькой смотрим телевизор, она мне говорит: «Мама, вот видишь, кто поскакал?» Я: «Поскакали две лошадки». Она: «Нет, мамочка, это кобыла и кобель».

Полина. А я один раз на даче – Владик был еще маленький, Светочка вообще еще не родилась – вижу, Костя идет с двумя детьми: мальчик за руку, девочка на руках. И показалось мне, что это наши будущие дети… Так это Косте шло, двое детей. Оказалось, соседская девочка, с соседнего участка… Если бы у меня родился второй мальчик, я бы повесилась, но родилась девочка. А та, соседская, все время бегает через наш участок на улицу. Владик ее гоняет, приходит, говорит: «Она, мама, нашу малину объедает». А Костя ему отвечает: «Неужели, сынок, ты у меня жадным растешь. Ты же у меня не такой».

Валентин. Смирнова, как хорошо, что ты есть.

Конец

1977

Три девушки в голубом

Комедия в двух частях

Действующие лица

Ира, молодая женщина, 30–32 года

Светлана, молодая женщина, 30–35 лет

Татьяна, молодая женщина, 27–29 лет

Леокадия, свекровь Светланы, 70 лет

Мария Филипповна, мать Иры, 56 лет

Фёдоровна, хозяйка дачи, 72 года

Павлик, сын Иры, 5 лет

Максим, сын Светланы, 8 лет

Антон, сын Татьяны, 7 лет

Николай Иванович, знакомый Иры, 44 года

Валера, муж Татьяны, 30 лет

Молодой человек, 24 года

Кошка Элька

Котенок Маленькая Элька

Действие происходит на даче под Москвой, в Москве и в Коктебеле.

Часть первая

Картина первая

Детский голосок. Мама, сколько будет – у двух отнять один? Мама, хочешь расскажу сказочку? Жили-были два братья. Один средний, другой старший и один молоденький. Он был такой маленький-маленький. И пошел ловить рыбу. Потом взял он совочек и поймал рыбу. Она по дороге у него захрипела. Он ее разрезал и сделал рыбную котлету.

Сцена представляет собой дачную веранду. Ира готовит воду с лимоном. Дверь в комнату, дверь во двор.

Ира. Павлик, как ты себя чувствуешь?

Голос ребенка. Немножко хорошо.

Входит Фёдоровна. Она в довольно-таки старом халате, на ногах желтые резиновые сапоги. Под мышкой у нее кошка.

Фёдоровна. Ты не видела котенка-то? Котенок пропал. Не вы прикормили?

Ира. Нет, нет, Фёдоровна. Я уже говорила.

Фёдоровна. Котенка нет третий день. Мальчики ваши, что ли, убили? Заступом, что ли, зарубили? (Заглянув в комнату.) Что он у тебя лежит белым днем, вставай, вставай, что он как кислый пряник.

Ира. У Павлика тридцать девять и три.

Фёдоровна. Простыл, что ли? А им говори не говори, они в речке сидят до победного конца. Вот мать потом и страдает. Они мальчики, им надо. Вчерашний день пошли в малину. А там завязь сыпется. Гвоздодер у меня на дверях лежал, теперь не знаю, на кого и подумать. Котенка убили. С четверга нет. Третий день. Я думала, она его на чердаке держит, полезла на чердак, она мяукает, сама ищет. Ну что, Элька, где твой питомец? А? Мяу! Тут не мяу, тут злые ребята. Я знаю. Я за ними наблюдаю.

Ира. Нас не было в четверг, мы ездили в Москву мыться.

Фёдоровна. Вот накупала, вот он у тебя и заболел. Ты его выкупала, а он того же дня пошел на речку грехи свои отмывать. Ему надо! Я правильно не хотела тебя к себе пускать, теперь на участке трое мальчиков, это даром не пройдет. Дом сожгут или еще тому подобное. Котенка сманили. Я давно заметила, мальчики им интересуются. То молочком его вызывали с чердака, то бумажкой орудовали перед ним.

Ира. Фёдоровна, я же говорю, нас в четверг не было.

Фёдоровна. Наверно, опять соседский Джек его разорвал. Собака разорвала. Это же не собака, это громила! Котенок тут испугался, мальчики за ним погнались, вот он и прыгнул к соседям. Это же надо знать!

Ира. Это Максим с Антоном, наверно.

Фёдоровна. Наверно, а что толку! Котенка не вернешь! Это они, точно они! Собрались с силами. А еще Ручкины, напротив их участок, они купили от большого разума ружье ихнему Игорю Ручкину. Игорь Ручкин купил, короче говоря. И стрелял бродячих собак. И моего Юзика убил. Юзик, кому он помешал на лугу? Я ничего не сказала, Юзика подобрала, схоронила, а что им говорить? Их дом на всю Романовку славен. И что же, неделя проходит, другая проходит, ихний Ленька Ручкин с пьяных глаз утонул. Разбежался в речку с бугра головой, а там глубина тридцать сантиметров. Ну? Какой спрос.

Ира. У Павлика тридцать девять, а они под окном как кони бегают, Антон с Максимом.

Фёдоровна. Там же бальзам посажен, под окнами! Я им скажу! Чистотел посажен!

Ира. Я говорю: ребята, бегайте на своей половине! Они говорят: это не ваш дом, и все.

Фёдоровна. И! Нахальство – второе счастье. Там на горе дом, где Блюмы живут. Барак двухэтажный. Все Блюмы. Сколько раз нижние Блюмы судились, чтобы выселили Вальку Блюма, он комнату занял и дверь на ту половину забил, где Блюм Изабелла Мироновна умерла. Блюм Изабелла Мироновна была у меня в детском садике музработником. Слабый была музработник, еле ползала. Придет, отдышится, над супом плачет, обтереться нечем. Я, говорит, концерты играла, теперь «Над Родиной солнце» сбиваюсь, поверьте, Алевтина Фёдоровна. Что уж верить, сама не глухая. А был голод, сорок седьмой год. А одна воспитательница у меня начала воровать, не вынесла. Я строго всех держала. Она ворует, у нее дочь была взрослый инвалид детства. Яблочки у детей, хлеб, у нас садик был санаторного типа для ослабленных. Вот она все в чулок засунет, чулок в свой шкафчик. Мне техничка сказала: у Егоровой в чулке яблоки, куски. Мы все это изъяли, Егоровой в чулок кубиков деревянных натолкали. Она ушла так с этим чулком домой. Поели они кубиков, вот. На второй день она уволилась. А тут и Блюм умирает в больнице. Я ее навещала, хоронила. Валька Блюм тут же ее комнату взломал и въехал с семьей, у него еще тогда семья была, детей трое. И никто ничего не мог в милиции доказать. Он же Блюм, они все там Блюмы. До сих пор врач Блюм Нина Осиповна на него зло держит. Недавно пенсию получали, Нина Осиповна ему в коридоре кричит, он первый расписался: да, такими методами ты всего в жизни добьешься. А он говорит: «А чего мне добиваться, мне семьдесят лет!» (Кошке.) Ну, куда девала свою питомку? А? Как окотится, все котята на счету, выведет с чердака, раз один, раз другой, и ни одного! Всех котят потеряет. Джек, вот он. Туда-сюда, туда-сюда! Как прибой. Зимой у меня кормились три кошки, к лету одна Элька осталась.

Ира. Почему это: не ваш дом? А чей же? Ихний, что ли, дом? Заняли и живут бесплатно, я же должна снимать! А я такой же наследник, как они, буду. Тоже имею право на ту половину.

Фёдоровна. Да, Вера еще жива, еще мается. А я тебя предупреждала, у меня тут дорого, ты ведь сама согласилась.

Ира. У меня было безвыходное положение, я горела синим пламенем.

Фёдоровна. Ты всегда горишь синим пламенем. А у меня свои вон наследники. Надо Сереженьке ботинки купить. Она ему разве купит? Я с пенсии, бабка, купи. Полсотни пенсия, да страховка, да газ, да электричество. Полупальто ему купила драповое черное, лыжный костюмчик желтый, перчатки трикотажные, кеды вьетнамские, портфель купила, на учебники дала. И на все про все пенсия полста рублей. Теперь Вадиму ботинки туристические, шапку зимнюю из кролика. Она разве подумает? Ей «Жигули» подавай, какие дела! А у меня лежали две тысячи от мамы еще, мама завещала. Дачник Сережка прошлый год украл. Я смотрю, что он все на чердак стремится. А потом они с дачи выезжают, я за трубой посмотрела, пятнадцать лет лежали деньги – нет две тысячи рублей!

Ира ходит, отнесла питье, вернулась, достала градусник, пошла поставила, вернулась, завела будильник.

Вернее, шесть тысяч, нам мама оставила: мне, сестре и брату. Шесть тысяч вору Сережке перепало. Я к ним в Москву поехала, тут же гляжу: они «Жигули» купили. На мои шесть тысяч. Я ничего говорить не стала, что с ними толковать, только сказала: «Ну, как вам мои „Жигули“ подошли?» Отец его, Сережкин, покраснел, весь как рак красный, и бормочет: «Ничего не понимаю, ничего не понимаю». Сам Сережка пришел, руки вытирает, глаза не поднимает, улыбается. На старухины купили машину. Как мне теперь перед братом отчитываться, перед сестрой? Брат хотел приехать с Дорогомиловки, уборную поставить. Он обещался моему Вадиму помочь с «Жигулями»: он дает семь тысяч, исключая те, что у меня лежат, а у меня свистнули! Сестра приезжала, мяса привезла два кило, костей Юзику, а Юзика убили. Привезла мне на сарафанчик, привезла банку помидор пять литров баллон, привезла десять пакетов супу. И по сей день лежат. А Юзика нет! Юзика мать была настоящая овчарка, отец неизвестен. Мать овчарка, она тут бегала-бегала, видно отвязалась, прошлой весной ее застрелил этот же Игорь Ручкин. Она бегала, а в марте в пионерлагере, я пришла за дверью, снимаю дверь с петель, смотрю, лежит эта овчарка, а около нее пять барсуков толстых таких. Я ей потом хлеба давала, куски сухие размочила, у меня зубов нет. А Игорь Ручкин ее застрелил. Я пошла на третий день и взяла одного себе. Они уже расползаться начали, от голода и поползли слепые. Вот этот самый Юзик и был.

Звенит будильник. Фёдоровна вздрагивает, кошка вырывается, убегает. Ира бежит в комнату.

Ира, ты сколько же денег получаешь?

Ира. Сто двадцать рублей.

Фёдоровна. И куда же ты собралась мне за дачу такие деньги платить? Двести сорок?

Ира (выходит с градусником). А что?

Фёдоровна. Что?

Ира. А сколько мне платить?

Фёдоровна (быстро). Сколь договаривались. Я говорю, как ты такие деньги наберешь?

Ира. Сама удивляюсь.

Фёдоровна. Может, давай я тебе одну отдыхающую с дом отдыха пущу? Женщина приходила, просилась. Она весь день в дом отдыхе на горе, будет только ночевать. У нее там в дом отдыхе муж не муж.

Ира. Пока обойдусь.

Фёдоровна. А то бы пустила. Одну койку, она с мужем на веранде переночует, двадцать четыре дня двадцать четыре рубля. Или он ей не муж, не знаю.

Ира. Не надо, не надо. Я от матушки своей еле отбилась, не надо.

Фёдоровна. И я ей тоже сказала: спрошу, но не ручаюсь. Что есть двадцать четыре рубля в наше время? Она бы больше дала.

Ира. Что есть сто двадцать четыре рубля в наше время!

Фёдоровна. Я тоже сказала – не надо ваших тридцати шести рублей, тахта у ней не полуторная. Никто ручаться не может, а вдруг вы захотите отдохнуть мертвый час, а на участке дети, тут у нее ребенок, тут у этих двух по ребенку. Трое мальчишек, это же рота! И все. Она тогда стала спрашивать: не поставите ли вы мои улья на участок? У нее три улья.

Ира. Новости!

Фёдоровна. Какие такие улья! Сначала ей койка, потом муж, потом улья! Слушай, а у тебя муж есть?

Ира. Да был. Разошлись.

Фёдоровна. Алименты платит?

Ира. Платит. Двадцать пять рублей.

Фёдоровна. Случается. Блюм Валя меня недавно сватал, тоже пенсию получает семьдесят два рубля. У него трое детей возросли, а комнаты две, а у меня полдома. Ему же семьдесят лет, а мне семьдесят второй пошел. Я в день тридцать ведер под яблоньки выливаю. Нас Марья Васильевна Блюм сводила. Я надела туфли желтые, зубы, плащ синий, полушалок с розами синий, невестка подарила раз в жизни. Висит в шифоньере, я тебе покажу. Это здесь я так… обретаюсь, а у меня шуба каракулевая с какой поры у невестки в шкафу висит, сапоги на цигейке стоят. Я к тебе как-нибудь в Москву приеду как принцесса цирка. Сберегаю для лучших времен. Моя кума, невесткина мать, все хвастает: а у вас сколь на книжке? А я: а у вас? Небось цифра пять? Она говорит, да, хитрить не буду, около того и выше. Она одевает на работу бриллиантовые серьги, она кассиршей в «Суперсаме» работает. А к ней тут двое грузин подходят: «Слушай, моей матери срочно нужны точно такие же серьги». Она послушала, на следующий день уже в серьгах не вышла. Вырвут с корнем! А зачем мне Валька, я мужчин не люблю. Ухаживать за престарелым пенсионером свыше моих сил. Я и мужа своего не любила.

Входят Светлана, Татьяна и Валера.

Валера. Баба Аля тут как тут! Здравствуй, баушка!

Фёдоровна (не слушая). Ну? Не любила, как только Вадима родила, сразу ушла к маме. И где похоронен, не знаю.

Валера. Баба Аля!

Фёдоровна (тоненько). Ай.

Валера. Как здоровье, баушка? (Выставляет на стол бутылку.)

Фёдоровна (вытирает уголки рта двумя пальцами). Ну, у вас гости, я пошла, я пошла.

Светлана (это очень худая, как жердь, женщина, говорит басом). Ну, Фёдоровна, за компанию!

Татьяна. Бабуль, куда, куда! (Хихикает.)

Валера (важно). Присядьте.

Фёдоровна. Ну, за компанию и монах женился. Мне только ложку, десертную ложечку. Я принесу. (Уходит.)

Валера. Гм!

Все садятся, он стоит. Ира стоит, закрыла дверь в комнату.

Мы особенно не знакомы, но родственники. Так сказать, одного помета.

Татьяна (хихикает). Скажешь тоже.

Светлана. Почему это помета?

Валера. Помет! (Поднимает кулак.) Это когда одна свинья зараз опоросится. Это сразу называется помет. Помет поросят. В местной газетке во время командировки своими глазами прочел. Лозунг: «За тысячу тонн помета от одной свиньи!» Думал, они там свиней на удобрения ростят. Но! Растолковали. По-мет. Мечи на стол кирпичи!

Татьяна. Люди сидят, а ты про удобрения. (Хихикает.)

Ира наконец сдвигается с места, ставит чашки, режет хлеб.

Светлана. Татьян! Мы забыли. У нас же есть сыр. Мой в целлофане, твой в бумаге.

Татьяна (хихикает). Неси!

Светлана выбегает. Ира уходит в комнату, притворяет плотно дверь.

Татьяна. Зачем опять мой кошелек взял?

Валера. За бутылкой же, ну!

Татьяна. Учти, я тебя кормить не собираюсь.

Валера. Дура и есть дура.

Татьяна. Наоборот, я очень даже не дура.

Валера. Такие дела решаются только с бутылкой.

Татьяна. Да она не согласится.

Валера. Молчи! С бутылкой делались и не такие вещи. Вообще, ты попросила – я приехал. Сбегал за бутылкой. Из-за вас же, дуры!

Татьяна. Зачем ты мой кошелек-то взял? Дуралей.

Валера. Ты знаешь, что такое у мужчин долги?

Татьяна. Восемь лет у тебя все долги да алименты. Все дела да случаи.

Валера. Может мужчина получать сто тридцать на руки минус алименты тридцать пять ежемесячно?

Татьяна. Кто же тебе виноват, попал в аварию с пьяных глаз.

Валера (озлобленно, свистит). Попомни!

Татьяна. Нарожал детей.

Валера (оживившись). Кто нарожал? Я, что ли?

Татьяна. Ты. Ты. В Библии сказано. Исаак родил Иакова.

Валера. Учти! Когда рождается ребенок, мужчина умирает заново. И так каждый раз. Ни один мужчина не хочет этого. Есть даже такой роман: «Живем только дважды». Поняла? («Поняла» он говорит с ударением на «о».)

Татьяна. Зачем ахинею разводить. Даром сюда пришли.

Валера (шутит). Наверное. («Наверное» он говорит с ударением на «о».)

Татьяна хихикает, потому что Ира выходит с горшком в руке.

Ира. Сейчас.

Валера. Да лей в наш туалет, не стесняйся. Я угощаю.

Ира выходит.

Татьяна. Завсегда так: как что, в магазин или за водкой, ты за мой кошель хватаешься.

Валера. Опять за рыбу гроши!

Татьяна. Слушай, давай я на тебя на алименты подам!

Валера. Схватилась! Ты знаешь, что тебе выпадет? Останки! Я ведь уже считал. Сто сорок три оклад, тридцать три процента. От четырех отнять два… Сорок семь рублей с копейками.

Татьяна. Сорок семь рублей шестьдесят шесть копеек.

Валера (злорадно). Да подели пополам! А? Двадцать три рубля с копейками! И это в месяц! А я-то даю больше!

Татьяна. Двадцать пять, да.

Валера. Ну!

Татьяна. Сколько тебе можно говорить: ты ешь, ты спишь, надо за квартиру, надо за свет!

Валера. А я что, за сплю тоже платить должен?

Пауза. Татьяна хлопает глазами.

Татьяна. А за белье? Я же в прачечную отдаю.

Валера (бодро). Комплект рубль в сутки ночь!

Откупоривает бутылку. Наливает в чашки, чокаются, пьют. Татьяна хихикает, потягивается. Входит Светлана с сыром.

Светлана. Моя Леокадия села и сидит. Опасается дождя, видно. Что она лежа захлебнется.

Валерий наливает Светлане, та прикрывает чашку рукой, потом сдается. Татьяна хихикает. Светлана пьет.

Татьяна. Вообще в крыше столько дыр! («Вообще» она произносит как «воще»). Вообще кошмар, за одну зиму осталось одно решето.

Светлана (утираясь рукой, нюхает сыр). Да, это вы довели дом до аварийного состояния. Все прогнило. Эт-то вы постарались.

Татьяна. Слу-шай! Наоборот! От дома бы давно хлам остался. Дом без хозяина загнивает. Мы его поддерживали. Валера то с лопаткой, то с молотком! На потолок землю носил ведрами.

Светлана. Самое главное – крышу довели.

Татьяна. Мы не доводили, мы жи-ли! Воще. Когда живешь не в своем доме, знаешь, ты бы тоже подумала, головой. Покрыть крышу – это четыре сотни. Да мы бы лучше у хозяев сняли и два лета прожили! Четыре сотни. (Хихикает.)

Светлана. Вы пользовались? За это платите.

Татьяна. Вот ты сейчас тоже пользуешься? Давай плати.

Светлана. Крышу вы раскрыли.

Татьяна. Мы там не танцевали. Это время, время! Ты бы жила, ты бы крыла?

Валера. Нет!

Татьяна. Чужое бы ты не крыла.

Светлана. Леокадия моя сидит с зонтиком, всю скрючило. Знает, потопа ждет.

Валера. Это ваша мамка? Старушка та?

Светлана. Это моя свекровь, мне в наследство досталась от мужа. Мой муж – ее сын. Он умер, она как с нами жила, так и живет по старой памяти. Я в основном на ночных дежурствах, все-таки Максим спит не один. В моем положении родных не выбирают.

Валера. Максим – это кто?

Татьяна. Да Макся, ее парень.

Валера. А, пацан. Это они с нашим сегодня сцепились?

Татьяна. Я днем работаю, она ночью… Когда у нее сутки на выходные выпадают, я с ребятами сижу… Каторга, вообще.

Валера. Это хорошо, у Антона свой друг. А то здесь Ручкины хороводят… Всем вопрос задают: «Кто такой усатый-полосатый?»

Светлана. А кто?

Валера. А это твой матрас!

Татьяна хихикает, прикрыв рот. Ей неудобно.

Светлана. Хулиганье какое.

Валера. И Блюмы бандиты, верхние. Им по семь-восемь лет, они курят.

Светлана. Нет, не ожидала я от вас, что вы меня в такую тюрьму заманите.

Татьяна. Я-то здесь жила, вообще… И ничего. Попробуй, сними здесь дачу. Здесь дачи Госплана. Речка, лес, аэропорт. А ты бесплатно.

Валера. Как Госплан!

Светлана. Но без крыши же, поймите! А вдруг лето будет дождливое?

Валера. Безвозмездно под дождем.

Татьяна. Валера! Выхода нет, надо толем крышу покрыть.

Валера. Толем! Я испытываю отвращение к физической работе. А от умственной меня тошнит.

Татьяна. Хоть соломой покрыть, что ли.

Валера. Где солому сейчас возьмешь, ду-ра! В начале лета. Все съедено.

Светлана. Куда же мы детей денем?

Валера. Вообще, вот жестянщики хорошо зашибают! Вот которые «Жигули» восстанавливают после капремонта. Эх, пойду жестянщиком!

Татьяна. Так тебя там и ждали.

Валера. Попомни.

Татьяна. Ну что за муж, разве это муж? Твой же сын будет под дождем с бронхиальной астмой.

Валера. Надо было закалять! Ты же не дала!

На пороге двое мальчиков – Антон и Максим.

Максим. А тетя Ира в нашем туалете закрылась!

Валера. А ну, малыши, идите, играйтесь! Не маячь, не маячь тут. Лезьте вон на дерево. Там ваш раненый товарищ! Там ваш раненый товарищ, на дереве! Выполняйте.

Мальчики, переглянувшись, исчезают.

Меня дети любят. И собаки. И пьяные, кстати.

Татьяна. Свояк свояка видит издалека.

Валера. А я их закалю! Приучу! Буду приезжать.

Татьяна. Сейчас. («Сейчас» она произносит как «щас».)

Светлана. Как я только на эту удочку вашу пошла! Мало того что я за вашим Антоном на карачках ползаю: Антоша, обедать, Антоша, ручки мыть, а Антоша завился веревочкой, поминай как величали.

Татьяна. А ты не зови его! Побегает голодный, сам прискочит.

Светлана. Да, и ему снова-здорово – разогревать? Я что, кухарка тут нашлась?

Татьяна. Сам разогреет, не маленький. Дома греет. Придет из школы, ключ на шее, сам греет.

Светлана. Нет, я его к газовой плите не подпущу. У взрослых людей взрывается, а тем более они спичками балуются. Не-ет. Как хотите, а я не могу жить без крыши.

Валера. Минуточку.

Светлана, давайте выпьем и познакомимся. Меня зовут, как это давно известно, Валерик. (Берет ее руку, жмет.) Я вам еще пригожусь, я это чувствую. Необходимо только достать кровельный материал.

Наливают, пьют. Входит Ира.

Ира! Ты гордая! Пойми об этом!

Татьяна. О, долгожданная! Ира, проходите, садитесь.

Светлана. Мы же сестры! Ну, выпьем за знакомство.

Ира. Да я не буду… Ребенок больной.

Татьяна. Мы трое… (запнулась) троюродные.

Валера. Надо выпить. Чтобы не свалиться.

Светлана. У нас была одна прабабушка и один прадедушка.

Ира. Я не знаю так далеко. У меня был неродной дедушка Филипп Николаевич.

Татьяна. А я своих не помню никого. В деревне пооставались.

Валера. Зря не помнишь. Сейчас бы в деревню махнули твою. За бесплатно.

Татьяна. В деревню надо шмотки возить и дарить. Рюкзаками да посылками.

Валера. Да ну, сейчас от подохшей родни никто не берет!

Татьяна. Им сейчас детям кримпленовые костюмчики возят.

Ира. Я по мужу. А по отцу Чанцева.

Светлана. А я по мужу Выголовская. А папина фамилия Сысоев. А мамина фамилия Катагощева.

Ира. Папина фамилия Чанцев, но его давно нет. Мамина фамилия по отчиму Шиллинг.

Валера. Англия?

Ира. Он из обрусевших немцев.

Татьяна. А у меня мама и папа однофамильцы. Кузнецовы! Дедушки и бабушки опять-таки все Кузнецовы!

Валера. Причем учтите: однофамильцы. А не родственники. А моя фамилия, передаю по буквам: Козлос-бродов. Козлос! (Делает паузу.) Бродов.

Светлана. Через тире?

Валера. Нет, зачем.

Татьяна. А я Кузнецова!

Валера. А Антон – Козлосбродов!

Татьяна. Сменим, сменим. Десятку сунем в зубы кому надо когда надо и сменим.

Валера. Попомни! Так… Есть предложение поднять тост за отчества. Я биологических родственников не имею в виду, я имею в виду всех здесь присутствующих!

Поднимают чашки. Входит Фёдоровна в синем шелковом плаще, синем полушалке с розами, в желтых туфлях, сияя вставными зубами. В руках у нее десертная ложка.

Фёдоровна. С приездом! Вот надергала салату я… Что взошло. Вымыла в бочке. Так что ешьте, витамины! Кресс-салат.

Валера. И вас, Пантелеймоновна. (Наливает ей в ложку.)

Фёдоровна (выпивает, морщится и зажевывает салатом). Я Фёдоровна. Это мой муж был Пантелеймонович. Отец у них был купец второй гильдии, имел мельницу и две пекарни. Их двенадцать было человек: Владимир, это мой, Анна, Дмитрий, Иван, Надежда, Вера, Любовь и мать их Софья, остальное не знаю. А их отец Пантелеймон. Вера-то Пантелеймоновна еще жива в Дрезне, в доме инвалидов, царствие ей небесное. А вы их какие-то внуки. Я и сама-то никого не знаю, Владимир был летчиком, не знаю, где лежит, я с ним в разводе. Мама твоя, Ира, кого-то помнит.

Валера. Фальшивые вы внуки, вот что я скажу. У этой Веры, наверное, есть тоже дети.

Фёдоровна. Ее-то дети, она их пережила, а где детей дети, неведомо.

Светлана. А много было таких детей?

Фёдоровна. Вас вот трое от троих, а еще от девятерых такие же неизвестно где шляются.

Валера. Так этот же дом ничей, это общее!

Светлана. Может, еще внуков двадцать человек.

Фёдоровна. Нет, уж мы по одному рожали… а вы-то тем более. Я Вадима родила, ушла жить к маме. С мужем я сошлась так просто, не любила. Родился Вадим, я им совсем не занималась. Помню, у соседей через забор был пожар, я Вадима схватила ночью, завернула в одеялку, выбежала, положила его на землю, а сама давай ведрами воду носить. К утру все прогорело, наш забор, а на дом не перешло. А я хватилась – где же мой Вадим? А он так и провалялся на земле всю ночь. Я была активная! У Вадима сынок, Сереженька, отличник!

Валера. Не навещают они тебя, бабушка?

Фёдоровна. А нет, нету! А раньше у детей разница в возрасте была большая. Старшему, к примеру, шестьдесят… а младшенькому сорок. Вы тоже можете родить еще через лет пятнадцать.

Валера. Только через мой труп!

Светлана. Отчима не хочется ребенку на голову навязывать.

Ира. Этого не знаешь как на ноги поставить. И молишься и молишься, только бы дожить!

Валера. Закалять надо! Каждое утро холодной водой ухо, горло, нос. Я Антона закалял!

Татьяна. Кто же зимой закаляет, дуралей!

Валера. Если бы не Татьяна, я бы его закалил. Надо холод, открытые окна, водой обливание…

Светлана. Вот сейчас у нас будут такие условия. Будет обливание. Я сегодня не на дежурстве… Мы с Таней их скатертями всех укроем, полиэтиленкой… Нигде ничего не посушишь… Нечего сказать. Спасибо тебе, Татьяночка, что ты пригласила меня бесплатно нянчить твоего Антошу, пока ты отдыхаешь на работе, да еще без крыши над головой. Хотя я имею такие же права жить на этой даче одна и без твоего согласия.

Валера. Раз-ли-ва-ю! Последняя. (Разливает.)

Все пьют. Ира вышла в комнату.

Фёдоровна, у вас нет лекарства настойки календулы?

Фёдоровна (осторожно). А это от чего?

Валера. Это от горла.

Фёдоровна. Нету, нет, Валерик, я полощу лопухом. Тебе нарвать?

Валера. А у вас нет настойки лимонника, экстракт космонавтов элеутерококк?

Фёдоровна. Нет, нет, Валерик. А это от чего?

Валера. Это от пониженного тонуса. А какая-либо настойка есть?

Фёдоровна. На спирту?

Валера. Само собой.

Фёдоровна. Есть, Валерик, но тебе не подойдет. Настойка йода.

Валера. Послаще чего-нибудь.

Фёдоровна. Чего-нито найду. (Выходит.)

Входит Ира.

Ира (решительно). Вы что думаете, я тоже имею право жить на той половине, у мамы есть какие-то документы. Так что вы не думайте. Если вы раньше заселились, то я должна снимать за двести сорок рублей!

Светлана (быстро). Никто не говорит! Давай поменяемся.

Татьяна. Мы переедем сюда, и всё. Ты туда!

Валера. Что я говорил? Без бутылки ни-ку-да! И всем стало весело.

Ира (возбужденно). Маме позвонила Фёдоровна и сказала, что некому на той половине жить, дом без жильцов разваливается. Я приехала, все вымыла, побелила рамы в комнате, стекла помыла… Через неделю приезжаю с вещами, с холодильником, с ребенком, на машине, и вот тебе и раз! Вы уже заняли, что я помыла. Интересно. (Сидит, повесив голову. Ее развезло.)

Валера. Что было, того не вернется. Закон джунглей!

Ира. Скандал мне устроили.

Валера. Они ду-ры! Дуры. Сами не понимают своего счастья. Теперь живо! Все вымыть и ей сдать. Они там не заплевали. И ты въедешь туда, а холодильник я на тачке сволоку.

Ира. Нет, у меня уже нет сил переезжать. Я предлагаю, чтобы мы имели одинаковые права. Мы все платим за меня по восемьдесят рублей. А то вы живете бесплатно на моей площади.

Валера. Хорошо, скидываемся по восемь червонцев, и что будет? Нам от этого что перепадет?

Ира. Почему я должна платить, если вы все заняли?

Валера. Допустим, мы платим. А дальше как живем?

Ира. Я здесь остаюсь, вы там.

Светлана. Нет. Ты не поняла. Мы как раз берем на себя всю оплату и переезжаем сюда.

Ира. Прекрасно. А я без крыши с больным ребенком.

Татьяна. Ну ладно. Давайте так: мы покрываем крышу, Валерка покроет, а ты пускаешь наших ребятишек и бабку ее под крышу.

Ира. На терраску?

Светлана. В комнату, в комнату. Здесь холодно.

Ира. А мы? У него же тридцать девять и шесть!

Светлана. А как мы поступаем всегда? Мы, медики? Отгораживаем чем есть: ширмой, одеялами… Моем хлорной известью.

Ира. Но дождя-то нет.

Татьяна. Да уже еле держится, посмотри!

Светлана. Мы его отгородим, самое главное ему сейчас – это тепло. Мы надышим. Ира. И берем расходы на троих. По восемьдесят.

Татьяна. Но крышу-то крыть – ты ж слышала, четыреста рублей. Во торгашиха-то, не понимаю. Ты восемьдесят, а мы по двести восемьдесят?

Валера. Другие бы взяли шестьсот. Но для своих…

Ира. Я не понимаю… Вы по двести… А я двести сорок, да сколько человек в одной комнате?

Светлана. Крыша-то общая! И твоя тоже!

Ира. Почему моя-то!

Валера. Так дело не пойдет. Девочки, сбрасываемся! По рупчику! А то палатка прикроется! Мы с Татьяной уже внесли четыре.

Ира. У меня нету. Вы меня в свой туалет не пускаете!

Валера. Ира! Ты гордая! Ты будь проще!

Татьяна. Этот туалет Валера своими руками сбил восемь лет назад, и туалет уже на соплях. Ты ведь у хозяйки? Она обязана дать куда ходить.

Светлана. Да нет, какой разговор, пожалуйста, ходи. Смотри не завались только вместе с ним.

Ира. У Федоровны нет ничего. Она говорит, ходи в курятник. А там такой петух…

Валера. А-а! Васька? Выклюет что надо и не надо.

Ира. Я его боюсь. (Сидит, повесив голову.)

Валера. Девочки, разговор задерживаете! Палатка закроется!

Светлана. Короче. Надо жить, жизнь подскажет.

Ира. Сначала ваши мальчики избивают моего Павлика, да? Это они держали его в воде, снимали с него трусы. Он после этого и заболел.

Светлана. Сейчас я приведу их, и мы узнаем, кто у кого что снимал. Сейчас, сейчас. (Выходит быстрыми, крупными шагами, вся красная.)

Входит Фёдоровна, несет в руках пузырек.

Фёдоровна. Вот настойка сладкая, как ты просил, Валерик.

Валера (берет). Ну! Грамм сто пятьдесят!

Фёдоровна. Алтейного корня настойка. (Протягивает свою десертную ложку.)

Валера (кочевряжась). Так. Натрия бензоат. Натрия гидрокарбонат. Теперь все сплошная химия. Капли нашатырно-анисовые. Анисовые есть такие, знаю. Грудной эликсир. Зачем? Сироп сахарный. Хрен с ним.

Фёдоровна тянет ложку.

Так… (Нюхает). Дрянь какая-то. Ничем не воняет. Сюрприз моей бабушки. Эх, понеслась! (Выливает из горлышка в рот.)

Татьяна. О! Воронка-то!

Валера (опомнившись). Это что было?

Фёдоровна. Дети даже пьют. Ничего. Да ты много принял. Там написано по десертной ложечке. (Вырывает пузырек у Валерия из рук, выливает остаток на ложку.) Вот так принимают! (Пьет с удовольствием, вытирая рот рукой.)

Валера (стонет). У-у-у, гадость! У-у-у!

Фёдоровна. Она хорошо действует, сейчас будешь хорошо харкать.

Валера. Это с какого праздника?

Фёдоровна. Отхаркивающее.

Валера. Мамочка! (Опрометью вылетает за дверь.)

Фёдоровна. Всю аптечку ахнул.

Татьяна. Куда опять с кошельком-то? Сейчас последние два рубля выдаст.

Фёдоровна выходит посмотреть, что с Валерием.

Ира. Танечка, как жить, когда совершенно одна на свете. Никто, никому не нужна. Вы пришли, я думала, мириться. Сестры называется.

Татьяна. А ты?

Ира. Я одна. У меня никогда не было ни брата, ни сестры. Сыночек есть.

Татьяна. У вас же мама.

Ира. Мама! Это такая мама…

Татьяна. У меня бы мама здесь была, я бы этого (кивает на дверь) тут же бы погнала. Она когда приезжает с Сахалина, в доме праздник, тепло, светло, дом! Она вышла замуж, и их послали. Нет у меня теперь мамы.

Ира. Если бы! Если бы у меня было так!

Татьяна. Мама! Это первое слово, которое произносит человек, и последнее…

Ира. Меня моя мама ненавидит. Не любит.

Татьяна. Ну не надо так, я не люблю такие вещи. Значит, такая дочь. Мама – это мама. А я сразу поняла, какая ты. Ты цепкая.

Ира. Цепкая, что и говорить. Цепляюсь за жизнь.

Татьяна. Можете мне не жаловаться. Мать нас рожает в муках, воспитывает, кормит. Что еще. Стирает на нас. Все, что мы сейчас делаем. Да и работаем. Чтобы я когда-нибудь подумала, что я Антошу ненавижу! Да я все пальцы у него на ногах перецеловать могу! Я всех ради него задушу!

Ира. Я тоже всех передушу ради Павлика. А тогда вам будет понятно, если вашего сына начнут топить.

Татьяна. Бросьте жалкие слова.

Ира. Если вашего Антона под воду, а?

Обе разозлились.

Татьяна. Кто тебе эти глупости наврал? Сам небось твой Павлик. Купался до посинения, вот и придумал.

Ира. Двое на одного.

Татьяна. Он у вас как взрослый, ничего детского. Читает! Читали читаки, писали собаки. И учтите, ему же первому всегда будет доставаться. Вот запомните.

Ира. Ладно, иди отсюда. Шалавая.

Татьяна (сидит понурившись). Дождь собирается, вот проклятье. На восьмой год жизни. Лето надо провести на воздухе. Как назло, Антон всю зиму болел воспалением легких. Этот дурак давай его холодной водой обливать, убить его надо. Антон два месяца болел, два месяца я сидела за свой счет. Я в больницу его не отдала, мама звонила – умри, а не отдавай в больницу. У нее первый ребенок, мальчик, его в больнице уронили. Был бы у меня старший брат. Пусти Антона, Ира!

Ира. Когда я вас просила, плакала, вы меня не пускали!

Татьяна. Ребенок же, ребенок!

Решительно входит Светлана. Глаза ее горят.

Светлана. Я все выяснила. Ваш Павлик, оказывается, укусил Максима в плечо! Это же инфицированная рана! Рваная инфекция. Полость рта! Это самое грязное место у человека! Я вашего Павлика доведу вплоть до колонии. Мне, главное, Максим ничего не сказал, побоялся. Я, он знает, как отношусь! Максим ослаблен после смерти отца! У него были кровавые поносы! Брали на дизентерию! И ничего! У него подорванный кишечник! Я бьюсь, бьюсь, специально перешла в ночь, да что же это такое!

Татьяна. Да ничего не будет твоему Максе. Заживет как на собаке. Вот он Антошу бил лбом вчера об камень? Я приезжаю вечером, лоб разбит. А? Ты не сдала своего Максю в колонию? Слюну у него не брала на анализ?

Светлана (в отчаянии). Я обработала ему ранку, это случайность! Между детьми!

Татьяна. Конечно, ты у нас старшая научная сестра.

Светлана. Между прочим, Максим сказал, что под водой Павлика держал не он, а Антон! А Максим стоял на берегу!

Татьяна. И командовал.

Входит Фёдоровна с кошкой, в своем затрапезном виде.

Фёдоровна. Потеряла котенка, вы котенка не видали? Орет, нет никакого спокойствия. Хотела уснуть, куда там!

Татьяна. Павлик потому укусил Максю, что Макся ему кричал: не пустим сюда больше твою мать, не пустим! Его Павлик и укусил, и правильно, я бы тоже за свою мать укусила.

Фёдоровна. Это злые ребята заступами порубили котенка.

Светлана. Ничего подобного. Максим любит зверей.

Фёдоровна. Молоко у нее вступило, что ли? Орет. Или она кота хочет? Мяу!

Ира. Светлана, вы не посмотрели бы Павлика? Он что-то мне не нравится.

Светлана. Ничего, ничего с ним страшного. Сейчас.

Светлана преображается.

Ира. Полотенце вот свежее! Рукомойник за дверью. (Снимает с веревки полотенце.)

Светлана выходит.

Фёдоровна. Элька, Элька, Элька, Маленькая Элька!

Заглядывает под стол. Татьяна тоже заглядывает под стол. Ира ждет Светлану с красными пятнами на щеках. Фёдоровне явно не хочется уходить.

Татьяна. Фёдоровна, у меня еще суп со вчера остался. Ребята не поели. Антон вообще, наверное, ложкой поболтал, как всегда. Я сегодня новый варить буду, на костях. Я вам дам полкастрюлечки.

Фёдоровна (подумав). Это для кошки, отлей для кошки! Я принесу посуду.

Татьяна. Че это для кошки, че для кошки, для детей варено. Кошка не барыня твоя.

Уходят.

Входит Светлана, держа руки на весу. Ира кидается к ней с полотенцем. Светлана в халате, со стетоскопом на груди.

Ира. Пожалуйста, сюда.

Уходят.

Детский голосок. А потом осьминог задрыгался и сказал: ой, отпусти меня отсюдова, мне жарко. Он отпустил осьминога, и он полетел. Он немного плавал и немного летал, его в небе поймали.

Некоторое время сцена пуста. В дверь с улицы стучат. Входит Николай Иванович, мужчина за сорок, с сумкой и складным зонтом. Одет Николай Иванович в очень дорогой шерстяной тренировочный костюм с белой молнией и белым кантом – в то, что сейчас заменяет солидным мужчинам пижаму.

Николай Иванович. Меня сюда направили?

Сцена пуста. Наконец на веранду выходят Светлана и Ира.

Светлана. Ну что, острое респираторное заболевание. Состояние сейчас это у всех детей так проходит. Высокая температура подержится. Будете подавать сульфадиметоксин. Сейчас таблеточку, утром целую таблеточку, далее по полтаблеточки два раза в день. Сначала ударная дозировка. Надо ему помочь, сильный жар. Когда температура спадет, надо поберечь, часто переодевать в сухое.

Ира. Нету сульфадиметоксина. Что делать?

Светлана. У меня нет сульфадиметоксина.

Ира. Что делать, Светлана, а что-нибудь есть?

Светлана (торжественно). Я лично пользуюсь только народной медициной. У меня только липовый цвет, мед, лимон. Я вам дам. Я в лекарства, между нами говоря, не верю. Только в особых случаях.

Ира. Что же делать?

Николай Иванович. Зачем? Я извиняюсь, конечно, но на случай гриппа есть прекрасный английский препарат бробдигнегг (немного запинается). Бробдигнегг. В три дня поднимает. Меня в Лондоне прихватило, в гостинице снабдили. Я запас привез.

Светлана. Я ничего этого рекомендовать не могу. Мною это неизвестно… (Говорит очень солидно.) Главное что? Снизить жар, дать пропотеть, пить кислое. Лимончик есть?

Ира. Есть!

Светлана. А липовый цвет я принесу. Скоро будет новый липовый цвет, этот прошлогодний. (Уходит.)

Ира. Лимон есть.

Николай Иванович. Наконец я вас нашел. В чем дело, почему вас не было утром в одиннадцать у «Востока»? Только благодаря почтальону я нашел вас. Ну как, читали прессу?

Ира. А в чем дело?

Николай Иванович. Что интересного в газете «Неделя»? (Он явно намекает на какие-то обстоятельства.)

Ира. Откуда я знаю.

Ира смущена, не смотрит на Николая Ивановича, готовит питье.

Николай Иванович. А я прямо все обошел! У меня машина в мелком ремонте. Ничего, хорошая физподготовка. Утром почти бежал на свидание, раз – а моей «Недели» нету! Теща мне буквально выговор устроила, что я вам отдал экземпляр. Она специально подшивает для моей дочери. Как же так, Алена приедет, а подшивка недокомплектована! Алена у меня отдыхает в данный конкретный момент в Коктебеле с матерью. (Игриво.) А можно узнать, чем это вы так зачитались тогда?

Ира. Не знаю.

Николай Иванович. Разрешите все ж таки газетку, это я не для красного словца придумал. Теща бы раздула историю. И так она уже вчера сказала: «Что значит, Николай Иванович, что вы съездили на электричке один разок! Сразу на вас интересная девушка обратила внимание». Нет, моя теща человечный человек, она только не любит непорядка.

Ира налила в термос кипятку, кладет сахар.

Если кто-то болеет, я вижу, апельсины как раз есть. (Вынимает из сумки кулек, кладет на стол.) Можно я присяду? (Садится.) Я прочесал всю Романовку в поисках, ну где же моя «Неделька»? Зная примерно район, вы сказали у колонки, хозяйка Чанцева. Остальное добавила почта. У меня машина в ремонте. Пустяки, но все-таки пришлось побегать. Утром почти бежал к гастроному, а моей «Недели» нет! Но я вас нашел. А то теща все мне указания спускает: «Верните „Неделю“ любым путем!» Не знает, не знает, на что меня провоцирует, понимаешь. Давно я не бегал такой кросс. Особенно в поисках девушки. Вам двадцать пять лет, и вы сумасшедшая!

Ира. А, вы тот человек из электрички. «Неделя». Сейчас. (Роется в газетах, отдает Николаю Ивановичу экземпляр.)

Николай Иванович. Ну как, интересное есть что-либо?

Ира. Я не прочла. Некогда было. Ну ладно, идите. А то не до вас.

Николай Иванович (встает, кладет «Неделю» на стол). Ничего, ничего, читайте. А у меня машина в ремонте. Тормоза отказали! (Смеется.) Сумасшедшая. Самое главное, что теперь я вас нашел. Теперь я вас держу в поле зрения. Теперь я тещу вправе успокоить. Скажу, что случайно купил в киоске дополнительный экземпляр!

Ира уходит в комнату с термосом.

А где сын? (Заглядывает в комнату.) Глядите, какой солидный! Смотрит! Температура есть?

Ира (из комнаты). Сорок.

Николай Иванович. Ну-ну, не так страшно. Нас не испугаешь. Бывает и хуже, и то. Меня в Англии знаете как прихватило? Ничего, собьем. Обильно пропотеем. Девушка эта врач верно сказала. Народная медицина сейчас все больше на подхвате. А лекарство вам я это сейчас доставлю. А то прямо с ног сбился. Исчезла моя газета! Теща собирает для моей дочери. Это они интересуются. У меня тоже дочка есть! Хорошая, между прочим. Больша-ая! Но это просто детектив, как я вас нашел.

Голос Иры. Павлик, выпей анальгин.

Павлик (кричит). Нет!

Николай Иванович. Зачем, зачем анальгин! Бробдиб… (Путается.) Бробдигнегг! Лекарство на три приема, и все. А, молодец, выпил. Маму надо любить. И запей кислым. О, перекосился весь, правильно. Здоровей будешь.

Ира выходит на веранду.

Слушайте, мама, почисть апельсин сыну! А вы когда не пришли в одиннадцать, я прямо начал прочесывать местность. Думаю, что, понимаешь, стряслось! Договаривались же точно, девушка честный человек.

Ира. Мне сейчас некогда, потом. Потом давайте, некогда говорить. Очень большой жар.

Николай Иванович. Когда потом, когда потом? Дети всегда болеют, нельзя ослаблять сопротивляемость ребенка, нельзя трястись! Надо жить жизнью. Это не траур! Нельзя подавать виду. Он там полежит, ничего. Пусть знает, что у вас гости. Он там сам с собой полежит.

Ира. Нет, идите. Кому сказано, сейчас не до вас.

Николай Иванович. Так нельзя давать себе волю. Вы же на него влияете отрицательно.

Ира выходит. Входит Светлана, открывает дверь в комнату, возбужденно говорит. В руке у нее велосипедная камера с покрышкой.

Светлана. Ну вот, и что я узнаю? Хорошо еще, что посторонние есть. Хотите знать, ему этот велосипед отец купил, это память об отце! Ну ты при посторонних ответь: чем этот Павел ему камеру порезал? Эта камера – это память! Смотри, Павел, ты ножом, тебя в ножи возьмут!

Ира резко закрывает дверь.

(Светлана плачет.) Максим плачет. Я за слезинку ребенка!.. Не знаю, что сделаю.

Николай Иванович (благожелательно). Одну минуточку. Дайте. Так… Ну что, камеру можно спокойно и свободно выбросить… Это я вам гарантирую. Покрышку тоже выбросить…

Светлана, вытирая слезы, кивает.

Я попробую вам к вечеру найти подобную продукцию. Где-то валялся велосипед такой конструкции моей дочуры. У нее уже новый давно велосипед, складной. Она вот такая. (Показывает очень высоко.)

Светлана кивает, садится.

Теща ничего не выбрасывает, велосипед семилетней давности, как чувствовала.

Светлана. Максим говорит мне: я Пашку поймаю, изобью. Павлика. Я кричу на него: нельзя избивать, он моложе тебя! Но я же не в силах за ними уследить везде! У меня и так двое на руках и чужая старушка, меня же надо понять. Вот! (Протягивает обе руки, поворачивает ладони вверх-вниз.) Дрожат! Так что, Павел (обращаясь к двери), действуй своими силами, я тебе не помогу, убегай подальше. (Уходит.)

Николай Иванович благодушно надевает камеру с покрышкой себе на шею.

Николай Иванович (приоткрывает дверь). Бу! А что же ты, сын такой матери, убегаешь? Ты встречай противника чем попало, болванку возьми, палку, щепку. Нет ничего, выставляй два пальца. Неожиданная реакция! (Выставляет два пальца, кивает и приставляет ладонь ребром к носу.) Правильно мне ответил!

Ира выходит, притворяет за собой дверь, стоит, прислонившись к ней спиной.

Будем знакомы, мой дом наверху, над карьером. Дачи «Подмосковные вечера» знаете? Госплан. Я приезжаю почти ежедневно. (Громко говорит в дверь.) Меня зовут Коля. А маму твою как зовут? Давай познакомимся! Ась?

Ира. Да Ира, Ира.

Николай Иванович. Очень приятно. А может быть, выпить чайку? В горле пересохло.

Ира. У меня вода в термосе только для Павлика.

Николай Иванович. А так, вообще? Где еще вода? В чайнике есть? Вот чайник, верно, все совпадает, воды нет. (Взял чайник, болтает им.)

Ира. У нас воды нет. Времени нет бегать на колонку.

Николай Иванович. Где ведра? Колонку я знаю. Так, указания принял к исполнению.

Уходит, довольный, с ведрами. В дверях сталкивается со входящей Светланой, которая несет мед.

Светлана. Оказывается, еще того лучше. Вот тебе мед. Сделаешь компресс на шейку подковообразно, мальчикам на щитовидку ставить компресс нельзя, потом сказывается. Оказывается, еще того лучше! Павлик твой знаменитый, даром что мал, толкнул Максима с велосипедом в металлолом на углу!

Ира. А чего же он своим велосипедом на людей наезжает! Вчера девочку сшиб на площадке. Бабушка ее плакала. На Павлика наезжает беспрерывно!

Светлана. Это игра! Это случайность! Максим не хлюпик! Знаешь, что такое «максим» по-латыни? Лучший!

Ира. Не лучший, а больший. Максимум.

Светлана. Наилучший! Я по женскому календарю выбирала! Наилучший!

Ира молчит.

А вот то, что Максим полетел на банки ржавые, это подлость. Это готовый столбняк. Шина и та лопнула, а ребенок? (Грозит в сторону двери.) Я т-тебе, обезьяна! Мартышка! Распустила ты Павлика своего, придется тебе еще поплакать. (Плачет.) Господи, если отца нет, значит, всем можно все.

Запыхавшись, входит Николай Иванович.

Николай Иванович. Колонка далековата для слабых дам. (Ставит ведра.) Давненько я воду не носил ведрами, с юности. Слушай, Ира, это у тебя собственный дом?

Ира (зло). Да! Собственный! Бабушкиной тетки.

Светлана. Пх! Ее дом. Ну вы подумайте! Танька оборжется! Ее дом!

Николай Иванович. Пусть эта бабушка напишет заявление на протягивание нитки водовода вплоть до ее домовладения.

Ира. Да она далеко. Восемь лет уже в доме инвалидов в Дре́зне.

Николай Иванович. Ну что, нельзя за нее подписать? А я вас в этом деле поддержу, у меня здесь в поссовете есть толковый мужик.

Светлана. Сначала воду, потом все загребут. Ее дом, видели! (Уходит.)

Николай Иванович. Ира, поставь чайку. Я просто умираю от жажды. Бегал, бегал за девушкой. Жены с дочкой нет полтора месяца. Второй срок распечатали. Теща живет здесь, на даче. Я в Москве ужинаю чем попало, в основном консервы. («Консервы» он произносит как «консэрвы».) Вечером едешь с работы, магазины в массе закрыты. Стал поневоле сюда мотаться. Теща кормит хотя бы без консервантов. («Консервантов» он произносит как «консэрвантов».) У меня же сто одна болезнь. Таким образом мы с тещей поехали вчера за клубникой. И таким образом в электричке вы на меня и наткнулись! Теща говорит: какая смелая девушка! Газеты просит прямо у мужчин! Все обычно, Николай, вы ей понравились. Но ради этого, она считает, «Неделю» не стоило отдавать. Видно, говорит, она вам тоже приглянулась, если вы отдали. Я ее заверяю: будет вам ваша «Неделя»! Так что теща в курсе нашего знакомства. Зачем вы ко мне обратились? Я вам понравился? Только честно.

Ира. А что, уже нельзя попросить газету?

Николай Иванович. Смелая, очень смелая девушка! Сумасшедшая! Я вас люблю, сумасшедшая! (В дверь.) Павел, у меня вопрос. Где папка?

Ира. Оставь ребенка в покое. Привязался.

Николай Иванович. Понимаю, приветствую. Папки нет.

Ира. Ничего не значит.

Николай Иванович. А чем мамка занимается?

Ира. Я преподаю гэльский язык. Сто двадцать рублей.

Николай Иванович. Молодец! Дуй до горы, а в гору поможем!

Ира. Еще знаю мэнский.

Николай Иванович. Я не в курсе, но поможем, поглядим вокруг. Если есть такие языки (делает ударение на «ы»), то будут и возможности.

Ира. Еще валлийский. Да, и корнуольский.

Николай Иванович. Да! И такой еще молодой специалист!

Ира. Но корнуольский язык почти мертвый.

Николай Иванович. Ничего, примем меры! Ира, вот что. Я попрошу вас пройти со мной до моей дачи, я вам спущу бробди… (запинается) этот препарат. Павла надо будет запереть, чтобы соседи не проявляли активность. Да и камеру с покрышкой бы не забыть. Теща сейчас выметается на вечернюю летучку к соседке, так что она авось не увидит одного колеса, а я его уведу.

Ира. Это не соседи, это родственники. Мои троюродные сестры.

Николай Иванович. Бывает! Бывает!

Ира (в дверь). Павлик, я сбегаю за лекарством. Я тебя закрою, хорошо? Горшочек под кроватью. В термосе чай с лимоном. Не разлей. У него руки дрожат.

Николай Иванович. Апельсины умеешь чистить, хлопец?

Голос ребенка. Нет!!!

Николай Иванович. Мама, начисть ему апельсинов. Полную кучу. Пусть побалуется. Я еще спущу. У меня они есть по потребности. Вернее, по труду. (Смеется.) Пока еще.

Ира. Павлик, или я Фёдоровну позову, она с тобой побудет?

Николай Иванович. Мама, захвати теплое что-нибудь. Типа пледа. (Он произносит «плэд».)

Ира. Ничего, я плащ накину.

Николай Иванович. А все же плэд необходим. Я знаю окрестности и их туман.

Ира. Пледа нет.

Николай Иванович. Одеялко есть?

Ира (сбита с толку). Есть.

Николай Иванович. Годится! Годится!

Ира. Минутку. Павлик зовет. (Уходит.)

Николай Иванович. Он у тебя серьезный товарищ, ничего. Минуток через тридцать. Через сорок – сорок пять. Я ему принесу еще фильмоскоп ручной со слайдами. Дочура моя еще месяц будет в отсутствии… Теща на собеседовании… Будешь смотреть слайды. Парад гвардейцев. Сам снимал! О, как я снимаю! (Выставляет большой палец.)

Ира (выходит). Ничего не получается. Я с вами не пойду. Он сейчас начнет потеть, надо сменить рубашечку. Фёдоровна не сумеет.

Николай Иванович. А жаль! А жаль! Ну ладно, туман не туман, пойду побреду, больному срочно нужно. Камеру с покрышкой.

Ира. Одеяло дать?

Николай Иванович (горько шутит). Что я с ним буду делать один?

В дверь заглядывает Валера.

Валера. Стратегическая проверка! (Исчезает.)

Николай Иванович. Дверь надо держать от соседей на запоре! (Уходит.)

Входит Валера.

Валера. Ира, ты гордая, пойми об этом. (Выставляет бутылку, садится довольный.)

Ира. Ну я вас прошу, идите, он засыпает.

Валера. Что я на вас смотрю, вы как паркет нециклеванный. Второй раз в жизни вижу, второй раз подумалось. Я со своей сестрой ехал на похороны. В поезде. Она вывалила на стол банки, красит, мажет, пудрит. До неузнаваемости. Тряпку мокрую взять, стереть. Вот так женщина! (Откупоривает бутылку.)

Входит Татьяна.

(Быстро). Я к вам по поводу крыши. Сейчас объясню все.

Татьяна. Пил у гастронома?

Валера. Ты что! Я тебе принес.

Татьяна. Где мои два рубля? Отдай кошелек, во-первых.

Валера отдает кошелек, Татьяна смотрит.

Где они?

Валера щелкает по бутылке.

Это – два рубля? Это рубль пятнадцать.

Валера (солидно). С наценкой в ресторане.

Татьяна. Это – в ресторане?

Валера (солидно). Теперь о крыше.

Татьяна. Совсем глаза залил. Скоро тебя вообще переведут… в сапожники. За семьдесят рублей.

Валера. Ну какая дурость! Ну вы только подумайте! (Наливает, пьет.)

Татьяна. Слушай, Ира, я к тебе. Я узнала. Это не Антоша его держал в воде, Антон мне признался. Он целый день один. Вот этот Макся им и командует. Антоша всегда со мной делится, я приезжаю с работы, он меня бежит встречать, сам ничего не говорит, в руку лицом тычется, я чувствую, у меня рука мокрая. Антон у Макси книгу просил, кстати вашу же книжку, «Мэри Поппинс». Макся уже прочел, а Антоше не дает. Только если будешь моим рабом. На коленях перед ним стоять, руки по швам. Я говорю: «Максим, вот ты прочел книгу о людях хороших, она хоть чему-нибудь тебя научила?» Слушай, «Мэри Поппинс» – это же твоя книга, дай почитать Антону.

Ира. Ну бери. Скажи, я просила.

Татьяна. А ты хочешь знать, они решили вам эту книгу не отдавать вообще! Пока вы не отдадите покрышку с камерой.

Валера. А вы их не пускайте сюда, и все.

Татьяна. Вот. Слушай, а пусть Павлик твой играется с Антоном! Пусть лучше они дружат, чем с этим! А я вам буду готовить, я на нее готовлю, так лучше на вас. Закупки буду делать. Ты только Антона корми, она не кормит. Через плечо швыряет. А я в долгу не останусь. У меня отпуск в ноябре.

Валера (солидно). У меня отпуск в декабре. (Наливает, пьет.) Я декабрист.

Татьяна. Договоримся?

Входит Фёдоровна.

Фёдоровна. Я уже Светланочке сказала, дождь собирается. Татьяна, надо вам тазы, ведра готовить. Сейчас разразится. Как же вы ночевать-то станете? Пошли, у меня в чуланчике два ведра, корыто под крыльцом.

Татьяна. А нас Ира пускает к себе.

Ира. На веранду.

Входит Николай Иванович.

Фёдоровна. Валерик, пошли, пошли. Мне поможешь что ни то. (Садится к столу, вытирает уголки рта двумя пальцами.)

Николай Иванович. Тут требовались лекарства. Я доставил.

Ира. Спасибо, не надо. Он сейчас пропотеет, мы сразу ляжем спать. (Уходит в комнату.)

Валера. Садитесь, будем знакомы. Валерий Герасимович. Автомобилист. Исполняющий обязанности мойщика. Наливаю, угощаю.

Николай Иванович. В доме больной, следует потише.

Валера. Вы Ирин муж? («Ирин» он произносит как «Ирын».)

Николай Иванович. Вы догадливый.

Пауза.

Фёдоровна. Ну, всего хорошего, ложитесь. Татьяна, пойдем, бери его.

Берут Валерия под руки, поднимают, ведут.

Валера. Ира! Никогда не допускай! Пойми!

Татьяна. Идем, на ноги встань.

Валера. Жизнь – это схватка над морем!

Татьяна. Если ты своими ногами не пойдешь, я не знаю…

Валера. Если бывает двух родов: если не выпить, то прокиснет.

Татьяна берет со стола бутылку. Валерия уводят.

Николай Иванович. А я еще лекарства принес! (Осторожно ставит на стол бутылку коньяка.)

Ира. Ну я прошу, уходите.

Николай Иванович. Ну-ну, ну-ну, какие сердитые. Я покрышку с камерой принес! (Вынимает из сумки покрышку с камерой.) Пропотел, пока снял. Вот и лекарство английское. Ну?

Ира. Господи, вот навязался на мою голову.

Николай Иванович. Дождь начинается. Ничего, я с зонтиком. Самое интересное, я люблю, когда дождь, находиться в помещении. Вроде там дождь, а у тебя тепло, сухо. Какое-то возникает чувство уюта. Не гоните меня, не браните. Я так соскучился за вами!

Ира уходит. Николай Иванович ставит чайник на газ, греет руки.

Самое интереснее, теща долго колобродила, все никак не уходила. Я как разведчик сидел.

Ира (входит). Сейчас их зальет. Там совершенно нет никакой крыши. Идите, идите домой. Они сейчас придут ко мне. Мы так договорились. Идите скорей!

По улице пробегает Фёдоровна с корытом над головой. Она бежит на ту половину дома.

Николай Иванович. Да, начались большие дела, я чувствую. Нам здесь не посидеть. Приходите завтра вечером на луг, к мостику. Часиков в девять. Зажжем костер, я привезу шашлыков. Вы можете есть шашлыки? Вина грузинского. Как я вас люблю, просто непонятно. У вас бьющие глаза.

Ира. Да что вы сидите тут? Людям некуда деваться, а вы торчите как пень! Они меня даже в туалет свой не пускали, я на горшок ходила. А я теперь их должна с больным ребенком терпеть. Идите, идите, Николай Иванович! Они сейчас уже идут.

Николай Иванович (с грустью). Я вас боюсь! Я вас боюсь!

Ира мечется, сдвигает стол, стулья к стене. Николай Иванович уходит. Ира встает у дверей, вытягивает руку на дождь. Вздрагивает. Появляется процессия. Впереди Фёдоровна, все с тем же корытом над головой, дальше идет, подняв воротник пиджака, Валерий с двумя раскладушками, с рюкзаком. За ним Татьяна ведет, укрыв полами своего плаща, Ан-тона и Максима. У мальчиков в руках чайник и кастрюля. Замыкает шествие Светлана, ведущая под руку Леокадию, старуху под зонтиком. В руках у Светланы чемодан. Проходящие не смотрят на Иру.

Фёдоровна. Все поместимся, ничего, у меня комната шестнадцать квадратных метров, тепло, сухо.

Уходят. Ира закрывает свою дверь, запирает ее на засов, передвигает мебель на прежнее место. Гасит свет.

Скрывается в комнате.

Голос ребенка. Мама, хочешь, я расскажу тебе еще одну сказочку? Вот однажды в городскую больницу попался серый волк. И за хвост повели его к врачу. Всем волкам там делали операцию, разрезали печень, чтобы там посмотреть – никакой обед там не застрял? А потом зашивали живот, и больно было. И ему там понравилось. Его обедом там кормили и давали мясо и капусту. Он такой хитренький – он ел, ел, ел капусту. А печень у волка была такая крупная-крупная, и в ней обед был. Потом этот волк английский, и вот у него есть крылья. Вот отсюдова такие маленькие, тоненькие крылья.

Часть вторая

Картина вторая

Квартира Иры в Москве. У телефона – Мария Филипповна, мать Иры.

Мария Филипповна. Але. Это я опять. Это ты? Что же ты? Что же ты мне так долго не звонишь? А? Хорошо. Я тебе перезвоню вечером. (Торопливо.) Приходи на мои похороны. Все. Перезвоню. (Кладет трубку. Думает. Набирает номер.) Але! Я туда попала? Пригласите, пожалуйста, Кондрашкову. А когда она будет? А Еловских нет? А кого-нибудь из старых работников? Это говорит Шиллинг. А это кто говорит? Я вас первый раз слышу. Я вас не застала. Вернее, вы меня. Извините, что звоню. Мы незнакомы. Простите. Да нет, что вы! (Кладет трубку. Некоторое время сидит, сохраняя на губах улыбку. Опять набирает номер. Деловито начинает.) Слушай, не бросай трубку! Я действительно собралась уходить в больницу. Не бросай трубку. Ты в курсе, моих никого нет. Ирочка сняла дачу за двести сорок рублей, сто рублей взяла у меня, первый взнос. Теперь уж отдавать ей будет некому. Слушай, я все-таки решилась лечь. Адрес пока не знаю, как узнаю, тут же сообщу. Уж полгода не решалась, теперь кидаюсь в пропасть. Зарежут так зарежут. Ей даже выгодно, ей останется двухкомнатная квартира, она водить сюда будет… И сто рублей не надо будет отдавать. Не бросай трубку! Выслушай меня! Я все-таки решилась лечь. Ирочке нужна моя помощь, а какой из меня помощник? Павлик все время болеет, она его простужает, не докармливает. Надо докармливать ребенка, а она – нет. Я надорвалась с ними. Направление уже на руках. Ну ладно, я тебе еще из больницы перезвоню, если меня сразу не уволокут на операционный стол. И я тогда не позвоню. Если не звоню – знай, я на столе. Но постараюсь перезвонить перед операцией. Ну конечно, других готовят, кровь берут. А меня будут резать срочно. Сколько можно, я полгода тяну. Я на дачу не ездила, Ирочка не желает, не знаю, как ей даже сообщить. Телеграмму. Да, но я не знаю адреса больницы… Из больницы как пошлешь? Она иногда приезжает мыть ребенка, раз в неделю, но уже их нет две недели. Не знаю, может, умерли. Я ей здесь оставляю записочку, чтобы она звонила тебе. Но если Павлик болеет и она там болеет, тогда она еще может и неделю не приехать, ребенок у нее там весь закиснет. А она не купает. Она воды боится как огня с детства. Я попала в положение, ничего себе. Если Павлик заболел, она не приедет меня хоронить, вот это будет номер!

Открывается входная дверь, входит Ира, ведет Павлика, у которого голова в платке, поверх платка шерстяная шапочка. Ира проводит Павлика мимо Марьи Филипповны, та поворачивается к ним лицом и говорит очень отчетливо.

В общем, ты в курсе дела, приглашаю тебя на похороны. Может, ты одна будешь идти за гробом. Михаила не води, он не любит таких вещей. Меня похоронишь в темном английском костюме, висит в шкафу под марлечкой. С медалью. Туфли синие в папиросной бумаге в коробке под ним же. Блузка и все остальное лежит в коробке из-под сапог, большая розовая под туфлями. Нет, Ирочка ничего этого не знает, знать не хочет и не слушает совсем. Ну, я еще перед смертью позвоню. Деньги у меня отложены на похороны и на поминки на сберкнижке, я завещание заверю в больнице же, перед операцией. На твое имя! Имей в виду! Ну погоди, успеешь к врачу, насидишься в очереди. Я позавчера четыре часа просидела, давление мне померили, конечно повышенное. Не надо. Миша твой подождет. Сейчас лето, ну и что он одет, не запарится, не в шубе у тебя. Ну посади его! Не прерывай! Я хочу лежать на Ваганькове, там, где мама. Могила там на имя Чанцовой-Шиллинг, участок сто восемьдесят третий. Так? Ты записываешь? Запиши. Ну посади ты его на стул. Ну сходи за карандашом, я пока с ним поговорю. Миша! Дай мне его. Миша! Как ты себя чувствуешь? Не слышит. Миша! Вдень слуховой аппарат! У него аппарат, таких в Москве четыре штуки. Миша! Она догадалась, вдела ему в ухо. Але, это я, Мария! Куда же это вы собрались в такую поздноту, вы опоздаете, прием до трех, да четыре часа сидеть! Он уже ничего не соображает. Склероз. Миша, это Маша Шиллинг! Ну? Он не при здравом смысле. Не помнит. Ты к какому врачу идешь? К урологу его ведут. Заговорил. Это его живо волнует. Ты живой старик! Але! Ты живой еще! Сейчас я его рассмешу. Миша! Да, да. Миша, приходи ко мне, у меня есть водка! Не слышит опять. Слабослышащий. Але, это я. Это ты? Принесла карандаш, запиши, участок сто восемьдесят третий. Шиллинг Александра Никитична, Шиллинг Филипп Николаевич. Все. Вы к скольким идете? Ну, еще есть время. Значит, я оформляю завещание в твою пользу, а ты меня похоронишь. Нет, ты меня! (Шутливо.) Нет, ты меня! (Весело.) Я к вам вечерком забегу. Чаем напоишь? Я сегодня туда уже не пойду, завтра пойду. Один день выиграю. Полгода ждала…

Ира. Мама!

Мария Филипповна. Полгода ждала, а уж один день…

Ира. Мама, Павлик болен.

Мария Филипповна. Ну, расскажи о себе. Ты-то как справляешься…

Ира. Мама!

Мария Филипповна. Не кричи, я не глухая. Это Ира внезапно приехала. Нет, ты что! Она же сейчас уедет, как всегда. Не бросай трубку. (Ире.) Ты знаешь, что мать умирает медленной смертью? Это я ей. Ну ладно. Я забегу, если это можно так назвать. Ира будет на тебя ориентироваться. (Ире.) Это Нина Никифоровна звонит, интересуется, беспокойна. (В трубку.) Я ей говорю, что чужие люди обо мне больше, чем она, звонят. А собственная дочь… Слушай, я все никак не доберусь до главного. Как Леня? Господи. Ну, бегите, бегите, если это можно так назвать. (Кладет трубку.) Поползли.

Ира. Мама, я Павлика больного привезла.

Мария Филипповна. А ты учитываешь, что я больна? Ты учитываешь? Почему ты уже две недели не приезжаешь? В моем положении две недели слишком большой срок для жизни.

Ира. Побудь пока с ним, я сбегаю в аптеку. В булочную.

Мария Филипповна. Я ухожу в больницу, у меня направление.

Ира. Что это ты встрепенулась сейчас.

Мария Филипповна. Когда-то надо.

Ира. Ну подожди немного. Я же связана по рукам и ногам!

Мария Филипповна. Я как чувствовала. Две недели ты его не привозила купать. Ребенок весь пятнами покрыт. Если со мной что-то случится, ты об этом узнаешь по взломанной двери.

Ира. Брось, ты здоровый человек.

Мария Филипповна. А это? (Роется в сумке.) А направление? Сколько в тебе зла!

Ира. Это же на исследование.

Мария Филипповна. А ты знаешь, что у меня ищут?

Ира. Хорошо. Ну подожди пятнадцать минут, я схожу в булочную.

Мария Филипповна. Врачи уйдут!

Ира. Из больницы не уйдут! Ты в какую больницу ложишься?

Мария Филипповна. Зачем тебе знать.

Ира. Мама, ну не будь эгоисткой. Вот я привезла. Молоко козье в банке… Яйца. Суп в банке ему и тебе. Котлеты в кастрюлечке. Покорми его, уложи, он устал.

Мария Филипповна. Ты довела ребенка! Худой какой… Колготки рваные… Павлик, ты кого больше любишь, маму или бабу? Отвык совсем, отучили. Я тебе сейчас книжечку любимую почитаю… «Мэри Поппинс»… Ты привезла мою книжку «Мэри Поппинс»?

Ира. Я ее дала на время… Почитать.

Мария Филипповна. Это же не твоя книжка.

Ира. Это моя, я ее купила в городе Каменец вместе с книгой «Сто лет одиночества».

Мария Филипповна. А где же тогда «Сто лет одиночества»? Я ее давно тоже не вижу. Все раздает, еще при моей жизни! Ты слабый человек! Ты всем веришь, у всех идешь на поводу! Ты не будешь знать, где что, где твои книги, где могила твоей матери.

Ира. Ну хорошо. Что мне, Павлика с собой тащить в аптеку? Он же один не останется, будет плакать. Ладно, я его покормлю сама и уложу, он поспит, а потом уже сходим в аптеку и в булочную.

Мария Филипповна. Обнаглела совсем. (Вытирает слезы.) Я тут сижу, волнуюсь, а она даже не позвонила, ни как Павлик, ни как я. Погоди еще, будешь горько сожалеть! Я в конце концов умру-таки!

Ира. Все мы когда-нибудь умрем.

Мария Филипповна. Когда ты отдашь мне сто рублей?

Ира. Осенью, я же сказала.

Мария Филипповна. Пойди попроси у отца ребенка, он вас обязан материально поддерживать.

Ира. Он и так платит.

Мария Филипповна. Ну, тогда у этого попроси… С которым ты гуляешь.

Ира. Господи. (Плачет.)

Голос ребенка. Обнаглела совсем.

Мария Филипповна. Вот-вот, учи его. Науськивай на бабку! Усь, усь!

Ира. Павлик, мы сейчас поедим, вымоемся, поспим… Потом уедем. Будем с тобой ходить на речку и в лес. Грибы пойдем собирать.

Мария Филипповна. Мама все тратит на своих мужиков. А матери кусок конфеты не привезет.

Ира. У меня нет денег.

Мария Филипповна. А у меня нет ста рублей! А мне хорониться надо! На что?!

Ира. У тебя же на книжке есть.

Мария Филипповна. Это еще на другое.

Ира. Тебя тетя Нина обслужит.

Мария Филипповна. Да не тебе же завещать. Ты все на мужиков и на подруг истратишь, на выпивон.

Ира. Вот и хорошо. (Выходит в комнату Павлика.)

Мария Филипповна (звонит) Кондрашкову, будьте добры. А, я, очевидно, не поняла, сегодня не будет. А это опять вы! Это опять пенсионерка Шиллинг. Будьте добры, передайте завтра Кондрашковой, что тревога отменяется, я собиралась искать своих детей, они у меня потерялись. Они куда-то забрались на дачу, где нет телефона. Теперь передайте Кондрашковой, что у Шиллинг все в ажуре. Я прямо смеюсь от счастья. (Вытирает слезы.) Ну, передадите? Завтра меня уже не будет… Так что я не смогу перезвонить… Ну, будьте здоровы и благополучны. Бегу в аптеку для них, малыш прихворнул. Счастья вам и долгих лет жизни. Я так рада! Нашлись, нашлись! Они, оказывается, болели и не подавали весточек!

Входит Ира.

Они – это единственное, что у меня в жизни есть. Вы добрый человек, жалко, что мы с вами незнакомы.

Я бы вас познакомила с моей дочерью, она без пяти минут кандидат наук…

Ира. Мама!

Мария Филипповна. Она меня зовет. Иду, иду! (Кладет трубку.) Что ты орешь? Пожалуйста, иди, разгуляйся, отпускаю. Иди в свою… аптечку! Я его покормлю и уложу, мое солнышечко! Иди, развлекайся. Тебе тут звонил… где-то я записала, потом найду… Михайлов, что ли?

Ира. Никольский?

Мария Филипповна. Нет, вроде Михайлов.

Ира. Такого нет. Ты бы записывала, мама.

Мария Филипповна. Всех твоих записывать… Мало кто звонит, я думаю, я так запомню, а забываю. Представляешь, я плачу целыми ночами, мне все время кажется, что Павлика нет…

Ира. Еще чего.

Мария Филипповна. А он вот он! Детонька моя!

Ира. Еще я привезла сосисок, положила в холодильник. В пакете гречневая каша.

Мария Филипповна. А ты, ты почему не поешь с нами? Поешь! Ты бледная!

Ира. Я побежала. У нас на даче что творится, разгром. У соседей крыши нет…

Мария Филипповна. Сломалась?

Ира. Прохудилась. А тут дожди…

Мария Филипповна. Дожди… Я не выхожу почти. Вы мне все время снитесь.

Ира. Ну, я их к себе позвала жить, а тут Павлик больной, тридцать девять до сорока! Представляешь? Ну, они люди стеснительные…

Мария Филипповна. На тебе вечно все ездят. Ты их позвала к себе жить, а меня нет, меня бы лучше пригласила. Мать здесь одна…

Ира. Да, чтобы мы и летом слушали твои речи.

Мария Филипповна. А ты сама не кричи, псих!

Голос ребенка. Что такое «псих», мама?

Мария Филипповна (кричит). Псих, и все. Она псих.

Голос ребенка. Псих!

Ира. Ладно, мы не будем обедать, мы уезжаем, все.

Мария Филипповна. Вот именно что псих. Для матери ей жалко тарелку супа. Ну беги, беги, гуляй. Что я, не вижу, что тебе надо? Сейчас мы поедим, поспим, почитаем, я снова при исполнении своих обязанностей, снова запряглась… «Мэри Поппинс» куда дела? Весь дом раздала, мальчику нечего почитать. Да как тебя назвать после этого?

Ира быстро уходит.

У бабушки пузико болит, ноет… Ноет… То ли грыжа… То ли что.

Картина третья

Веранда Иры. Пусто. Гремит ключ в замке. Входит Фёдоровна, включает свет. За ней осторожно, с узлами и раскладушками, входят все дачники – Светлана, Татьяна, мальчики, в конце, в дверном проеме, как в раме, величественно встает Леокадия с зонтиком. Все выглядят очень помятыми. Мальчики тут же убегают.

Фёдоровна. Ну вот, на мой риск, я вам открываю, пока переночуете, там дальше будет видно, а то друг у друга на головах… Я тоже одну ночку отдохну. Она приедет не раньше завтрева к вечеру, она рано не соберется ехать. И Павлик еще кашляет, может, она его к врачу сводит, собиралась сводить. Это еще один день. Сутки прочь.

Светлана. Мы как беженцы.

Татьяна. Черт его знает, как партизаны.

Фёдоровна. Ну, в то помещение-то будете заходить? Тут заперто.

Светлана. Не знаю… Может быть.

Фёдоровна. Ключа у меня нет.

Светлана. Тогда не надо. Вскрывать не будем. Ребята лягут на тахте… Мне на дежурство… Ты где?

Татьяна. Нет, мы с Антошей ляжем на раскладушках… А то Макся номера вытворяет… Щиплет Антошу. Пусть один теперь спит.

Светлана. Ты что, ни одной ночи не спишь? Все караулишь? Надо спать. А то ты на людей кидаешься уже.

Татьяна. Антоша кричит.

Светлана. Оставь! Раньше вообще детей запирали на целый день одних. Мать на работу, а я целый день с кошкой. И выросла.

Татьяна. И ничего хорошего не вынесла.

Светлана. Я же говорю, ты на людей бросаешься.

Между тем они разбирают вещи. Посадили Леокадию.

Фёдоровна. Вы пока поживите, а когда Ирочка приедет, я отправлюсь в Москву панихиду заказывать по маме. Скоро годовщина. Заночую у брата на Дорогомиловской, а вы у меня. День да ночь уже прибыль. Брат хотел приехать, поставить туалет, теперь опоздал. Вон какой домина стоит!

Светлана. А по-моему, Ира долго не приедет. Я чувствую. Здесь ему было не развернуться. Он и так и так.

Фёдоровна. Какой он ей туалет построил! За одно это можно положиться на человека.

Татьяна хихикает.

А она на него все волком смотрит. У нее в Москве свой мальчик, хороший человек, кандидат. Она мне сказывала.

Татьяна. А зато у нас теперь сортир.

Фёдоровна. За красивые глаза.

Светлана. У нее красивые? Если ее в бане помыть, может, и будут красивые.

Татьяна. Большие такие, как буркалы.

Светлана. Ты заметила, она никогда не смеется?

Фёдоровна. А над чем ей смеяться?

Светлана. А в кино?

Татьяна. Она не смеется, у нее зуба нет. У меня когда зуб сломался, тоже поневоле не смеялась. В крайнем случае рукавом закрывалась. (Показывает.)

Светлана. А нам над чем смеяться? А мы смеемся.

Фёдоровна. Он мужчина видный. Где-то плотника нашел! Я вот за нашим Володей-плотником полгода ходила. (Она говорит «по́лгода», с ударением на первом слоге.) Ему все некогда, он все меня за вином посылал да отнекивался. Полгода ходила, чтобы он мне столбы для забора обтесал да врыл. Тридцать пять столбов по пяти рублей, это с вином будет двести! А Вадим приехал, носки у него, вижу, протоптались, купила ему две пары. Она ему ничего не купит, подсылает к матери щеголять дырами. Я его увижу, прямо плачу. Он роется: где его велосипед. Да почему ржавый. А как не быть ржавому, он под домом уже пять лет лежит! Я прямо плачу, ухожу от него. Такой требовательный, все требует. А он ведущий конструктор. А она инспектор, что ли. Чумазая, как уголек. У них вся родня такая. Жуковые. (Она произносит «Жуковые», с ударением на «ы».) А они «Жигули» покупают, ездить на свой дачный участок, халупу построили. Они ко мне не ездят, потому что Вадим на ней за две недели женился. У него была хорошая девушка, три года с ней гулял, так нет, женился на этой. Казанская, спрашиваю, – нет, рязанская. Вадим и так считает, что дом его, и вытягивает из меня все. А страховка? А ремонт? Покраска? А содержание жизни? А я им не скажу, что туалет у меня теперь есть. А они сами догадаются. Вадим увидит туалет, накажет дешевле чем за триста двадцать… нет, за триста пятьдесят не сдавать. Ульи к себе пущу. Отдыхающих на койки. Э-э, милые…

Светлана. Да, туалет за три дня организовал. Это же надо, мужчина!

Татьяна. Да ну, шибздик, наверное.

Светлана. А! А ко мне ходит соседка Шура, придет и говорит: «Светланочка, познакомь с каким-нибудь мужиком, мне все равно». С больными ее познакомь. У нее муж и сын трех лет погибли в такси, а она жива.

Татьяна. Правда, познакомь! А то у меня Валера вон давно от водки чуть не атрофировался. А на что мне его трофеи!

Светлана. Слушай, что это твой Антон все перед Максимом хвастается: через каждое слово все «папка» да «папка». Папа придет да папа сделает. Намекни ему, все-таки уже большой, поймет, Максиму же больно.

Татьяна (потягивается). Эх, что-то наш папка давно, правда, не приезжал, Антон соскучился! Надо нам съездить домой, побаниться…

Фёдоровна (подняв палец). О, слышите? Эта опять котов к себе привела. Всю ночь по чердаку топали.

Татьяна. А я думаю, кто это вверх дном все переворачивает.

Фёдоровна. К ней ходят, к Эльке. Уже забыла она своего котеночка-то. Из клубники по семь котов выглядывает. Не люблю я… Не люблю я ни женский пол, ни мужской, ни кошачий таких людей-кобелей.

Картина четвертая

Кухня в доме Николая Ивановича. Ира в халате, Николай Иванович в махровом халате сидят за столом.

Николай Иванович. Вот, ешь. Хочешь ананасы в их собственном соку? Что еще. Кофе «Нестле» в гранулах растворимый. В доме ничего нет. Ах я! Давай я тебе бутерброд с икоркой намажу? (Мажет.)

Ира. Павлик давно икры не ел.

Николай Иванович. Я дам с собой банку. Портвейну хочешь? Я наливаю. Португальский. Чай настоящий, жасминовый. Есть ароматизированный розой. Ну ты подумай, в доме продуктов нет. Даже яиц нет. Хорошо, что ты хлеб догадалась захватить.

Ира. А я пошла как будто в булочную. Ну, зашла в булочную. Я тебе из автомата звонила.

Николай Иванович. Как ты себя чувствуешь? А? Как голова?

Ира. Я уже забыла, что у меня есть голова.

Николай Иванович, довольный, хохочет.

Это ее халат?

Николай Иванович кивает.

Там в ванной ее шапочка купальная.

Николай Иванович. У нее их три.

Ира. Духи… Я подушилась. Маникюрный набор. Все чистенькое, сияет.

Николай Иванович. Давай еще бутерброд. Или два. Пей. Это моя теща все вылизывает. «Я, Николай, буду на даче всю неделю, а уж в пятницу, извините, наеду в город». Предупреждает. Ей тоже неохота нарываться.

Ира. Поняла.

Николай Иванович. Вот в тот вечер, когда мы с тобой гуляли до трех часов, ты сказала мне: «Возьми меня под той елочкой». Я никогда не забуду эти твои слова. Я твоя собака. Ав, ав! Теще нечего было убирать в эту пятницу. Я каждый день, как ненормальный, мчался на дачу. Разве что пыль смахнула. Она, по-моему, что-то заподозрила. Или что здесь очередная баба за собой убрала, или что у меня есть кто-то в Романовке. Ав! Ну погладь меня!

Ира. Сколько времени?

Николай Иванович. Всего три только. Через пять часов я вылетаю в очередную командировку, будет мне там что вспомнить. (Потягивается.) На неделю.

Ира. Я бегу домой.

Николай Иванович. Что ты! Сейчас мы покушаем и пойдем еще отдохнем! Что ты!

Ира. Ты с ума сошел? Я и так с восьми вечера убежала из дому. Но мама уже привыкла. Я раньше убегала вообще на три дня… на четыре… Лет в пятнадцать. Она сейчас, наверно, цепочку накинула, чтобы знать, во сколько я приду. Завтра обзвонит всех своих подруг и сообщит о моих похождениях. Они меня очень любят.

Николай Иванович. Нет, моя теща терпимая. Все терпит. С тех пор как я от них уходил – а было такое! – она у меня вне подозрений. Ничего не подозревает. Я же на них теперь не женат. Я уходил, пробовал начать новую жизнь с одной женщиной… Даже построил двухкомнатный кооператив. Но ко мне приходит моя Алена, моя дочка, и говорит: «Папа, мы без тебя не можем жить». Она у меня на первом плане. Ей пятнадцать лет. Со временем там будет квартира дочери. Все пригодилось. Показать тебе ее фотографию?

Ира. Не надо.

Николай Иванович. Так вон же она висит! Ты на нее смотришь! (Довольный, хохочет.) У меня везде она висит.

Ира. Мама начала выводить меня на чистую воду с пятнадцати лет.

Николай Иванович. Ты, видно, была хороша! Алене моей сейчас пятнадцать лет. Грудочки, попочка! Повезет тому мужику…

Ира. Как раз в это время я начала убегать из дому. По вокзалам ночевала, на междугородной, только чтобы домой не ходить. Как она меня всячески оскорбляла!

Николай Иванович. Бедная! Пойдем, моя девочка, я тебя пожалею… Ты у меня переночуешь. Как же, ай-ай-ай, на вокзале! Не знал я тебя тогда. А у меня, правда, квартира была одна комната да Аленка маленькая. Не до того было. Ну, пойдем.

Ира. На вокзалах ночью иногда и сесть негде. Зимой холодно. Все сидят, замерзают. Как это люди в такой холод сидят. Да еще дети сидят, спят. Бледные такие дети. Как их жалко, детей! Всех бы взрослых этих убила.

Николай Иванович. Приставали к тебе, я чувствую.

Ира. А?

Николай Иванович. Старички-то привязывались?

Ира. А потом я пришла домой утром и говорю: «Вот теперь радуйся, я женщина». А она жарила картошку. Говорит: «А я давно это знала». И заплакала.

Николай Иванович. А кто он был? Расскажи поподробней. Вообще, как это происходило.

Ира. А… я его не помню. Это я просто так, назло матери. Проснулась на каком-то матрасе, встала и ушла.

Николай Иванович. Бедная! Пей все! Пей до дна! Нет, до дна… Вот теперь хорошо.

Ира. Мать моя от злости заплакала прямо в картошку, а я стояла и смеялась.

Николай Иванович. Что-то я никогда не видел, как ты смеешься. Улыбнись!

Ира. Не хочется.

Николай Иванович. Расскажи о своих впечатлениях.

Ира. Сказала же, не помню. Отстань.

Николай Иванович. Нет! Не так! Я твоя собака! Ррррр! Укушу! Однажды я тоже вот, как ты, запил в порту Находка. У одной женщины старой, у Любки. У меня в портмоне было двадцать пять рублей, это я точно помню. А она была старая такая. Наутро встаю: Любка, где моя четвертная? А она говорит: иди, пока цел. А мне так плохо было. Я шел по улице, плакал, дошел до телефона-автомата, вызвал себе «скорую помощь». Приехала милиция. Я когда милиционеру предъявил свой партийный билет со взносами, больше ничего не было, он буквально не поверил своим глазам. У меня тогда три книги вышло… Вроде брошюр. Обобщение передового опыта, все такое. Он просто за голову схватился. Мы, говорит, вас двадцать суток ищем. Семья ваша розыск объявила.

Ира. Я поехала. Хватит, ладно. Развлеклась. Дома Павлик, мать больная потащится открывать… Она больная, причем отказывается ложиться на обследование.

Николай Иванович. Нет, я тебя так не отпускаю. Во-первых, ты устала. Мы пойдем поспим. И мама твоя уснет, не выдержит. Утро вечера мудренее, я тебя и так подниму в семь часов, подкину, а потом на аэродром. Все в один заход. Надо экономить время, его не так много осталось!

Ира. Слушай, ты приедешь, давай пойдем с нами в лес за грибами!

Николай Иванович. Это у меня теща специалистка, а я не большой любитель, мне грибы нельзя.

Ира. А мы любим с Павликом. Рано утром, кругом роса… Туман. Часа в четыре. Красиво.

Николай Иванович. Слушай, ну как тебе ваш новый туалет? Подошло? Терпимо? Апробировала уже?

Ира. Ну, все просто обалдели.

Николай Иванович (довольный, хохочет; озабоченно). Я специально замок туда велел врезать. Замок простой, типа щеколды, чтобы Павлик не опростоволосился. Ключ не давай никому.

Ира. А мы вообще не запираем.

Николай Иванович. А вот это зря. Изгадят! В Германии знаешь какие туалеты? Все сияет! Можно сесть и сидеть! Висит вышитая сумка для газет.

Ира. Там Фёдоровна распоряжается, она уже в Зеленоград ездила, себе сиденье купила.

Николай Иванович. Нет, ты тоже в вопросе замка займи принципиальную, я считаю, позицию! Жалко ведь! Они-то тебя не пускали!

Ира. Да у них развалюха такая, ступить нельзя, страшно.

Николай Иванович (сильно взволновался). Запомни, это мой подарок персонально для тебя!

Ира. Каждый день вспоминаю, и не раз!

Николай Иванович. Да, чтобы не забыть. Какие еще бытовые проблемы? В частной жизни?

Ира. Вроде никаких. Камеру ты им отдал с покрышкой. Уборную мне построил. Все! А! Слушай, ты не мог бы им помочь крышу покрыть, а то дом у них рушится.

Николай Иванович. Это не обещаю. (Весело.) Вот когда это будет твое! А общее я им буду покрывать? Они же захватят себе, и опять ты окажешься ни при чем. Так-то! Вот когда они все это разрушат окончательно… Ты у них купишь за половину цены. Это я тебе помогу с документами. Дача в таком шикарном месте.

Ира. Это надо еще, чтобы бабушка Вера умерла. А ей всего семьдесят четыре года.

Николай Иванович. Ничего, умрет ваша бабушка Вера. И то будет, что нас не будет, как говорил мой папаша, и в отношении него это сбылось. И в отношении матери. И я остался один.

Ира. Ладно, я поехала. Ты неожиданно оказался хороший мужик. (Целует ему руку.)

Николай Иванович. Ну-ну. Ну-ну.

Ира. Будь здоров. А я поехала. Ты куда уезжаешь?

Николай Иванович (быстро). В командировку.

Ира. Не смею задерживать.

Николай Иванович (хватает Иру за руку). Ну, Иронька, ну, ангеленок! Останься еще минут на двести! Я за тобой буду скучать! Бабочка ночная! По вокзалам, моя бедная! Пятнадцать лет, как Алена! Я теперь буду тебя звать «ночная бабочка». Ну останься! А я тебя довезу в семь утра.

Ира. Нет, довези меня сейчас. У меня денег нет на такси! Как ты думаешь.

Николай Иванович. Я тебя довезу! И подам тебе звуковой сигнал! И опоздаю на самолет! И еще один день жизни мы проведем с тобой. Моя ночная бабочка-птица. Я тебе позвоню с аэродрома, ты приедешь, я оплачиваю такси, мы поедем с тобой в сауну, потом в ресторан за город. Хочешь?

Ира. Не-ет. Мне завтра надо стирать, мама не стирает. Надо в магазин. Продукты на неделю. Мама будет утром кричать, эх!

Николай Иванович. Нет, у меня теща… Я от них не завишу. У меня паспорт с разводом. Ты чуешь это?

Ира. Ну отвези меня сейчас.

Николай Иванович. Мы же до-го-во-ри-лись, Ирочка! В семь ноль-ноль! А теперь давай спать! Ты устала? Ты устала?

Ира. Хорошо, что у тебя есть машина.

Николай Иванович (очень серьезно). Менять надо машину. Менять! Ты это понимаешь? И-ра!

Ира. Пойми об этом!

Николай Иванович. В каком смысле?

Ира. У меня был один приятель. Подчеркиваю – был. Мы встречались с ним раз в неделю по пятницам. У меня у него был установленный день недели. Я звонила, он говорил: как обычно. Или говорил: извини, сегодня нет. Созвонимся на будущей неделе. То есть опять-таки я ему должна позвонить. Он имел одно преимущество, очень удобно жил, рядом с метро. Но каждый раз я опаздывала на метро. А мне на такси не заработать! Сначала я стеснялась у него попросить, потом плюнула. А что делать? Попросила. И все само собой установилось, моя цена равна цене такси. Я – такси! Но вскоре это как-то увяло. То ли у него таких денег не было, то ли мне надоело проявлять инициативу. Я сегодня, глупость какая, все время думала: от него на такси пять рублей!

Николай Иванович. А от него больше было? Я ревную.

Ира. Всё. Поехала.

Николай Иванович. Я бы тебе дал пять рублей даже не подумав, я бы тебя проводил, усадил на такси, проводил бы на такси и уехал на нем же! Так надо поступать. Я всегда такой, всегда, никто из женщин не жалуется.

Ира. Моя подруга говорила: ей муж ноги целует.

Николай Иванович. Немедленно дай ногу.

Ира. Еще чего. Ты не муж.

Николай Иванович. Жена моя! Женушка! Ты меня любишь?

Ира. Я Павлика люблю.

Николай Иванович. Это ваше право, женщин.

Ира. Любить ребенка – для женщины самое главное. Ребенок для женщины – это всё. И семья, и любовь. Всё тут.

Николай Иванович. Твоего Павлика будет любить его девочка со временем. А ты должна любить мужчину! Мужчина – вот должно быть твое хобби! Ты – ночная бабочка-птица!

Ира. Ну поехали. Мне уже пора, мне надо хоть немного поспать. Мама утром совсем не дает выспаться, посылает Павлика: похлопай маму по головке, чтобы она много не спала! Он меня один раз и ударил ложкой по голове…

Николай Иванович. Так давай лучше здесь поспим! И я тебя завезу по дороге!

Ира. Я пойду пешком.

Николай Иванович. Конечно, тебе пора кончать с этим положением. На такси всегда должно хватать. Если пока нет своего транспорта. Надо глядеть шире и выше! Дальше своего носа! Слушай, давай я тобой займусь. Давай-ка я заберу тебя к нам в систему. Со знанием языков, это будут надбавки. Нинка моя, уж на что референт, и то уже два раза ездила в Чехословакию.

Ира. С вами?

Николай Иванович. Ты что, взялась меня ревновать? На это у меня есть уже моя незаконная жена. Не ревнуй, птица моя. Я и так тебя люблю. У меня же тоже в жизни должна быть радость.

Ира. Голова болит.

Николай Иванович. Вылечим, вылечим, вылечим! Сейчас вылечим! Поднимайся, мама, ну!

Ира. Ладно, я поеду. Давай пять рублей.

Николай Иванович. Шесть! Дам шесть! Не расставайся! Радость моя единственная! Поверишь, у меня в жизни что происходит. Выкручиваюсь, как та ворона на колу. Жена мне лапшу на уши вешает уже года три. Алена курит, на даче уже девки местные ее караулили избить, она кому-то там приглянулась, мы еле пресекли. Того гляди… (Задумывается.)

Ира. Голова раскалывается.

Николай Иванович. Моя ночная бабочка-птица! У тебя должны быть бриллианты, машина, кооператив без матери, ты только посмотри на себя, на кого ты похожа! Ты же королева красоты! Ты должна сменить все то, что на тебе, и все то, что под этим. У тебя золото должно быть, платина! (С восторгом.) Ох и стервы такие бабы! (Смеется, крутит головой.)

Ира. Я не отпускаю тебя в командировку. Я вообще не отпускаю тебя…

Уходят вместе.

Голос ребенка. Мама, звездочки как мелькают. То крошечные, то большие. Мама, давай я тебе расскажу сказочку. В больницу прилетела луна, лечить зубик. Он сломался, и он качается, и ей вставили зубик. Она влетела в окно и сказала мне на ушко что-то такое. Она говорит, что в небе птицы летают красивые – воробьи, вороны, дятелы, грачи. И она говорит, что она очень быстро летает, быстрее птиц. А хвост у нее такой маленький. И она очень быстро бегает, летает и бегает. И немножечко она ползает. И она может ножницы брать, у нее руки есть, только она их опустила.

Картина пятая

Телефон-автомат. В будке Ира ожесточенно набирает номер.

Голос. Отдыхающие, вернитесь в зону купания!

Ира (выскакивает из будки). У меня занято, на телефоне, что ли, повесились?

Молодой человек, в матерчатой кепке с пластмассовым желтым козырьком, в шортах, невозмутимо закрывает толстую иностранную книгу, которую он читал, и входит в будку.

Молодой человек. Але! Мам! Здравствуй! Мы уже тут, в Коктебеле! Уже! Ну, мы устроились хорошо! Изучаем муравьев с Сашкой и Наташкой у самого крыльца! Они увидели море, прямо обезумели! Полные панамки набрали камней и притащили домой. По порядку: мы устроились хорошо, народу здесь еще мало. Работает одна столовая, один ресторан. Мы попытались туда сунуться, плоховато. Скоро откроют молочную столовую, уже там окна моют. Там, говорят, будет каша и творог! То что надо! Пока купили хлеба, молока, консервы есть! Варенье «Роза» из лепестков, представляешь? На рынке клубника семь рублей! Представляешь? Купили детям по сто грамм. Они умяли! Комната на троих, я сплю под навесом, роскошь! Я говорю, воздух! Вид на горы! Чтобы не забыть, пришли срочно детям теплые вещи, свитера, куртки, брючки! Мне мою куртку зеленую. Пиши лучше до востребования, адреса хозяйки не знаю, да у нее тридцать пять человек гнездится! Извещение может пропасть. Зонтик зачем? Хотя валяй, присылай. На всякий случай! Вообще тут роскошно! Всё! Кончились монетки! Вы-то ничего? Всё, всё. (Вешает трубку.)

Выходит. Некоторое время бессмысленно стоит, кивает, считает деньги на ладони. Ира, уже начавшая говорить, старается потише, чтобы молодой человек не расслышал. Ей это не удается.

Ира. Але, мама? Слава богу! У меня мало монет, я звоню (приглушенно) с дачи! С да-чи! Я тебе говорила, прохудилась крыша! Крыша, господи! У нас здесь (приглушенно) дожди льют! Отсырели вещи! У вас нет дождя? Странно. У нас все залило! Корытами вытаскиваю! (Приглушенно.) Корытами! Да. Я здесь задерживаюсь! Как Павлик? Только быстро. Хорошо, на ночь дашь ему теплого молочка с содой. Я сегодня не приеду! Завтра в это время буду звонить! Не занимай телефон!

Голос Марьи Филипповны. А где же твой хлеб второй день? Ты хотела принести хлеба! И даже не принесла, мы сидим без хлеба. Я не могу от Павлика отойти, а мне сегодня надо лечь в больницу! Я Павлика на руки подняла сдуру, у меня сильные боли.

Ира. Мама, ну-ну-ну. Стоп-стоп-стоп. Здесь очень (приглушенно) большая очередь звонить. Я вам завтра брякну. Ну, пока, целую. Позови к вам посидеть тетю Нину. Соври ей, что я уехала на юг с любимым мужчиной. Ну, как всегда. Она прибежит сразу. Ну ладно, а то (приглушенно) крыша течет!

Молодой человек, кивнув сам себе, уходит. Входит Николай Иванович, в длинных, до колен, желтых шортах местного производства. На голове у него такая же кепка, как у молодого человека. На носу черные очки.

Ой, монеты кончаются! (Вешает трубку.)

Ира и Николай Иванович садятся на скамейку. Николай Иванович оглядывается.

Ира. Ну! Рассказывай, как ты без меня провел целые сутки!

Николай Иванович. Ночь, понимаешь, не спал.

Ира. Поздравляю.

Николай Иванович. Не с чем. Алена спит, оказывается, плохо, чутко. Все мы трое в одной комнате! Условия, понимаешь. Называется отдых! Алена просыпается, пальцем не дает пошевельнуть. Папа, ты храпишь, папа ты храпишь. Как молодой, говорит, поросенок. Слушай, у меня времени две минуты. Они пошли на прогревание гланд.

Ира. Нет, я спала хорошо. Впервые за много лет. Вчера купалась не вылезая! Ты меня видел на пляже? Я приплывала на ваш пляж.

Николай Иванович. Видел, видел.

Ира. Ничего я купальный костюм купила?

Николай Иванович. Так я же спиной сидел.

Ира. Я заметила, ты отворачивался. Слушай, есть здесь абсолютно нечего! Как люди с детьми устраиваются?

Николай Иванович. Ты представляешь состояние Риммы? Для чего же я, спрашивается, сюда командировку выбивал?

Ира. Нет, мне было прекрасно! Ночью я опять купалась. Ждала тебя, ждала… Ключ под ковриком был. Ты не приходил?

Николай Иванович. Нет, я дома лежал.

Ира. Господи, сюда бы Павлика! Эх я, идиотка, могла бы его взять с собой, сонного бы подняла… в чем есть… Быстро бы самое необходимое… Курточку, колготки… Когда за паспортом заезжала… А я его даже в макушку не поцеловала. Побоялась разбудить. Даже не поцеловала.

Николай Иванович. Ты сейчас куда?

Ира. Я в Тихую бухту. Пойдем?

Николай Иванович. Слушай, дай свой ключ часика на полтора.

Ира. Ключ?

Николай Иванович. Для чего я в командировку ехал? Римма тоже человек, ей ничто человеческое не чуждо. Ключ положу обратно под половик.

Ира (отдает ключ). А где мы увидимся?

Николай Иванович. У меня завтра в десять ноль-ноль разговор. Приходи сюда. Если они со мной не придут только. А если они придут, ты не приходи.

Ира. А тогда как?

Николай Иванович. В рабочем порядке утрясется. Ладно, их две минуты прогревания истекли. Эх, Алена болеет, кашляла. Ужас. (Уходит.)

Картина шестая

Вечер на даче. Мы видим, как Фёдоровна, подняв полу все того же ветхого, с дырой под мышкой, халата, обертывает большой ржавый ключ и открывает дверь в комнату Иры. Светлана, взяв Леокадию под руку, готовится войти. В другой руке у Светланы стул.

Фёдоровна. Хорошо, что на двери ключ нашелся. А то вы застыли, я вижу.

Открывает. Светлана вводит Леокадию.

Светлана (вернувшись). Там ей будет потеплее. Ну ладно, Ирка когда приедет, я ей прямо скажу: пока ты там разговлялась, мы обязаны были не простудить детей. Как хочешь.

Фёдоровна. Нет, она скоро не приедет. Павлик-то дюже больной.

Светлана. Вот сегодня я высплюсь наконец. А то ведь я совсем не сплю, днем с детьми не поспишь, ночью больные поднимают… Но как же сегодня тихо! Максим с утра от безделья один слоняется. Вот бы навеки так было! Книжку даже сел читать. Ребенок тихий, чистый. Без драки.

Фёдоровна. А человек, когда он один, с кем ему драться? Взять хотя бы мой пример. Как мне бабушку вашу жалко! Сидит тихая, нерушимая, глаза открытые, а ничего не просит.

Между тем они затаскивают вещички в комнату: раскладушки, матрасы, белье.

Светлана. Ей все подносят, ей не надо просить.

Фёдоровна. Все об сыне тоскует.

Светлана. Лучше бы внуком занялась, пока я тут надрываюсь.

Фёдоровна. А у нее уже носочки затупились. Ей за ним не побегать, она в другую сторону смотрит.

Светлана. А я ее не люблю. Я никогда от нее слова поощрения не слышала. Она все воспринимает как должное. Вот у меня муж был подполковник.

Фёдоровна. Большое, хорошее дело.

Светлана. А вот она была жена генерала, большая барыня.

Фёдоровна. Вот я и чувствую, она ничего не просит. Смотрит, а не просит. Таким людям и услужить радостно.

Светлана. А у нее сына-то больше нет, вот она и успокоилась.

Фёдоровна. Очень она его жалеет.

Светлана. Своих детей любить не проблема, ты чужих детей люби! (Стучит себя кулаком в грудь.)

Фёдоровна. Э-э, кто ныне на это способен.

Светлана. Вот за мной мой Максим ходить в старости не будет.

Фёдоровна. Нет! Не будет.

Светлана. Это надо дочь! (Бегает с вещами.)

Фёдоровна. Мой Вадим за мной не ходит. И жена его, шахтерка смуглая, не будет.

Светлана. Мы им все, а они нам ничего. Почему это?

Фёдоровна. А черт его знает. А мне ни от кого ничего не надо, и у Бога я ничего не прошу. Зимой живу одна, каждый день ноги мою на ночь, а то придут за мной хоронить, чтобы пяточки чистые были. А чего мне в Бога верить, на мне греха нет. Я прошлый год поехала панихиду-то по маме заказывать, на меня в церкви баба какая-то так-то накричала! Я еле убралась, еле деньги-то ей сунула. Ноги подогнулись подо мною. В этом году теперь все размышляю: ехать ли, не ехать. Я-то маму и так помню, да свечку окромя церкви не поставить.

Светлана. А что претензии предъявлять? В церкви такие же люди, как мы. Ничуть не хуже.

Фёдоровна. Вот как люблю благородных людей. (Делает ударение на слове «вот».)

Светлана. А я не люблю, ненавижу.

Фёдоровна. А я всю жизнь любила. Благородный человек никому не помешает, сам в последнюю очередь о себе возомнит. Никогда бранного слова не скажет.

Светлана. Да, а ты живи перед ним, вдруг не то сделаешь, вдруг не так посмотрит. Я прошла эту академию, и муж у меня такой был. А я лучше сначала крикну, а потом подумаю. Подумаю, и меня совесть начинает заедать. Вот тогда я все отдам, но не раньше. Мама! Вам тепло? Ни за что голосок неподаст.

Фёдоровна. Нет, она кивает.

Светлана. Во как намучилась, даже благодарность перед строем выносит. Две недели дожди, две недели я ее таскаю, как кошка котенка, измусолила всю. Нет, хорошо, что я ее не люблю, а то бы я с ума сошла ее хоронить. Даже подумать страшно. А так она помрет, я ее хорошо вспомню.

Фёдоровна. Благородный человек оставляет после себя долгую вечную память. Я маму свою помню и помнить буду до конца дней. И брата младшего Петра. Он умер инфарктом, она вслед за ним пошла, не вытерпела.

Светлана. А эта еще и не то вынесет. Порода такая.

Фёдоровна (поднимаясь со вздохом). Ну ладно, там хорошо, где нас нет, пойду отдохну маленько. Живите, а Ирочка приедет, тут уж я решусь и отправлюсь в церковь, а вы ко мне перекочуете. Долго вы так будете мучиться, Светлана?

Светлана (смеется). Всю жизнь.

Картина седьмая

Коктебель. Тот же телефон-автомат. В автомате Ира набирает номер.

Голос. На матрасе, войдите в зону купания!

Ира. Але! Мама! У меня очень мало монет! Быстро, как Павлик?

Мария Филипповна. Здравствуй.

Ира. Здравствуй.

Голос у Марии Филипповны тусклый, без выражения.

Мария Филипповна. У Павлика средне, у меня средне.

Ира. Мама, у нас крыша!..

Пауза.

Мария Филипповна. Теперь уже речь не об этом. Погоди, не перебивай. Я сегодня вынуждена буду лечь в больницу. Совсем не могу передвигаться. Всю ночь не спала, сильные боли. Ты меня слышишь?

Ира. Да.

Мария Филипповна (без выражения). Боли!

Ира. Как Павлик?

Мария Филипповна. Павлик средне. Кашлял всю ночь. Ты приезжай сейчас же. Павлик, имей в виду, остается один. Люба уехала к внукам, у Миши плохое самочувствие, Нина Никифоровна к телефону не подходит… Я звоню кому могу… Никого нет… Не откликаются. Придется тебе приехать. Я уже собрана, Павлик остается один, я его покормила последний раз. Хорошо, что ты позвонила, я ухожу умирать с чистой совестью. Прощай. Учти, я иду на верную смерть.

Ира (отчаянно). Я приеду! Только займу денег! Дожди здесь, нет денег на дорогу! Поезда не ходят! Размыло пути! Окно сейчас в расписании, ты это можешь понять? Технологическое окно!

Мария Филипповна. Какое окно? Выезжай, а то поздно будет.

Ира. Не оставляй Павлика одного, я тебя умоляю. Дождитесь меня.

Мария Филипповна. Выезжай, всё!

Ира. Монетки кончаются! Ну, я на вас надеюсь. Целую! (Выходит, садится на скамейку в оцепенении.) Так-так, так-так.

Входит, озираясь, сильно помятый Николай Иванович.

Николай Иванович. Такие дела.

Ира. Здравствуй, мой хороший!

Ира явно обрадовалась.

Николай Иванович (почти не разжимая губ). Не время, не вре-мя.

Ира. Господи, как я по тебе истосковалась! Я тебя люблю больше жизни. (Говорит с восторгом.) Ты моя единственная радость!

Николай Иванович. Нет, ты меня не любишь.

Ира. Смешно, я на пляже тобой вчера просто любовалась.

Николай Иванович. Вот это ты зря!

Ира (с восторгом). Мне от тебя ничего не нужно! Я просто больна тобой!

Николай Иванович. Больна, так это выздоравливают.

Ира. Нет!

Николай Иванович. Если бы ты меня любила, так ты бы немедленно уехала! Вот что я хотел сказать!

Ира. Уехала, зачем?

Николай Иванович. Мне так надо.

Ира. Не гони меня, я сама уеду.

Николай Иванович. Нет, уезжай! Алена и Римма как раз тебя выделили из толпы! Алена плакала целый час! Вот это номер, понимаешь! Делаешь человеку как лучше, идешь ему навстречу, а он на тебя смотрит!

Ира. Смотреть нельзя?

Николай Иванович. Нельзя.

Ира. Ну, не буду. Слушай, у меня к тебе одна будет просьба…

Николай Иванович (тускло). Как сын, как здоровье?

Ира. Средне.

Николай Иванович. Как здоровье матушки?

Ира. Она в своем репертуаре.

Николай Иванович. Давай ключ в таком случае.

Ира. Что, опять?

Николай Иванович. Нет, ты давай улетай отсюда. Вообще.

Ира. То мама на меня кричала, теперь ты.

Николай Иванович. У Алены реактивное состояние! Она на людей стала кидаться из-за тебя!

Ира. Ей пятнадцать лет.

Николай Иванович. Она дитя!

Ира. Подумаешь, я тоже была дитя.

Николай Иванович. Ты была пошлячка.

Ира. Коленька…

Николай Иванович. Короче говоря, вы должны будете отсюда вылетать.

Ира. Вот она принесет в подоле, тогда посмотрите.

Николай Иванович. Да я башку откручу тому пошляку! Короче говоря, это касается не вас. Вы знаете, на что я пойду благодаря моей семьи? Вы мешаете! Вас здесь не должно быть!

Ира. Я такой же человек, как и они, имею право здесь быть.

Николай Иванович. Вы пошлячка! И вы потеряли себя. Ты посмотри на себя, кто ты такая. Стыдно сказать.

Ира. Когда человек любит, это не позор.

Николай Иванович. Позор, позор просто! Ты кончай с этими преследованиями меня тобой!

Ира. Я хожу где хочу.

Николай Иванович. Вам на этом пляже не положено было сидеть. У вас нет пропуска на него. Глаза слишком большие!

Ира. Что, уже на море нет места?

Николай Иванович. Вам именно – нет.

Ира. Но это же не ваша земля?

Николай Иванович. Мы посмотрим, чья это земля.

Ира. Мне здесь хорошо, и я остаюсь.

Николай Иванович. Тогда мы уедем. Придется забирать все, бросать путевки, лечение, всё! Перевозить их в Москву на дачу! Так ты хочешь? Ты человек?

Ира. А ты не боишься, что на даче она меня тоже увидит? Я же буду там все лето. А речка одна на всех.

Николай Иванович. Ты права. Что же, тогда уезжай ты. Бери вот сороковку. (Достает, медленно пересчитывает деньги, откладывает часть, остальное прячет.) Вот!

Ира не берет. Николай Иванович кладет деньги на скамейку. Ира встает и идет в автомат, набирает номер. Николай Иванович встает, отходит, потом возвращается и нерешительно забирает деньги. Идет оглядываясь.

Таким явлениям, как ты, нет места на земле. (Уходит. Возвращается.) Ты знаешь, что Алена может сделать с собой?

Ира. Знаю. (Отворачивается.)

Николай Иванович медленно уходит. Неожиданно вытирает рукой слезу. Уходит, как глубоко обиженный человек.

Ира (в будке автомата). Але! Павличек! Ты? Мне нужна бабушка. Позови, только быстро, а то у меня абсолютно нет монеток. Да, Павлик, как ты себя чувствуешь? А. Немножко хорошо, понятно. (Улыбается.) Малышка моя. Ну, молодец, теперь давай бабушку. Ушла. Прекрасно, значит, она ходит. Ты один? Молодец! Умница! Что она сказала? Ах, в больницу. Ну конечно! Вот я и еду! Я сначала решила поскорей позвонить проверить, как ты себя там ведешь. Павлик, у тебя есть вода? Как это – не знаю? Ну, в чайнике. А, да, ты же его не поднимешь. Ну, в кране тогда. Откроешь кран, возьмешь стаканчик… Нет, что ты, теперь я из крана разрешаю. Хлебушко есть? (Кусает губы, чтобы не заплакать.) Хорошо, тогда открой холодильник, ты ведь умеешь? Нет, теперь я из крана разрешаю. Ты открой холодильник, внимательно посмотри, что там лежит, а я тебе скажу, что можно есть… Ты беги, посмотри, а я позвоню через несколько минут. Ну, целую! Беги, молодец!

Выходит, потому что у будки уже стоит молодой человек. Вид у него довольно встрепанный, в руке хозяйственная сумка.

Молодой человек (звонит). Мама! (Смеется.) Это я. Слушай, тут такое дело. Мы Сашку перекупали. Вот. А градусников здесь нет… Да ничего страшного. Слушай, ты посылку с теплыми вещами не отправила? Вот и молодец. Значит, туда вложи всю аптечку. Мы не рассчитали. Всю. Вплоть до горчичников. Мало ли. И подойди к поезду «Москва – Феодосия». Может, кто-нибудь возьмется довезти. А я встречу. (Смеется.) Да откуда мы знаем, градусников-то нет! Вот чудачка. Ну, буду звонить вечером. Не занимай телефон, а то тут жуткие очереди по вечерам. Целую! (Выходит.)

Ира (кидается к нему). Молодой человек, вы плащ не купите для своей жены? Очень дешево, всего сорок рублей! А он стоит девяносто, он почти новый! Немецкий!

Молодой человек (улыбаясь). Спасибо, спасибо, что вы… Не надо. Нам посылка придет с теплыми вещами. Не надо!

Ира. А у меня как раз нет денег! Для жены, для жены! Возьмите. А мне как раз надо на самолет да еще добраться до аэропорта.

Молодой человек (улыбаясь). А у нас, откровенно говоря, в обрез. Еле-еле, понимаете.

Ира. Не уходите, не уходите, я вас очень прошу! Я сейчас дам один звонок, и мы еще поговорим! (Заходит в будку, набирает номер.)

Молодой человек (улыбаясь). Да говорить не о чем, вы не поняли. У нас в обрез!

Ира (из будки). Я вам вышлю сразу же, как прилечу. Что такое? Занято!

Молодой человек. Я ничего не решаю. У нас всеми средствами распоряжается жена.

Ира. Занято, надо же! (Набирает еще и еще.) Занято. Павлик, что ли, трубку неправильно положил!

Молодой человек. Понимаете (улыбаясь), жена мне денег совсем не дает. Как ни смешно, ко мне часто обращаются с такими просьбами на улице.

Ира (набирает номер. Лихорадочно). Значит, вы хороший человек. Занято! Павлик не положил трубку. Что же делать? (Выходит из будки.)

Молодой человек. Мне срочно. (Улыбаясь.) Извините, нужно за молоком…

Ира (лихорадочно улыбаясь). Ну, пойдемте к вашей жене!

Молодой человек. Извините, мне надо за молоком срочно… Я очередь занял… А то оба ребенка заболели.

Ира. Хорошо, в очередь. А потом к вашей жене.

Молодой человек. Только, извините, дома у нас хаос. Жена всю ночь не спала, так что вы не пугайтесь. Дети заболели… Вы ее не пугайтесь, дети.

Ира. Господи, да у меня у самой мальчик… (Запинается. Она вообще старается держаться бодро и производить веселое впечатление.) Сколько человек может голодать, если у него есть вода? Суток пять?

Уходят.

Голос ребенка. А когда я спал, ко мне луна прилетала на крыльях. У нее глазки черненькие, я ее не боялся. Потом синее тело и большой крючок розовый, на самом конце розовый и весь блестел. Она такая красивая была, вся развевалась. Она мне ничего не сказала. Я все ей рассказал про мою беду. И она мне сказала: «Я в Москве не летаю». Она в Москве вообще не летает – сказала она. Она раньше, говорит, летала в Москве. Она такая летущая, и она однажды прилетела к нам. А про себя я тоже рассказал, что я иногда разговариваю ночью. Все равно ты мой дружок, не поделаешь ничего, своим крючком сказала луна. Она сказала, что разговорчивых людей я беру к себе домой и гуляю с ними. (Слово «людей» голос ребенка произносит с ударением на первом слоге.) У нее, она сказала, еще есть обед. Мясо она купила.

Этот монолог может идти с помехами, как бы прорываться сквозь эфир. Вперемежку с ним должна идти следующая звуковая сцена.

Голос диктора. Вылет самолета рейс Симферополь – Москва откладывается.

Голос дежурного. Я же сказал, билетов нет…

Голос Иры. Но он без хлеба!

Дежурный. Что же это вы оставили его… Нехорошо. Ничем не могу помочь. Я же не печатаю тут билетов. Хлеба могу дать. Следующий.

Женский голос с акцентом. Мы на похороны, на похороны. Девушка, отойдите от стола. Вам сказано. У нас телеграмма заверенная, на похороны.

Голос Иры. Но я могу не успеть!

Дежурный. Но ведь я не высажу пассажиров, чтобы только вы полетели… Следующий. Давайте.

Женский голос с акцентом. Девушка, встаньте, грязный пол! Встаньте тут, девушка!

Мужской голос с акцентом. Они везде пролезут, понимаешь.

Дежурный. Освободите кабинет. Заходить по одному. Девушка, не ползайте за мной на коленях! Вам сказано, девушка! При чем здесь фотография… Не знаю я никаких фотографий. У меня у самого есть сына фотокарточка, что же, предъявлять? Ну? Москва-то все равно не принимает.

Картина восьмая

Веранда дачи. Татьяна, Светлана и Фёдоровна белым днем пьют чай. Гора немытой посуды.

Светлана. Она говорила: я никому не нужна, никому не нужна. А она нам нужна. Все время думаю о ней: хоть бы не приезжала!

Фёдоровна. Пусть приезжает, но чтобы теплая установилась погода. И вы тогда перейдете на старое место.

Светлана. Нам и без нее хорошо при любой погоде. Все время о ней думаю.

Татьяна. Если она вернется, нам придется отсюда вылетать.

Светлана. Еще чего! Мы заняли, и все!

Фёдоровна. А я ее к себе пущу. Но у меня эта дача сдается теперь за триста двадцать рублей сезон!

Светлана. Так мы в свой туалет будем ходить, оно нам надо!

Фёдоровна. Это в вашей власти. Но я предупредила!

Татьяна. Так это же с будующего года! (Хихикает. Слово «будующего» Татьяна произносит с ударением на «ю».)

Фёдоровна. Это для нее с будующего, поскольку туалет ее. А это же не вами поставленный туалет.

Татьяна. Надо же какие пироги. За ее красоту нам надбавка.

Светлана. По сто шестьдесят… Ничего себе…

Татьяна. Нас фактически двое, вас трое.

Светлана. Живите трое.

Татьяна. Нам здесь не развернуться. (Хихикает.)

Светлана. Это ваше дело.

Татьяна. Нас двое, вас трое. Три да два… Триста двадцать на пять… (Задумывается.) Шестью пять тридцать… Два на уме… Четырежды пять двадцать.

Фёдоровна. С вас сто двадцать восемь, с них сто девяносто два рублика. И электричество.

Светлана. Максима здесь почти не бывает!

Татьяна. А меня бывает? Я только ночь ночую. («Ночую» она произносит с ударением на «ю».)

Светлана. А меня ночами не бывает.

Татьяна. Уехать бы куда подальше в дом отдых, а то эти магазины, электричка, кастрюли жирные… Совсем запрягла меня.

Светлана. А ты меня? Кто с Антоном сидит?

Татьяна. Не ты с Антоном сидишь, а Максим с ним сидит и его колотит.

Светлана. А Максиму нельзя быть хлюпиком! Я не допущу, чтобы он был как эти. (Кивает в сторону комнаты, где сидит Леокадия.) Я не допущу, чтобы он рано умер, как его отец! Я с ним гимнастикой занимаюсь! А твой Антон не желает, и пусть.

Входит Ира за руку с Павликом. На руках у Павлика котенок.

Ира. Ой, все здесь!

Немая сцена.

Мы нашли вашего котенка, Фёдоровна! (Берет у Павлика котенка.)

Входят Максим и Антон, как зачарованные смотрят на котенка, гладят его. Павлик тоже гладит. Он в косынке, на косынке шерстяная шапочка; на нем клетчатая рубашка, колготки с пузырями на коленях, короткие штанишки на лямках: спецодежда детсадика. Максим в майке и в трусах. Майка красивая, с рисунком. Антон тоже в майке и трусах, но майка у него попроще.

Господи, мы идем, а он на углу сидит, прямо на улице, а на него собака наскочила! Он сгорбился весь вот так. (Показывает.) А не уходит.

Ира держит в одной руке котенка, в другой руке сумку. Павлик крепко держится за сумку.

Павлик собаку прогнал, мы стали котенка ловить, он в лопухи под забор. Мы стали шарить там, а он, оказывается, ушел за штакетник! Я поднялась, смотрю, он уже за забором у дома молоко лакает из блюдца, а женщина его гладит. Симпатичная такая. (Смеется.)

Татьяна локтем подталкивает Светлану, кивает на Иру.

Оказывается, он у хозяйки все это время кормился, ушел за два участка на третий, что только пережил! (Прижимает его к щеке.) Там же на участках собаки, Джек на этом, Кузя на том!

Фёдоровна. О-о-о, это надо думать! Сейчас принцессу принесу. (Выходит за дверь, кричит тоненько.) Элька, Элька, кис-кис! Элька, Элька, Элька. Куда подевалася? Ну? (Скрывается.)

Ира (так же радостно). Ой, у меня маму в больницу положили, прямо на операцию! Оказалась грыжа, уже защемилась, еще немного, опоздали бы! Я уезжала на два дня, ничего не знала, Павлик один на целый день оставался. И на часть ночи. Я никак не могла сесть в самолет, билетов не было, я у дежурного реву, выручайте, мальчик мой один остался, бабушка его заперла! Бабушку в больницу, а мальчик больной! Он говорит: вы выберите что-нибудь одно, или мальчик больной, или бабушка, тогда ползайте тут на коленях! Умора! (Радостно смеется.)

Татьяна толкает Светлану, показывает: смеется, мол.

Тут к нему командировочный: товарищ капитан, у меня контейнера, мне срочные грузы, надо вылетать! А дежурный мне билет выписывает.

Светлана. Я бы в жизни не встала на колени перед капитаном.

Ира. Потом еще того прекрасней: билет есть, а Москва не принимает. (Смеется.) Я к летчикам. Ну, они меня взяли в первый же самолет. Говорю: мне в катастрофу попадать нельзя, у меня мальчик маленький погибнет! Они хохочут! Я вхожу в дом, дверь отпираю, а она не отпирается! (Хохочет.) Оказывается, Павлик на половике перед дверью уснул! В Москве такой дождь! А я без плаща, как назло! (Хохочет.) Цыганке одной продала.

Светлана. У нас тоже небо еле держится. Гляди, опять началось! (Встает, подходит к двери, смотрит в небо.) Что они там, с ума посходили!

Татьяна. На той половине уже грибы выросли.

Ира. Как я рада, что я здесь! (Котенку.) Ты рад? Сердечко бьется. Глядите, раньше был такой глупенький, мордочка детская! А теперь на мордочке следы страданий. (Прижимает к себе котенка.) Как сердечко колотится!

Входит Фёдоровна с кошкой. Кошка, как водится, вырывается.

Фёдоровна. Куда! Потеряла, теперь ищи! А она уже котовать начала. Уже забыла свою питомку-то? Забыла? Совсем забыла. И молочко небось пропало. Ну, понесли их на чердак. Котенка на участок нельзя, живо в лапы к Джеку попадется.

Дети, Фёдоровна, Ира уходят вереницей, бегут под дождем с кошкой и котенком.

Светлана. Я же говорила, она с этим Колькой ездила развлекалась. А Фёдоровна все: дурные предзнаменования, дурные предзнаменования. Все ей снилось, что хлеб черным чем-то намазывают.

Татьяна. Икрой, что ли? (Хихикает.)

Светлана. Куда нам теперь деваться…

Татьяна. Так мы же договорились. Что мы не уходим.

Входят Ира и Фёдоровна.

Ира (радостно). А они, кажется, узнали друг друга! Фёдоровна Эльку держит, я ей котенка подсовываю. Котенок начал сосать, Элька как ошпаренная вскочила.

Фёдоровна. Знать, отвыкла она.

Ира. А котенок размяукался, Элька опять легла.

Фёдоровна. А то мне эти коты как надоели, топают над головой. Сегодняшнюю ночь все перекатали на чердаке.

Ира (радостно). Павлика и Максима с Антошей Фёдоровна пустила посидеть на чердак. Они так мирно встретились.

Фёдоровна. Они братья!

Татьяна. Четырехъюродные, четвероюродные. На киселе.

Фёдоровна. Все люди братья.

Ира (радостно). Не все. Некоторые сестры!

Светлана (вздохнув). Ну вот, Ирина. Мы уж отсюда никуда не пойдем, ты нас извини. Хватит нам скитаться.

Татьяна прыскает.

Ира. Да господи, живите! Мне как раз это удобно, мне надо теперь каждый день к матери в больницу мотаться. Пока что она в реанимации, ей ничего нельзя, а с завтрашнего дня уже переведут. Ой, теперь я брошу Павлика на вас.

Светлана. На меня, короче говоря.

Ира (улыбаясь). А мне больше не на кого рассчитывать.

Светлана. На себя надо рассчитывать.

Татьяна (хихикнув). У тебя же этот есть… сортир.

Ира. Ну, где вы нас с Павликом положите?

Светлана. А ваши кровати нетронутые. Мы что, варвары. (Фёдоровне.) Учтите, Фёдоровна, теперь здесь Ира, остается прежняя цена, двести сорок. На троих это будет по восемьдесят.

Татьяна. Это вас трое…

Светлана (твердо). По восемьдесят! Кто не хочет, тот уходит.

Татьяна. Я только ночую.

Ира. Да, я пока тоже буду ночевать. Слава богу, я уже Фёдоровне отдала сто рублей!

Татьяна. Продукты закупать, готовить – все по очереди. И чтобы Максим не дрался! Ясно? Драчунов на мороз! Если кто из ребят будет побитый, учти, Светлана! Нас теперь двое!

Фёдоровна. А на поправку привезешь мать сюда, ко мне в комнату. Два старых человека, сговоримся. Как скучно старому, и-и, как скучно!

Ира (бледно улыбается). Я к ней сама лучше буду ездить.

Фёдоровна (не слушая). Возьму я с нее недорого, вот добавишь еще семьдесят да твои двадцать… вот и будет.

Светлана. Дождь какой!

В дверях появляется Леокадия с зонтиком.

Леокадия (неожиданно звучным, ясным голосом). Там с потолка капает.

Немая сцена.

Конец

1980

Я болею за Швецию

Действующие лица

Каля

Дима

Старуха

Каля убирает со стола. В углу, на столе, стоит большой портрет мужа Кали, с черным бантом. Телефонный звонок.

Каля. Але! Опять бросили трубку. Целый день хулиганство. Кто такой дерзкий. Кто такой бездушный, в такие дни хулиганить.

Дима. Дети, наверное.

Каля. Дети целый день не будут – им надоест. Это кто-то очень смелый.

Дима. Ни разу ничего не сказали?

Каля. Два раза просили Анечку.

Дима. Женский голос?

Каля. Да. Это тебя, что ли? У тебя в интернате уже есть девочки? Девочки бегают за тобой? Скажи им на будущее, что так не надо ранить людей, что есть все же рассудок. Они знают, что у тебя умер отец?

Дима. Нет. Я же не успел, в субботу ушел, сам не знал, что так будет. Никто не знал.

Каля. Завтра пойдешь учиться. Специально объяви всему классу и по всем своим знакомым, что подобные звонки отменяются.

Дима. Все тогда специально будут звонить.

Каля. Звери, звери. Неужели они не понимают, что если в доме умер человек… (Плачет.)

Дима. Они хохочут вообще всегда. Им не запретишь, они еще больше будут смеяться. Они нарочно отмечают, где еще похохотать. Специально. Так заинтересуются, а как это не звонить? Им любой запрет не идет. Учительница инглиш запрещает пальцами хрустеть. Они ботинки снимают и хрустят ногами, щелкают. Она с ума сходит от этого. Нет-нет да кто-то и щелкнет. Пальцами ног. А у инглиш от этого глаза на лоб лезут.

Каля. Господи, где же ты растешь! Господи, как же ты там растешь! Ты хрустишь тоже?

Дима. Я? Когда как.

Каля. Ты не думаешь, как ей это мучительно слышать?

Дима хрустит пальцами рук.

Прекрати!

Дима хрустит.

Ну прошу тебя, мне это безразлично, хрусти. Давай.

Звонок телефона.

Але? Кого вам надо? Вам Диму? Не балуйтесь, у него умер отец. Положили трубку. Все-таки действие оказало. На них иногда это действует.

Звонок.

Подойди сам.

Дима. Але! Это я, Дима, говорите, ничего не будет, папа умер, просят не беспокоить, в следующий раз позвоните. Завтра я буду с утра в школе. Але! Положили трубку. (Кладет трубку.)

Каля. Не надо так много сообщать, им только этого и надо. Они устроили себе развлечение. Но мне должны звонить сегодня насчет памятника, вот в чем беда. Нельзя не подходить.

Звонок.

Але! Вам кого? Говорите, говорите, кровь пьете, так? Але! Девушка, потерпите до утра! (Бросает трубку.) Какие звери!

Звонок.

Дима. Але! Кого? Анечку? (Закрывает трубку.) Какую-то Анечку опять.

Каля. Скажи, сейчас. (Берет трубку.) Але! Анечка вас слушает. Это я, Анечка. Але! Да, Анечка. Нет Анечка. Я вам говорю, это я. Какой вы номер набрали? Последние цифры сорок пять? Верно, это этот номер. Я Анечка. Ну, вам нужна Анечка? Это я у телефона, это она. Что теперь? Кто говорит? Мама? Мама Анечки? То есть моя мама? Вряд ли. Какая Анечка? Воронцова? Я Воронцова, слушаю. Нет, серьезно, но меня зовут Калерия, а не Анечка. Но все-таки, какая вам Анечка нужна? Анечки Воронцовой здесь никогда не было. Уж поверьте мне. Да уж придется. Жила? Не знаю. Когда это? Двенадцать лет назад?

Дима. Моя мама Аня Воронцова.

Каля. Погодите. (Диме.) Что говоришь?

Дима. О моей маме речь. Анна Воронцова.

Каля (бросает трубку). Это твоя бабушка, видимо, звонит. Узнала, что Степан умер. На похороны не приехала, день пропустила и звонит. Видимо, из автомата звонит. Что ж, двенадцать лет ждала.

Звонок. Ни Каля, ни Дима не подходят к телефону.

(Кричит.) Двенадцать лет даже и не подумала, как ребенка с двух лет растить! Ни разу не вспомнила о внуке! Ни разу простыни не постирала! Ни рубашечки не купила!

Дима (берет трубку). Але! Анечки нет. Дима есть. Я сын Анечки. Да, я знаю.

Каля. Знает, он знает! Ему давно соседи на старой квартире сказали, дети сказали!

Дима. А кто это? Бабушка моя? Здравствуйте. Это Дима. Папу вчера похоронили. Да нет, что вы! Я школу через год буду заканчивать. Я? Большой. Приезжайте, адрес знаете?

Каля (берет трубку). Послушайте, завтра Дима идет в школу, это на Восьмом просеке, дом одиннадцать. Навестите его там. Здесь Анечка никогда не жила, мы обменяли квартиру. Всё. (Кладет трубку.) Как это задумано, однако же! Какой-то вроде голос судьбы, как голос судьбы. Как будто все только и ждут, как меня наказала судьба.

Дима. Ну что вы, тетя Каля!

Каля. А ведь грех говорить, но твоя мать не была нормальным человеком. Никто здесь не виноват, она сама на это шла. Ты же не знаешь, она шесть раз травилась. Тут один раз отравишься котлетой, и то три дня откачивать.

Дима. Когда это я травился котлетой?

Звонок.

Каля. Але! Секундочку. Дима, это тебя. Подойди. Говори вежливо.

Дима. Я слушаю. Привет. Бабушка, привет. Да. Да нет. Нет, я хорошо ем. Питаюсь. Я в интернате. Почему, нет. Не детский дом, какой детский. Почему, можно. Соляной проезд, дом сорок «а», квартира пять, первый подъезд, второй этаж. Вы откуда будете ехать? А. Ну вот, налево от автомата как раз ворота. Пока.

Каля. Ты ее пригласил? Ты когда-нибудь будешь спрашивать, когда чего можно?

Дима. Я ее не приглашал. Она сама. Она у дома стоит.

Каля. Целый день, что ли, стоит? Целый день звонила.

Дима. Не знаю.

Каля. Она откуда? Из Кемерова?

Дима. Не знаю.

Каля. Из Кемерова. Ладно. Только бы с ума не сойти, ладно. Ты с ней не уезжай, Дима. Тебе надо школу кончать, в институт. Теперь серьезные вещи будут.

Дима. Да чего я в Кемерове не видел? Я из этого двора не уеду. В девятом классе в эту школу перейду. Тут все ребята. Нужно мне. Я и в интернат из-за этого не люблю ходить.

Каля. Но ты разговаривай с бабушкой как следует. Что не поедешь из-за школы, школа с уклоном. С каким уклоном?

Дима. Счетно-вычислительные машины.

Каля. Вот с таким уклоном. Так и скажи. Мне бы не сойти с ума, самое главное. (Глотает таблетку.)

Звонок. Дима идет открывать. Вводит старуху Марину Семеновну.

Дима, поставь чайник.

Дима идет на кухню.

Старуха. Дима, погоди. Подойди-ка. (Крестит его, кланяется ему, падает ему в ноги.) Деточка, прости меня!

Дима стоит и не знает, что с собой поделать.

Каля. Дима, поставь чайник, человек приехал, устал.

Дима уходит на кухню, старуха стоит на четвереньках, лицом вниз.

Вставайте. (Подходит к старухе. Та ложится.) Дима!

Входит Дима.

Слушай, ей плохо. (Достает таблетки из сумки.) Воды-ка!

Дима уходит.

Выпейте таблетку. Выпейте таблеточку. Вам будет легче. Надо же. Господи.

Дима входит с водой.

Вот водичка. Дима, дай ей водички.

Дима (становится на колени). Не выпьете воды? Не выпьете воды? (Трясет ее за плечо.)

Каля. Посмотри, глаза у нее открыты?

Дима. Почему?

Каля. Посмотри, посмотри.

Дима. А как?

Каля (нагибается). Бабусь! А бабусь! Надо вызывать «скорую». Глаза закрыты. Жива.

Дима. Жива?

Каля. Значит, жива.

Дима. Почему?

Каля. Когда умирают, не так.

Дима. Почему?

Каля взваливает старуху на стул, машет перед ней газетой.

Старуха. Димедрол в сумке.

Каля. Какой сумке?

Старуха. У меня.

Каля. Какой димедрол?

Старуха. Валидол.

Каля. Конечно, димедрол от бессонницы, от насморка. У вас насморк?

Старуха. Валидол.

Каля. Дима, воду поставь. Валидол без воды.

Старуха. Водички.

Дима дает воду. Она пьет.

Валидол.

Каля. Где сумка ваша?

Старуха. Тут была.

Каля. Вы разве с сумкой?

Старуха. С сумкой, была с сумкой. (Беспокойно оглядывается.)

Каля. Дима, посмотри сумку.

Дима приносит сумку.

Старуха. Там сбоку… Нет, дайте я сама. (Роется, достает узелок, развязывает, берет таблетку под язык, завязывает узелок. Достает другой узелок.) Димочка, это тебе… печенье пачку. Любишь печенье?

Дима. Нет.

Каля. Возьми бабушкин гостинец, спасибо, бабуся, что навестили.

Дима. Да не люблю я печенье.

Старуха. А что любишь, я пойду куплю.

Дима. Да все есть.

Каля. Спасибо хоть скажи.

Дима. Спасибо.

Старуха. Схожу куплю. Я на тебя за твою всю жизнь десять рублей не истратила. Давай схожу куплю.

Каля. Уже магазин закрылся. У нас все есть. У нас много от поминок осталось… Конфеты, пирожные. Торт остался целый, неприкосновенный. Будем сейчас пить чай. Раздевайтесь.

Старуха снимает пальто, вешает на спинку стула.

Дима, отнеси пальто.

Дима уносит пальто.

Вы где остановились? А? Бабуль, плохо с ушами? Где ночевать будешь, а?

Дима входит.

Дим, спроси у бабки, она где ночевать собирается, у нас?

Старуха. Дима, покажи мне, как ты живешь.

Каля. Покажи свой рабочий уголок.

Дима. Вон там.

Старуха. Димочка, какой ты худой.

Каля. Да нет, бабушка, он хороший, он только за эти шесть дней похудел. Все-таки отца похоронил. А потом, это так сейчас модно, худым быть. Он специально не ест иногда.

Старуха. Анечка тоже худая была, он в нее.

Каля. Может быть, и в мать пошел, кто ее знает.

Старуха. Димочка, ты знаешь, твоя мама повесилась?

Каля. Скажи, Дима.

Дима. Знаю. Она подохла.

Каля. Ты чего это плетешь, а? Ну чего плетешь?

Дима. Подохла.

Старуха. А ты знаешь, почему она повесилась?

Дима. Знаю. Отец гулял.

Старуха. Правильно. Отец твой гулящий оказался мужчина, несмотря на свои тридцать шесть лет.

Дима. Мой отец сдох.

Старуха. А ты знаешь, с кем твой отец гулял, от кого мама повесилась?

Дима. Он с Калей гулял. Она тоже подохнет. Смертью храбрых. Она из окна бросится. Она говорила. Отдаст меня в интернат насовсем и подохнет.

Старуха. Димочка, прости меня!

Дима. Но она сказала, что подождет, пока я десять классов кончу и поступлю в институт и кончу институт и женюсь. Тогда она тоже покончит с собой.

Старуха. Я за тобой не приезжала, твой отец поклялся, что тебя не отдаст в мои руки. Я бы тебя вырастила. Я десять рублей на тебя и то не истратила. Я копила, я накопила для тебя.

Дима. На «Жигули» накопила?

Старуха. Это сколько?

Дима. Десять с половиной тысяч.

Старуха. Накопила.

Дима. Давай встанем на очередь! Один парень из нашего класса, Лёва, меня спрашивает: у твоего отца есть машина? Я говорю: финансы не позволяют. Но, возможно, я смог бы собрать машину из деталей. Смог бы. А он отвечает: запасных частей нет на твою машину. У него у отца «Жигули».

Старуха. А что же он сына в интернат отдал? Я понимаю, за что тебя отдали.

Дима. У нас интернат отличный, нормальный. Купим «Жигули», я детские права имею. Вернее, я все правила выучил, а сдать – это ерунда. Будем ездить в магазин, куда хочешь. Кайф!

Старуха. Купим, купим, будем ездить везде и повсюду. За картошечкой в деревню.

Дима. В кино, куда угодно.

Старуха. В интернат каждый божий день.

Дима. В интернат, точно.

Старуха. Лёву-то этого не возят.

Дима. Нет, ездит на метро.

Старуха. Домик купим в деревне.

Дима. С гаражом.

Старуха. Надо узнать, сколько за домик.

Дима. Узнаем. Ты кем работала?

Старуха. Я? На производстве, маляром.

Дима. Сами домик покрасим.

Старуха. Обклеим, покрасим. Полы отциклюем, кошку заведем.

Дима. Собаку.

Старуха. А на дворе собачку. А в доме кошку.

Дима. Из яиц куры вылупятся.

Старуха. Каждый день свежие будем есть.

Дима. Что ты! Что ты!

Старуха. Занавеси повесим. Телевизор купим.

Дима. Всё купим. Сашке купим велосипед.

Старуха. Какому Сашке?

Дима. Сашка – это братец. Мой брат.

Старуха. Где это?

Дима. Он в детском садике на пятидневке.

Старуха. Купим велосипед. Давно он? Сколько лет?

Дима. Пять лет ему.

Каля. Шесть почти.

Дима. Почти что шесть.

Каля. Он уже читает.

Дима. Ну, не очень он читает. Когда папа… Когда папа его учит… Он его учил, он всегда за конфетку читал.

Каля. Он хитрый. Бабуль, чай будем пить?

Старуха. Дима, будешь чай?

Дима. Я уже нажрался.

Старуха. Печеньица бери.

Дима. Да не люблю я, сказал.

Каля. Принеси чайник.

Дима уходит.

У нас переночуете?

Старуха. Денег у меня есть только пятьсот рублей.

Каля. Для нас это не деньги. Один памятник возьми да заплати четыреста.

Старуха. Что же теперь поделаешь. Копила, копила, пятьсот скопила. Над собой не прыгнешь. Я не воровала.

Каля. Вы сами откуда?

Старуха. Я из Кемерова.

Каля. Давно приехали?

Старуха. Я уж неделю. Неделю на вокзале ночую. То на одном, то на другом сижу.

Каля. А нам звонили?

Старуха. Звонила, звонила, все узнала.

Каля. А когда живой был, звонила?

Старуха. Он когда помер?

Каля. Пятый день.

Старуха. А я когда приехала?

Каля. Неделю.

Старуха. Да вроде еще нет недели. Нету.

Каля. Но ты с ним разговаривала?

Старуха. Вот не могу сказать тебе. Не скажу, не знаю.

Каля. Вспомни. Доктора никак не могли установить причину инфаркта.

Старуха. Нет памяти совсем.

Каля. А билет вы сохранили?

Старуха. Это командировочные сохраняют, я сама приехала. Я билетик не сохраняю. Приехала, не взяла.

Каля. А в какой день приехали?

Старуха. Это в какой?

Каля. В четверг?

Старуха. Не помню.

Каля. А когда – вечером? Или утром?

Старуха. Я же чуть не слепая. Привели, посадили – всё.

Каля. Кто привел?

Старуха. Чужие люди. У меня никого не осталось. Жила с сыном. Он женись. Она меня не полюбила. Ешь не так, ходишь не так, спишь не там. Ребеночек у них народился, как кукленок. Она меня не подпускала к нему. Я возьми да и скажи сыну. Ну и…

Каля. Выгнали?

Старуха. Выгнали еще как, в шею. Не пускают меня. В дом сумасшедших хотели меня… что я ребенка отравляю. Я хотела его отваром напоить, понос был сильный. Она же его загубить может. Он лежит, ничего не принимает. Я отвар, черный сухарик с чаем, с сахарком… Вырастила же ведь двоих. Ну, я ехать в Москву. Ушла из дому, взяла билет… Вещей одна сумочка… Пенсию всю им отдавала.

Каля. А пятьсот рублей?

Старуха. А где мне пятьсот рублей взять? Нет.

Каля. Я узнаю, узнаю у них, когда вы поехали… Вы ему звонили…

Старуха. Не звонила я ему, нет, не звонила.

Каля. А я говорю, это ты, бабуля. Ты его в гроб загнала, позвонила ему. Куда тебе еще деваться? Была бы дочь, ты бы к ней приехала, так? А если дочку муж убил, то надо к мужу. И ему сказала, наверное: привет от Анечки Воронцовой.

Старуха. Вот честное слово, что нет!

Каля. То-то я прихожу, он как будто умирает. А у меня было такое поганое настроение, я ему сказала что-то. Он схватился за сердце.

Старуха. Вот, честное слово, это ты ему сказала, он и умер. Ты сказала.

Каля. Ты сказала раньше.

Старуха. А ты сказала что? Небось что он гуляет, сказала.

Каля. Нет. Я сказала не то. Что Диму из школы исключают. А ты что сказала?

Старуха. Я-то ничего. А ты его отца лишила. Дима!

Дима входит.

Дима. Чего?

Старуха. Дима, она отца тебя лишила. Тебя отца. Понимаешь?

Дима. Да ладно, ладно, бабушка. Все мы подохнем.

Старуха. Она-то останется. Всех в гроб загонит и останется. Поедем со мною в Кемерово. Там твой дядя родной, там у тебя братик двоюродный есть, кукленочек. Машину себе заведем. Дядя работает, он тебя в школу устроит. Поедем!

Дима. Мне надо из интерната уходить. Я хочу в свою школу. Бабушка, живи с нами. Машину здесь купим. Я в другую школу перейду. Сашку возьмем с пятидневки, дома будет жить, с нами.

Каля. Зачем ей это.

Старуха. Мне мальчиньку жалко… (Плачет.) Лежит, третьи сутки еды не принимает… Они его не кормят ничем, а бабка не моги.

Каля. Такое всегда лечение от диспепсии, трое суток не кормить. Трое суток одно питье, потом кормят.

Старуха. Ты не знаешь, как бабке внучонок… Дети это не то. Внучонка жаль. Маленький такой.

Дима. Бабушка, я люблю «жигуленка» синего. А ты?

Старуха. Димочка, на тебе десять рублей.

Дима. Зачем?

Старуха. Я еду, поехала. Тебя повидала, посмотрела, мачеха у тебя хорошая женщина, строгая. Я виновата перед вами, убейте меня. Прости меня, Димочка! Простите! Если что не так, простите! Я звонила. Это я звонила вашему отцу.

Дима. Уезжаешь, бабуля? А «жигуленка» хотела купить, дачу… Приедешь?

Каля. Димочка, это она отца твоего убила, ты не виноват. Она ему звонила, истерзала его звонками. А это не ты, не то, что тебя из школы исключают. Я тебе неправду говорила, оказывается. Ты ни при чем.

Дима. Бабушка, ты уезжаешь?

Старуха. Еду, еду, ты меня к себе не возьмешь. У меня нету денег, нету совсем. Сороковка на дорогу. Пенсия через неделю только, и то пятьдесят семь рубликов. Возьми десяточку-то, сохрани на память обо мне. Больше нету. Может, мальчонка-то жив еще остался.

Каля. Остался, остался.

Старуха. Жив? Может, выправится. Приезжай к нам, Димочка. У нас хорошо. Речка. Угольный бассейн. Шахты вокруг, куда ни кинь.

Дима. Ну ладно. Я тебя провожу до вокзала.

Старуха. Нет, Димочка, нет, как ты обратно, темно будет идти. Я тебя узнала, я тебя одного отпускать не буду, если отпущу, я в Кемерове с ума сойду. Маленький мой. Десять рублей никому не давай, им они ничто, а тебе на печеньице.

Дима. Я не люблю печенье. Бабушка! Возьми меня! Меня из школы исключают!

Старуха. Денег нет на билетик, Димочка.

Дима. Я самый дешевый билет. Хотя нет. Я не поеду. Мне своих ребят во дворе не хочется терять. У меня знаешь какой есть друг? Знаешь какой друг?

Старуха. Я тебе напишу в письме.

Дима. Да нет, ты ведь тоже подохнешь.

Старуха. Да нет, нет, что ты! (Идет к двери.)

Каля. Дима, собирайся, пошли ее проводим. Купим билет. Посадим. Одевайся.

Дима. Матч сейчас, сборная Швеции – сборная Канады. Мам, а? Ты за Сашкой должна идти. Забыла? Все подзабыла.

Старуха. Я доберусь, я доберусь. Он у меня живой такой, подвижный, глаза большие, кукленок.

Дима. Это второй круг уже, соотношение семь к трем да восемнадцать очков. А у наших четырнадцать очков.

Каля. Сейчас пять пятнадцать, за Сашей ехать полчаса, успею. Забираем его из садика по средам, купаем, моем, грязный такой, ужас, колготок не настираешься. Фактически он там с понедельника на вторник, со вторника на среду, потом с четверга на пятницу – три ночки. Они там ночки считают.

Дима. Я болею за Швецию.

Старуха. Ничего, всё поправится. Ухожу.

1977

Бифем

Диалог

Действующие лица

Би, женщина 50 лет

Фем, женщина 27 лет

Голос из динамика, который время от времени говорит неразборчиво

Появляется Бифем. Это двухголовая женщина.

Фем. Ты зачем надела наш парик?

Би. Какой это ваш парик. Ваш парик! Ваше величество женщина! Ах, ты же еще девушка! Ты не была замужем! Я же позабыла. Ты девушка. Несмотря на свои сорок любовников. Девушка, а это твой разве парик? Ты разве лысая девушка?

Фем. Ты зачем залезла в мою сумку? Как ворюга? Когда я сплю?

Би. Моя вещь, я ее и взяла. Мой парик! И не спи, не спи!

Фем. Ты же мне его отдала! Ты мне сама его принесла в подвал и хотела на меня надеть! Но было нельзя! И ты мне его сама оставила, сказала, это для тебя, когда к тебе будут приходить! И принесла мне сумку, это для тебя, и положила парик в мою сумку! И теперь ты, меня не спросив, берешь парик?

Би. Кто ты такая, спрашивать тебя о моем парике?

Фем. Это была моя вещь.

Би. Ты его даже не надела ни разу, когда тебя там повесили!

Фем. Отдай! (Пытается сорвать с головы Би парик, но сталкивается с сопротивлением ее руки.) Зачем ты надела парик? Что такое произошло, пока я спала? Я ничего не слышала! Ты можешь мне ответить? Корова!

Би (торжественно). А ты не спи! Я тебя будила, кстати. Ты ответила мне «му», как сама корова. Мычала как обычно. Тебя же не добудишься! Вот ты и все проспала царствие небесное в прямом смысле слова! Ты не способна утром встать! И не можешь вечером лечь! Ты читала полночи, не давала мне заснуть. Теперь ты видишь, к чему это все привело. Когда-нибудь за все приходится платить!

Фем. Тогда я хочу попросить у тебя одну вещь.

Би. Нет, курить ты не будешь, травить меня.

Фем. Другое.

Би. И умереть ты меня не проси. Всё. Всё! (Танцует одним боком, поет.)

Фем. Ну мамка, ну скажи!

Голос. Ал-але! (Хрип, хруст, скрежет.) Аем наду храгранну.

Би. Вот оно! Начинается! Начинается!

Фем. Что начинается, мамка? Зачем мы пришли сюда? Зачем ты меня разбудила? Никакой Колин нас не звал! Ты обманула меня!

Би. Ну и живи, ни о чем не догадываясь. Ура! Да здравствует! (Поет.) Вся я горю, не пойму отчего!

Фем. Не пой! Заглохни!

Би (поет). Не пой, красавица, при мне!

Фем (старается перекричать). Раз! Два! Два! Два!

Вопят обе.

Голос. Алло! Пере шави риминдый крусай кххх! Алл-ло! Омибуха! Правый микрофон прощвертя.

Би. Сюда идут журналисты, телевидение! Ящик! Будут освещать, сказали, подвиг матери по ящику! По ящику меня, мать, освещать! На, попудрись! Нос блестит!

Фем. Вот зачем ты парик надела!

Би протягивает Фем свою сумочку, та отталкивает.

Би. А Миша, Михаил будет смотреть на тебя! А? Михаил снова влюбится? Твой мимолетный роман? Приведи себя в порядок, урод!

Фем. А пошла ты со своей пудрой! Не хочу!

Би (заботливо). Ну не глупи! (Протягивает ей сумку.) У меня тут тени! Помада! Возьми расческу, взбей! Взбей волосята! Возьми мыльце, причеши брови с мылом! Бери помаду, крась веки, щеки, шею! Достань мое зеркало! Доктор Колин собирает прессу! От этого все зависит. Нашли спонсора! Наша жизнь!

Фем. Погоди, что зависит?

Би. Всё!

Фем. Скажи! А то не буду краситься!

Би. Испугала. Не красься! Скажут: молодая красивая мама пожертвовала собой ради уродика дочери. Не дам тебе пудру и мыло. Нос блестит у тебя пусть, губы пусть синие, хорошо. Брови как ерошка нечесаные. Прыщ!

Фем. Где?

Би. На носу.

Фем. Конечно, ты вчера нажралась черного хлеба с сахаром, я тебя просила, не ешь!

Би. Да нет, это у тебя сексуальный прыщ. Хотюнчик называется. Они всегда на подбородке и на носу. На лбу, кстати.

Фем. Вчера у меня не было сексуальности, сегодня, после черного хлеба с сахаром, появилась.

Би. Не знаю, может быть, ночью у тебя были мечты… Книгу ты какую читала? Приснилось, может, что-то. (Напевает.) Вся я горю, не пойму отчего.

Фем (кричит). Раз! Два! Два! Два!

Би. Ну а если мне хочется сладкого? А все деньги мы истратили на того алкоголика? Я вынуждена есть сахар с хлебом.

Фем. Не все. Ты заначила часть.

Би. А это на другого алкоголика, ты же сама знаешь, что Рекс может вернуться. Твою пенсию ты уже истратила, купила лак для волос. У меня волос хороший, а у тебя плохой, в твоего отца, царствие ему небесное.

Фем. Кому царствие небесное? Ты что! Что случилось?

Би. Волосам Титова, твоего отца, каюк пришел. Лысый в свои сорок пять лет.

Фем. А!..

Би. Ну ничего. Сделаем операцию по вживлению волос с одного места. У него еще много там лохмушек. Около хохолка-то. Кудри вьются. (Поет.) Кудри вьются, кудри вьются… Посмотрим, посмотрим.

Фем. Ненормальная ты, мамка. Отец ничего такого делать не будет. Перед тобой ему красоваться неохота, а остальным он и так хорош.

Би. Да вот у тебя прыщ.

Фем. Да нет у меня ничего. Дай зеркало.

Би. Держи сумку.

Фем держит сумку, Би достает зеркало, смотрится в него, отдает Фем, сама выуживает помаду и, боком заглядывая в зеркальце, быстро красит губы и щеки, затем растушевывает пальцем.

На! (Протягивает помаду Фем.)

Фем. Да не буду я. Нет никакого прыща.

Би. Хотюнчик маленький-маленький. (Прячет помаду, достает пудру.) Открой мне пудру, я подержу?

Фем. Не буду.

Би. То-то Михаил посмеется, увидев тебя в ящике.

Фем. А меня никто не узнает.

Би. Фамилию скажут, Фем Титова.

Фем. Таких тысячи.

Би. Скажут: красавица мать совершила подвиг для некрасивой дочери, тем больше она самоотверженности проявила. Материнская любовь не знает уродов и счастливчиков, даже некрасивых любят больше.

Фем. Кто красавица? Грязная, накрашенная старуха.

Би. А вот это чушь! Мать не может быть некрасивой. Более того, мать с большой буквы и должна быть некрасивой, это ее подвиг прекрасен. Никто не забыт!

Фем. Какой это подвиг?

Би. Этот! (Бьет себя в грудь.) Спасла. Своими руками! (Демонстрирует руку, как силач в цирке.)

Фем. Как это спасла?

Би. Спасла жизнь.

Фем. Кому это?

Би. Тебе!

Фем. Мне? Мне ты не спасла жизнь. Мне спас жизнь Сашка.

Би. Никто не знает никакого Сашки, твоего любовника. Все знают, доктор Колин скажет, что это я. Статья в газете «Голос Тушина» о чем была? Мать выручила дочь, пожертвовав собой. Любовники приходят и уходят, а мать остается.

Фем. Сашка не мой любовник. Он просто мой очень хороший друг.

Би. Много тебя навещал твой друг, когда тебя повесили?

Фем. Не разрешалось.

Би. Я же тебе предлагала, кого ты хочешь видеть из своих любовников! Ты глазами хлоп-хлоп. Никого. А так наш телефон молчал. Все твои так называемые друзья не звонили. Ни один любовник.

Фем. Какие любовники, ты что!

Би. Они все, кто на тебе лежал, были твои любовники.

Фем. Я тебе повторяю в какой раз, был обрыв троса. Все оказались на дне колодца. Я была внизу.

Би. Мы все это знаем. Ты была под ними. А я тебя спасла!

Фем. Меня вытащил из колодца Саша.

Би. Меня надо любить! Я тебя спасла, я! И в результате ты меня ненавидишь! Люди не выносят, если кто им посвятил всю свою жизнь. Я удобрение для тебя.

Фем. Все родители удобрение для своих детей.

Би. О нет! Взял и сделал аборт! Или оставил в детдоме! Или бросил, как твой отец!

Фем. Ты делала аборт.

Би. Это ты делала аборт! У тебя нет и не будет никогда детей! И не плачь!

Фем. Не буду. (Плачет.)

Би. Кто плачет, жалеет сам себя. Не жалей себя, жалей меня. Я была женщина. А теперь меня только в цирке показывать. Двухголовая с прыщом на левом носу.

Фем. Я тебя ненавижу. Особенно когда ты срешь.

Би. Хорошо, больше не буду…

Фем. Когда ты жрешь.

Би. Клянусь, никогда не съем ни куска…

Фем. Когда ты пукаешь.

Би. Не буду больше никогда…

Фем. Это раскаты грома!

Би. Я сама стесняюсь. Все понимаю, но не могу удержаться, больные кишки. Норкин говорит, это болезнь метеоризм.

Фем. Жрать не надо так!

Би. Это от бедности, от бедности! Бесплатно ведь! Муки голода невыносимы. (Достает из сумки хлеб, начинает жевать.) Бедность увеличивает аппетит!

Фем. Ну вот, ты же обещала!

Би. Дети такие требовательные! Не любят смотреть, как родители едят. Я сама ненавидела, когда за столом моя мать ела. (Жует.)

Фем. Надо бороться с собой. Я вот не ем почти что ничего.

Би. Ты куришь. Не кури! Травишь мой организм! Легкие это мои!

Фем. Представляешь, ты сожрала этот кусок, потом он идет у тебя в желудок камнем, ты его перевариваешь…

Би. Да! (Ест.)

Фем. И он проваливается в твои больные кишки, пенится там, разлагается!

Би. Да!

Фем. Живот пучит! А потом ты усаживаешься на унитаз, и у тебя ничего не выходит.

Би. О, боли, боли! О, вечерняя земля! Бог ты мой, какие муки! (Ест.) Есть-то не больно! Чрево хватает все! Жадно! Воронка затягивает! (Ест.)

Фем. И эта вонь! За что я должна это выносить?

Би. Когда я тебя рожала, думаешь, это было чисто? Хорошо пахло? А все вокруг меня собрались. Потому что была смертельная опасность, что ты не родишься. И это все уважали.

Фем. Сколько можно рассказывать одно и то же?

Би. А кому мне это рассказывать-то, это же твои роды были! Ты рожалась! Ни с чем не сравнимая боль! И сейчас ни с чем не сравнимая боль!

Фем. Ни с чем не сравнимая боль, это когда тебя казнят. Отрубили голову, а потом повесили!

Би. Ну я не знаю, меня не казнили. Как-то не пришлось. Но я думаю, что при казни больше муки скорей душевные, страх там, кошмар. А сама-то боль длится быстро.

Фем. Не быстро.

Би. Ну вот. А я решила не кричать.

Фем. Я не кричала. Колин сказал: «Проверьте, есть ли сознание».

Би. А я крикнула: «Сестра! Сестра!» А голос-то меццо-сопрано! Прозвучал, видно, они все вздрогнули.

Фем. Когда ты видишь свою отрубленную шею там, внизу… Когда ты возносишься над собой…

Би. Сестра! Я рожаю!

Фем. Я все видела! Глаза мои были широко открыты.

Би. И вдруг они все быстра ушли. Растворились вокруг. И тут ты у меня в животе как разбежалась, как бычок, и головой бум! Как об забор! И вышли воды.

Фем. Это самое страшное, висеть…

Би. Не самое страшное. А вот когда тебя все покинули… И ты одна… И всем плевать… Спасение ушло… Ты знаешь, что они могут подойти, но никто не подходит! Во время смерти, наверное, самое главное – это обида.

Фем. Обида, да. За что такая судьба. Ни у кого такой судьбы. Несут голову, вешают в сосуде… Все чувствуешь… Оставляют одну без сна… Подопытный кролик… Как кролики, мыши все чувствуют!

Би. Брось, ты была под наркозом.

Фем. Нет…

Би. И тут я поднатужилась окончательно и выдавила тебя из себя! Ты родилась живая!

Фем. И зачем. Зачем?

Би. Они мне тебя показывают и спрашивают: «Мамаша, это кто у вас, мальчик или девочка?» Я говорю: «Мальчик». Они: «Да это у нее просто пуповинка торчит, у вас девочка!»

Фем. Один вопрос.

Би. Нет, не кури.

Фем. Не то. Другое.

Би. Нет, я не хочу умирать. Спасибо.

Фем. Поменяемся, и всё.

Би. Оставь глупости.

Фем. Ты же сказала, что можешь отдать за меня жизнь. Отдай.

Би. Колин больше не будет повторять тот проект с висящей головой, он сказал. Проект окончен.

Фем. Уговори его!

Би. Не берусь.

Фем. И тогда где же твоя самоотверженность? Всё! Кончился героизм!

Би. Ты хочешь меня казнить для своего удобства?

Фем. Я еще не родила ребенка!

Би. Так давай родим! Искусственное зачатие, и всё! Или хочешь, Норкин придет. Ты спрячешь голову под подушкой. Он будет опираться на руки.

Фем. Боже мой, свободы! Свободы!

Би. Родим ребенка, тогда тебе не понадобится свобода. Будешь занята каждую секунду.

Фем. Это ты, ты родишь опять.

Би. Не все ли равно?

Фем. Мне не все равно, я родила или нет.

Би. Смирись. Такой уж у тебя рок судьбы. Смирись! Не надо быть такой гордой! Каждому свое.

Фем. Но если ты можешь меня оставить в покое? Спаси меня, освободи от себя!

Би. И ты можешь быть свободной, когда у меня отрежут голову? Да я умру от одного горя, что ты меня предала! Каково тебе будет жить?

Фем. Пока что ты меня предаешь. Заедаешь мою жизнь. А могла бы не мешать. Уйди!

Би. Оставь эти глупости. Мать всегда чему-то мешает и якобы стоит на пути счастья своих детей.

Фем. Ну мамочка, ну пожалуйста! Ну спаси меня, ты ведь такая добрая на самом деле!

Би. Ну ладно, хорошо. Ты будешь мой палач. Договорились. Но сейчас мы с тобой накрасимся, причешемся.

Фем. Ты согласилась? Мамочка, любименькая!

Би. Но ты понимаешь, что это не сейчас. Не сию минуту. А скажи, зачем ты хочешь свободы? Ты желаешь продолжить свою историю с Михаилом? А знаешь ли ты, что он голубой? У него мужчина. Они оба постриглись налысо, это у них обручальная стрижка, чтобы никто их не любил.

Фем (с заткнутыми ушами, рука аркой над головой). Ничего не слышу.

Би. Никто не знает, никто не знает! Как я тут одна! Вообрази, я здесь одна! Никто меня не понимает! (Поет.) Рассудок мой изнемогает, и молча гибнуть я должна. (Внезапно.) Песнь всех людей Чайковского.

Фем. Заколебала. Певица.

Би. Я им, прессе, учти, расскажу всё. Пусть. Пусть кому-то будет не по себе. Всё расскажу в газеты.

Фем. Заколебала. (Передразнивает.) Я жду тебя, я жду тебя.

Би (поет). Я жду тебя, я жду тебя! Приди, приди! Але! Ты же не знаешь ничего. Не хочешь знать. Не слушаешь меня! Подушку на ухо или затыкаешь слуховой проход пальцем! Второй затыкаешь локтем!

Фем (отворачивается). Вот был бы хороший кляп, был бы кляп! (Вертит кулаком перед лицом Би.) Ох!

Би (ловит кулак Фем). Не сочиняй драку! Ты дочь певицы!

Сцепляются руками.

Фем. Певцы в консерватории после духовиков на первом месте по глупости.

Голос. Ну что, ну что, будем начинать. Пятиминутная готовность. Раз-два-три-четыре-пять. Але, але. Даю пробу.

Би (кричит). Да але! Але! Вас слышу! Ты видишь? Меня ждут. Меня все ждут. Газеты, журналы, телевидение. Я героически… Я спасла! Только один человек на свете, ради которого я умерла, можно сказать, погибла! Только один человек не желает меня видеть! Слышать! (Бросает с силой руку Фем.) Судьбу мою отныне я тебе вверяю!

Фем. Да. Голос не желаю слышать. Толстый нос. Храпит.

Би. А ты? Какой у тебя нос? Кому ты нужна, бестолочь! У тебя вообще ни слуху ни духу! Ты не храпишь? Со свистом вылетает! (Показывает.) Хрр-фью!

Фем. У меня шея перерезана. Как я еще могу. Я была казнена.

Би. Не говори таким голосом. «У меня шея перерезана»! Ах-ах! Заплачь еще! Жертва! Казнили ее! (Фем плачет.) Еще скажи, что пятеро на тебе лежали! (Фем рыдает.) Возьми платок, в таком виде сниматься. (Фем отталкивает платок. Рвут платок своими двумя руками.) Господин Колин! Господин Колин! Я так больше не могу. Поставьте ей укол!

Фем. Мне сделают укол, а заснешь ты и будешь храпеть у меня над ухом.

Би. Лучше спать! Вечным сном!

Фем. О да, пожалуйста! Засни вечным сном! Прямо перед телекамерой! Сенсация! Смерть Би! Великой певицы на творческой пенсии!

Би. Да, будет лучше. Тебе будет лучше, ты загуляешь на просторе.

Фем. Ты умрешь, и я умру, где это я загуляю! Ты хозяйка!

Би. Твои мечты сбудутся, мою голову отрежут, и ой, загуляешь, опять пятерых на себя взвалишь!

Фем. Тебе прекрасно известно, что оборвалась лестница! Я шла последняя, выше меня пятеро! Дура!

Би. Дура! А почему это пятеро мужиков и ты одна их всех на себя поймала? Ты их обслуживала ночью на привале, да? Давно хотела спросить.

Фем. Как раз такое соотношение в спелеологии. (Плачет.) Женщин мало. Я бывала даже в пещерах одна девушка среди десяти – двадцати.

Би. Ты и двадцать обслуживала? Ну ты железная станина! Я не знала! Двадцать мужиков! Это даже для публичного дома норма повышенная! Ха-ха-ха!

Фем. У тебя на уме одна только ширинка. Ты не можешь себе даже вообразить, как это – мужчина рядом и не залезть к нему в штаны! Ты бы кинулась в пещеры, если бы не твой почтенный возраст!

Би. Ха! В моем возрасте рожают! И если бы не твоя эта голова, я бы давно вышла за Норкина!

Фем. У Норкина, как это широко известно, жена.

Би. Не жена, а хозяйка квартиры.

Фем. Сожительница. Вас у него две.

Би. А Мишка сошелся твой. Фем. Когда?

Би. Да уж год, почитай, прошел…

Фем. Год назад он меня провожал в горы! С Павелецкого вокзала! Ты что! Врешь! (Плачет.)

Би (торжествуя). Я не хотела тебе говорить. Жалела… Михаил сошелся на следующий день утром. Ты уехала в ночь на субботу… Он утром уже уехал в медовое путешествие. С этим.

Фем. Да ты врешь. С кем?

Би. А ты задумывалась о том, почему он к тебе ни разу не пришел в подвал?

Фем. Я его не хотела видеть. Не звонила ему ни разу.

Би. Во-первых, ты ему звонила…

Фем. У меня же не было голоса, как?

Би. Ты заставляла лаборантов.

Фем. Как, как я им могла сообщить номер телефона? Дура!

Би. Уж это ты лучше знаешь, как ты у них просила водки или закурить!

Фем. И ни разу не подошел женский голос, они говорили.

Би. А ты думала! Откуда же там быть женскому голосу? Мне все известно, но я молчу. А он уже давно не один.

Фем. Я откладывала и откладывала его посещение. Думала, надеялась… Звонила редко.

Би. На что ты надеялась? Дура, на что ты надеялась?

Фем. На тело.

Би. Голова надеялась на тело. Тело тебе нужно! Ах, тебе нужно тело! Тебе мало того, что ты жива, видишь, слышишь, ешь! Двигаешься! В сад выводят! Мало. А ведь ты весила всего полтора кило, когда мне тебя хотел вернуть доктор Колин! Всё! Год прошел, эксперимент закончен! Берите голову назад! Вот даже вам коробка для нее! А я (плачет): ай-лю-ли, ай-лю-ли, не гоните вы меня, добрый доктор! А он: эксперимент закончен. Не знала, что я из дур у тебя не буду выходить!

Фем. Ну и закончила бы. Всё. (Закрывает уши.)

Би. Но ты же плакала в этот день! Ты же мне пожаловалась, что тебя не кормили! Я чуть с ума не сошла! Нет, ты слушай! (Отрывает ее руку от ушей.) Я кинулась к Колину, так: «Док-тор Ко-лин! Вы что?» А он: «Идите, вам скажут». – «Кто?» – «Ламара». – «Но Ламара уехала на станцию переливания крови с бидоном, это надолго. Пока там надоят… из свежего мертвого… Скажите вы». Он: «Вы свободны». – «Кто? Я?» – «И вы в том числе». – «То есть как? И она… свободна? Что такое „свободна“? Вор сказал… вы свободны от рублей? Так, да?» Слушай! Он: «Я хотел бы, чтобы Ламарочка поговорила с вами как женщина с женщиной». – «Ага! Это все у вас отговорки, отвертки, доктор Колин! Я вас прошу как квалифицированного профессора». Я так сказала. «Почему вы объявили, что мы свободны? Вы имели в виду мою дочь? Мою дочь имели?» Он: «Ну какая это дочь. Дочь не бывает в полтора кило весом. Ей сколько лет? Двадцать семь? В таком возрасте не может быть этот вес у живого человека». Поняла? «Она не живая, это все эксперимент, который все». Я: «Врачи не должны убивать! Тем более больных не убивают, вы доктор!» Он: «Какая она больная, вы поймите, температура нормальная, никаких болезней и т. д.» – «Но что, здоровых убивают?» Ты слушай. Он: «Ну какая же она здоровая. Она не существует. Висела голова, подключенная к питанию, и всё».

Фем. Он прав. Меня нет. Только мысли. Я вот думала, какой ужас, если есть бессмертие! Одни мысли!

Би. Нет, я утверждаю, что у тебя есть личность, душа! Ты чувствуешь горе! Радость! Любовь, чтобы этого Мишку приподняло и прихлопнуло.

Фем. Какой ужас, если эта душа вечно думает! Да еще если к ней поступает информация!

Би. Да, к тебе поступала информация! Когда ты видела по телевизору, как убили ребенка, закопала эта мачеха, ты плакала. Я плакала! Но как! Плача говорю: «Я с ней все время разговариваю. Она хочет жить! Спросишь, она согласна, один раз моргает. Вы не имеете права!» Он: «Да она давно наркоманка, мы даем ей большие дозы петалгина, чтобы не болело место ампутации». (Показывает ребром ладони по шее.) Ты наркоманка, ха! И говорит: «Поймите, ей это вредно, дозы все увеличиваем!» Тут я ему сказала: «Неужели он не знает, что ваша Галочка вообще… пропустила петалгина время укола, вообще не явилась. Торгует она, что ли, препаратами. Всю ночь у Фем голова болела, она вся измучилась. Я ее спросила: ты мучилась? Один раз хлопнула глазами, да! Почему? Она по буквам ответила, по азбуке, я всегда ношу с собой азбуку и карандашик. Ответила: н-е в-к-ололи п-е-талгин. Да я вам за это знаете что! У нее нет слез!»

Фем. Ага, как он говорил: «Обратите внимание на их общее легкое возбуждение».

Би. Ночку бы не поспал, я бы посмотрела, какое легкое у него было бы возбуждение. А он опять: «Галочка ни при чем, это я отменил петалгин, чтобы она не стала петалгиноманкой». И это перед казнью! «Вы что, – говорю, – хотите, чтобы она вообще в страшных муках казнилась? С ума сбесились? Тут, вообще, мало того что вы ее казните, но и чтобы она все чувствовала?!»

Фем. Как доктор Колин твой говорит: «Обратите внимание, типичное поведение в состоянии аффекта. Полный двойной аутизм, как у близнецов. Внутренние монологи».

Би. Ага, я говорю: «Понимаю, у вас, как в Иране, за такие штуки казнят. То есть вы хотите ее убить за наркоманию? Но ведь вы сами ее кололи! У нее нет рук себе колоть, нет голоса просить! Это вы, вы наркодилер!» Он: «Я действовал в гуманных целях». – «Все наркодилеры действуют в этих целях! Жалеют наркоманов, дают им шмаль, чтобы не мучились! И тем убивают их! Вы убиваете мою дочь!» Он: «Никто не будет убивать, просто выключат, выключат свет, выключат свет, и всё».

Фем. Обратите внимание, господа студенты, состояние возбуждения диктует сумеречность сознания и, наоборот, синдром правдоискательства.

Би. Что ты бормочешь у меня на плече, долдонка? Это его слова, Колина слова, как попугай выучила.

Фем. Мама, как мне плохо.

Би. Спи-усни, моя радость. Мое солнце. Моя люба, кутя. Муся. Катяти-матяти.

Фем. Но провались ты пропадом! Свободы, свободы! Люди ходят и не понимают, как они свободны!

Би. У нас была в оперном театре балерина, Прохарь Нина. У ее ног валялись генералы! Но она осталась с мамой. Сейчас ее маме восемьдесят, а Ниночке шестьдесят почти что. Они вместе!

Фем. Имея две ноги, две руки и свою голову на плечах, человек свободно может выбрать степь, море или тюрьму. А я на плече, как попугай. А эта обезьяна бормочет.

Би. У меня к тебе нет претензий, ты психически больна, это сказал Колин, но не хами же!

Фем. Ага, лаборанты мне пересказывали. (Голосом Колина.) «Обратите внимание на сумеречное состояние психики матери, раздувает каждый факт».

Би. Пока никто не сидел на моей шее, я была здорова. Никаких сумерек, ясный день, по субботам во второй половине я отдыхала.

Фем. Да, отдыхала. Норкин приходил. Ты выходила красная как свекла и шла в ванную.

Би (поет). Куда, куда, куда вы удалились… весны моей… Грубая. Есть вещи, которые нельзя наблюдать со стороны.

Фем. Заткнись.

Би. А кому мне сказать, мне некому! И неужели трудно не ругаться, просто послушать! Ты меня ненавидишь. (Пауза.) Да? Да? Когда ты была маленькая, ты была такая трещотка! Ты говорила без остановки! Мы пошли с тобой в детскую поликлинику, ты трещишь, я говорю: «Господи, когда же ты замолчишь!» А женщина постарше меня с двумя детьми сказала: «А потом вырастет, не допроситесь словечка!» Как в воду глядела! Если бы я не сделала тот аборт, у меня бы было вас двое детей… Если бы, подумай, вы двое полезли бы в пещеру и двое остались бы без туловищ, у меня был бы выбор! И каждая из вас умоляла бы меня: «Мамочка, спаси и сохрани!» А ты одна, и ты эгоистка, я тебе принадлежу по праву, ты все воспринимаешь как должное! Я тебе все обязана отдать! А ты ничего! У тебя, ты говорила, нет выбора, у меня тоже нет выбора, я люблю одну тебя, больше некого. Норкина я не люблю, так просто. И он ходил ко мне по привычке. О, как тяжело без любви! Как хочется любить!

Фем. Давай бросимся в окно. (Затыкает уши.)

Би. Я, конечно, могла бы повесить по одной голове на каждое плечо… Если бы вас было двое… А если бы вас было трое? Как бы я выбрала? Трое младенцев, а спасти можно только двух? Ужас, ужас, нет, лучше пусть будешь только ты! Господи! И умереть раньше тебя!

Фем. Дура ты у меня. Интересно, в этом возрасте все дуры или есть которые поумней? И молчат?

Би. Не могу молчать. Что это ты мне рот затыкаешь?

Фем. Слишком близко говоришь.

Би. Семья всегда слишком близко. Рядом жрут, срут, икают, чешутся, пукают… Норкин так пукает! Кишки, метеоризм, говорит, поставили диагноз. Но человек перестает уважать того, кто рядом с ним, особенно когда в носу ковыряют или храпят. Норкин все делал предварительно сам с собой. Я не вмешиваюсь. Это мужчины должны индивидуально. Только брейся, ради всего святого! А то у меня воспаление по шее, как от ежа. Сначала понюхает, потом полижет.

Фем. Свободы! Свободы! Тьфу! Тьфу!

Би (поет). О, дайте, дайте мне свободу! Я свой позор сумею искупить! Но я Норкина не люблю. Посоветуй, как быть. Он придет, может быть, ты полотенцем накроешься? Скажи, для меня это очень важно!

Фем. Не пой.

Би (поет). Не пой, красавица, при мне ты песен Грузии печальных. Пара-ра-ра-ра мне оне… Когда я приезжала к своей маме, я с ней двух дней бы рядом не прожила. Давление меряет каждые полчаса, лекарства жует и хлебает, и главное – это сериалы. И рассказывает только про них. А все, что я ей говорю, это вызывает такие комментарии! Все у ней спят друг с другом. Как бы и я с тобой живу. И отец спит с тобой. Я, дескать, уехала, а он пришел и с тобой спит. Вот если бы мне предложили у нее на горбу пожить… Я бы лучше предпочла, знаешь… Она меня никогда не любила, только сестру. И взяла бы себе на шею ее, а не меня. Но я тебя люблю больше моей жизни!

Фем. О боже!

Голос. Алло. Даю пробу. Больная лежала год в отдельной палате, так. Нет, больная голова лежала в палате год, больная голова диктовала по буквам, чтобы ее вынесли в лес к одной матери. Стремление уйти, синдром Льва Толстого. Работает? Опять нет? После посещения матери давала эмоциональные срывы. Диктовала матом. Не слышно? Ну что ты будешь делать.

Би. Врет как. Больная голова не лежала, а висела в подвале на таком обруче, буквально на ушах…

Голос. Хрр-брю-тарара… Слышно? Алло! Так как два головных мозга должны управлять конечностями и как… хрря-фря-пря. Чего хочет левая нога, того не будет выполнять правая… хррю-брр-тарара… Слышно? Трындырбыр. Донорская больная голова возражает против всего и командует от противного. Требует удалить материнскую голову. (Все это время конечности Бифем двигаются в разных направлениях.) Часто вообще отказывается вставать с левой ноги, слышно? Трындындын брра тарара. Да что такое! Донорская голова утверждает, что не просила целиком оставлять материнский организм, а только туловище. (Бифем манипулирует конечностями, танцует хаотически.) Тымбырдым парара тарари, токо-токо фунеда. Слышно? Панды я конфликт поколений. (Бифем затыкает уши, склонясь друг к дружке головами.) Де ал, чето-чето кунело, типичный психоз, чето-чето пренада, паплау, трын-дадор. Я понятно сказал? Или опять помехи? (Бифем танцует.) Внутренние органы управляются материнским спинным мозгом. Дочь просила себе правосторонние органы стирки, шитья, ходьбы и письма, но материнский организм возразил, что в таком возрасте не будет переучиваться на левшу, не имеет под собой основания, за что такие муки после героизма, что ложку пронесу мимо рта. Чето-чето кунело, трындадор. Понятно? Амбельмано крутинды зацеляпка. Хррю фью бубубубу. Налаил в трубу. Буруруру. Опять не слышно, да что же… Битюков! Мартинларю рюдарю авню рюмартир пляс. Пляс! Неси другой микрофон! Как нету?

Би. И вот настал такой день, что профессор Колин решил завершить эксперимент, и моей дочери не принесли утренний завтрак.

Фем (перебивает). Один! Два! Два! Два!

Би. Я прихожу вечером, со мной лаборанты не поздоровались почти, у дочери моей глаза вытаращенные, рот сухой открыт, о господи! Лицо ужаса.

Фем. Кончай репетировать. Он тебе не даст это рассказать, микрофон возьмет, скажет: «Сумеречное сознание, обычный бред преследования».

Голос (ритмично). Бааква нгоно ип, межды ассеиж, позвольте вас познакомить с анамнезом, а ролоис ду хайлка, кааоко тен ордец дж ка-рабайка, таи, азу лив зу баер, аткелан, дуду до хаер, жертва катастрофы в пещере, была доставлена в клинику. Диагноз арчпе чвидха днеша бусь, а лизауш щпамет ижусь. Ампутация головы и сохранение ее год в лабораторных условиях. Впервые в мире аппарат искорг, искусственный организм. Абмуиак. Понятно говорю? Берла аркак, дж ов дж убкавка кавнак. Затем, когда сообщили матери головы, что вынуждены отключить искорг на профилактику, ы per-лар игня кама, еш сутра ебка тсахня! Тс, тс, ат-хатар! Битюкова ко мне. Это не микрфон, а бахареч нщикре ахен, аслука аеда хрен знает что. Ал-ло! То мать головы предложила принять в качестве подвоя дополнительно голову дочери, чхар заут.

Би. А! Я тогда кинулась к Колину, он еще не ушел домой. Плачу на коленях. Он на меня не глядит. Потом ответил: «Все, годовой эксперимент закончен, я должен платить зарплату сотрудникам. На этот эксперимент больше не выделяется средств». А я: «Ну что, она много внимания берет? Много кислорода? Электричества много? Что, жалко утром три ложки манной каши дать? (Яростно.) Поч-чему ее сегодня не кормили? Поч-чему, я вас спрашиваю, доктор Колин?» А он: «Да ее никогда не кормили». Я: «Я сама кормила!» А он: «Ну какое это кормление, все вываливается». А я: «А у вас не вываливается с другого конца? Тоже вываливается! (Угрожающе.) Так что не буд-дем! Доктор Колин! За что вы мою дочь убить хотите? Перед смертью у нее было бешенство матки, когда я с ней серьезно начала разговаривать. Она хотела повеситься, но мыло под ванну ускакало. Я ее спасла тогда! Она добрая девка, когда у нее есть мужик. Уже год нет мужика. Диагноз бьет посуду. От горя у нее началась бронхиальная астма. Только здесь, у вас, астма прошла, доктор, бронхов нет, все в ажуре, спасибо. Доктор! Я только что у ней была, она плакала. Откуда-то слезы взялись». А доктор профессор Колин как закричит: «Откуда эти слезы, зачем оне?» Буквально. «Кто подключил слезные железы?» Так.

Голос. Перед нами пройдет типичный разговор Бифем.

Би. Он кричит: «Слез не должно быть!» А я говорю: «Были. У меня так заяц плакал. По мордочке так и катятся слезы. Шляпа, сосед, принес зайца продавать, шляпин брат поймал у линии электропередач как-то. Не знаю. У нас там рядом линия. Короче, плачет заяц, заливается. Я говорю: отрубишь ему голову. Я сама не могу. Шляпа говорит: да я хоть тебе отрублю за бутылку, мне не жалко. Заяц обрыдался весь, пока его не зарезали. И она тоже висит там, плачет. Спасите ее, кричу, Колин гений!»

Голос. Так слышно? Далее пойдут просьбы: «В лес, в лес». Вот это другое деломлы. Кортплит йран лос. Хрррвивт.

Би. Колин мне и говорит в ответ: «Мы благодарны вашей дочери и скажем ей это». Я говорю: «На прощанье скажете? Грамоту прочтете, прежде чем ток отключить?» Он: «Более того, следующая работа еще более важная. Впервые пришиваем обезьяне вторую голову. Бабуину голову бабуиненыша». Я тут возразила, что и с одной-то головой не знаешь, как от мыслей избавиться. Пока что мне самой та мысль в голову не пришла.

Фем. О-о-о, знала бы я, сама бы попросила все себе отключить.

Би. А Галька рассказала что. Какой-то миллиардер неудачно сделал себе операцию носа, мне не все равно кто. От носа остались буквально две дырки. Ему тоже будут нос менять.

Фем. Убейте меня.

Би. Ты! Ты же сама диктовала: «В лес, в лес!» Я держу азбуку, карандашом показываю, ты моргаешь, если да. Ду-ду-ду, ду-ду-ду. А сама теперь даже в парк не хочешь, Рекса мы отдали за забор, теперь все. Сидишь на мне как собака на сене. И сама не гуляешь, и людям не даешь. Я бы без тебя сейчас прошвырнулась, погуляла, господи, в парк! Там танцы, концерты. Собака ты! Я все тебе, все для тебя, а ты?

Голос. Далее пойдет вечная тема их разговора: «Отдай мне твою жизнь». Так хорошо? Другое дело.

Фем. А ты не отдала за меня жизнь, нет! А клялась! «Я отдам тебе все, что пожелаешь, моя жизнь вся для тебя!»

Би. Тебе не нужна моя жизнь, тебе нужна моя смерть.

Фем. Ой, не говори громких слов. Ты бы пожила одна, и я бы пожила одна. Все можно устроить.

Би. Как бы, как бы я пожила одна? А тебя бросить? Опять в подвал? Я на такое не способна! Бросить ребенка! Твоя голова с плеч, что ли? Секим башка? Я мать! Мать не может так поступить! Мать – это самое святое, что есть в этом мире! Никто так не самоотвержен и так не заботлив, как мама! Ни отец, ни Мишка твой, лупоглазый хрен. Хорошенький такой, лысый, туфельки замшеёвые, весь нахоленный, глаз живой, глаза прячет. Тьфу!

Фем (нетерпеливо). Нет, ты бы пожила как одна голова в подвале, и я бы пожила одна. Походила бы. С Мишей я сама разберусь. Миша красивый, но он в этом не виноват. На него вешаются все. Мужчины, женщины, подростки, старики, пьяные, начальство, собаки. Он ласков со всеми! Он нужен всем!

Би. Ты! Ты ни на что не способна без меня! Ты! Не можешь отличить мужика от бабы! Ты опять понесешь мое туловище, в какую-нибудь дыру поганую засунешь! В пещеру, в грот, в проран! В пробой! В прореху! В прорву! Или в тебя пятеро опять засунут! Или потонешь! Я тебя знаю! И пойдет мое тело на корм уткам!

Фем. Какое тебе дело. Это мое будет туловище.

Би. Как какое дело! Вручая тебе жизнь, родители вправе ожидать, что ты эту жизнь потратишь правильно! Тем более я столько вынесла! Живем только дважды! Третьего раза не дадут жить! Тем более если ты меня впаяешь в подвал висеть на ушах, ты же меня не навестишь ни разочка! Рта мне не оботрешь мокрой ваточкой пересохшего! Буду тебя ожидать напрасно, как все родители ожидают, хоть бы звоночка по телефону! Дети заглядывают к родителям как в холодильник, когда им что-то нужно взять! Так сказал один у нас алкоголик в хоре, второй тенор. И в результате ты потеряешь мою жизнь, и меня выкинут в коробочке!

Фем. Нет, я знаю, каково было мне, и никогда не брошу тебя.

Би. Как мой первый мальчик говорил: «Никогда тебя не брошу, потому что отец бросил мать и я видел, как она тяжело переживала это, воспаление всех нервных окончаний, чуть чихнет – всё! Вызывают „скорую“, колют обезболивание. Голову повернет – „скорую“!» Так он мне говорил, ну и бросил меня тут же, когда я забеременела.

Фем. Ну чем тебе поклясться, что я буду к тебе ходить каждый день? Как ты ко мне.

Би. Так ты действительно хочешь, чтобы я висела?

Фем. Я висела, ничего. И ты повисишь. А потом я тебя приму на плечо.

Би. Когда, через сколько?

Голос. Типичный ответ дочери мат…

Фем. Я как сука просидела год на цепи без права голоса.

Би. Почему я и пожалела тебя, взвалила себе на горб. Второй раз родила.

Фем. Да, родила, но урода! Я не могу показаться на глаза людям! Старуха с двумя бошками! Во что я превратилась! Ну хорошо, приду за тобой через год!

Би. А ты забыла, кем ты еще была? Сгустком тлена, висящим во тьме, искрой жизни, блуждающей во мраке, позавидуешь моли и тле и сидящей на цепи собаке. Я сочинила о тебе! А я была кто без тебя: танцевала в парках, ходила на вечера «Кому за сорок», он пригласит и сразу: «Берем бутылку – и к тебе». Так они говорили, а я: «Не мы берем, а ты берешь, во-первых, и плюс твои закуска и конфеты, и не ко мне, а к тебе, и предохранение за счет приглашающей стороны». У них мысли проститутов! За койку я должна его у себя дома кормить, поить, убирать за ним. Стирать. Болеть после контакта хрен знает чем! Не унижайся перед мужчиной никогда! Пусть они платят, найди таких!

Фем (затыкает уши). О господи!

Би. Ну, они в основном ходят на вечера кто: типа кадры с оптовки, из общежития или от жены гуляют. Я так и проверяла сразу, есть ли ж/п. Жилплощадь. Паспорт, пожалуйста. Или он с Молдавии, какой-то гагаут, жена гагаутка, дети гагаутята сидят в однокомнатной квартире, снимают жилье пятнадцать рыл с рынка. Туда он не пригласит, нет, все норовит в гости. Или он хохол-водила и ночует у грузовике, сам весь у масле, хрен у его у бензине. После него соляркой ссать. Шутка. Боже мой, я была свободна! Из магазина иду, ко мне даже с полными сумками приставали.

Фем. Ничего не слышу. Раз, два, два, два!

Би. Эх, деточки, зачем только вас рождают. На труд, заботу, горе, слезы. Я все потеряла ради тебя. Деньги, уважение, любовь, работу. Мне несли шоколад плитками, мне подносили розы и коньяк! Я ходила на каблуках! Я заказала из бус хрустальных брошь! Бусы Гусь-Хрустальный! Бусь-Хрустальный, знаешь, город такой есть? Из Гусь бус брошь! Во! Давай достанем в сумке! Я надену… Откроем, я одной-то рукой… не справляюсь. Отдала тебе все, руку на отсечение!

Фем. Не откроешь.

Би. Ну и кто ты есть после этого? Я хочу надеть свою брошку! Я не богатая, бриллиантов нет! Но брошка есть! Давай! Я по ящику буду выступать! Вот клянусь, что не пойду тебе навстречу, не отрежу себе голову! Во! (Показывает кукиш.)

Голос. Блин в ее интерпретации – матерное слово. Хатар ть аксбе Битюков! Ты радист или тсахатка неша утоми прадеш!

Фем. Ты, блин, ты чего ластом машешь? Кость убери!

Би. Кто ты после этого, повторяю!

Выворачивают друг другу руки, это выглядит как один человек, в отчаянии ломающий руки.

Фем. Я толстая квашня с двумя черепами. Юбура из дур.

Голос. Юбура ось зарашка наня кавта тариаш-ка. Битюков! Что ты принес, гоно лоис одмь делоис, окодми цедроа келан. Жвар анкор блю-лар да шендан, ан олкану днешли зауш. Тьфу! Опять дррр тарарах. (Бифем танцует танго.) Но бувод ноннордец женские инстинкты сохранны. Красится, мажется, причесывается, рабтли раодна лек. Радиста сюда! За год помаду извела, тюбик покупали, атар габт раис лгитмик.

Бифем остановилась, открыла сумочку своими двумя разными руками, достала зеркальце, пудреницу, пудрится, подмазывает губы.

Фем. С килограмм веса брошка, ну не позорься.

Би. У крупных женщин все должно быть крупное, и душа, и ум, и одежда, и мысли. Ты теперь крупная женщина, думай выше, шире! Ради тебя, чтобы спасти человека, пусть дочь, допустим, но я посадила себе на шею дармоедку, кормлю тебя своим мозгом и кровью!

Фем. Твоего мозга я бы и в рот не взяла, тьфу.

Би. А кровь? Моя родная кровь для тебя тоже тьфу? А ведь ты ее пьешь! Пьешь!

Фем. Кстати, единственное, что мне дал мой папа, это кровь, действительно. Это мое.

Би. Нет, минуточку! У тебя зубы есть, так? Я тебе зубы-то дала и вырастила потом и второй комплект, это все тоже я тебя питала, когда зубы начали меняться. У меня-то и зубов почти нема. Дальше. Минуточку! У тебя шея, уши, лицо в полном ассортименте, на лице глаза, нос, рот, пользуйся, живи! Я разве тебе не все дала? И я еще тебе дополнительно отдала руку и ногу свою!

Фем. Что я могу рукой и этой ногой? Почесать левой рукой левую ногу? Ужас! Я беспомощна! А я еще и не жила!

Голос. Алло! Так, все в порядке, далее. Следите за словарем. Слово «жила» больная употребляет в нецензурном смысле.

Фем. Я еще не жила! Дай мне жить!

Би. А я жила! И прекрасно жила без тебя! Есть что вспомнить. И собираюсь еще пожить. Еще лет двадцать пять.

Фем. Я думаю. Если ты отдашь мне тело, и то мало времени остается, тебе пятьдесят… Да, лет двадцать пять жизни… При условии диеты, малого питания, гимнастики и пластических операций. Мало времени, ты поняла? Так что давай по-быстрому.

Би. Профессор доктор Колин сказал ведь, что эксперимент с отдельно взятой головой закрыт, тебе не понятно? Мне некуда голову приткнуть!

Фем. Ну мамочка, ну мамулечка, ну ты все можешь! Ну уговори его! Ну мне хотя бы годик жизни! Ну что я видела? (Плачет.) Мамочка, родненькая, я каждый день буду тебя навещать! Ротик тебе вытирать, дорогая моя, единственная, ну кто мне поможет? Ты же героиня. Ты все можешь, я тебя так люблю, я так благодарна тебе на самом деле, ты не слушай, что я тебе наговорила. Я люблю тебя больше всех почти. Ну Мишка – это ведь ангел, он явился на землю как любовь… К нему все тянутся… Мне бы годик только свободы… Я верну тебе тело в гораздо лучшем состоянии и потом сама тебе его отдам… Так будем меняться. Ждать своей очереди, хочешь? Хочешь? Свободы! На волю! Дайте воли мне! Я измучилась! Мало времени осталось! А-а-а-а! Я тебя не брошу!

Би (поет). Любовь свободна, век кочуя, законов всех она сильней! Я плачу над твоей судьбой! Моя ласточка, мое дитя, моя маленькая! Когда ты жила с этим Марком-художником, с твоими двумя Максимами, с Митей-дилером, как я опозорена была! И надо было лезть в дыру на старости лет! И идти в землю с шестью мальчиками! Это тебя Господь предупреждает! Терпи, неси свой крест. Бог терпел и нам велел. Смирись, поплачем вместе. Я рада, что ты меня любишь, я это знала. Ты любишь меня больше всех, я знаю, и лучшей награды мне нет на земле! Она меня любит! Пора браться за ум и жить как балерина Нина Прохарь, которая мамочку свою не оставила, нет, ни ради генералов, ни ради тренера по бейсболу, ни ради этой кутюрье Лены Потаповской, а как эта Лена за ней ухаживала, какие она ей платья шила! Но Прохарь Нина отказала всем. Что у тебя, дочка, есть, то есть, мама твоя, которая в трудный момент подставила свое плечо, а больше ничего и нет. Согласись!

Фем. Ты больная. Это же мои друзья! Это бред, пойми! Больное твое сексуальное воображение! У меня не может быть друзей-мужчин, что ли? Все обязаны жить со мной?

Би. Тут я мысленно пожимаю плечами.

Голос. Бввррпррр! Хрря! Шлине муазо берла крю, да буги ква, безобразие. Tea рахта Битюков? Слово «хотела» они хра такбе употребляют в сексуальном смысле.

Фем. Это ты их хотела, а приписываешь мне. Ты хотела!

Голос. У меня должна оперироваться собака, я ушел. Битюков придет, ригни да камахер!

Би. Фем, ты слышишь? Это он про нашего Рекса! Это он про него говорит, про Рекса!

Фем. Тише, мамочка, услышат! Тише!

Би. Утром ты еще, как всегда, спала, у них переполох был, привезли собачку, ну как обычно у них. Она так лаяла, выла! Ужас! Гальке на пост позвонили, я чувствую, этот Валера из вивария, она громко выкрикнула так: «Такая же группа?» Я сразу же поняла: такая же группа крови, как у нашего Рекса!

Фем. Я не спала! Вот, думаю, привезли, собираются у Рекса голову отрубать! Но не отрубят, нет! Мы его вчера взяли на ночь погулять! (Смеется.)

Би. Я недаром доктору профессору Колину говорила: моя фифа совсем не дает мне дышать воздухом, пойдет гулять только ради собаки. Разрешите нам брать собаку поздно вечером погулять, любую!

Фем (радостно). Да! Но мы брали только Рекса!

Би (радостно). Валерке говорю: дай нам Рекса! Мы его кормим все время, он нам машет хвостиком из клетки! И обратилась к доктору Колину: скажите Валерке из вивария, чтобы он разрешал нам кормить Рекса. У нас две порции, а прямая кишка одна! Мы с едой не справляемся!

Фем (радостно). Да! Молодец, придумала!

Би (так же). Доктор Колин! Дайте мы с ним погуляем! Жалко же меня, я как собака живу в виварии, как Рекс живет в клеточке, так я без воздуха! Колин сказал что?

Фем (смеется). Не привыкайте к этой собаке, у него будут брать голову. Он донор! Не привязывайтесь к нему!

Би. Да!!!

Фем. Не возьмете теперь голову! (Смеется.) Донор далеко!

Би. Тише! А то услышат!

Фем. А пускай слышат! Рексика увел простой прохожий! Только бы Рексик сам не вернулся. Он привык, что мы здесь. Может прибежать, бедный.

Би. Мы же просили увести его на ту сторону реки.

Фем. Может быть, мало денег дали?

Би. Нет, этот алкаш рад был и тому.

Фем. Ты пожадничала. Он его небось за первым углом бросил, отпустил. Я говорила тебе, не жалей денег для Рексика!

Би. А если Рекс вернется? Надо же думать и об этом! Опять дяденьку нанимать какого-нибудь. А денег так мало! Надо глядеть вперед! Но как он на нас лупал глазами, хотя мы из кустов с ним говорили, прикрылись ветками! Так ласково глядел! Проходяга тот! Когда я подошла и протянула ему Рекса, через прутья просунула и деньги, он чуть не упал! Разглядел меня, красавицу, да пришлось расстаться! Еще и денег ему дала! Он, как увидел деньги, так все и понял. «Спаси нашу собачку». Слава идет о нашей клинике! Рексик его не испугался, видела? Спокойно пошел к нему за забор как миленький.

Фем. Рекс все понял.

Би. Сладенький мой! Ангел с хвостом! Прощался с нами, глядел так, что сердце надрывалось! И тут вопрос: или ты с нами и гибнешь, или мы тебя выгоняем, и ты жив. Ты слышала, у сторожа тут в клинике жил дог без ног! У дога ноги отняли и приставили к пинчеру, называлось «лающий осьминог». Третьи и четвертые задние ноги были от дога, длинные, пинчер таскался задом вверх, неудачная конструкция, помнишь?

Фем. А, да. Галька рассказывала. Это еще до нас было.

Би. А дога взял этот сторож… (Фем затыкает уши.) Ну, ты помнишь. Вернее, тушку дога. Может, он взял дога на пирожки с мясом на продажу? А потом привык, да и вложил его в тележку. Тележка едет, обрубок дога, инвалид, лает.

Фем (вынимает из уха затычку). Я бы все, что в сумке, тому дядьке бы отдала. Рекс меня так любил! Ласкался! Терся о мои ноги.

Би. Он терся о мои ноги.

Фем. О мою ногу.

Би. Это мои ноги. Он о мои ноги, ко мне шел.

Фем. Все твое, моего нет ничего на свете.

Би. Деточка! Все мое – это твое! Когда ты висела в подвале и плакала слезами, что вот-вот отключат все оборудование, уже практиканты в твою сторону не смотрели, кашу не принесли, как я кинулась на них с руганью! Вы, Юрка, Олька!

Фем. Это все были мои друзья… Единственные мои друзья… Давали и выпить, и покурить. В то утро они вернулись с конференции и мне ничего не сказали, но я почувствовала, потому что не принесли завтрак и не подходили вообще. Олька плакала. Я тоже стала плакать, а слез нет. Тогда Рустам Хамчик подошел и мне слезные железы подключил.

Би. Слезы у моей бедной девочки, я чуть в уме не повредилась от горя, побежала к Колину. Доктор Ко-лин, зач-чем вы убиваете человека? Он: голова – это не человек. (Ядовито.) Д-да?

Фем. Разумеется, не человек. Чего притворяться.

Би. Может, для вас всех ты и не была человек, а для меня ты была мой ребенок. (Угрожающе.) Доктор Кол-лин! У вас есть дочь. Я знаю, Я много знаю, мне сообщили люди ваш адрес. И что вы скажете на то, что вашу дочь убьют? Зарежут у подъезда, когда она будет возвращаться одна из школы?

Фем. Придумала. Ты это сейчас придумала?

Би. Я тебе этого не говорила, а ты не слышала. Это было между нами. Доктор Колин, обезумевшая мать может пойти знаете на что! Если убьют ее ребенка! Вот ваша жена, доктор Колин, когда убьют вашу дочь-семиклассницу, разве ваша жена Тамара не пойдет на все? Не выколет мне глаза вилкой?

Фем. Все придумала, сейчас придумала! Я закурю?

Би. Он мне сует какую-то картонную коробчонку и говорит: «Вам сейчас ее отдадут, тогда закопайте». Я: «Это вам отдадут вашу Соню!» Он: «Ваша больная – не человек». Я: «Больная – человек!» Он: «Не может быть человеком килограмм пятьсот грамм череп!» Я: «В духовном смысле может и есть! Вы гений, Колин! Вам грозит нобелевка! И вы знаете, что и без тела человек – это человек, без головы тело – это только туловище. В голове место души! И вы это блестяще доказали за год! Моя дочь – человек, и не надо совать мне коробчонку в виде гробика! Надо думать, чтобы наши дочери остались живы! Моя Фем и ваша Соня, я ее видела, такой милый длинноногий ребенок, рыжий, как жеребенок! Я ей дала конфету, она взяла, вежливый человечек, чудо! Счастливый вы отец! А я несчастная мать! Готова на все. Вы готовы убить мою дочь, я вас спрашиваю?»

Фем. Ой, не ори. На спички, чиркни мне.

Би. Вы готовы. И я готова убить, вы меня правильно поняли. Дальше (передразнивает): «Ой, вы самашедшая, и вас надо изолировать». Изолируйте, но без моего согласия хер вы изолируете меня. Хер докажете. Тогда он: «Ну вы поймите, мамаша, что на этот эксперимент больше средства не выделяются. С завтрашнего дня у нас новый эксперимент, один японский бог, зная наши возможности… Фирма такая…»

Фем. «Мицубиси»?

Би. Что-то «Хонда»… «Субару»? «Нинтендо»? Забыла. А! (С интонацией рекламы.) «Пэнэсоник»! Короче, говорит, японский бог дает полмиллиона на новый эксперимент, всё.

Фем. У японцев деньги есть.

Би. Вот что значит ты меня не слушаешь! Ухо подушкой закрываешь! Да. (Пауза.) И что? Ну и что, доктор Колин, новый эксперимент, но зачем же бросать старый! «Нет, все будут стянуты под проекты японского заказа. Раз: кентавр – ходильная машина! Два: овца-осьминог! Три! Обезьяний бог Шива, шесть рук, шесть ног!» При чем здесь вы, доктор! Вы, который обеспечил жизнь хладному трупу! Ранней урне!

Фем. Спасибо. Чиркни мне спичкой.

Би. Нет, ну правда! А он: «Тут такие перспективы открываются! Двухголовый орел! Потом: двуглавый бабуин с бабуиненышем! С прицелом на президента».

Фем. Это точно.

Би. Имеется в виду президент компании. Мудрая голова на молодом теле, дурочка! Пересадка и вечная жизнь старой головы! Бес-смертие в полном виде для руководства! И здесь (пауза) я ему говорю в полную силу: «Доктор Колин! Не орел с орлом! Не бабуины эти! Перед тобою слезы лью! И да: двухголовая женщина!» Он на меня глядит… Он себе не верит и начинает понимать… Он мне целует руку. Ту, твою. (Берет руку.) Сюда. «Вы мужественная женщина! Идите кормите ее! Я распоряжусь. Пусть обедает!» И действительно! Зачем опыт на обезьяне, когда можно на женщине? На матери? На доброволке?

Голос. Але, але! Я вернулся, а первый микрофон не работает. Ломо шени что!

Фем. Я тебя слушала и думала: неужели она не понимает, что гуманней было бы все отключить сразу? Это секунда.

Би. Смерть длится шесть минут. Иногда тридцать восемь минут.

Фем. А тут год длилась.

Би. А знаешь, я поняла, следующий этап будет какой.

Фем. Какой, понятно. Отделение нового тела с прежней головой.

Би. Да? Тебе стало уже весело? О дева роза! (Поет.) Спи, дитя, под окошком твоим.

Фем. Любой этап лучше, кроме теперешнего. Вообще было бы неплохо. Новое тело для меня.

Би. А ты знаешь, что в новое тело пойду я? Кури!

Чиркают спичкой, Фем закуривает.

Фем. Пойдешь ты? Куда ты пойдешь! Ты! Тебе пятьдесят лет! Ты уже все! А мне только двадцать семь! Я еще не видела ничего в жизни!

Би. Ты видела двадцать мужчин за ночь. Чего я не видела и не знала, что такое бывает.

Фем. А, теперь я понимаю, о чем ты мечтала!

Би. Ты же! Ты же стала чистой! Ты один только разум и душа, и всё! Ты стала, кем я мечтала, чтобы ты была! Образцом девушки! Бестелесная ангел!

Фем. Ну уж.

Би. Ты идеал дочери! Ты всегда со мной! Я тебя кормлю! Ты не можешь уйти на блядки! Ты не вернешься под утро! Нет такой опасности! Тебя не подстерегут нигде, ты под охраной меня! Счастье мое! Пусть ты и ленива, плаксива. Ты со мной, у, дай поцелую.

Фем. Ну.

Би. Но тебе, твоей испорченной натуре, мало этого, мало быть свободной духом, тебе подавай еще мандинку! И ты ее получишь, успокойся, я тебе оставлю все свое, омниа меа! Доктор Колин дает мне донора.

Фем. Зачем? У тебя есть уже твое тело.

Би. Свое тело я отдам тебе. Ты так ведь и хотела? А доктор Колин любит эксперимент, риск. Менять людям тела! Возраст! Вечная весна! Катастроф много. Людей все чаще обязывают иметь при себе генные карты. Прямо с места аварии он едет на операционный стол! И это конечная цель «Мицубиси Субару Пэнэсоник»! Их руководящий состав будет менять тела на определенном этапе старости. Так что им нужна старая японская голова на новом, неважно каком, европейском теле! Мало того! Будут ноги прямые и белые!

Фем. А. Ты меня оставишь в этой тюрьме! В этом теле, которое все обвисло! Я не смогу родить ребенка!

Би. От кого, глупая? От Мишки? Ну так ты опять-таки глубоко заблуждаешься насчет него.

Фем. Это ты так думаешь. Мишка хочет ребенка. Конечно, если я останусь с твоим туловищем, я никому буду не нужна. (Плачет.)

Би. Это результат той огромной работы, которую я провела с Колиным. Если нет, то мы начнем ходить всюду и везде и ему придется спрятать рыженькую Сонечку! Если он мне не даст нового тела!

Фем. Он не даст. А как же ты сможешь убить Сонечку? Я же с тобой! И я тебе этого не позволю! Одной рукой ты хрен убьешь! Я буду кричать, звать на помощь, предупрежу Сонечку издали. Ах ты, тварь!

Би. Это же просто так, маленький шантаж, что ты. Я на такие вещи не способна! Это работа с доктором Колиным!

Фем. Ты просто свихнулась.

Би. И ты можешь подобное говорить мне? Которая тебя родила дважды?

Фем. Кто тебя просил.

Би. Первый раз Титов!

Фем. Титов. Новости! Он ни о чем таком даже и не помышлял, ему было восемнадцать, тебе двадцать три почти что. Его родители вас прокляли! Я представляю. Он же перетрухал, когда ты ему сообщила. Представляю: «Титов, ты будешь папой!» Или как ты ему сказала? «У нас будет маленький? У меня зреет плод?»

Би. Плод! Молчи! Плод, не выступай! А то я сейчас умру от гнева! И ты тогда тоже умрешь!

Фем. Напугала.

Би. Сердце у нас одно, мое, больное.

Фем. Поплачь.

Би. Было бы два сердца, но на твое легло пятеро.

Фем. Опять! Я уже много раз тебе говорила, у нас оборвался веревочный трап! В спелеологии и не так бывает.

Би. Полезли в подпол шестеро, пять парней и их девка. Как ты могла! Как ты могла, девочка! Доца моя!

Фем. От тебя все равно куда, хоть под землю, хоть в горы. Только бы подальше.

Би. Никто не может простить другому факт рождения. Дети проклинают родителей и обратно. Общий крик: «Зачем?!»

Фем. Нет, почему, ведь ты только и мечтаешь, чтобы у тебя в руках был кто-то мягкий, как пластилин, нежный и послушный, кем можно распоряжаться! Единственная доступная убогому человеку форма полной власти! Можно пеленать, купать, одевать-раздевать, водить за собой, оно будет смотреть вам в рот и повторять, что вы скажете! Будет есть, что дадите! Но когда оно вырвется из ваших рук, вот тут берегись! Вот тут вы выходите из берегов! Что было, когда ты папулю потеряла! Какой был послушный! Ах, певица! Ты!

Би. Это была грязная история. Я должна была его погнать.

Фем. Ты лишила меня отца. Он бы мог ко мне приходить! Это мой отец!

Би. Что есть отец? Биологически это для него ничего, полчаса пыхтенья, какие-то секунды извержения, акт приятный и не более. Чтобы стать отцом, не нужно ничего, кроме того, что у него имеется от рождения. Козел может стать отцом, баран, осел. Червяк отец, клоп отец, таракан отец. А чтобы стать матерью (Фем затыкает уши), надо носить во чреве, кормить своими соками… вынашивать, знай это, рожать в муках, кормить, заботиться, купать, пеленать, согревать, защищать, учить… Учить ходить, говорить, одеваться и как с людьми жить… Как жертвовать собой ради любимого существа! Одна мать подняла спиной автомобиль весом в триста килограммов, когда ее ребенок попал под колеса! И вынула его оттуда! И мой подвиг матери тоже войдет в историю!

Фем. Свободы! Свободы!

Би. А просто вот что: у твоего отца другая женщина.

Фем. Откуда ты знаешь?

Би. Доца. Такие вещи сразу понятны любой жене.

Фем. Это шизофрения.

Би. Да? А лекарства?

Фем. Шизо, шизо.

Би. Лекарство от трихо чего-то, это шизофрения, у него в сумке? Почти конченная упаковка?

Фем. Шизо. У тебя у самой это трихо чего-то.

Би. Нет! Я быстро пошла проверилась.

Фем. А как же он тебя не заразил?

Би. Как можно заразить, если у нас ничего нет?

Фем. А как же он вообще заразился, чем? Рекламная пауза.

Пауза.

Би. О чем я и говорю. У него другая женщина. Или мужчина? С другой стороны. Я размышляла.

Фем. Зачем ты роешься в наших вещах?

Би. Да кой рылась! Кой рылась! Я споткнулась в темноте, вечно по всей прихожей валяются сумки. Шла ночью в туалет. Чуть не грохнулась. Зажгла свет. Из кармашка все высыпалось. Трихо-лекарства.

Фем. Хорошо. А мои фотографии тоже высыпались в прихожей? Которые ты мне принесла и показывала лаборантам? Где я загораю? Все перерыла? Где я голая снималась. Добилась?

Би. Я была в большом шоке… Сексуальная жизнь человека тяжело воспринимается его близкими родственниками… Не надо раскидывать ваши сумки… Вы раскидывали ваши сумки… Та жизнь кончилась. Когда мы вернемся в наш дом, я пальцем не трону… мы пальцем не тронем… (Плачет.) Есть вещи, которые не должны быть известны родным…

Фем. Да! Да!

Би. На всякий случай, если у меня… со мной вдруг будет что-то. Деньги я положила под половицу в твоей комнате, за тахтой. Прибила гвоздем. В пакете. И золотые кольца там.

Фем. Если с тобой что будет, то это и со мной будет… Рекламная пауза.

Пауза.

Би. Да, мы исчезнем, не оставив никого.

Фем. Папу?

Би. Да, папу это ты оставляешь, а я? Он мне не родственник… Свою маму и злую сестру в Кривом Роге я оставляю… Я уйду, уведу тебя за собой, бедная моя доца… Ничего ты в жизни не видела… Замуж не вышла, не рожала…

Фем. А ты видела, вышла и рожала, и хрен-то толку от того.

Би. Это трагические обстоятельства, которые поломали нашу жизнь. Но надо их пересилить!

Фем. И без трагических обстоятельств все равно хрен. Я бы от тебя все равно ушла… Папа тоже… Ты сидела бы одна как перст.

Би. У меня знаешь сколько счастливого было в жизни? Я пела в опере в хоре! Готовила партию соло няни! В «Евгении» этом! Мы называли «Евгений Орехин», просто «Орехин». Завтра поем в «Орехе». Мне есть что вспомнить!

Фем. Этого добра и у меня навалом. Фотографий одних ящик. Все спуски, все пещеры, подземные озера, спасательные работы, сталактиты, сталагмиты, наскальная живопись, стоянки человека.

Би. Тебя эти пятеро твоих фотографировали?

Фем. Мы с подругой отдельно загорали, за кустами… С Осиновой… там где голова за кустом и задняя часть в объектив, это Осинова… И где таз приподнят и лица не видно, тоже она…

Би. Ты не могла так, конечно. Моя доца. Вот и все, что останется от нашей жизни… Куча фотографий. Выкинут на помойку.

Фем. Если честно, то у меня ближе тебя никого. (Би разворачивается обнять Фем, но та увертывается.) К сожалению. Родня – это на случай как раз таких обстоятельств, типа больницы, оторванной головы. Во всех остальных моментах лучше бы этого не было.

Би. Да, семья существует на случай бедствий. Друзья плечо не подставят.

Фем. Да подставят, только несовпадение крови, вот в чем вопрос.

Би. Кто бы тебе плечо подставил, кроме матери?

Фем. Да нашлись бы, если временно.

Би. А какому умнику пришло в голову ставить тебя на лестнице последней? Падлы!

Фем. Нет, замыкающим шел Сашка, он меня и поднял на поверхность раньше, чем других. Вызвал спасателей. Я ему обязана жизнью…

Би (затыкая уши). Не хочу, не хочу слушать! (Поет.) Мечтам и годам нет возврата, ах нет возврата, не обновлю души моей. Я вас люблю любовью брата! Любовью брата! (Замолкает.)

Фем (спокойно). Спас меня. Любовью брата, а может быть, еще нежней. Но зачем меня привезли в эту клинику, вот вопрос.

Би. У тебя ноги болели, да?

Фем. Жутко.

Би. Значит, позвоночник работал. То есть ты бы ходила. Если бы попала в другую клинику… Но, понимаешь, попал к зубным – лечат зубы, к хирургам – режут. К терапевтам – будут беседовать и анализы брать. А вот попал в клинику пересадки органов – пересадят тебе все, как на огороде.

Фем. А почему я сюда попала?

Би. Когда я приехала сюда, мне сообщили, что ты всё. Умираешь. И только по счастливой случайности тебя спасли, потому что им срочно нужна была молодая голова… И через год она им уже оказалась не нужна, и тогда я… (Фем затыкает уши)…спасла тебя еще раз, то есть подставила свое плечо.

Фем. Год в подвале… среди этих… Коля Биба, Олька Кузя, Ленька Грех, Юрка Бух, Рустам Хамчик. Сунут в рот ложку каши. Запить дать забудут, вишу в пространстве с засохшим ртом. Но они шутили со мной все время. Я улыбалась. Смеяться нечем было, смеется человек мускулами горла и грудной клетки. Они говорили: эксперимент по чистому разуму. По свободному духу. Полное отсутствие половых инстинктов. Я хотела сказать: нет!!! Я люблю и надеюсь!!!

Би. Я люблю тебя. Я приходила и обтирала тебе рот и глазки ваткой, чистила тебе зубы. Давала попить. Висит такое дитя, открыв пересохший ротик. (Плачет.) Ты хочешь пить? Мое родненькое дитя.

Фем. Как только ты приходила, они тут же сбегали. У них в моем подвале был такой клуб. Они выпивали, курили. Мне давали. Юра, Ленька и Биба были влюблены в Ольку. Олька вышла замуж за Павла. Павлик был влюблен в Наталью. Вот и все дела. Как Павлик гладил Наталью по голове! У Рустамчика была Лариска.

Би. И по всем местам гладил, наверно?

Фем. Господи боже, ну что у тебя за душа.

Би. Это не душа, это банальный опыт жизни. От головы они быстро переходят ниже.

Фем. Как Олька мучилась. Она любила Павлика, Павлик любил Наталью, у Натальи был какой-то роман с сыном ее одной подруги. Лариска жила с Онегиным, он давал деньги, которые она тратила на Рустамчика. Онегин Хаджиев, поэт-песенник. У них странные имена бывают.

Би. Ничего не понятно. Это не жизнь, так, забавы. А вот у дочери Рублевых отрезали ногу выше колена, двое маленьких детей у колена матери, у единственного колена. Тамара Михайловна скончалась от воспаления легких, а лечили ее от позвоночника, оставила сыночка беспомощного, пятидесяти трех лет. Подтирала его до самой кончины.

Фем. Я висела и слушала, висела и слушала. Так переживала за Ольку, больше делать было нечего.

Би. Я же тебе принесла маленький телевизор!

Фем. Да, они его включат, а сами разговаривают, а мне ничего не слышно. Они меня не стеснялись…

Би. Сказала бы, я бы им врезала…

Фем. Я же молчала год. Только «да» и «нет» глазами. И некому было меня спросить. Ты все сама без конца рассказывала.

Би. Ты меня прости, но у меня было впечатление, что мы с тобой так хорошо всегда разговариваем! Я шла к тебе, прямо летела, к моей дорогой.

Фем. Да, потому что я молчала. Ты мне даже пела. Я так мучилась! Мне было стыдно!

Би. Все домашние члены семьи певцов ненавидят, когда они занимаются вокалом. Все страдают от этого, обе стороны. Когда у члена семьи талант, другие его не признают. Да, враги человеку ближние его. А скрипачу как приходится? А трубачам? Флейтистам? Их гонят! Меня гонят.

Фем. Да, ты пела. Все смеялись и уходили. Они потом между собой говорили: «Корова».

Би. Ах вот оно что! Когда я тебя взяла на плечо и ты получила руку, ты тут же свернула себе затычки для ушей! Одной рукой и губами, а? Чтобы меня не слышать, да?! И я принципиально не стала тебе помогать!

Фем. А почему ты дала мне левую-то руку?

Би. Я же главная, вообще скажи спасибо, что ты управляешь одной хоть рукой. Колин мог все управление дать мне.

Фем. Я не могу теперь писать.

Би. Учись. Любое несчастье только повод для героизма! Как в моем случае! Случилось горе. Но я проявила выдержку и мужество! И спасла тебя! Граждане, господа! Мистеры! Я ни о чем не жалею. Если бы я могла, я бы и на другое плечо посадила какую-нибудь несчастную малявку, но важно другое: пусть моим примером воспользуются другие люди, у которых одна голова на плечах! Пусть они вспомнят про тех несчастных, которые погибают! И тогда это будет массовым порядком, и такие двуглавые люди смогут жить и жениться! Герои! Двуглавые орлы!

Фем. Левой рукой я не могу ничего, а правой я бы могла хоть что-то делать, писать, рисовать, вести дневник.

Би. Вот! Учись! Давай делать по утрам гимнастику? Разрабатывать шею, руку, ногу! Давай пойдем на курсы вязания! Будем вязать или вышивать, плести кружева! Две-то руки у нас есть! Давай будем заниматься английским, как жена Димы, у которого сгорел склад мебели! Его за долги ищут, а она преподает! Будем учить детей! Давай напишем книгу о нашей жизни! А то я утром собираюсь встать, а ты лежишь как колода. Говорю, давай обливаться холодной водой по утрам, а ты: «Давай бросимся из окна!» Гимнастику делай раз-два, а ты не хочешь даже стоять на левой ноге, подгибаешь, я вынуждена садиться, а ты тянешь дальше, ложимся. Каждая гимнастика кончается валянием на полу! Колин что сказал? Маниакально-депрессивное состояние у тебя!

Фем. Почему ты дала мне левую руку?

Би. Не я, а Колин!

Фем. Я хочу побыть одна.

Би. Почему я полна всегда планов? Полна энергии! Считается, что в молодости сил больше, а ты вон как спишь. А я жажду активности!

Фем. Я хочу побыть одна. Хочу видеть друзей.

Би. Ну и позвони этому своему… который тебя якобы спас. Вытащил. Он тебя трахал? Вот ему и позвони. Подруге, которая тебя фотографировала голой. Вот интересно, как это я на фотографии не узнала твою задницу. Я-то ее должна была знать с детства… Хотя много воды утекло, от постоянных колебаний зад может деформироваться…

Фем. Заколебала (затыкает уши), больная.

Би. Да! Сексуальная жизнь детей не должна касаться их родителей! Моя мама, которой семьдесят три года, до сих пор убеждена, что я работала проституткой. Она говорила про меня: «Эта умственно отсталая ни на что не способна, только под мужиками лежать». Она проработала корректором. Все знала якобы.

Фем. Да, это ты мне тоже не раз говорила. Все повторяется.

Би. Куда ты годишься, говорила она.

Фем. И ты мне так говорила.

Би. Когда я приехала к маме с твоим папой, Титовым, знаешь, она что ему сказала: «А вы знаете, что вы у нее не первый, учтите!» Титов потерял дар речи вообще на два дня, пока мы там гужевались. Вот что ей было надо? Зависть? Что я красавица, муж красавец, что голос, что в оперном театре, а она корректор? Ненавидела за что? Они с сестрой вдвоем так и остались две профурсетки в Кривом на сторону Роге.

Фем. Не знаю, меня она любила. Бабушка.

Би. А кто швырнул в тебя ножом, когда ты сказала, что мама блины лучше печет?

Фем. Ну не попала же.

Голос. Больные находятся на очень высокой стадии распада личностей… Так слышно? Але. И погружены в свои междоусобные отношения. С ними будет работать психиатр. Не слышно? Але-але. Распад семьи. И вечные подозрения в адрес врачей-убийц. Але! Да он не работает, я стучу по нему. Микрофон не работает! Включите! Хорошо. Читаю. На данном этапе возможны пересадки только родственных голов. У нас в распоряжении… Что опять? Ну я даю пробу! (Громче.) У нас в распоряжении оказался труп родственника… Отец одной из больных, ну что там такое? Опять?

Фем. Колин готовит решающую речь.

Би. Ламара сказала, что съедутся все каналы и газеты. Моего отца давно нет в могиле. Это не мой отец.

Фем. Мы его материал.

Би. Мы его гордость. Значит, так. Вот ты слышала, что он сказал?

Фем. Да.

Би. Отец умер. Титов.

Фем. Ты что! О боже, господи, господи! (Плачет, закрывает глаза одной рукой, Би другой рукой помогает ей.)

Би. Плачь, плачь. Больше всех плакать надо той бабе. Я уже пережила. Я скрывала от тебя все и плакала про себя. Я знаю это с утра. Доктору Колину сообщили, что есть труп, который совпадает по данным. Ты лежала головой набок, закрыв ухо подушкой. Он передал это мне, Галька приходила. Он не задал мне вопроса. Но я сразу поняла, что он спрашивает. Согласна ли я. Я попросила отсрочку до трех дня. До пресс-конференции. Я много думала. Я решилась освободить тебя. Я стану твоим отцом и матерью, только чтобы освободить тебя, я пожертвую собой еще раз! Я уйду, стану мужчиной. Мне все равно. Вторичные половые признаки женщины у меня уже иссякают. Больше не приходит красная армия, куда-то делся блеск глаз, пропадает мягкая кожа, гладкое тело. Скоро, как у моей мамы, у меня появятся борода и усики. Грудь и у мужчин в этом возрасте тоже растет. Это нормальная физиология. Дети и старики не имеют пола. Я вас люблю любовью брата! Любовью брата! Я согласилась и уже обрила себе голову! (Убирает руку с глаз Фем и стаскивает с себя парик.) Галя побрила меня. Операция, видимо, сегодня ночью! Ради тебя, имей в виду! Я никогда не хотела стать мужчиной! Зачем мне эта грубость!

Фем. Ты дура, да? Ты не слышала, да? Что Колин может, что они могут только родственников соединять? Ну? Меня с тобой. А ты же не родственница отцу моему. А я родственница.

Би. Я не родственница?

Фем. Ты подумай.

Би. А!..

Фем. Вот.

Би. Ну тогда все. Мы остались с тобой. (Плачет.)

Фем. Нет.

Би. Не все? Не остались?

Фем. Я могу уйти и стать отцом.

Би. Погоди… А как же… Да.

Фем. Стану мужчиной сорока пяти лет.

Би. Пьющим, гулящим, с трихо этим… заболеванием… И еще неведомо с чем… Инженером без образования. Будешь лазить по пещерам опять. Спать с девушками.

Фем. Еще чего.

Би. Спать с Мишей.

Фем. Ага.

Би. Я тебе сказала, у него друг, они живут вместе. Жена от него ушла. У них с другом дача, машина. Одну квартиру они сдают. Оба не трудятся. Это мне его мать обрисовала, это я ей позавчера звонила.

Фем. Ой. Его эта мама…

Би. Не скажи. Мы с ней подружились. У нее такой сын, у меня такая дочь. Родители нетрадиционных детей.

Фем. И ты ей тоже, что ли… все рассказывала? Про меня? (Би неподвижна.) А кто тебя просил? (Плачет.) Если бы мы дождались другого тела… Я бы все сотворила… Я бы его отняла. Если бы другое тело! А теперь он все знает!

Би. Не-воз-мож-но. Другое тело невозможно! Только родственные связи позволяют переселять головы. А у нас родственные только еще с моей мамой и сестрой. Сестре уже сорок девять, но она жива и голову не потеряла… И я о них доктору Колину не расскажу.

Фем. Нет уж.

Би. Маме семьдесят три. Зачем тебе такое тело?

Фем. Нет! Пусть живут. Не говори о них Колину.

Би. Свекрови под семьдесят. Да хай живе. Да здравствует семья!

Фем. А как отец умер?

Би. Упал под трамвай. Все было как специально, аккуратно отрезано под шею. Хорошо, что документы были.

Фем. Ужас.

Би. По которым тут же сообщили доктору Колину. Он держит руку на пульсе всех свежих новостей. Куплены «скорые», пожарные команды, тут же едут, берут анализ. Он мне хвастался. Сразу же, голова еще под колесом, а кровь из вены раз! Не спасать, не домкратом поднимать колесо, а приехали, присели у того же колеса, экспресс-анализ. Так он погиб. Если только его не толкнули под трамвай. И так умело, что тело цело. А? Доктор Колин? Их разыскивает Интерпол! По ящику показывали! Дело об изъятии почки на пляже у брата стюардессы! Обернулся, а почки нет. Международная банда в белых халатах! Но их не посадили. Они сами все поперепогибали. Одного нашли в мясорубке на мясокомбинате, пошел на дно фарша. Другой бросился в печь работающей модели паровоза в музее железнодорожного транспорта. Один, вьетнамец, оказался под перевернутой джонкой почему-то на Яузе. Джонка с крышкой, не вылезти.

Голос. Организм матери впервые в мире ирариг стерижар гмок! Олрваша сильная деструкция психидуртации иоск сро! Опять первый микрофон спадо ртад жндре. Битюков! Хроера не работазол! Только матом! Жалобы: невыносимая головная золлы срлль, отдает в ухо, стремление уйти, шизохрррпадус. Донорская голова устает сириоит, два головных мозга не могут одновременно руководить дияат. Трудно быть в виде отдельно взятой головыжвоа. Донорская голова готова была погибнуби ио ет, но имитирует одностороннюю парализацисы. Стиктсот! Ну не работает же! Где он, жет ныру? У Бифем типичное психопатическое поведение, мания преследования. Не доверяет медицине. Вот теперь хорошо слышно, работа немсдрок ерлеи хронкхх.

Фем. Так. Голова кружится. Ужас. Господи, что же это? Новая жизнь? Как это? Ценой смерти?

Би. Может быть, тебе захочется опять сойтись.

Фем. Что?

Би. Ну, с этой… С его сожительницей. Анна Исхаковна. Все же ей тридцать восемь лет. Работает на обувном базаре. Кормит семью. Я ездила туда, на Пражскую. Культурная женщина. Сказала мне, что жалеет его. И сыну нужен отец. А так, сказала, он ласковый. Подкопят денег, купят ему таблетки. Виагру. А это… трихо, я спросила. Он же болен? Венерическими. Она сказала, что это ей неизвестно. Когда, спросила, болен? Я сказала, что полтора годочка тому. Возбудилась, стала плакать. У них ничего не было уже два года. Живут так просто. Он ей изменяет! Берет у нее на проституток под видом, что на обед. И еще злится, кричит: «Ты мне сколько дала?» Типа, на тебе рубль и ни в чем себе не отказывай, да?

Фем. О господи.

Би. Но ты будешь другим человеком. Ты верная. Ты будешь верный, будешь бриться. Следи за собой. Она будет стирать на тебя, гладить. Ходи только в чистом. Чтобы козлом не пахло. У отца геморрой. Принимай вазелин натощак. Гадость жуткая. Что еще… Ну, печень у тебя нехорошая. К проституткам не ходи, нахватаешься. А то можешь вообще жить со мной. А меня ты знаешь. Я покричу, но накормлю и постираю, уберу. Все куплю. Я тебе не говорила, я последнее время пела в подземном переходе, псалмы выучила. Вся в черном и с коробкой на груди. Осеняла всех крестом. Вот и накопила. У кого есть голос и слух, тот может петь. Он же не может ничего. А ты будешь со мной ходить всюду, меня защищать одним своим мужским видом. При мужчине женщина угнетена, но защищена. Станут меня гнать из перехода, так ты только скажешь: «Отхлынь, таких, как ты, я через унитаз сливаю!» – и всё. Принесешь мне букет на Восьмое марта и на день рождения… И на Новый год. Если заболею, тоже купишь лекарства, скипятишь воду… Ну и за квартиру будешь платить. Нет, я денег на это тоже дам… Буду тебе ботиночки покупать… Заботиться… При женщине мужчина сыт, обут и одет. Долго живет… А для здоровья ко мне Норкин будет ходить… А ты к проституткам, они вас всех, кто не может, обслуживают, я тебе не скажу как, на всякий случай… Знай, но они тебя заразят… (Плачет.)

Фем (тоже заплакала). Мамочка, пожалей свою доченьку… Господи. Да что же за жизнь…

Би. Будет и на нашей улице праздник… Тихий ангел пролетит… Начнем в гости ходить… К кому только… (Рыдая.) Но не будет у нас доченьки, любимой моей девочки, красавицы, погибла она у нас… В пещере, была спелеологом… Научным сотрудником… Красавица, умница… Невеста… Не спасли… На могилку давно не ходили… Я же тебя похоронила, вместо головы подушечку… Любила без памяти одну тебя…

Фем. Мамочка, не бросай меня… Мамочка. Любимая. Дорогая мамочка.

Обнимаются.

1989, 2002

Певец певица

Действующие лица

Певец

А.

Ма

Певец спит. Вещи его раскиданы по полу. У стола сидит А. Она с головой завернута в покрывало, явно снятое с кровати Певца. Лица ее не разглядеть, зато иногда видны вздувающиеся пузыри: она интенсивно и с удовольствием жует жвачку. Время от времени она выпрастывает руку и любуется своими огромными перстнями и свежим маникюром. Мелькают также здоровенные белые туфли на каблуках, которые ей явно велики.

Певец (просыпается, с трудом поднимает руку с часами, стонет). Пять часов уже… Боже… Всё проспала… Завтрак…

А. замирает, осторожно втягивает жвачку в пасть, сидит тихо.

Певец не видит ничего, не замечает А. Снова смотрит на часы. Мотает головой. Шипит, стонет, трогает голову. Зритель видит только его руку с часами и макушку.

(Стонет.) Кака страна, кака валюта… Где я? Куда попал? Господи, опять глюки… Кака страна, кака валюта…

Откашливается, врубает музыку.

(Поет голосом Даяны Росс.) Ай вилл сервайв!

Пауза. Стук – видимо, по батарее. Певец выключает музыку.

Да ладно стучать… О! Ужжас! (Стонет, трогает макушку.) Нет! Только не по голове! Говорил же, только не по голове! (Ощупывает лицо.) Не по лицу!

А. вскакивает, пригнувшись, ползет подальше, волоча туфли, одну туфлю роняет, прячется под стол.

(Кашляет). Господи, господи! Это что такое? Что у меня с голосом? Только не это! (Поет вокализы.) Аоооа! Уаооу! Гмм! Кх, кх! Пропал голос! Милая мама, милая мама…

Откашливается, тычет в магнитофон, звучит музыка. Поет женским голосом. Бешеный стук по батарее. Выключает звук.

Сорри! Нищий очень извинялся пальцем дырку затыкал… Сами ведите потише! Стучат еще. Белый день на дворе! Пять часов! (Смотрит в окно.) Или уже стемнело… Так рано и стемнело! Ведь только пять вечера! Уже зима, что ли? Но вчера еще был август! Вроде был август… Что со мной? Где я??! (Пытается набрать номер на мобильнике.) Алло! Чего же ты не подходишь, чего трубу не берешь?

Стонет, трогает голову.

(Передразнивает.) Вне линии связи… Меня же избили! Ты всегда, когда меня бьют, ты вне линии связи. Оооо… Надо срочно поправиться… Сколько у меня денег осталось-то… Кака страна, кака валюта…

Роется в вещах, в кармане находит портмоне. Раскладывает его. Трясет. Оно пустое. Испугался. Роется во всех карманах и в чемодане. Ищет в джинсах. Бьет себя по голове, шипит от боли.

Деньги, деньги! Были же вчера… Но это был август. А сейчас уже нет денег. Сейчас что? В пять вечера темно… Декабрь, что ли? Где я?

Сидит с джинсами в одной руке, с пустым портмоне в другой.

(Задумчиво, чуть не плача.) Оп-па… Картина Репина «Приплыли»… Памяти нет!

Опять смотрит в мобильник, набирает номер. Тот же эффект.

Такк!!! Так, уйди зло, приди добро. Уйди, уйди зло, приди добро.

Он произносит это заклинание, помогая себе жестикуляцией и шевеля пальцами. Звонит по гостиничному телефону. Говорит женским голосом.

Але! Але! Это вас Даяна Принсесс беспокоит, певица… Лауреат премии Эм-Ти-Ви… Пугачеву Аллу знаете? Это я. Номинация на «Оскара». Девушка, можно мне бутылку водки в номер… холодненькой… Что такое «фак ю»… Что вы позволяете, женщина! Как вы можете так говорить, вы на работе или кто? Как не сюда попала? Я звоню в администрацию гостиницы! Свяжите меня с директором! Как не администратор? Ой, простите. А кто? (Кладет трубку.) Не поняла… (Звонит.) Простите, а как позвонить администратору? Я набираю девять, тут написано девять администратор, а попадаю к вам… Простите! (Кладет трубку, смотрит на часы.) Так… (Звонит деловым голосом.) Але, гостиница? Или вы принимаете меры, или одно из двух! Ой. Опятт нэт? Простите ради Господа Бога, извините! Как же так, я набираю девять… И ничего не получается… Что же делать? А вы не скажете… (Кладет трубку.) Дура. Тебя по-русски спрашивают…

Щупает вокруг кровати, находит бутылку, болтает ею. Пусто. Стонет. Опять берется за мобильник. Передразнивает, изображая английскую речь: «Your number…». Хочет встать, но это не в его силах. Звонит по гостиничному аппарату.

(Мужским голосом.) Але! Что отстань? Что отстань? Это дежурная? Что значит «пошел»! Надо называть прежде всего свою фамилию, в порядочных местах так делают. Я набираю девятку… Тут на телефоне написано: девятка это администратор! Девушка! Пугачеву знаете? Как нет? Да ладно. Я женюсь на Пугачевой! А? Не молчите, улыбнитесь, не сердитесь. Да, я уже пошел туда… Уже там. Я всегда там. Ну, котик! Не сердись. Котик! Ну быстро говори, что ты сегодня делаешь?.. Ко-тик! Я уже чувствую даже по молчанию, что ты иностранка, это интересно. Ну думай скорее… Але! Ты действительно иностранка? А? Так долго думать… Это надо же… Над простым вопросом. Вы откуда? Что «ало»? Мы в Эстонии? Что че? Я спрашиваю, что ты делаешь сегодня через час-полтора… Допустим, что в семь… Или в семь тридцать… Что чэго? Ну поедим, чего. Выпьем. Я много что умею! Потанцуем… на первый случай. (Пауза.) Что ты спросила? Что в сэмь чэго?.. Да нет! Какого утра! В семь утра? Я что, сумасшедший, в семь утра в кабак бежать! Ага. Спасибо. Ага, спасибо на добром слове… Я говорю, я туда давно пошел. И опять спасибо. Что? Нет, не знаю… Что?! Пять утра? Пьят часов утра? Елки… Я вам помэшал спатт?

Смотрит на часы. Потряс кистью. Смотрит на часы, пытаясь повернуть их на 180 градусов.

Я думал посмотрел на часы, пять вечера, в окне уже темно… Слава тебе господи. Август? (Поет.) Снова август! За окнами что-то… А? Непонятно? Да, вам не понять, вы не любили… При чем тут идиот… Еще секундочку. Сорри. А мы где, случайно, не в Эстонии? А тогда почему мне все время одна только ты отвечаешь? О! (Отшатнулся от трубки, положил ее.) А еще девушка… Может быть…

Лежит размышляет. Опять хватает бутылку с тем же результатом. Стонет. Звонит.

(Мужским голосом.) Это я опять! Который женится на Пугачевой! Ну посмейтесь хоть! (Пауза.) Котик, у меня два вопроса! Первый: где мы? Это что, мы уже за линейкой? За бугром уже? А? Спасибо. Рад это слышать. Второй вопрос: но мы с тобой договорились точно? Але! На сегодня на вечер? (Кладет трубку.) Бешеная.

Встает. Шипит, трогает голову. Смотрит на пальцы. Сжимает кулак, двигает им как боксер. Идет к двери. Попутно заглядывает в зеркало. Пугается своего отражения.

Боже… Совсем уже… Глаза как очки, допилась… (Щупает лицо.) Репейник надо побрить…

Щупает голову, шипит. Подходит к двери. Бессмысленно ее дергает. Дверь заперта. Шлепается в постель, звонит по гостиничному аппарату.

(Женским голосом.) Але, простите! Помогите! Але! Не кидайте трубку, але! Помогите мне! Это какой отель? Дверь заперта! Я связана по рукам и ногам! Глаза под повязкой! Меня сюда привезли и телефон моя единственная надежда! Во рту кляп! (Мотает головой, вскрикивает.) Вы слышите, кляп во рту! (Сует в рот кулак.) Голова ранена! Кляп я уже выплюнула! Какая это страна? Кака страна, город, валюта, быстро! И ты туда же.

Пауза. Кладет трубку, смотрит на нее.

(Мужским голосом.) Шахидка.

Уходит в ванную. А. в это время возится, пробирается из-за стола с целью достать туфлю. Протягивает руку.

Раздается шум спускаемой воды. Бульканье, Певец полощет горло. Поет.

Миа-маа, миа маа! Милая мама, милая мама, милая мама, милая мама. Нет! Я хочу убивать! Где мой ножик!

Каждый звук вызывает у А. панику. Она прячется. Потом опять высовывается, как улитка из раковины. Тянет руку к туфле. Но тут Певец выходит, набирает номер телефона.

Ты слышишь? Красот-ка! Слышишь, как я пою? Милая мама! Алло! Ты чего не отвечаешь? Я женюсь на Пугачевой! Сегодня свадьба!

Вдруг видит лежащую туфлю.

Пока-пока!

Кладет трубку. Наклоняется, берет туфлю и аккуратно ставит к шкафу. Смотрит по сторонам, ища вторую. Настораживается, возвращается к тому пункту, где лежала туфля, наклоняется опять. Смотрит под стол с этой точки зрения. Отодвигает стол. Там, скорчившись, сидит в позе зэка на корточках, завернувшись в покрывало, А.

Оп-па!

Метнулся к дивану, сел, накрывшись одеялом.

Вам кого надо? А, котик? Извините, штаны не заперты. (Возится под одеялом.)

В ответ рыдание. А. дрожит. Певец откашливается.

Котик!

А. в панике мотает головой.

(Прочищает горло.) Я, возможно, был свинья. А?

А. часто, утвердительно кивает.

Прости меня, котик. Боже… Хорошо еще, что не декабрь. (Задумывается.) Вот бы я дел наворотил…

Осматривается, заглядывает под одеяло, незаметно изучает простыню, пожимает плечами. Смотрит на А. расширенными глазами.

Котик! Ты сердишься? Я был вчера неправ? (Расправляет одеяло.) Прости меня, котюнь, а? Ничего не помню…

А. не шевелится.

Не сердись! Как ты себя чувствуешь? Мм?

А. не отвечает.

Я был вчера свинья, да? (Загородившись одеялом, переодевается.) Сейчас, извини… Я без пиджака… Ко-тик! Я всегда (пыхтит) был порядочным человеком, не понимаю… (Кряхтит.) Опять нет пуговиц!! (Загородившись, снимает то, что надел, затем выныривает в серебряной рубашке.) Вот. Котик! Мы сейчас сходим поедим… (С сомнением смотрит на часы.) Позавтракаем. Немного погодя… А? Есть такое предложение. А? (Шутливо.) Забыл, как ваше отчество. Так. Ходят тут, прямо заходят… Я же не иностранец, ты что, не въезжаешь? У меня нету долларов. Ты не туда. Ты куда прешься? Стоят на входе эти шкафы трехстворчатые, охранники, все купленные, друзей ко мне не пускают, а всякую шелупонь запускают. (Поднимает обертку от жвачки.) Эт-то еще что? Кто жвачку мою схомячил, а? Последнюю мою жвачку?

Нет ответа. Рука из-под покрывала высовывается и прилепляет жвачку к столу. Затем копошится и кладет на стол перстни и пузырек с лаком.

Еще новости! Мои колечки! Кого вам надо? Я вас убью сейчас. Я тут маньяк. А ну вон отсюда! (Угрожающе дергает головой, тут же шипит.) Уй-ю-юй! Я сказал, иди вон! (Держит голову ровно, говорит не артикулируя.) Пошла отсюда, а то я не знаю что сделаю!

Молчание. А. дрожит.

Так… Где-то у меня был нож и еще лучше, бейсбольная бита. И бритва, бритва.

Берет трубку, набирает номер.

Алло, это милиция? Даяна Принсесс, лауреат международных конкурсов, беспокоит, ко мне в номер ворвались, украли одну туфлю! Кольца с бриллиантами и косметику дорогую! О, спасибо вам! (Отстраняет трубку от уха, медленно кладет.) Вот! Они едут. Они на убийстве, но скоро будут. А вы мне ответите, бандиты. Эт-то кто меня вчера по башке чмокнул? Что вообще тут было?

А. сидит, опустив голову, трясется.

А? (Дергает головой.) Ссс… больно… На голове шишка во! Как половина вареного яйца… Под майонезом. (Показывает размер.) За такие дела пять лет в колонии дают… Я известная певица! Эм-Ти-Ви лауреатка! У меня полковник есть знакомый ФСБ!

А. подбирается к двери, скребется в нее, пытается открыть. Дверь заперта. А. рвется вон.

(Со стоном.) Там вообще заперто. Куда-то я ключ дел…

А. прячется под стол.

Ишь ты! Намастырилась воровать по номерам. Я тебя сдам в милицию. Это какая страна?

А. выкидывает туфлю из-под стола.

Судя по тому, какой тут номер и в каком виде, это… Украина. Или Чумазия, не дай господи? Где я?

Певец встает, заглядывает под стол.

Казахстан? Или Киргизия? Бишкек, мамочки! Где я нахожусь? Или Туркмения не дай бог! Отвечай, а то убью…

Берет туфлю, ставит ее рядом с первой. А. сидит дрожа.

У меня полностью пропала память последние дни… Перед тем я все прекрасно помню. Был август, точно! В августе у Аркашки день рождения дочери. Двадцать лет лахудре. Он все бегал где купить подарок подешевле. Так… У нас были гастроли на югах, город… Нет, хутор Лебеды… Лебды…. Что со мной, ничего не помню!.. Нет. Погоди-погоди… Девушка! Какой здесь город? Как эта дыра называется? Это важно знать. Эй! Ты где? (Со стоном валится на подушку.) Молчишь, сволочь. Я тебя накажу! Ты меня не знаешь! Ты не знаешь кто я еще есть! Я не просто так тут живу. У нас тут у вас концерт в казино скорее всего или в ночном клубе… идут переговоры, слышишь? Мы за копейки не будем работать! Меня знаешь какие люди последний раз приглашали? На свадьбу славяне! Есть такая нация… Сла-вя-не!

А., дрожа, кивает.

Слышала? Ну вот же. Я известная певица. Аплодисменты! (Показывает, что надо хлопать.)

А. хлопает под покрывалом. Певец разводит руки, как бы кланяется, шипит от боли, прикасается к голове.

Ладно. Славяне так славяне. Мы с Аркашей спросили, вы откуда такие? Ничего не ответили, только так за усы схватились. Ладно. Толкуют: «Мы вас приглашаем к нам на приморский курорт!» Двое такие в турецкой черной коже восьмого сорта. Да! Мы выступали на приморском ку-рор-те! Поняла? Там один у них офицер был даже! Борода во! Как у льва! У Льва Толстого! На мундире значки, значки! Подошел, поздоровался и ни с того ни с сего выступил: «Я вам, – говорит, – вручную набью лицо». А, пьяный был. Я ему ответил: «Бейте, но только не в котлету!» Он засмеялся даже.

Молчание.

А. дрожит, отрицательно мотая головой под покрывалом.

А… Зачем ты надела мои концертные туфли, а?

А. начинает тонко плакать.

Вот это не надо! Тихо, тихо! Пять утра!

А. громко завывает, тряся головой как бы отрицательно.

А я говорю, пять утра! Тихо, котик, не плачь, а то убью!

Замахивается бутылкой. А. замолкает, продолжая трясти головой.

Ты вот лучше расскажи мне, что было вчера, дорогая моя! Кто меня бил?

А. трясет головой.

Ты не помнишь? Мои туфли надеть ты не забыла! Меня из-за тебя били?

То же.

А что было? Ну ничего не помню! Ариетта была при этом? Вернее, Аркашка был при этом? Такой мужчина с ресницами, с грудью, в парике? Бросил меня. Сволочь!

То же.

А кто был, не помнишь?

Та же реакция.

А вообще где я?

Кидается к окну.

Темно! Ни фонаря! Господи! (Пытается открыть окно.) Забито! Боже ты мой! (Хватается за голову, шипит от боли.) Зачем по голове-то стучали! У меня же голова это инструмент! Мой инструмент! Я всегда говорю: только не по лицу, только не по лицу!

А. трясется.

Я повторяю вопрос: что было вчера? Котик, отвечай!

То же.

Мы были в ресторане? Или к кому-то поехали? Мы были где? Кто меня сюда принес? Ты? Говори! Мозги на плечах у тебя есть? Отвечай!

А. плачет. Певец машет на нее рукой, шипит от боли.

Ты по-русски кындырбыр? Тебя спрашивают!

Молчание.

Не врубаешься, да?

Полулежит без сил, помахивая бутылкой.

А ну, кишкильды манту, чавэла! (Пауза, энергично.) Куза-буза квон! Это по-японски. Не знаю, что означает… А, надо ключ найти… (С трудом встает, ищет по комнате.) У меня вот был один японец! А я тоже ключ ищу, ищу! И он говорит вот это, типа кузабуза квон, кишкильды, я тут же: ноу, мани, плиз. Деньги давай, а то не выйдешь. Или он был не японец… киргиз, может быть… Не врубался по-английски, вообще ни на чем не говорил, как ты. (Пауза.) Я ему дверь не отпирала, пока он не расплатился. Так до утра и дрались. (Машет кулаками.) Все бы с милым целовалась, все бы шевелилася.

Пауза.

А вот что было вчера? Не помню! (Трясет головой, шипит от боли.) Надо соблюдать программу головы, не делать резких движений. Врач еще год назад сказала. Когда меня в клубе «Точка»… Размесили буквально… А ну, иди сюда. Иди сюда, я говорю, а то милицию вызову.

А. выбирается из-под стола, дрожит, еле идет. Можно понять, что это очень старый человек.

Э! Ты чего, старая женщина, по чужим номерам шастаешь?

А. трясется, начинает ныть.

Идите, мама! Я с бабушками не дружу! Если что, простите меня. Кындырбыр? Я вам даже заплачу!

То же.

Сейчас… Сейчас заплачу… (Ищет в сумке, в одежде, поднимает с пола пустое портмоне.) Обворовали! Обворовали! Милиция! Где мои все деньги? (Звонит.) Дежурный, меня обчистили! (Кладет трубку.) Нет, давай на допрос! Садись тут передо мной.

А. еле тащится, садится на стул, дрожит головой. Сидит босая, прячет ноги.

Таак… По-русски она не кындырбыр. Нет?

А. трясет головой.

Так. Если ты качаешь головой, то ты поняла мой вопрос, так?

А. еще более убедительно трясет головой.

То есть по-русски ты не понимаешь?

А. качает головой очень часто.

Но ты понимаешь, что я спросил?

То же.

То есть по-русски ты ничего не поняла?

Та же игра.

Нет, не так. Бабуль, ты глухая?

Трясет головой.

Не глухая.

То же.

Молодец. (Голосом робота.) Неправильно задан вопрос, как сказал Ариетта, когда его спросили в темном переулке, ты мальчик или девочка, в результате чего ему настучали по тыкве. Так. Вопрос! Бабуль, ты закончила у меня деньги воровать? Закончила или нет?

А. замирает.

А! Значит, ты по-русски понимаешь!

Она отрицательно трясется.

А скажи мне, где я? Что за место тут? Это не Восток? А то ты вон типа в чадре… Или это у тебя якмак… Я в Турции отдыхал, знаю. Меня полковник один возил.

А. молчит, отрицательно тряся головой.

А это не юг, упаси господи?

То же.

В Иран бы занесло… Там камнями за одно подозрение закидают…

А. трясет головой отрицательно.

Не юг, не восток… Так что же, неужели здесь север? В Магадане я? В Республике Саха? Оой!

То же.

Ага. Запад. Куда же я приехала? Минск, что ли? О боже!

Та трясет головой.

Так-к… А вот правду пишут, что в некоторых странах пожизненное наказание легко заработать за связь с туземцами. Случайно трахнешь кого угодно, хоть незнакомого человека, хоть пожилого… Или средних лет… Так тебя тут же казнят на раз. Ффу… Так, а это не Туркмения случайно? Там по-русски понимают. Ты не Гюльчатай?

А. трясется отрицательно.

Слава тебе господи. И то спасибо. К туркменам заедешь, ведь привяжут ногами к верблюду и вперед по барханам!.. Я читала. Куда же меня занесло-то? Я была… была где? Ехал в поезде… Или на катере… (Ахает.) На бронетранспортере с Аркашкой! К славянам! Но там нет отелей! Там одни вагончики строительные! Надо Аркашке срочно звонить (набирает номер). Ага, вне зоны приема. Ехали-то… Куда?

То же.

Вот я сейчас с тебя паранджу-то сниму, бабушка! Если у тебя глазки прищуренные, значит, это очень опасная страна Косоглазия! Зачем только Ариетта меня потащил сюда? А ну, отдавай деньги! Снимай чадру! Давай сама! А ну, стаскивай якмак!

А. отшатывается, не переставая трястись.

Нет, а вдруг ты местного олигарха мама? Если тебя раздеть, он же меня в пустыне зароет по шею! Они там яйца варят вкрутую в этом песке!

Смотрит на А.

А что, если вообще… Это я вас сюда пригласил? О господи! Умереть не встать, обалдеть зарезаться! И что… Что было? Я вас обидел? Котик! Вы меня простите, если что…

А. отрицательно трясет головой.

Ну нет, пора кончать с этим. Я уж совсем допился… Допилась… Ни в какие ворота не лезет… Блин горелый. Бабуль, я извиняюсь за всё. Будьте добры, я хочу тут… Поспать один… Сделай фокус, провались, а?

А. отрицательно трясет головой.

А что?

То же.

Не хотите?

А. замирает.

Я вам понравился, что ли? Кошмар какой.

А. отрицает.

Нет? Не понравился?

То же.

Чем же это я вам нехорош? Или я некрасивый? Или, упаси боже… А? (Пауза.) А? У нас что-то было?

А. трясет головой.

А вот славяне меня прямо на руках носили недавно… Представляешь? Просто никуда выйти нельзя было, там это как явление Христа народу.

А. трясет головой.

Тут же шашкой бы развалили надвое…

А. все время отрицательно трясется. Певец ощупывает себя, рассматривает свои руки.

Ничего себе! Еще грязь не отмылась! Значит, это было недавно. Точно! Под ногтями чернозем, значит, будешь агроном, как мама говорила… Строгая моя мама.

А. замирает.

Строгая мама.

А. кивает много раз.

Ты поняла на раз, да? Ты строгая мама?

А. трясется отрицательно.

Я вашу породу знаю. Чуть что, сразу: ты ни на что не способен. Ты плохо кончишь. С мамой у меня отношения средние, натянутые. «Ходи в школу, ходи в школу, тогда будем разговаривать». Спасибо! Куда я сейчас в школу пойду ей? Сумасшедшая… И раньше-то то же было… Я еще когда прогуливала уроки… Такое гиперсексуальное давление на меня в новой школе было… Я была подросток впечатлительный как вулкан, и для меня было это актуально, что бьют по чему ни попадя… В унитаз макают… От мамы скрывал, все пытался в себе подавить…

Смотрит на А.

Мама! Ханум! Вообще, зачем вы здесь сидите?

Та же реакция.

(С интонацией робота.) Неправильно задан вопрос. Вы можете уйти прямо сейчас? (Энергично показывает подбородком на дверь. Морщится от боли, шипит.) Ай. (Прощально машет рукой, держа голову прямо.) Давай сделаем так, чтобы я тебя искал. Давай-давай.

То же.

Не уйдете… А почему? Неправильно задан вопрос. У вас есть ключ? Повторяю, ключа у вас случайно моего нет? Моего ключа? От этой двери?

А. отрицательно трясется.

А у кого он?

А. пожимает плечами.

Так что же тебе надо-то. Господи! Денег у меня нет. Понятно?

То же.

Да нет, ты поняла, поняла, чего уж там… Да! Жениться на вас я не могу. Ариетта моя меня погонит. Таких как ты, кричал, только плюнь и попадешь сразу! Вообще тогда наш стриптиз весь номер погорит. А если мы на Востоке… Меня по закону шариата тогда с концами убьют, если я с чьей-то мамой спал. За свою бабушку они меня сожгут! Мама! (Становится на колени.) Алла бишмилла, салям алейкум, идите тихо домой, а? Вот я сейчас позвоню дежурной, чтобы она ментов прислала… Они дверь вскроют. (Хватает трубку, набирает номер, быстро.) Всё! Женюсь на Пугачевой! Это я! Слышите? Обокрали! Избили! Заперли! Неизвестно в каком номере! (Кладет трубку.) Да у вас за эти дела руку отрубают! Я читал. Зачем мне это, только по электричкам ходить, братья и сестры. Помогите чем сможете. Я ходил по электричкам. Там такие рыла сидят! Просто хари! Я им: уважаемые дамы! Перед вами редкое издание книги «Талия и живот мирового стандарта». В магазине это вам обойдется в восемь раз дороже! Так. Иди. Всё. Если ты не хочешь, чтобы со мной такую страшную вещь сделали, руку отрубили, иди. Чеши. У тебя мои деньги?

А. с удвоенной энергией трясет отрицательно головой.

Вы всегда, воры, передаете бабки другому вору.

То же.

Нет, передаете! Мне один вор рассказывал. Мы с ним сидели в дурдоме отдыхали там в клизменной, выпили, он все рассказал. Он у нас в дурятнике санитаром мотал срок. Я знал, что он в меня влюбится. Как предчувствовал. Да в меня все влюблялись.

То же.

Что нет, что нет, знаю я. Этого вора звали Славка. Он потом за мной следил, дежурил у подъезда… Я без тебя не могу!.. Шептал по домофону. Ну, всё. Это обыск! Руки за голову, всем лечь на пол.

Садится, делает пассы руками.

Уйди, уйди зло, приди добро. Уйди, уйди зло, приди добро.

С трудом встает, охает. Снимает с А. покрывало. А. сидит в роскошном платье, в белом боа из лисы, поджав босые ноги. Это молодая девушка.

Аааа! Ты зачем мое платье напялила, ворюга? Это мой концертный костюм на сменку! Ты же мне его испачкала! У тебя нет случайно бытового сифилиса? (Крестится, бормочет «господи помилуй».)

А. испуганно качает головой, крестится.

Ну что за манера надевать чужой прикид! Разоблачайся, всё, мымра. Кончен бал, погасли свечи.

Видно, что А. не поняла реплики.

Так. Не хочешь.

То же.

Уж деньги все украли. Так. Избили. Теперь платье мое надели? Я так это дело не оставлю! (Звонит, быстро.) Дежурная, мои два платья украли! Третье я не проверял! Это я, который женюсь на Пугачевой! (Кладет трубку.) Что я с тобой сейчас сделаю, ты даже не представляешь. Ни одна больница не примет.

Хватает бутылку, становится за ее спиной.

Ты меня сюда принесла, деньги мои украла, все мое из чемодана надела, дверь заперла и теперь сидишь. Ты моя фанатка, что ли? Нет, я еще не пела тут. Ты кто? Так… Бью или давай ключ! Снимай давай все мое. Раз…

А. показывает, что у нее под платьем ничего нет.

Скидавай, ничего.

А. встает, поворачивается к нему лицом, начинает снимать платье, задирает подол. Певцу открывается вид спереди.

Ты че? Ты че, белья не носишь?

Одергивает ей платье, заглядывает в декольте. Отшатывается, трогает свою грудную клетку, как бы поправляя на себе бюст.

Хм… Были сиськи, были груди, оторвали злые люди… А ну снимай мое, открывай дверь и делай отсюда ноги!

А. пожимает плечами, отрицательно качает головой, показывает руками под платье.

А где твое все? Тряпки твои где?

А. машет рукой в сторону двери.

Ты ко мне че, голая пришла?

А. кивает.

Нудистка?

А. не понимает вопроса.

Еще новое дело. Так. Будем думать. Если ты ко мне пришла голая, а сейчас дверь заперта, значит… Куда дела ключ? Давай ключ, ш-шалашовка!

А. трясет головой. Показывает на дверь. Крестится, разводит руками. Показывает, что кто-то другой запер дверь, там, снаружи.

Не ты заперла?

А. лихорадочно кивает.

Ты случайно ко мне заглянула, хвать, и дверь заперли. Ловко. А где у тебя трусы вообще?

А. показывает за дверь, машет рукой.

Трусы в коридоре? Непонятно, но здорово… Однако мое ты снимешь, буду настаивать. Я всегда как танк бесповоротная. Скидавай платье.

А. рыдает, отрицательно трясясь.

Ладно. Я тебе какую-нибудь тряпку сейчас выдам…

Роется в чемодане.

Вот что за манера, шляться голой по номерам… Пришла к путане проститутка, и сразу сделался бардак. (Женским голосом.) Значит, ты моя сестра по разуму. Я тоже в свое время много чего себе позволяла… Дура была… И пострадала очень. Эх, знать бы! Ну что же, пролитое молоко не собрать, как сказал один мужчина, застегиваясь… Ладно, придумаю тебе что-нибудь… (Копается в чемодане.) Ну вот это надень, что ли… Чтобы ты голая не сидела. Это не мое, но я постирала, погладила. Это Аркашкино. Я костюмером у него, у собаки. А ему скажу, что меня ограбили… взяли все мои деньги и твой костюм как нарочно. Только ты в этом прикиде сюда больше не шастай, поняла? Он увидит, отнимет, вообще тебя разденет. Он жадный. Вообще урод.

А. кивает.

Будет Аркашка знать, как меня закладывать… (Изображает человека с шашкой.) Вы окружены! Отец невесты орал. Прямо как с цепи сбесились. Инда бяше отчиняйте вагончик! Инда бяше, поняла? Я запоминаю иностранные слова с ходу. А Аркашка (женским голосом): я сама с Ростова, така больна, така больна, не подходите – заражу, я казачка, а это все она, она с Москвы! Это она, Даяна Принсесс! Это все она, она режиссер-постановщик! (Обращаясь к А.) На, надень пока.

А. уходит в ванную, переодевается там и выходит в огромном спортивном костюме. Певец берет свою одежду, вешает аккуратно в шкаф, смотрит в замочную скважину, дергает дверь, заглядывает в темное окно.

Как тебя выпустить-то?

А. молчит.

Ты ведь слышишь?

А. кивает.

Писать умеешь?

А. отрицательно качает головой.

А говорить можешь?

То же.

Ну что-нибудь можешь говорить?

А. А-а. (Отрицательно качает головой.)

Певец. А?

А. А!

Певец. Ах ты бедный котик.

А. (кивает). А.

Певец. «А» по-твоему это будет «да»?

А. А.

Певец. А «нет»?

А. (трясет головой). А-а.

Певец. Это понятно. Система да-нет. Ты куришь?

А. А!

Певец. Закурим, делать нечего.

Закуривают.

У меня, как у каждой женщины, нет друзей. Одни любовники. И вот эта Ариетта Киссми на шее. Но она, если честно сказать, Аркадий Петрович вообще. И они все такие же как я, все поголовно сволочи. Ну, мы дружим, конечно, там ходим в один имидж-салон «Персона»… Там на каждом зеркале написано «Важная персона»! Слыхала? Ну конечно. Где тебе. Тут какой-нибудь у вас Новодыровск. Вообще, как название города? Куда меня занесло? Мне срочно надо поправиться. То есть выпить. Тут хоть ресторан есть?

А. А.

Певец. А, ну да, где-то меня напоили же! Вообще мы в какой стране находимся, ты можешь мне сказать?

А. А-а.

Певец. А почему нет?

А. не отвечает.

Нет слов, одни буквы.

А. А!

Певец. Ты в этой гостинице вкалываешь?

А. А-а!

Певец. На улице стоишь?

А. поникает головой.

Ой, на улице так холодно, грязно! Я стояла… Одну ногу так чикидашно на тротуар… Вторую на мостовую… Каблуки на платформе! Колготки в сеточку… Машины все мимо, мимо… Но потом у меня был один знакомый… Он был продюсер. Говорит, попробуй спеть в таком виде, может получиться смешно… Я начала петь… А то жила вообще не пикнувши (усмехается). Как мышь за веником. И оказалось что?.. Ща.

Включает магнитофон, поет женским голосом.

А. А! (Хлопает.)

Певец. Что да? Хорошо?

А. А!

Стук по батарее.

Певец (обращаясь к батарее). Спи уже, дятел! (Выключает музыку.) Девочка! От тебя и одно «да» приятно услышать, чем от этих… Такое мне скажут… (Женским голосом.) Даянка, у тебя сифилис, что ли? Поешь как утка. Сходи к Таточке проверься. Да? Сами проверяйтесь! У меня голос! Я долго не знал, что это голос, не пел никогда, чего было петь. Выть только. А потом, когда запел, оказалось, что он есть!

Поет.

Вот так.

А. А-а! (Хлопает.)

Певец. Да я сама знаю, что это они от зависти.

А. А!

Певец. Ты… правильный человек!

А. А-а! (Бьет себя по макушке.)

Певец. Да я знаю, что ты про себя думаешь, что ты плохая. Таскаешься голая по номерам… Воруешь… Но ты не верь! Это обстоятельства такие! Трудное детство! У меня вот Аркадий, эта Киссми, он всегда ворует в ресторанах. Где чего. Ложку, тарелку даже иногда. Она ведет конферанс и мой менеджер, вообще сволочь… Сам деньги получит, а мне не дает, якобы я ему должна. Он всегда отвечает так, у меня трудное детство было, и я найду, чем тебе рот на ближайшие двадцать минут заткнуть. Тикиташно, правда? Но что делать. Мы молчим, у нас еще была одна Лайма Педикюр, но ушла на высокооплачиваемую работу. У нее жена, двое детей… Так-то его звать Витек… Но она вообще на нас плюнула, к одной матери заключила контракт и уехала! Дали ему рабочую визу в Арабские Эмираты в гостиницу электриком… Усы срочно отращивал, бороду. К чалме привыкал, полотенце вафельное накрутит и сидит переживает. А я теперь с Ариеткой одна выступаю… Трудное детство, и потому он вор. А у кого детство не трудное было? Я вообще, когда была ребенок, один раз повесилась. Но я не жалуюсь, меня такой сотворил Господь Бог. Он же все сотворил, и меня, малую искорку, тоже зажег.

А. крестится.

(Делает пассы руками.) Уйди, уйди зло. Приди, приди добро.

А. истово крестится.

А этот отец жениха говорит: Бога нет, если он такую нечисть как вы терпит. Это не Бог, кричит, а нечистый правит! Отец невесты. Он на нас обиделся. Пидарасы, кричит. Вы деньги наши загребаете, а у нас на водку не хватает. И шашку как достанет! Пьяный хрен.

А. (возбудившись, показывает пьяного). А! (Бьет себя кулачком по щеке, показывает, что плачет.)

Певец. Я вот пью, но я не люблю пьяных.

А. истово кивает, крестится.

Бог все сотворил на земле. (Крестится тоже.)

А. (разводит руками). А.

Певец. Ты считаешь? Я права?

А. кивает.

Ну вот как тебя зовут? Я за тебя свечку поставлю. Маша?

А. А-а.

Певец. А как?.. Ну, ты проститутка, ты вообще должна быть Соня.

А. (помедлив, кивает). А.

Певец. Я сразу догадался! А кто говорил, что я не умный? Ну кто? Эта училка математики, и всё! Я из-за нее вообще перестал в школу ходить. А так я умный!

А. А!

Певец. Ты считаешь? Знаешь что! Тебе подходит это имя, Соня. Софья! Красивое имя! Это мудрость Господа.

А. А!

Певец. Ты немая? Нет, ты не немая. Нет. Ты ведь слышишь. И ты можешь говорить. Ты в школе училась?

Молчание.

Сколько будет «а» плюс «б»?

А. А.

Певец. Не «а», а «а» плюс «б» и будет. Математичка мне внушила на всю жизнь. Стало быть, ты вообще не училась. В первый класс ты шлялась? Ну в детстве? Мама мыла раму знаешь?

Молчание.

Неграмотная. Да ты сокровище! Мне один чурка сказал. Спрашивает меня, ты кончила школу… Я говорю, нет. Он так возбудился, кричит, поехали, у нас неграмотная девушка сто́ит как мерседес! Я, кричит, тебя продам! И не один раз! Ну вот. А ты? Ты же в школу не ходила, ты неиспорченная! Но здесь, Соня, ведь не Восток. Не Восток, да? Ты крестишься, ты не чурка. А в горных районах тебя отвезти вообще цену можно назначать запредельную, мало того что в школу не ходила, так еще и все слышишь, команду понимаешь, но не возражаешь. Мы, бабы, такие болтливые!

А. А.

Певец. Подведем итоги. Ты изначально голая, но без ключа. Был бы у тебя ключ, ты бы давно ушла в моем прикиде. Стало быть, кто-то тебя сюда сунул и запер дверь с той стороны. Чтобы ты не ушла. Но зачем? У меня вообще денег не было. Вернее, были. Но ведь если они их украли уже! Зачем тебя-то сюда было совать? Какая у этого имелась цель?

А. (качает с сомнением головой). А-а.

Певец. Ничего не понимаю. Как тебя зовут?

Молчание.

Забыла. Соня! Соня тебя звать. А меня Даяна. Принцесса Дай-я-на. «Дай!» – я – сразу: «На!» Аллу Пугачеву знаешь? Это тоже я.

А. А.

Певец. Да ты даже в школе для дураков небось не училась… Я тоже почти что не учился… В школе все меня ребята… Не принимали… Математичка обзывалась, орала: идиот. Разве же это образование… Когда бьют… Учительница литературы, Михалина Михайловна, мне говорила: ты способный!

А. А!

Певец. Но неорганизованный.

А. А!

Певец. Это что за страна? Ну скажи, давай по буквам. Ты же русский знаешь. Знаешь, что такое буквы?

А. А-а.

Певец. Это Россия?

А. молчит.

Ты не знаешь, что это такое? Это наша родина. Россия. Наша родная держава. Великая страна.

А. пожимает плечами.

Надо ввести еще одно слово: не знаю. Повторяй: нння ззнаю…

А. Ннн…

Певец. Нння… ззз-наю…

А. Нння…

Певец. Ну хорошо, нння. Ння знаю. Какой город?

А. Ннн… Нння…

Певец. А как маму твою зовут? А?..

А. А… Нння…

Певец. «А», а потом «ннн»?.. А…нннна?

А. Ння… Ння…

Певец. А…ннн…а. Ну, повтори… А…ннн…а!

А. Ння, ння…

Певец. Дело пошло. Как тебя зовут? Сонння.

А. Анннння…

Певец. Михалина Михайловна мне говорила еще когда, что я могу быть хорошим педагогом.

А. А.

Певец. А теперь скажи «Ння».

А. Нння…

Певец. Нння ннна-до.

А. Ння ння…

Певец. Нна…

А. Ння нняно…

Певец. Ння ннадо…

А. Ння нняня…

Певец. Это очень важное слово: не надо. Его должна уметь говорить каждая девушка. Ння нннадо…

А. Ння… ння-ння…

Певец. Так же как слово «ннят». Нння…т.

Молчание.

Ну ничего. Ты ведь умная! Ты удивительно умная! Тебя можно хорошо обучить. Что же я, с какого слова мы, люди на всей земле, всегда начинаем говорить? Мма… Вот так: мма…

А. Мммм…

Певец. Мммм… Ммма… мма… Я свою называю пилорама… Пилит меня. Ма-мма…

А. Мма… мма…

Певец. У тебя есть маммма? Пилорама есть у тебя? Мамма?

А. Нння…

Певец. Да не ння, а ма-мма… Мама… Как зовут?

А. Аннн-ня.

Певец. А папа?

А. (с надрывом). А-а!..

Певец. Надо сказать «нння…т!»

А. А-а.

Певец. Ты не хочешь сказать «нет»?

А. Ння-а.

Певец. Как ты сюда попала?

Молчание в ответ.

Ну ладно. Неважно. Теперь давай ты тихо уходи. Я никому не скажу.

А. Ння… ння…

Певец. Что ты хочешь сказать?

Молчание.

Неправильно задан вопрос. А! Ты не можешь уйти?

А. подходит к двери, пытается ее открыть.

Ты не знаешь, как открыть?

А. А-а!

Певец. Ты ведь сама сюда пришла?

А. (качает головой). А-а! Нння!

Певец. Так. Тебя привели?

А. (кивает). А!

Певец. И заперли?

А. А.

Певец. Кто тебя ко мне привел и запер?

Молчание.

Неправильно задан вопрос. Тебя сюда привел и запер кто, дядя?

А. Ння-а.

Певец. Тетя?

А. А!

Певец. Тетя. Твоя знакомая?

А. Ння-а!

Певец. Незнакомая тетя?

А. Ння… Ння!

Певец. Тетя, как же так, и не знакомая, и не незнакомая. Я не врубаюсь.

А. (с огромным трудом, мотая головой). Нннь… Ннння… Ммма… Мма.

Певец. Мама! А! Твоя мама тебя сюда привела и заперла. Понятно. И это разве мать?

А. (пожимает плечами). А!

Певец. Во что ты была одета?

А. показывает на дверь.

Не понимаю.

А. как бы снимает с себя все и отдает за дверь.

(Ахнув.) Она тебя раздела и все забрала? И голую сюда втолкнула?

А. молчит.

Я твой друг. Ты все мне можешь рассказать. Она тут работает? Мама?

А. Ммамма? Ння. Ння ма-мма.

Певец. Ты так хорошо стала говорить! Молодец. Мама тут не работает. У нее тут знакомые?

А. (кивает). А.

Певец. Уборщица?

А. Ння…

Певец. Дежурная?

А. Ння, ння.

Певец. Тетя?

А. Ння, ння…

Певец. Дядя?

А. А.

Певец. Дядя тут работает?

А. А.

Певец. Слесарем-сантехником?

А. качает головой.

Поваром? Директором? Электриком?

То же.

Плотником?

А. показывает на плечах погоны, отдает честь, показывает пальцем вниз, как бы открывая двери. И вытягивает руку, как бы не пуская. При этом трет пальцы друг об друга, как бы прося денег.

(Ахает.) Ментом работает тут? Охранником?

А. А.

Певец. Знаешь, ты вместо «а» говори «ннну». Так все выражаются. Можешь?

А. Ннну.

Певец. Да?

А. А.

Певец. «Ну», «ну» говори! Он работает тут ментом?

А. Нну…

Певец. Какая же ты умная! Он работает ментом в гостинице. Но они же дежурят, насколько я знаю, по суткам. Он дежурит не каждый день! Он сегодня работает?

А. Нну…

Пантомима: как бы открывает дверь, но не пускает, показывает щепотью, что нужны деньги.

Мма… мма…

Та же игра: как бы просит, кланяется.

Певец. Он маму сюда в гостиницу пустил… А она тебя сюда привела… Она ему заплатила…

А. Ння!

Шевелит щепотью. Потом показывает ладонями, что «нету».

Певец. Она ему не заплатила.

А. показывает кулак.

А он просит. Даже настаивает, дай как бы денег. А она?

А. Нння…

Опять шевелит щепотью, показывает знак «нету».

Певец. Он ночью дежурит?

А. Нну.

Певец. А утром он уйдет?

А. Нну.

Певец. Во сколько?

А. показывает на пальцах «восемь».

Раз-два-три… восемь. В восемь уйдет. А деньги, которые… Ну которые ты заработаешь… Он забирает?

А. Нну.

Певец. А мама?

А. показывает пальцами знак «немного».

Надо сказать: мма… лло.

А. Мма… ннно.

Певец. Он оставляет маме мало денег?

А. Мманно… Манно-манно…

Певец. Молодец! Мало! (Берет ее за руку.) Какая у меня хорошая ученица! О! У тебя трудовая рука. Мозоли. Ты уборщица?

А. качает головой.

Мама уборщица?

А. Ння ммамма.

Певец. А ты ей помогаешь?

А. (тыкает себя пальцем в грудь). Ммано…

Певец. Ну я вижу, что не мало. Что ты как следует ей помогаешь.

А. Ння мма…мма (протягивает обе руки ладонями вверх, дует на ладони). О-о! О-о! (Часто дышит, ноет как плачет, дуя на ладони.)

Певец. У мамы руки болят?

А. Нну.

Певец. И ты вместо нее работаешь?

А. Нну…

Певец. Ну надо же. Первый раз такое встречаю. Проститутка-уборщица. У нас это не принято. Хотя в народе всякое бывает… Ну да. Медсестры-проститутки, учительницы проститутки, есть нечего, подрабатывают… Ах ты бедная.

А. А-а. (Показывает на себя, качает с сожалением головой, качает ладонью, изображает мину презрения.)

Певец. Ты думаешь, ты плохая?

А. А!

Певец. Надо говорить «ну». Мы же учили. Ты плохая?

А. Нну.

Певец. Ты знаешь, я раньше думал, что я тоже плохая. Что я не такая как все. Хуже всех! Что меня можно бить и трахать! Насиловать, проще говоря!

А. (взволновавшись, как бы отталкивает кого-то рукой). А! Нну! Не нна…нно! (Показывает на себя.)

Певец. С тобой тоже так делали?

А. не реагирует.

Знаешь, а я сначала даже ходить не могла… Нитки себе резала… Стеклышком… Стакан разбила… Но ребенок… Он ко всему привыкает…

А. Нну! (Кивает.)

Певец. Ты такая же как я.

А. Ннн… Ннну.

Певец. Как поет мой Аркашка в нашем травести-шоу: «Мама, мама, я пропала, я даю кому попало…» Вот этот последний раз… На этом приморском блин курорте… В грязях… Вообще поехали, думали нас заказали на море… Эти славяне сказали: мы вас приглашаем на приморский курорт. Так? С аэродрома они нас прямо на бронетранспортер и айда! По болоту! Комаров туева хуча, в воздухе стеной стоят по вечерам! Не протолкнуться! И вообще не оказалось ни гостиницы, ни хрена, только строительные вагончики… Туалет без удобств… Сто метров до него прыгать по грязи. Какая-то там на хрен народная стройка… Но в начальной стадии. Никак яму они не выроют. Я дешевка, понимаешь? Я так про себя и думала всегда. Таких как я дешевок только и можно в такие места приглашать! Вообще в вагончике, нас привели, внутри две койки стоят, одна над второй, больше ничего… А нас трое! И все взрослые мужики! Ну влипли! Ариетта скандал устроила, орала матом на них, она умеет, морда во! Грудь во! О господи, на себе не показывают. Сказала, давать вам спектакль не будем! Обойдется жопа без кнута. Вот. И нас в итоге поселили хотя бы где умывальник был… Только покойник не ссыт в рукомойник… Сказала Ариетта. Будка туалета в ста метрах утонувшая в грязи… Дверь кривая висит, листовое железо. Не закроешь. А внутри, мама дорогая! А ведь по виду мужики были такие крутые, когда приезжали нас приглашать… А это Ариетта в Интернете вывесила наши снимки. Я там вылитая Пугачева. Так написала: «Недорогие разнополые девушки показывают русский народный стриптиз. Частушки. Шутки. Интим не предлагать», – о! Славяне нас вычислили, блин горелый. Интернет где-то оседлали. А мы потому и недорогие, что невысоко себя оцениваем. Кто себя уважает, эх… Тот дорого стоит и по кабакам в Москве выступает.

Назывался этот курорт во, вспомнила, хутор Лебединый, надо же… Вы посмотрите, у нас тут кругом рис! Рисовые, блин, плантации! Наше богатство! А это богатство должно расти в воде, нам объяснили. Ну вода это громко сказано. Одна грязь по колено. За водой цистерна ездит на хутор к колодцу. Как уж мы доехали! На этом бронетранспортере списанном. Как на аттракционе в луна-парке, знаешь, американские горы. Раз затылком о потолок! А потолок бронированный! Сходим, и тут ощущаем: аромат вокруг невыносимый! Они нам так объяснили эту вонь, когда Ариетта спросила, а кто подох. Говорят: «Не подох, а у нас мировые запасы лечебной грязи с запахом сероводорода! Лечение всех болезней! Будете еще у нас тут здесь на курорте в казино выступать, если мы пригласим только типа такую шваль как вы!» И действительно, грязь у них нестандартная какая-то. Как будто яйца протухли до самого горизонта. Матерь божья! Жених говорит: «Я купил пять гектар тут! Хоть жопой землю ешь! Все мое!» Вот один их славянин как раз нашел нас по Интернету и заказал на свадьбу подарок, наш стриптиз. Он со стороны жениха был. Дорогу женихову брату! Кричал. Они его потом все же побили, со стороны невесты. (Щупает голову, морщится.) Ну что ж, свадьба не без топора. Да! Они, славяне, теперь хотят бабло заколачивать. Но не получится у них, чувствую это. С этими алкашатами дела не сваришь… Первую же прибыль пропьют. Как псы буквально лакают. Слушай, а это не оттуда меня привезли? (Нюхает руку, другую.) Они так, эти славяне, поднялись из-за стола и давай цепями махать! Кричали что-то, ах ты гой еси! Ненавижу пьяных.

А. Нну.

Певец. Но где мы? Где? (Набирает номер.) Алло, это я опять. Кака страна, кака валюта? (Кладет трубку.) Ну и дура. Я певица, лауреат! Аплодисменты, ну! (Показывает, что надо хлопать.)

А. Нну! (Хлопает в ладоши, ей это нравится.)

Певец. Ты одна меня понимаешь. Мы с тобой обе сироты при живой матери. Меня мама не любила, понимаешь? Не хотела меня рожать, вот.

А. (кивает). Нну, нну!

Певец. Я в двенадцать лет слиняла из дома. В двенадцать! Ребенок была! Обиделась на маму! Ушла и ходила до ночи. Около «Макдоналдса» стояла голодная, там такой запах… Просила гамбургер. Тетя, купите мне поесть! Ну и один ходил около, уходил, долго сидел в машине, потом вышел, купил гамбургер, меня в машину гамбургером позвал, говорит у меня пустая квартира, живи, а то холодильник полный. Я ему все рассказал, плакал. А он сказал: чего тебе в школу ходить, если тебя там насилуют. Да. Сколько он на мне заработал – это не сказать. Продавал, честно говоря. Я хотела его убить. Но он был очень осторожный. Ни ножей, ни вилок в доме. Дверь запирал с той стороны, вот как сейчас. Он говорил: я на тебя трачу, за квартиру надо платить каждый месяц тысячу долларов, еда и джинсы тоже денег стоят… Чувствовал, что я думаю о нем, чтобы его убить. Говорил, смотри, тебя в камеру хранения посадят лет на двадцать… А теперь эта Ариетта, Аркашка на мне зарабатывает, ветеран детства. А у кого детство не трудное было? У меня?

А. (взволнованно). А!

Певец. Я вот до двадцати лет жила без паспорта вообще! Армии боялась. Вот какое было детство! Ну как ты думаешь? Ни прописки, ничего, любой мент загребет. Боялась, тряслась, жила по любовникам, они мне снимали квартиры, ловила машины, пешком ни за что. Но потом я решилась и пошла в милицию получать паспорт. Они говорят: «А с военкоматом как дела? Надо вставать на учет, в армию идти». А я вообще понятия не имела о военкомате. Я тогда ходила волосы длинные рыжие и в бюстгальтере, в каждой чашечке по носку такому толстому (показывает). Так и пришла в милицию, в паспортный стол. Сама в красном прикиде таком, платье мини-мини. Сапоги лаковые красные выше колен ботфорты… Знаешь?

А. А!

Певец. «Ну», говори «ну»!

А. Нну…

Певец. Ну и вот. Шучу, смеюсь с ними. Но вижу, им не до шуток. Даже не прописывают меня в мамкиной квартире. Идите, Эдуард, в военкомат. Вы уже в армии должны были отслужить. Ну я пошла… Вся напудренная, мэйкап сделала, пальто леопардовое надела… Тикиташно вообще было… Захожу так… А там охранник. Вы куда? Мне на медкомиссию. Он: вы медработник? Говорю так, ну да… Врубаешься?

А. А.

Певец. Не «а», а «нну»! Мы же выучили! Не надо терять знания! Таким трудом добытые! Ты же говорить начала!

А. Нну…

Певец. Вхожу так: девушка, какие документы нужно, чтобы встать на воинский учет? Она перечисляет, а потом: вам кому, если насчет сына, то это не сюда. Комитет солдатских матерей. Спасибо, конечно, за комплимент! Я похожа на солдатскую мать? (Как бы поддерживает свой бюст.)

А. трясет отрицательно головой, бьет в ладоши, выражая восторг. Певец кланяется, польщенный.

Говорю: нет! Это мне самому надо! Я пришел в армию служить! Желаю стать солдатом! И тут входит военком. Она такая шутит: «Вот к нам тут уже явились добровольцы», а он: «Ооо, у нас теперь уже девушек в армию берут». Глядит, губы кусает, доволен. А на мне был парик такой до пояса… Профешнл, короче… Каблуки семь сантиметров… Она ему говорит: «Это не девушка». А он: «Бывает. Ничего, ничего, что не девушка». А она ему что-то на ушко шепчет… Военком смотрит на меня, как солдат на случайную вошь, так удивленно… Типа не понимаю как вы здесь оказались. И приходите завтра утром на медосмотр!

А. (иронически). Нну!

Певец. Знаешь, с тобой тикиташно говорить. Ты все понимаешь…

А. (соглашаясь). А.

Певец. Ты… Ты не как они. Потому что ты человек, ты неиспорченная проститутка… У них же никакой культуры. (Как бы обращаясь к кому-то отсутствующему.) Артист должен нести культуру, я ясно сказала? Я ясно выра-зи-лась? Ап-плодисменты!

А. А! (Хлопает в ладоши.)

Певец (постепенно успокаиваясь). А мне сказал один мужчина, мужчины, имей в виду, много кой-чего знают… Он сказал, что в военкомате на медкомиссии надо раздеваться будет. И что в этом мое спасение! Я поняла. Ну я назавтра… Собралась, специально накупила себе белья красивого с чулками, оборки, трусики сгринг, ну как одна чашечка лифчика на шнурке, поняла? (Показывает пригоршней.)

А. смотрит, размышляя, то на Певца, то себе в колени.

Нацепила бюстгальтер с кружевами, думаю: «Пусть о-бал-де-вают». Наше дело же про-во-ка-ция! Не стесняться, а идти неперерез! Чем дальше в лес, тем ближе вылез! Прихожу, а военком так решительно: «Мы понимаем вашу ситуацию, ни о каких раздеваниях на медосмотре речи быть на может!» Во как. Как будто я рвусь! И выдает: «Вам к психиатру». А рядом тетка сидит незлая такая, говорит: «Я готова вас направить в психиатрическую лечебницу. Но по вашим документам вас надо класть в мужское отделение». Предупредила. Ну и дали конверт, направление в психдиспансер. Я пошла… Иду так… Такое пальто леопардовое… Красные сапоги. Вхожу в психдиспансер. Тихо так там. Все молчат, сидят как на похоронах. Ну и я села. Смотреть даже по сторонам боялась, а вдруг какой-нибудь псих возбудится! И даст мне по морде! Тут и от нормальных легко схлопотать. Ну что, моя очередь подходит…

А. (возбужденно). А! А!

Певец. Ну вот. Я захожу к врачу, я к вам с направлением, а он сидит, дед такой, волосы прямо из носа растут, брови кудрявые висят. Смотрела детский фильм «Вий»?

А. Ння.

Певец. Ну, этот доктор тикиташный такой, прямо Вий из фильма ужасов. А ему уже звонили из военкомата… И он смотрит на меня сквозь брови, как болонка, говорит: бери конверт иди в больницу. Поставили печать. Пошел я в психушку…

А. (волнуется, закрыла рот ладонью, смотрит во все глаза). Нну! Нну!

Певец. Знаешь, что это такое? Была в дурдоме?

А. А! А! (Кивает, показывает, как ей кололи внутривенно, показывает, что давали таблетки, показывает на рот, закрывает глаза, руки по швам.)

Певец. Даже так? Бедная! Ты прямо как я. Но меня там на целый день отпускали. Санитар Слава вокруг меня ходил… Я так и знал, что он в меня влюбится. Ну его! Ой! Потом на такси ко мне ночью приезжал и дежурил у подъезда. И мне даже там в психушке могли дать инвалидность! Сказали, сразу будешь пенсию получать. По шизофрении. Ни один мент не придерется. И из квартиры никогда не выпишут. Только водить машину нельзя. Но я не захотела. О чем я мечтаю – сделать мне операцию или нет? Отрезать моего друга? (Похлопывает себя по бедру.) Я экстремалка по жизни. Но денег пока спонсора нет. И мне сказали, что оперированные мало живут за эти большие деньги.

А. (кивает головой, как будто жалеет). Мм!

Теперь она протягивает ладони и шевелит пальцами, как бы зовя добро.

Певец. Да. Приди, уйди зло, приди добро. Тьфу-тьфу-тьфу.

А. тоже поплевывает.

Певец. Вот Аркашка, Ариетта Киссми, сделала себе грудь. Сразу пятого размера, чтобы потом не переделывать. У нее репертуар, русские народные песни типа так: мои сиси потрясней, трынды-брынды, ой-ля-ля. Или еще поет: не отдам за пятьдесят, пусть до старости висят! Но друга себе не отрезала. Это у нее отдельный номер. Вроде нет-нет, зажмет тут рукой, нам не разрешается это показывать, ну вот – танцует, бедрами качает и вдруг оп-па! И он тут. На раз! Мы делаем стриптиз, и вообще-то всегда правило, прикрывать это дело. Рукой так. Одной рукой зацепишься за столб… Другой рукой прикрываешь… Травести-шоу. Поет. «Мене папа приказал свези сиси на базар». Или еще: «Дядя Пушкин, дядя Пушкин, видал мою лохматушку». Он вообще-то по специальности учитель русского языка и литературы. Но у него якобы открылся дар артиста, после того как ему ученики стукнули бутылкой по черепу. Пришел в себя в больнице, оглянулся на свою жизнь, плюнул и решил начать все заново, занял денег, сделал себе грудь и ушел из школы вообще! А кому он там нужен с грудями. Там своих таких до фига. И он создал группу из ничего буквально. Меня нашел, ну я уже ветеран стриптиза. Его не хотели пускать в наш бизнес. Я поговорил с кем надо. Он мне сказал так, расчувствовавшись: «Ну, ты меня хоронить будешь!» Отблагодарил, спасибо. Ну, данных у нас особых нет, но он смело ввел в репертуар похабные частушки. Типа мы с патриотическим уклоном. Мои сисеньки по пуду, работать больше не буду. Ой, а наша одна Феличита, он был спортсмен, фигурист. Вот у нее сейчас контракт! Мы так думали, прикольно, ее в Америку пригласили… Это наша мечта. Нас бы вызвали, о! Сиськи поджали скорей побежали. Ну, она сдала все анализы, кровь две пробирки, мочу сдоила с утреца, навоз сказали тоже вчерашнего не принимают, как бы они это проверили, интересно… Чем это отличается, вчера от сегодня… Хотя может быть, да. Есть нюансы… Да! Но Феличита носилась с баночками как честный мужчина, мы все ждали чем дело кончится, но СПИДа у нее так и не нашли, тьфу-тьфу-тьфу.

Истово крестится, А. тоже.

Она вообще за это время изменилась, свирепая стала, никаких случайных связей! Да на нее и так никто в трезвом состоянии и не посмотрел бы. У нее была неудачная операция на носу, примерно как у Майкла Джексона, хирург перестарался. Вообще две скважины остались и пенек небольшой. Но они там в Америке это оценили. Ну и поехала наша Феличита. А оказалось, что у артисток там друг должен быть в э-это, в э-ре-гированном состоянии. Поняла?

А. пожимает плечами.

Ладно, ты темная. И артистки, они его резинкой цепляли так… Феличита нашим по телефону сказала, что вообще, девочки, не завидуйте, там фиговато. Концерт три раза в день… Хотела отцепить эту резинку вообще. Больно же, чувствительное место! А контракт, его не разорвешь, да еще и в Америке, там везде адвокаты… Аркашка тоже этим нашим славянам угрожала, что наймет адвокатов… Они офонарели… Чикидашно было! Чики-чики-чикидашно! Эти славяне, когда надо было предоплату платить, раз! Шапки об пол, шашки наголо! Приходите, гости дорогие, угостим вас чем ворота закрывают. А у нас при виде их пейзажа челюсти попадали. Стоят вагончики, ну это я уже рассказывал. Приморский, блин, курорт, а моря никакого вообще и грязь до горизонта. Аркашка сказал, хляби разверзлись, ходи аки посуху, сапоги резиновые выдавайте. Вы нам обещали, мы едем выступать на приморский курорт, а у вас тут хляби! Делайте тогда сто процентов предоплаты! Они обиделись, у нас море умирающее, а вы денег требуете. Ну и погнали бронетранспортер за водкой.

А. изображает свое отвращение к водке, показывает, как пьют из стакана, хлопает себя по губам, машет ладошкой: «Ни-ни».

Ты молодец, правильно, не пей водку. А то будешь мучиться как я сейчас. О-о-ой… Ну и вот. Ладно. Получивши деньги, а мне ничего, как обычно, Ариетта Киссми отрабатывала конферанс на этой свадьбе у славян так эротично-порочно, я пью за здравие тех ворот, откуда вышел весь народ. Мы ню танцевали, ладонью прикрывшись, спинку друг другу заранее побрили, ноги и живот само собой, золотой пудрой везде так присыпали… Красота, представляешь? Ну, и один там в публике нам мешал. Аркашке в текст свои реплики вставлял, и все матом. Ариетта к людям там со всей душой, тост произносит, «чтобы елось и пилось, чтоб хотелось и моглось!». Это чистый фольклор, народное творчество. А они отвечают матом в рифму! К слову «хотелось и моглось», ну? Я вообще считаю, что это неуважение к артистам, орать из публики похабень всякую. А Ариетта, она как всегда, к ней кто-то из публики вяжется, вскакивает, а она просто так отвечает: сядь, меньше висять. Или подойдет: «Ах ты котик, пухлый животик». И шарит у него в коленях. Ой, говорит. Пузик арбузик. Арбузик растет, усик сохнет. И как запоет: «Я порточки полоскала, по порточкам плакала, где девалась та гремушка, что в порточках брякала». Все смеются гости. А это оказался отец невесты. Подумал, усы подкрутил и от стола Аркашке так: «Шлюхи!» Но другое слово, ты меня понимаешь… «Шлюхи! Как вас только земля носит, это позор просто». Но Аркашке, ей плюй в глаза, она даже не вытрется. Она ему отвечает народной пословицей: «На то Бог дырочку вертел, чтобы дух гнилой летел». Все смеются. Она себя ценит и уважает. А мне надо себе все время повторять: «Я хорошая! Я человек! Меня такой создал Бог!» (Крестится.)

А. (крестится). Нну.

Певец. Ты понимаешь, потому что ты сама такая. Но ты, запомни, ты хорошая. Ты не плохая! Соня не плохая! Меня этот мой первый хозяин называл Сонька Мармеладовна. Скажи: Соня ння…

А. Анн-ння ння…

Певец. Соня ння плохая…

А. молчит.

Скажи: ння пло-ха-я.

А. (изо всех сил). Ппа…ая… (Указывает на себя.)

Певец. Сонечка! Хорошая!

А. (тычет пальцем ему в грудь). Хаохыи.

Певец. Ну какая ты у меня молодец! (Целует руку А.) Ну я действительно хороший педагог! А не этот Аркашка-Ариетта. Чему он научит? А учителем еще работал. Михалина Михайловна была права еще когда! Всё, мне надо преподавать! Я же могу работать с дефективными детьми! Я же могу их учить! Я кое-что умею!

А. (тычет себя пальцем в грудь). Паааая…

Певец. Нет! Соня ння плохая!

А. Ння…

Певец. Соня хорошая! Ну скажи!

А. Анння… хаохая…

Певец целует А. и радостно кидается в пляс, включает музыку.

Певец. Я артист! Погоди! Тебя и на концерт наш не пустят! Ты никогда меня больше не увидишь! Сейчас!

Убегает в ванную, возится там. Все это время А. стоит у выхода, тихо постукивает в дверь, пытается спрашивать: «М? М?» Певец возвращается из ванной в белом платье с боа, в туфлях, в парике, включает минус, поет, пародируя Пугачеву. Танцует степ. А. смотрит на него в восторге и тоже пробует бить чечетку.

Я бы тебя взял к нам, ты способная! Ты бы смогла! Гладить там это, стирать. О, в Москве все есть! Приедешь, чучело Ульянова увидишь! Но Аркашка терпеть не желает баб, в школе, говорит, они его достали. Да и зарабатываем пока мало. Я у нас стираю сама, я костюмер!

Стук в батарею. Певец еще громче пускает магнитофон, рассыпается дробью. Стук со всех сторон.

О! Давайте просыпайтесь, идите мне морду бить! Откройте меня! Уйди, уйди зло! Приди, приди добро. Приди, приди добро.

А. тоже делает пассы, повторяя жесты Певца. Стук в дверь. Грохот.

(Выключая музыку.) Ну слава те господи! Кто там?

Голос. Откройте, милиция. Сейчас придет милиция. Увидишь кто. Когда посадят тебя в тюрьму.

Певец. Щас, только трусы постираю. (Женским голосом.) А что такое?

Голос. Сейчас узнаешь, что такое. Шум, шум устроили.

Певец (женским голосом). У меня потерян ключ. Я не могу найти ключ. Откройте меня.

Голос. Кто это?

Певец. Тут в коридоре была девушка, ее ограбили… Раздели… Я дала ей пока одежду своего директора… Откройте и пригласите милицию! Мне совершенно не дали спать! Я звонила все время своей знакомой, она иностранка и в курсе, что меня ограбили! Из Эстонии! И раздели! У вас в гостинице совершено преступление! (Кричит.) Милиция! Милиция! Помогите!

Голос. Тише, тише. У вас посторонние лица? Кто да кто?

Певец. Да это ваша дочка! Вот скажи, что ты дочка! Ну?

А. Нну…

Голос. Какая еще дочка?

Певец. Ваша дочка Соня! Сонечка, кто там за дверью? Крикни: «Ма-мма!» Ну я прошу тебя очень! Как моего единственного друга!

А. Ммамма! Мамма!

Голос. Кто там? У меня нет Сони! Еще выдумал, Соня! У меня сын, сын только! Нету никакой Сони!

А. Ння! Ння! Анння… (Показывает на себя.) Ання…

Певец. Аня? А я не понннял… Ання… Вашу дочку зовут Аня! Крикни ей!

А. Ання! Анння!

Голос. Это милиция! Комиссия!

Дверь отпирают. Вспышка. Показав фотоаппарат и щелкая им, входит Ма. Певец прячется в ванной.

Ma (смотрит no сторонам, лезет под кровать, щелкая вспышкой, говорит специально громко). Ты где, шалава, шлялась всю ночь? А? Тебя он затащил? Я его посажу! Смотрю, пропала девчонка, кто ее увел?

А. Мма… мма…

Ма. Тише! (Ходит по номеру, заглядывает в шкаф, щелкает вспышкой.) Выходи, выходи, совершено преступление! (Дергает дверь ванной, тянет ее. Громко говорит.) Она же немая, она дурочка! Нашел кого заманивать в номер! Инвалид детства! Я ее ищу-ищу по всей гостинице! Она же дурочка, дебил с трех лет, заходит сюда и бродит. Я тут раньше работала, она все ходы знает. Ах вот, оказывается, кто тебя увел, вот этот, вот кто! Ты как одета? Он тебя одел? Вот, вот! Я давно заметила, он возле тебя ходит, московский артист! И не стыдно! (Обращаясь в сторону коридора.) Люди добрые, он же ее использовал! Всё, надо милицию вызывать! Изнасилование! За это срок восемь лет! (Кричит.) Кто ее увел? Где ты всю ночь пропадала? С кем переспала? Где он, покажи рукой.

А. не двигается.

Ночью затащил, пьяный был! С улицы привел, я ее бегаю не могу найти! С трех ночи ношусь! В милицию заявила! Сбегала домой! По городу искала! Она же у меня убогая! Убогая она! Не говорит, ничего не бает! Ой, люди-люди! Ее в детстве пьяный отец испугал! Она инвалид детства! Спасите-помогите! А тут вот она где. Да я тебя, артист, на восемь лет упеку! Сейчас милицию вызову… Там должен быть дежурный… Сейчас я его разбужу! Кружилин дежурит небось… (Набирает номер, кричит.) Кружилин! Але! А ну, Лена, Толю давай сюда! Але! Как это… Кто у телефона? Оо… (Кладет трубку, набирает номер.) Сразу на человека матом. (Достает мобильник, набирает номер.) Спать ей надо! Дома поспишь! Тут отель! Люди на работе! (В трубку.) Але! Паш! Я забыла. Переключи этот номер обратно на девятку. (Ждет. Набирает номер.) Лен? Лен, это Луиза. Луиза, баю. Ну тетя Лида бает, ё! Извини, разбудила? Ну прости. А где мент этот ваш Толя? Тоже спит? Ну, молви ему, пусть поднимается. На пятый этаж. Пятьдесят третий номер. Спасибо за беспокойство.

А. все это время пытается уйти, Ма ее не пускает.

Певец (выходит из ванной). Где милиция? Прошу полковника. Вызовите его срочно. Меня ограбили. Я известнейшая певица. (Обращаясь к Ма.) А ты! Ты тут за дверью роилась! Знаю-знаю!

Ма. Ты… Вам кого? Вы кто? Вы что здесь?

Певец. Вот она меня ограбила, все деньги украла и костюм. В чьем костюме она?

Ма. Кой костюм, что лепечешь? Охичал совсем!

Певец. На ней сценический костюм адидас! Вот он! Украден у меня! Попрошу свидетелей! Вы свидетель! Я артистка, выступаю в мужском наряде! Я певица-трансформер! Я Даяна Принсесс! Аллу Пугачеву знаете? Она мне фото подписала мое! У меня есть мужской костюм! А эта воровка проникла в мой номер, когда я спала, переоделась… Вынесла все вещи… У меня была шуба бобр! Денег сто пятьдесят тысяч!

А. насмешливо улыбается.

Ма. Какой, где бобр! Сама ты бобр трепаная!

Певец. Щипаный бобр!

Ма. Сама ты щипаный бобр! Трепаный ты бобр! Не было, не было у тебя шубы!

Певец. А ты откуда знаешь, что у меня не было шубы? Ты сюда влезала? У тебя же ключ, вот! В вещах моих копалась? Отвечай!

Ма молчит.

Составьте акт! Почему у меня в номере посторонние? (Театрально указывает в сторону А.)

Ма. Сама ты посторонний! Ты ее вчерась затащил…

Певец. Да я певица Даяна Принсесс!

Ма (растерянно). О… А… Да ты ее вчерась… затащила… Ты лесобиянка!

Певец. Она мне все рассказала!

Ма. Совсем дурная, лесобиянка! (Смеется.) Как она могла тебе рассказать, если она немая с трех лет! Ее папка испугал! Пьяный стал над ней издеваться! От своих правда что не пройти! Показывал ей что-то! Как онанитик! Она перестала баять! Она трехлетняя по уму! У нее инвалидность детства! Молчунья! Не бает ничего! А вот уж ты соврала так соврала! Рассказала она ей.

Певец. Ее зовут Аня. Аня? У нее мама уборщица. Мама здесь больше не работает. У мамы больные ладошки, так? Аллергия на моющие средства. У меня тоже от стирки бывает. Аня маме помогает, работает за вас, потому что вы не можете. Покажите ваши руки, ну? Она мне всё рассказала про вас, все тайны выдала.

А. горестно улыбается, глядя в сторону.

Ма (показывая руки). Нет! Врешь! Врешь всё! Руки есть! Во! Ощунял совсем!

Певец. Я вру? Я ощунял? (Обращаясь к А.) Как тебя зовут?

А. так же улыбается, не глядя на него.

Если ты не скажешь, меня посадят в тюрьму.

Ма. Она не говорит, не бает ни черта, ты что!

Певец. Как тебя зовут? Меня сейчас менты уведут! Ну скажи, солнце! Ты же теперь умеешь! Ты умница моя! Нну…

А. Нну… Анння.

Певец. А меня? Ну? Да-я…

А. Нну… Да… я…

Певец. На!

А. Нна…

Певец. Давай вместе!

А. подхватывает.

Дая… на!

Ма. Она, ты что, она ничего не бает! Ее отец малую бо зна что заставлял! Я на работу в ночь, а утром она не бает ни словечка… Он спит пьяный.

Певец. Тебя Аня зовут?

А. Ну.

Певец. А это кто? Мама?

А. молчит.

Ма. Мама, кто еще! Говори, ворона толстоголовая!

А. Нну.

Певец. Кто-кто? Я не слышу!

Ма. Да мама, мама!

А. Нну… Ма-мма.

Певец. Ей много денег дает милиционер дядя Толя? Когда дяди за тебя платят? Утром? Мама говорила, много?

А. (с вызовом). Нну… Мано.

Ма. Она дурочка! Она немтыра! Мало, мало платят.

Певец. Таким бизнесом занимается мама, ай-ай-ай! Девочку немую по дешевке продает мужикам, водит в гостиницу! Приходит с милиционером вымогает взятку! Девочка вот мне все рассказала! Мама вымогает деньги!

Ма. Да кто тебе что рассказал, она немая! Глаза перекрести! Инвалидка детства!

Певец. А тогда откуда я все знаю? А? Я научила ее говорить! Она сказала, что вы уже не работаете уборщицей. Так?

Ма. Кожи не осталось на руках уже (прячет руки за спину). Экзема. А другой работы нету. А я не могу уже жвыкать.

Певец. Трогательно, но не смертельно. Воровать не надо. Девку продаете как проститутку. Я свою доченьку бы берегла, зарабатывала бы на нее, пушинки с нее бы сдувала! А ну, шалава, снимай с нее мой костюм!

Ма (набирает номер). Лен. Прости. Это Луиза опять… Тетя Лида, какая. Кружилин пошел наверх? А. Ну спи теперь. Ты не будила, и не надо. Пусть спит. Снимай, дочка, чужое. Одевайся. (Отдает ей сумку, та скрывается в ванной.) Придя домой, отец нас убьет. Что ты денег ему не принесла. У них ста карманы глубоки, не выщупаешь.

Певец. Да, а те деньги, что у меня в карманах были и в сумке? Там было сто пятьдесят тысяч! Долларов! (Пауза.) Мы только из Америки! В Лас-Вегасе на море выступали! Перед спасателями Малибу! Нас знаете как принимали! (Трогает шишку на голове.) Море до самого горизонта! Дворцы двухместные! Курорт! Сероводородные поля! Мы пели перед иностранцами! И шуба была бобр щипаный! Подарок отца невесты! Я… в прокуратуру пойду. В милицию, вижу, бесполезно. Все тут ваши стояки в погонах… Все купленные, весь фейсконтроль. Во-орюги подлые! Фу как нехорошо! Отдавайте мои деньги, проститутка!

Ма. Сама ты проститутка! Зазлоба!

Певец. Все вы вместе с ментами работаете… В водку клофелину в ресторане добавляете… Мы ваши штучки знаем! Тащите человека в номер, опа! Воруете деньги. Потом еще девку подсаживаете голую. Потом с милицией приходите. Фотографируете и угрожаете, что посадите за изнасилование… Так?

А. выходит из ванной, одетая в школьную форму, которая ей мала.

А! Ну вот, что я и говорила. Продаешь ее! Ты ее продаешь как восьмиклассницу! А ей уже двадцать минимум!

Ма. Орешь, прям у меня лытки задрожали.

А. (отрицательно). А-а.

Певец. Да двадцать три хорошие! Пойду в прокуратуру. Телефон из номера мне на какую-то хамку переключили! Посылала меня знаешь куда? Я не обязана терпеть такие слова! Я актриса! Всё, иду пишу заяву. Жалобу.

Ма (жалобно). Иди куда знаешь, женщина, мужчина! Пиши на меня хоть заявление. Меня арестуют. Ой не могу, телеса засмягли… Ей будет есть нечего, пойдет на улицу, сын и так млявый у меня, больной помрет. Дочка, пошли домой. Дочка, идем с мамой домой… Там тебя братик ждет… Я сказала, что сестренка ему купит конфету… (Частит.) Он лежит не встает. Ему пятнадцать лет. ДЦП, детский паралич. Надо дежурной по этажу дать, надо внизу охране дать. А их двое там всю ночь телевизор смотрят. А денег у меня совсем нету. Мы у тебя твоих не брали.

А. (отрицательно). Ннят. А-а.

Певец. Скажите мне тогда кто? Кто меня избил? Кто ограбил?

Ма (плаксиво). Да откуда я знаю… Я раньше тут работала, потом заболела плохой диагноз, не прошла медкомиссию, плохо с легкими, меня уволили, молодые коридорные пришли… Мне дали инвалидность, но только третью группу, получаю мало… Коридорные, вот они и подворовывают… Подарили мне даже фотоаппарат чужую мыльницу, им ни к чему, хочешь, Луиза, кто-то в номере оставил мыльницу, потому что она одноразовая, только вспышка функци… фунциклирует… Пошли, дочка, пошли, сегодня не заработали… Она одна может что-то получить… Я уж скоро уйду… Помирушка больная… Инвалид второй группы… Старая уже. Первую группу скоро дают.

Певец. Ооо! Поехало, пошло, хватит меня грузить, все эти народные песни. Я уже устал плакать, понимаете? Я о себе не плачу! Ты въезжаешь? О себе не плачу!

Ма (скороговоркой, привычно). Пенсии, на них не прокормишься, за квартиру плати… За все плати… Отец у нас пьет… Все пропивает, что я принесу… И сыночкину пенсию… Христом Богом их тут в гостинице буду просить, что отдам в следующий раз… Хитрый ты попался, москвич… Я тут раньше работала горничной, уволили, приехали молодые… Так нас с ней пускают сюда за деньги. Да вот задолжали…

Певец. Дочка у тебя золото! А вот кто меня обокрал? Кто избил? Я вас всех посажу и выгоню отсюда!

Ма. Да уж… Святая у меня дочка. Доченька моя ты доченька. (Плачет.) Пожалейте, люди, люди…

Певец. Слушай, давай я ее в Москву отвезу… Будет работать у моей подруги Светки… Светка хороший, порядочный человек, хозяйка одного гей-клуба. Ей как раз нужна прислуга, ищет чтобы неразговорчивая была. Ее не обидят там, геи народ добрый. У Светки уже работают эмигрантки. Но они всех просто заговорили…

Ма. Да! Я вас понимаю как никто! У нас тоже здесь в отеле работают, понаехали… Урюки. Вообще мафия. Копейке рады! Проходу нет! Как вы все правильно говорите, мужчина! Женщина!

Певец. Ну вот. Пусть Аня приезжает, я телефон напишу. Две иностранки у нее уже устроились, из города Конотопа и из Тирасполя, ну вот они вроде тебя, просто загрузили клиентов своими текстами. Грузят, грузят. Типа! Я даже приготовил номер программы такой юмористический, под Верку Сердючку. Анечка, слушай, ты этого не услышишь никогда. (Частит.) Зятя у них азербайджанского да посадили, дочь скорей продала квартиру в Ташкенте, уехала в Крым, там по профессии парикмахер не устроилась с двумя детьми, но есть родной брат, живет в двушке, но у него жена такая слишком гордая, а у бабушки второй сын хрен его знает в Киргизии скурился анашой, а дед алкаш, так? Зато у нас у Тирасполе отец продал дом пятикомнатный, и все деньги на таможне украинские пограничники отобрали, надеялся хоть избу купить в России. Хоть сарай. Всё! То у той мать больна помирает в Днепропетровске, а муж в Москве на двадцать лет моложе слесарь ЖЭКа пьет, а у дочери в двенадцать лет родился ребенок не может понять от кого, от дедушки вроде. Ничего? Ань, ничего? Похоже? На твою маму похоже?

А. сдержанно аплодирует.

Ма. Пошли, дочка! Тебе такие глупости не надо слушать.

Певец. Да, да, Ань, Аркашка тоже мой номер не одобрила, сказала «это все чернуха, люди отдохнуть в театр ходят, такие вещи они и дома слышат». Да, как эти эмигрантки начнут рассказывать… Глаза заплаканные. Тянут, тянут с клиентов. Геи им помогают. Тоже до слез с их стороны дело доходит. Любят дружить с женщинами. Особенно жалеют детей. У самих-то редкий случай когда дети… А у твоей матери такое счастье, дочь есть, но эта мать не человек! Да!

Ма машет презрительно рукой, вынимает из сумки шиньон в виде хвоста и прикалывает его себе на голову. Снимает халат – она в черной кружевной прозрачной блузке, в сетчатых колготках и коротеньких шортах. Уходит в ванную. Возвращается очень быстро, сменив тапочки на сапоги-ботфорты, сильно накрасившись.

Приезжай, Аня, я тебя устрою. Говорить тебя сначала научим. Коротенько так, да, нет.

А. Ння, ння…

Певец. Да, нет, не знаю, зовут Аня.

А. Ання.

Ма. Я человек! И давай меня не оскорбляй, ахроян!

Певец. Чего тебя оскорблять, не желаю я тебя оскорблять, мать такую. Аня! Начнешь работать, будешь говорить «ну», «да» и «нет». На вопросы всегда кивай. Как тебя зовут – кивай. Сколько лет – тоже. Лепи дурочку. Больше для работы в гей-клубе и не требуется.

Ма (жалобно, скороговоркой, точно как Певец в своем предыдущем монологе). Да не будет она работать… Не поедет… Она больная вся… Надоест вам… Астма у нее, приступы. Ночью особенно, когда отец курит. Слабая она. Брат у нее больной, не ходит.

Певец. Тогда что ты ее суешь в номера, бабка.

Ма. Бабка! Сам ты дедка!

Певец. Убейся ты веником! Что говоришь! Я молодой! А вот ты ребенком по номерам торгуешь! Мать называется!

Ма. А лучше ей по улице шататься под дождем? В инвалидном доме трапорешить на койке?

Певец. А просто учиться хотя бы азбуке?

Ма. А на что мне жить? Сам все пропивает! (Скороговоркой.) Он гонит нас, избивает, если денег ему не даем. Изгаляется над Аней. Показывает ей глупости. Колотит, требует. Буквально на кусы разносит. Сын малый лежит без ног… Детский паралич. (Плачет.) А брюхо хлеба просит… Ой, сынок-сынок… Да на что такая жизнь…

Певец. Ой, да че ты меня грузишь как те иностранки… (Скороговоркой.) Ой, да я сама тебе расскажу не хуже как относятся в милиции, как издеваются… Как вымогают деньги, только заработаешь… С цепями на тебя идут… (Трогает шишку.)

Ма. А тут в гостинице не обижают ее. Убогая, и всё. Мычит, и хорошо. Мы ее к совсем пьяным водим. Только проснулся, голос подаст он, мык-мык, покеле растелепывается, покеле проморгается мужчина, я же тут дежурю, дверь сразу открываю, вспышку на мыльнице нажимаю. Они боятся, денег дают. Богатые. Что ей плохого? Что убудет?

Певец. А мою дверь что так долго не вскрывали? За это время другой… Вообще бы на ней живого места не оставил! Она же не сопротивляется!

Ма. Да задержали меня… Я же деньги им должна тут… Обслуживала пока… Нетерпеливые. Называется интим-услуги… Я рвусь сюда, а они: куда, дорогая мама, спешишь… А то в ментуру сдадим. И дежурный на телефоне парень. Денег, говорит, с тебя мне не перепадает, одни неприятности ночью переключать номера каждый раз… Аньку свою ко мне веди. Один раз только ее попробовал, понравилось сволочи.

Певец. Фигасе… Я вообще жалобу в дирекцию напишу! Вашему руководятелу! Да что это такое! Тебя посадят, тетка! За сутенерство! Знаешь, статья есть?

А. тащит Ма уходить.

Ма. А это же моя доченька! Как я могу! Мне же ее жалко! Тогда я говорю ему, погоди, я тебе лучше все сделаю, обслужу интимными услугами… А он никак не кончает и не кончает. Затрахал прямо. Уой.

А. Ооо… Ння ннано…

Певец. Да, когда торопятся, ничего не выходит. И не входит.

Ма. А ты, дочура моя, молчи лучше. А то и пенсию платить тебе не будут. Если говорить начнешь… Вообще погонят с койки… Живо соседки интернатовские начнут ябетовать главврачу. Ах ты моя Аннушка, горе мое горькое! Да я все глаза по тебе исплакала… Судьбинушка твоя несчастная…

Певец (тоже чуть не плача). Аня! Слушай! Аня, мой адрес тут записан в книге… В гостинице! По телефону ты не сможешь… Пусть мне кто-нибудь напишет! А, да как ты сумеешь кому сказать… Приезжай! Купи билет и приезжай! У меня нет денег за тобой вернуться! Вообще тут без копейки обокраденный… У Ариетты не займешь, я ему и так должна… Сколько ни работаешь, все оказываешься ему должна! Сам он меня и обокрал, видно, вчера. Ты девка умная! Ну приезжай! А вот мамаша у тебя! Прямо точно как моя мамочка. Вы не любите своих детей! Как это так, оставить человека без языка. Она же вам, мама, заработок будет присылать!

Ма. Прям! А ты к нам не суйся… Добром тебе говорят… Живи своей жизнью, женщина, не знаю, мужчина. Пока живется. Пока ты мужчина моложавый, не знаю, женщина. И не дай тебе бог в старости ходить по гостиницам как мы… Ладно, что не заработали. Побрели инда. Корова солому ест и то играет. А тебе… Сифилиса не дай тебе бог!

Певец. Тьфу-тьфу-тьфу. (Крестится.) Не дай боже! Я артистка, ты что!

Ма. Мы все, женщина, не знаю, мужчина, артистки, не хуже никого. Я тоже могу работать танец живота. У нас тут жила месяц одна такая вроде тебя артистка, но вся с узел, не знаю кто. Устраивала репу тут. Знаешь? Я вхожу так, ключи свои, на мне халат так, в руках пылесос, туалетный утенок активный для унитаза… Горничные дали с возвратом. Мне все дают, меня все любят! Говорю: женщина! На вас в администрации бают, у вас тут музыка. Она бает: у меня репа! Я баю, или милицию вызываю, или что? Никакой репы в отеле быть не может. Она: лаялку свою прихлопни ты, и дальше я даже не могу соврать, что она сказала. На меня так бает, ты, бает, своей кастрюлей сообрази, что я артистка, у меня репа, то есть репетиция. Ну, я баю: не верю, что ты артистка. Не верю. Вы заполняли листок что вы хер… херо… граф.

Певец. Хореограф, бабушка! Неправильно баете!

Ма. Да, это да. Я ей баю, вызываю милицию или как? Она опять врубает музыку… Музыка у них минус называется. Учись говорит, плюшка. Ты, бает, с таким животом да в любом арабском клубе сможешь деньги зарабатывать… Не знаете вы, плюшки, своей убойной силы. Так баяла. Я у нее споро научилась.

Подходит к магнитофону. Долго думает. Наугад включает музыку.

Это минус?

Идет «Шоу маст гоу он» Фреди Меркьюри. Ма танцует то ли танец живота, то ли гопак.

Певец (делает пассы руками, как бы повторяя «уйди зло». Выключает магнитофон). Аня! Я тебя жду. Бедная, убогая! Я так тебя жалею! Вот живу и думаю, хуже чем мне никому не приходится! А есть, есть страдание на земле. Страшненькая, немтыра, да еще и астма, и отец ее трахает… Мать продает. Ужа-ас! Маленькая моя! Уродинка!

А. (качает головой). Ння нна… но!

Ма (надевая блузку). Она красивая! Если нас накрасить, да причесать, да пластическую операцию сделать (надувает губы), мы будем лучше чем ты! Да!

Певец. Еще чего! Красить ее! Это моя девочка!

Ма. Пойдем, Анечка, побредем… Без денег. Братик родной Алешенька, ты помнишь, что он тебя ждет, думает, Аня ему конфетку принесет… Вчера на ночь я ему обещала… Он сказал: «Я тебя люблю, я Аню люблю». Идем!

Певец. Это моя девочка! Моя, моя девочка. Она приедет ко мне! Да, доченька?

Ма. Идем. Не оглядывайся! Братик ждет конфетку. Да что я только с тобой связалась… (Достает из сумки волосяной хвост, цепляет его на голову А., выталкивает ее из номера.) А ты, мужчина! Женщина! Можешь жаловаться. Меня посадят, мой муж будет Аньку за бутылку продавать. Он не спит, если ему димедрол не дать с чаем. Димедрол-то еще купи с рук! А где деньги? Ночь на тебя потратили. Извращенка проклятая!

Певец. О-о-о! Бог простит, бабушка! (Кричит.) Аня, я тебя буду ждать!

Ма (загораживая собой дверь). Бабушка! Дедушка! Вот ты состаришься, вот ты шатость увидишь!

Подбирает прозрачный шарф, лежащий на полу. Спокойно рассматривает его. Уходит с ним.

Певец (кивает, машет рукой на прощание). Я всегда буду молодая, ты что! Бери, бери, это Аркашкино…

А. (всовывается в комнату). Нння мма…мма! Ння, ння! Ння мма…мма! (Рукой в сторону коридора.) Ма-мма (указывает на себя) ння! Ння! (Отрицательно машет рукой.)

Рука Ма тащит ее вон, захлопывает, запирает дверь.

Певец (кидается к двери, стучит). Милиция! Да что же это!.. Толя! Как там тебя!

Садится. Постепенно начинает делать пассы, как бы отвергая зло и призывая добро. Музыка.

1989 (Стокгольм) – 2007 (Москва – Подгорица)

Автор благодарит Наташу Абрамову, Диану, Михаила Николаева, Фелицию и Гивми

Еду в сад

Одноактная пьеса

Действующие лица

М.

О.

М. Ну вот. Ты сыта? Будем сейчас пить чай.

О. Чая много не выпьешь.

М. Что?

О. Я говорю, чая много не выпьешь.

М. Это в каком смысле ты говоришь, чая много не выпьешь? А? Ну?

О. Так просто.

М. Полчашки тебе надо? В этом смысле?

О. Налейте, ладно, чашку, чашку. Шутка, шутка.

М. Шутка? В чем эта шутка?

О. Я пошутила.

М. Пошутила. Хорошо. Ну что, будешь пить чай?

О. Чая много не выпьешь.

М. Опять шутка?

Пауза.

У меня пряники есть, даже тортик вафельный остался.

О. Я сладкое не очень обожаю.

М. Не хочешь как хочешь.

О. Я больше обожаю покрепче.

М. Ну сама себе нальешь заварки сколько хочешь. Я ведь все понимаю. Я в курсе насчет заварки. Можешь не скрывать. Вы пили чифирь. Я знаю это.

О. Да, мы одну заварку пили.

М. Но теперь это уже прошло, понимаешь? Все прошло.

О. Когда получалось, то пачку чая на бокал кипятку.

М. Но это же вредно, это на сердце влияет, что ты, Оля.

О. Ну да, начинается колотун (показывает на грудь), в больничку пойдешь, таблетку дадут. Они орут, опять чифирь, ты себе сердце сорвала, больше сюда не шастай.

М. Все это было и кануло в прошлое, Оля. Сейчас уже сердце надо беречь, это важно для дальнейшей жизни. Надо жить уже, Оля. Жизнь – самое прекрасное, что есть у тебя. Ты не умерла, Оля! Это главное.

О. Можно, я буду вас мамой называть? Мама, я говорю тебе большое человеческое спасибо.

М. Мама… Скорей сестра… Ну ладно, ладно. Хорошо, хорошо. Всё, всё.

О. Просто огромное, мама. Вы, мама, меня спасла.

Кланяется, сидя на стуле в позе орла.

М. Это был мой долг, понимаешь? У каждого человека есть свой долг, сказала она. Вот так. И у тебя теперь будет как у всех. Встать вовремя, умыться, одеться и на работу.

О. Ну и что? Все равно спасибо. Никто и никогда обо мне так не думал, как вы.

М. (не слушая). Это долг, и у тебя он должен быть.

О. (не слушая). Я когда получила твое первое письмо…

М. Долг – это совесть, понимаешь? Но об этом потом.

О. (не слушая). Я когда твое первое письмо получила, я просто как с ума сбесилась, бегать начала вокруг столовой. Никто мне не писал…

М. Совесть даже в зачаточном состоянии есть у всех, у каждого. Отсюда муки. Муки совести.

О. Я целовала каждую строчку, понимаешь? Плакала. Кто-то обо мне подумал! Не всё о них! Они получали письма, а я нет!

М. Муки совести. Ты ведь мучилась.

О. Да, ааа, как я мучилась! Не спала. Все думала.

М. А больше всего ты мучилась, что убила. Я знаю.

О. Нет, как раз что еще не убила!

М. Не убила? Ты – не – убила? Ты?

О. Да, я мучилась. Представляла, как его убить. Разрешите твою руку. (Хватает руку М., целует.)

М. (выдирая руку). Ну вот еще. Как раз! Додумалась. Брось, брось. Ты брось тут эти мысли и планы. Ты уже на воле, на во-ле! Мы добились этого. Ура! (Пауза.) Скажи «ура». Ну?

О. Ура?

М. Будь счастлива!

О. Ура? С какого это я подпрыгу буду счастлива? Елы-палы. После всего что со мной эта тварь устроила?

М. Ты на воле, а другие еще сидят.

О. Сидят правильно они. Воровки и мокрушницы. Убийцы. Меня чуть не зарезали.

М. Ты же убила ребенка.

О. А, это. Так это каждый тогда убил ребенка. Кто аборт сделал.

М. Нет! Ты убила ребенка и вынесла его в контейнер!

О. А куда еще, на кладбище нести? Куда? Сказала она.

М. Вот! Вот я и говорю, другие сидят за то же самое, за убийство, за сокрытие, за обман, а ты! Ты теперь спокойно и свободно можешь жить. Всё! Все уже хорошо. С тобой все в ажуре. Ты можешь отдохнуть. Да. Кстати, о сидящих. Теперь у меня следующая проблема. Знаешь, я начала теперь хлопотать об Анджеле.

О. Об Анджелке? Да она мокрушница. Она ведь зарезала! Ну якобы одного там дядьку. Ей дали за соучастие, а убила-то она! Она с самого начала сказала это нам и предупредила. Что кто ее тронет, она воткнет в глаз ночью стеклышко. Прячет стеклышко где-то на зоне. Я не нашла стеклышко. Искала и не нашла. Многие искали. Анджелка гордилась. Ее же к нам перевели за драки полгода назад из Казани. Она порезала там одну, но никто не определил, что это она. А она нас предупредила, что это она. Анджелка о, пользуется авторитетом. Она сейчас беременная от трех конвойных с пересылки.

М. Ну не надо, не надо. Ты что это, нехорошо, так стучать на подругу по несчастью. Беременная? Это важно.

О. На седьмом месяце.

М. Беременная… Тем более надо за нее хлопотать. Пусть выйдет на свободу с чистой совестью и с ребенком.

О. Да нужен ей этот ребенок. Она сказала, выйдет, так продаст его цыганам, которые с детьми ходят на вокзалах. Или вообще за тысячу баксов торговцам детьми по Интернету, вот. Это та еще аферистка, елы-палы.

М. Ну, ну, ну.

О. Или свернет ему набок шею и сама с ним будет ходить. Припеленает так шею, она и срастется. Мечтала… Или ручки отрубит. Потомку этому конвоирскому. Так планирует. Будет собирать деньги на операцию на новые ручки. Она его заранее ненавидит. Они, говорит, меня там затрахали на пересылке. Чересчур гордая. Что, меня не трахали? Всех. Пересылка – это надо перенести. Да! Но я, я не забеременела. Всё! Хватит! Сказала она.

М. Она на дне пропасти.

О. Не одна она оказалась на дне пропасти! Еще диктует. Кто ей лизать будет.

М. Не надо, вот не надо. Ты избывай свою злобу. Когда нам плохо, мы стараемся винить всех вокруг, а побеждает добро! Добро, понимаешь? Надо винить себя! Тебя мы ведь получили? Теперь начинай, вини себя! Только одну себя в этом во всем! Надо работать!

О. Вот вы еще Анджелку получите. Вот погодите. Увидите небо в клеточку.

М. Да. Небо в алмазах надо говорить увидим.

О. Небо в алмазах вы тоже увидите, так и знайте.

М. И мы ее получим, Анджелу погибающую. Наибольшая победа, это когда самых тяжелых удается спасти. Легкие сами спасутся. Убийц, детоубийц, матереубийц, мошенниц, которые грабят пенсионеров, их надо выводить из ада. Им жить страшнее всего. Им убитые и обманутые являются. Они об этом пишут нам.

О. Вы так думаете? Вы ошибаетесь. Они авторитеты. Убийц, их уважают. Их боятся. То, что они видят убитых, – это они лепят дуру! Ни тра-та-та они ни в каком сне не видят. Они бы рассказывали. А так они огребают от вас ваши письма и ходят смеются, за меня хо-дай-ствуют, ам быр-лым бырлым, мать.

М. Ходатайствуют. Не надо, не надо употреблять ненормативную лексику. Через сто лет люди вспомнят о нас, и что они вспомнят? Ненормативную лексику? Что найдут археологи? Жвачку жеваную на тротуаре? Крышки от бутылок? Больше будет нечего? Ведь восстание в России начнется, только если перестать водку продавать! И сахар! Так говорит наш учитель. И ты, уже спасенная, опять за старое?

О. Простите дуру. Господь все видит! Один Господь все видит! Господи, утешителю! Подай милостыню! Господи! Я потеряла себя!

М. Плакать сейчас не надо. Не жалей себя. Не надо. Плакать надо было тогда, перед. Понимаешь? Но не после.

О. Мама! Никто никогда со мной так не говорил. Никто обо мне не заботился как вы.

М. Повторяю, я выполняла свой долг. Теперь ты должна выполнять свой долг. Работать, совершенствоваться, учиться.

О. Я, когда получила ваше первое письмо, я не смеялась над вами как другие, как Анджелка. Я целовала каждую строчку. Плакала. Не то что другие.

М. Они смеялись?

О. Да. Над вами. Письмо счастья пришло, гы-гы-гы, тра-та-та. А ты получила? И я получила. Ходайствовать будут, гы-гы-гы.

М. Они скрывали свои чувства и боялись насмешек окружения.

О. Я думала, что никогда не получу. Когда получила, никому не сказала, только бегала по кругу.

М. Ты наш человек.

О. Руку поцеловать… Можно руку?

М. Ну вот еще. Ты человек, ты обыкновенный счастливый человек, ты готова обнять весь мир. Я просто первая попалась тебе на этом твоем новом пути. Успокойся и во всем будь благодарна учителю Владимиру.

О. Ну просто руку поцеловать…

М. Тогда я бы хотела теперь с тобой серьезно поговорить.

О. Вот не надо. Вот это не надо. Все хотели со мной серьезно поговорить. Хватит.

М. Ну когда-нибудь это наступит!

О. Ну я вот не хочу. Сегодня, в первый вечер нашей встречи, я хочу поднять тост и поднимаю за тебя, мама!

М. Надо сказать «поднимаю этот бокал», ну чашку. Тост произносят, а не поднимают. Это все равно что сказать «я поднимаю свое поздравление».

О. За тебя, моя мама! Поднимаю свое поздравление!

Наливает полную чашку заварки.

Простите, что всю заварку себе налила. Иначе не могу, очень переживаю. (Пьет, сплевывает в сторону.) Это че за щи?

М. Это можно, это мята, я сама собирала и сушила. Это полезно. Чай на ночь вредно, а то не заснешь.

О. О! Я не засну! Закурить не найдется?

М. Ты решила продолжать курить все равно? Несмотря на то, что ты на свободе?

О. Я же на свободе!

М. Курить-то вредно! О курении предупреждает Министерство даже здравоохранения! Это не свобода, делать что душе угодно! Такая свобода уже поставила тебя вне… вне жизни!

О. Мама! За курение я отдам все и свою молодую жизнь в том числе!

М. За твою жизнь боролась я, тебе она досталась просто так, ты не боролась! Поэтому ты считаешь, что можешь ей разбрасываться?

О. Я никого не просила меня рождать. Я, может, много раз хотела уйти. Если я такая. Ну и не нужно мне жить.

М. Вот я и говорю, что тебе твоя жизнь досталась просто так, как животному. Как кошке или там…

О. Собаке.

М. Или там белке. Ты за эту жизнь не сражалась, не боролась. Ты ее просто так проводила, как… ну как кошка или это… там, я не знаю, ну… опять-таки белка.

О. Да? Да? Как собака? Так вы хотите сказать? Что я жила как собака? Собачьей жизнью?

М. Как ни странно, позволишь мне сказать правду, да.

О. Ну спасибо.

М. Звание человека еще заслужить надо. Человек! Понимаешь? Человек – это звучит гордо!

О. Ха-ха.

М. Погоди. Ведь ты же мне писала, что хочешь жить как человек, писала? Как человек, а не как животное, которое, что хочет, то и делает.

О. Я сидела! На зоне сидела. И там я и была животное, которое идет куда ведут, и ест что дают, и спит где разрешили. И делает что надо другим! Да! Всё делает, а то убьют. Это и была собачья жизнь. Но даже там мы имели право на беломор.

М. Беломор – это не бело-мор, а человеко-мор. Он убивает.

О. Ну пусть он меня убьет, на тра-та-та мне такая жизнь. Я хочу курить, курить, курить я хочу! Можно, я пойду к соседям постучусь?

М. Пока нельзя. Ты знаешь, я долго добивалась этого дня. Мы все добивались, и в первую голову Владимир Георгиевич. Дня твоего освобождения. Это первая наша победа, нашего благотворительного фонда! Мы гордились тобой!

О. Ни тра-та-та это не освобождение, а новое заключение! Дайте посмолить, ну дайте! Верните меня на зону! Я пойду на улицу, стрельну у мужчины.

М. Пока что тебе нельзя выходить одной, потому что у тебя нет документов. Регистрации нет. Заберут.

О. На улице я познакомлюсь, заработаю. Тра-та-та по-быстрому у какого-нибудь водилы. Будет мне и на пиво, и на папиросы. Выйду на улицу! Дайте я выйду! Сколько я этого ждала, думала, выйду на улицу! На улицу! Покурю! Выпью!

М. Если ты так настаиваешь, я специально купила для тебя беломор. Кури.

О. (закуривает). Спасибо, мама. Ну зачем тра-та-та ты меня воспитываешь? Ну все уже, я конченая тра-та-та. Другая подумала бы работать, а я работать не буду, когда я могу на бутылку быстро себе собрать у мужчин. Я их терпеть не люблю!

М. Владимир Георгиевич все это учитывает и со мной беседовал об этом.

О. Кто?

М. Владимир Георгиевич, руководитель нашего центра. Он, кстати, хотел с тобой познакомиться.

О. Ему сколько?

М. Шестьдесят шесть.

О. О! Да, такие хотят познакомиться.

М. Он замечательный человек и педагог.

О. Вот педагогов нам хватит. Не надо. Я сама его могу так воспитать! Он за мной будет на карачках ползти просить. Меня старики знаете как хотят?

М. Он очень много сделал, чтобы поставить тебя на правильный путь. Он тебя освободил, кстати. И он не курит и не пьет.

О. Врет.

М. В каком смысле?

О. Курит и пьет.

М. Ты-то откуда думаешь?

О. Я много чего знаю в натуре.

М. Надо говорить не «в натуре», а «о натуре», о натуре, допустим, человека. Но ты не права.

О. Я права, о натуре. Я, о натуре, очень опытная. А вот ты, мама, о натуре лох. Тебя обмануть как два пальца тра-та-та.

М. Это другой опыт. Это опыт другой жизни. Теперь ты должна приобретать опыт веры в людей, веры в себя.

О. Че-го?

М. Ну все, скоро укладываться спать. Сегодня ты наконец выспишься.

О. Зачем? Я не хочу, о натуре. Спать в первую ночь!

М. Начинается нормальная человеческая жизнь: да, ночью спать, рано утром вставать, делать зарядку… Как вот делаю я.

О. Новости, о натуре.

М. Приготовить и съесть завтрак, потом идти на работу.

О. Я еще не сдурела, о натуре, блин. Такими вещами на свободе заниматься. Я люблю ночью погулять… С друзьями! Так? Спать потом сколько хочешь… Встать, сразу покурить, выпить, закусить… И всегда в компании. Никогда одна! Это мое правило на свободе.

М. Нет! После работы в библиотеку…

О. А-а…

М. Читать, заниматься, или смотреть хорошую программу по телевизору по каналу «Культура», или писать письма, говорить по телефону.

О. Во, я так и жила все последние годы: подъем, гимнастика, умывание ледяной водой, завтрак, работа в цеху…

М. Правильно, правильно! Это жизнь! По режиму и с пользой!

О. Обед…

М. Верно, правильно.

О. Потом опять работа в цеху, потом в столовую на ужин, потом телевизор или писать письма, стирать, пришивать, гладить. Потом отбой, потом разборки.

М. Но еще надо сделать то, что только на свободе можно, – в лагере тебя кормили, обували-одевали, заботились о здоровье, а на свободе придется и зайти в магазин, купить еды, и самой приготовить ужин, после еды помыть посуду, вынести мусорное ведро, протереть пол в кухне, постирать белье, принять душ… Вытереть после себя пол в ванной, помыть ванну, раковину и унитаз обязательно, протереть зеркало в ванной, все предметы гигиены… Приготовить одежду на завтра, проверить пуговицы, молнию… Чтобы все висело чистое, свежее на завтра. Почистить обувь. Чтобы ни о чем не заботиться утром второпях, ничего не искать. И, сытая, чистая и довольная, лечь спать с книжкой.

О. Ой, мама, давайте будем говорить о всем хорошем, о натуре, блин. Что это все, стирать, подмывать, готовить…

М. Надо следить за своей речью, чтобы никто не мог догадаться о нашем прошлом… Вот это словцо «блин», оно означает что?

О. Ну блин.

М. О нет! Оно заменяет ругательство, грязное ругательство, оскорбляющее именно женщину. Ты не задумывалась?

О. Я вообще-то много задумывалась. Я, блин, извиняюсь, люблю много думать – вот почему именно у меня такая судьба? Почему, блин, извиняюсь, изо всех вариантов какие есть мне, о натуре, досталась эта жизнь? За что, блин, извиняюсь, именно мне?

М. Оля! Давай заменим слово «блин» на слово «пардон»? Всегда вини себя! Не других, а именно себя. Анализируй свое поведение. То есть: в чем я оступилась? Где моя вина? И уже потом, проанализировав, ты можешь ответить на вопрос «за что».

О. В чем я оступилась и провинилась, блин…

М. Пардон!

О. Что меня трахнули маленькую, в четырнадцать лет? Почему именно у меня мама умерла? Почему меня посадили в детскую колонию…

М. Да, вопрос этот остается открытым. Кто виноват?

О. Я спрашивала Бога: за что? За что мне такая судьба? Что у меня растет живот? Мама лежала в больнице после операции… Я жила у опекунов… Мама их сама выбрала, соседи по подъезду, она сказала, тетя Рая хороший человек… У нас с тобой больше никого нет. Я разве что-нибудь понимала, когда меня муж тети Раи, мой опекун, заставлял пить водку? Говорил, что ты с этими в подъезде отираешься, я ревную. Как только тетя Рая уходила в больницу к маме дежурить на ночь, он меня поил водкой. Потом говорил, что это я с парнями пью. Называется опекуны, блин!

М. Пардон.

О. Опекуны, пардон.

М. Да я знаю это, ты рассказывала. Он все отрицал. Он говорил, она с пацанами путалась в подъезде, водку пила. Домой на бровях приползала. Я с ним встречалась даже. Твоя опекунша бывшая как раз Раиса горевала, что мы за ней смотрели, а она теперь приписывает нам. Обычная история, да.

О. Врет, все врет! Ооо… Теперь жалею, что я ребенка в контейнер вынесла, сейчас бы сделали анализ, что это он отец. Его бы посадили.

М. Я много занималась твоими документами, то, что мне давали, не всё и дают ведь нам. И писала письма в твою защиту.

О. Спасибо, пардон. Можно я буду называть вас мамой?

М. Погоди. Вот ты говоришь, что жалеешь о том ребенке.

О. Мама! Моя мама! Моя мама в могиле!

М. Не хочешь говорить. А только тогда, когда ты начнешь повторять свою историю, как ты вынесла ребенка в мороз в помойку, только тогда ты вылечишься.

О. Не ребенка, а плода я выбросила! Он родился шестимесячный! Называется плод, и всё! Аборт был! Я спицей себя протыкала!

М. Ну так называют, плод, но иногда и таких выхаживают. Знаешь, как люди борются за жизнь маленьких деток? Знаешь? Целые клиники!

О. Мама, только ты меня спасешь, спасаешь. Все от меня в ужасе. Моя живая мать! Живая! (Кланяется, сидя по-турецки на стуле.)

М. Спасибо, но пойдем дальше. Я не завоевала право называться матерью, я еще мало сделала. Мать делает для своего ребенка всё! Отдает даже жизнь.

О. Моя мама! Моя мама!

М. Я тогда смогу называть себя чьей-то мамой, когда воспитаю человеком! И так воспитаю, что, даже когда умру, мое дитя не сойдет с прямой дороги!

О. Моя мама. Она уже в могиле.

М. Утром встать, гимнастика, душ, завтрак!

О. Душ я не терплю, в натуре. Я люблю, б… пардон, в ванной лежать.

М. Преодолеть, преодолеть! Вот в чем заключается счастье жизни, в преодолении!

О. Я, блин, пардон, мама – о натуре! – терпеть ненавижу душ, знаешь, что такое душ был? Знаешь? Знаешь, что меня заставляли? В твоем этом душе?

М. Все это позади, крепко знай. Все ушло. Ты будешь одна в ванной. Ни одного человека, кроме тебя.

О. Я как слышу, пустили душ, запахло кипятком и мылом…

М. Не жалеть себя! Не жалеть! А то ты не будешь готова к суровым испытаниям!

О. Вы не знаете моей жизни!

М. А ты не знаешь моей!

О. Как меня мучили!

М. Всех мучают. Да!

О. Меня мучили!

М. А как меня мама с сестрами мучили! Мама работает, сестры в техникуме, а я из школы пришла и все приготовить должна, все выстирать, выгладить вчерашнее что высохло! И уроки успеть! Зато я и готова к любым трудностям! Я получила высшее педобразование заочно, несмотря ни на что!

О. Вы когда меня полюбили?

М. Че?

О. Вы меня полюбили уже когда?

М. Когда? Через нас проходят сотни ваших писем. Меня поражали многие истории жизни. Но я увидела, что тебя сильно сломала судьба. Ты осталась одна после смерти матери. Такая история сироты!

О. Да, сироты, правильно! А я полюбила тебя сразу, как увидела твое письмо. Я попросила тебя прислать хоть маленькую фотографию. Ты прислала! Я плакала над этой фоткой. Я сразу сказала: это будет моя мама! Моя хорошая. Золото мое!

М. Ты должна понять, Оля. Что я часто сталкиваюсь именно с таким типом отношений. Когда наш фонд берет на контроль чьи-то письма, я знаю, что придется столкнуться и с этим. Нас Владимир Георгиевич инструктирует. Это называется всегда «перенос». У вас в отношении нас идет перенос всех чувств. Но ничего не поделаешь. Вы начинаете воображаемо любить незнакомого человека, который вами занимается. Воображаемо!

О. Как воображаемо?

М. Так говорится. То есть не видя. На расстоянии.

О. Я люблю тебя воображаемо с первой минуты, мама.

М. Ты не должна забывать и о своей родной маме (смотрит в папку) Александре Ароновне.

О. Не забуду мать родную, но и вас тоже.

М. И о той роли, которую ты сыграла.

О. Я не сыграла, вы что.

М. Я имею в виду ту роль, которую ты сыграла в ее смерти.

О. Не играла, не играла я. Вы что-то путаете.

М. Она умерла от инфаркта миокарда. А вовсе не от рака.

О. Я ни при чем.

М. Теперь ты взрослая, ты сама была мать, и, может быть, ты можешь оценить степень той тревоги, которая поселяется в сердце матери за своего родного ребенка.

О. Да какая я там мать-перемать. Вынесла в пакете, и всё. О натуре!

М. Ты ведь его жалела? Это была девочка. Сейчас бы ей было десять лет.

О. (крестится). Не дай бог.

М. Жалеешь ее?

О. Я себя жалею.

М. А в результате чего ты родила?

О. А в результате изнасилования.

М. Ну вот! Вот представь, что твою дочь в четырнадцать лет изнасиловали. Ведь ты будешь переживать, нет?

О. Я и сама не хотела жить, чего уж там.

М. Потом, когда тебя освободили из колонии, подруга твоей мамы Колокольникова Любовь Васильевна как тебе помогала! Сохранила тебе комнату. Продукты возила. Приезжала из-под Москвы.

О. Раз в неделю кило пшена и кило гречки.

М. Кур возила, пока ты устроишься на работу.

О. Одну курицу! А она на самом деле выносила со своей птицефабрики двух кур за смену! Десять кур в неделю.

М. Ну ты судья, да? Безо всякого образования еще и судья? Над человеком? А спасибо сказать?

О. Я когда у нее жила с Андрюшкой маленьким, я же видела, что там проходной двор, к ней за курами ходили все кому не лень. Она продавала. А нам с Андрюшкой одну в неделю! Как прожить на это? А потом вообще перестала приезжать.

М. Она сказала: приедешь вечером в пятницу, а Оля в ночной сорочке, да подруга с сигаретой, ребенок ползает по грязному полу и какие-то парни в одних трусах в пять вечера едва вставши.

О. Это были мои единственные друзья, кто меня не бросил! Я вернулась из колонии, ни работы, ни школы… Ни мамы…

М. На столе пустые бутылки.

О. А как вы думаете, если в гости приходят ребята, то что? Без бутылки? С пустыми руками? Или пачку макарон с собой они принесут?

М. Каждую пятницу одна и та же картина.

О. Да, по пятницам вечером на выходные собирались мои друзья. Что же я, одна буду жить? Я же не волк! Я человек! А человек должен иметь друзей, ведь так? Ведь и у вас есть кто-то! В гости к вам ходят!

М. А что эти друзья у вас там делали? Ну что? Пили, курили?

О. Ну как все. Анекдотики там… О жизни говорили.

М. Сожительствовали.

О. Послушай, мама.

М. Ночевали.

О. Да! И ночевали!

М. Все в одной комнате.

О. А где же! Соседка жила старушка.

М. Она милицию вызывала.

О. Ох эта баба Паня.

М. Все это в материалах дела.

О. Она сама брагу варила, ребятам продавала.

М. Тетя Люба рассказывала, что привезет она, сварит куру ребеночку, он не ест, а все гости едят да похваливают.

О. А что я должна, не ешьте мое, это мне? Да? Они единственные, кто мне хоть что-то приносил. Даже молока у нас часто не было, попросишь, они принесут сыну. Заботились.

М. А отец?

О. А откуда я могу доказать, кто отец? Это был первый мой праздник, когда я пришла из колонии, ребят было пять человек в Новый год, девочек трое кроме меня, да они сказали, что, когда все напились и уснули, еще кто-то подваливал. Вообще девчонки говорили, что первый был там один Вася.

М. И это его ребенок?

О. Его мать ко мне во дворе подошла, заглянула в коляску, засмеялась и пошла.

М. Знаешь, ребенок сам по себе имеет ценность.

О. Имел.

М. Имеет.

О. Его же забрали у меня.

М. Он имеет ценность несмотря ни на что. Я тоже выросла без отца, нас три сестры, Ольга как ты, Ирка и я. Старшие девочки от отца, а потом он умер, и через год родилась я. Меня воспитывали в черном теле, никаких поблажек. Мама меня не любила и легко бы отдала куда-нибудь, если бы могла. Она меня стыдилась. Не говорила вообще, откуда я зародилась у нее. Какая-то постыдная история, мама скрывала. То ли после работы ее кто-то встретил… Сестры вообще меня третировали. Я все, все поэтому умею делать!

О. Мама, у тебя денег нет?

М. Денег?

О. Ну для меня вам не дали мне?

М. Я хочу тебе вот что рассказать, что не только ты была жертвой, но каков итог? Я забеременела вот как ты в пятнадцать лет, и меня отвели на аборт. Сестры увидели, что меня рвет.

О. А от кого, интересно?

М. А! (Смеется.) Я обиделась на них, Ирка меня стукнула по руке, когда я горячий чайник несла. И я ушла вечером из дому. Ногу обварила хорошо тогда. Стояла в метро, денег на билет не было. Стояла до последнего пассажира у касс. А потом мне какой-то человек предложил помощь. Нужна ли вам помощь. Я сказала, что да. Он меня привел к себе, накормил, постелил на диване, сам лег в кухне. Это была моя единственная любовь в жизни. Тогда, подчеркиваю, единственная. Утром он меня проводил до метро, а адрес я не спросила… Всё. Больше я его не встречала. И сестры меня отвели на аборт два месяца спустя. Они меня ненавидели и презирали, куда бы я еще и с ребеночком неизвестно от кого… (Задумалась.)

О. Вот так.

М. Но я несмотря ни на что стала человеком! И у меня есть любовь всей моей жизни! Да! Я тебе сейчас дам его брошюру.

Достает брошюру из кипы, лежащей на полке.

Тут всё. Ради чего стоит жить. Надо читать по одному абзацу в день. И много думать. На ночь надо подкладывать ее туда где болит. Я специально купила сто штук.

Протягивает брошюру О. В дальнейшем О. ею манипулирует – то размахивает книжечкой, то шлепает себя по ладони и т. д.

О. Главное дело, что у меня ведь были родные, моя бабушка, она осталась в городе Минске с новым мужем, и там сестра мамы от второго брака, а папа вообще житель Москвы… Мама сюда и переехала, чтобы быть к нему поближе… Но его жена нас не любила и не приняла. У моего дедушки московского тоже дочь осталась… Но папина дочь, моя сестра, уехала в Америку…

М. Мы ей написали.

О. А она?

М. А она пока нам не ответила.

О. А моя бабушка?

М. Твоя-то бабушка уже умерла.

О. А моя та двоюродная сестра в Минске?

М. Мы ей писали. Она моложе тебя на семь лет.

О. Не ответила?

М. Пока что нет.

О. Я им тоже много писем писала. Наверно, зря. Они не любят, когда из зоны. Андрюшеньке писала письма с картинками, из газет вырезала смешные картинки. Но потом мне ответили, что такого в детдоме не числится. Андрюшенька умер?

М. Я же сказала, что его усыновили. Когда тебя лишили материнства.

О. И правильно лишили. Там, может, его полюбят. Он такой тихий ребеночек, бесхитришный… Никогда ничего сам не попросит. Даже не думает, что ему что-нибудь полагается… Как-то у нас не было что есть, уже второй день не было, он нашел на кухне у соседки кусок сухарика и мне принес. Сам голодный, а принес мне. Андрюшенька очень хороший человек, Иисус Христос. Иисус Христос все время приходит на землю в разном облике, мне одна верующая говорила. И как женщина являет себя, и как старик, и как ребеночек.

М. Да, ты мне это писала.

О. Я все время думала об этом.

М. Ты еще молодая и родишь. Ты ведь многое поняла.

О. Дай папиросу мне.

М. дает ей папиросу. О. кладет брошюру на стол. М. ее перекладывает на полку.

Господи (закуривает) утешителю… (Затягивается.) Помяни царя Давида и всю кровь его.

М. Я плакала над твоими письмами.

О. Я давно не плачу. Только думаю: за что – о натуре! – бл… пардон, мне такая судьба.

М. Тебе ведь сообщили, что лишили тебя прав.

О. смеется.

Это сообщение у тебя в личном деле.

О. Всё вы знаете.

М. И ты знаешь, что ребенка усыновили. В твоем деле есть это сообщение. Кому же ты эти письма с картинками писала?

О. Так… Думала, врут. А кому мне еще писать?

М. Так что не надо изображать дело так, что ты впервые об этом слышишь. Нас предупредили о том, что почти все преступницы еще и все время врут. Фантазируют. Придумывают всё.

О. Ну казните меня. Что такого. Приговорите.

М. Казнь отменена. Я это тебе говорю, чтобы ты не создавала такой трогательный образ.

О. Да не буду. Не буду.

М. Такой несуществующий образ. Играть не надо. И так жизнь покатилась под откос с подросткового периода, что уж тут лишнее на себя брать. Не надо. Я верю.

О. Ну расстреляйте.

М. Ты просто забыла, что мы всё знаем.

О. Всё?

М. Буквально всё. В личном деле собраны все показания всех свидетелей и соседей.

О. Комнату мою отобрали.

М. Мы боремся.

О. Не имели права.

М. Владимир Георгиевич обещает. У него есть какие-то каналы.

О. Вечная ему благодарность. (Кланяется со стула.)

М. Так что не наваливай на себя лишнего, известно всё.

О. Нет, не всё, вы, о натуре, пар… пардон, блин, знать всего не можете.

М. Можем! Очень можем!

О. Вы не можете знать, как я не могла плакать, когда узнала, что мой друг Иван из нашего дома в больнице умер. Никто меня не видел. Я ушла и ходила с Андрюшенькой на руках по улице.

М. Соседка видела, что ты ушла с Андреем в холод, а он был плохо одетый.

О. Ничего не соображала.

М. Сама оделась, а ребеночка кое-как.

О. Да не во что одеть было. Шубки у нас не было, ребята загнали за шмаль. Когда не было денег, шли и продавали соседям.

М. Это отражено. Это было решающее, когда лишали родительских прав заочно. Показания соседей, которые говорили, что ты с ребеночком никогда не гуляла, только в тот раз зимой и с раздетым.

О. Сволочи.

М. Поэтому я за тебя боролась всеми силами.

О. Я с тех пор не плачу.

М. Я знаю, это отражено.

О. И героин мне в карман мент подложил. Героин для нас был дорогой слишком.

М. Здесь пока все неоднозначно.

О. Потому что бабушка уже была при смерти, соседка моя, и была перспектива получить всю квартиру, если меня арестуют.

М. Это все неоднозначно. Есть показания, что вы у себя на кухне варили маковую соломку.

О. Ребята? Я не в курсе.

М. Это есть в твоем деле.

О. Во как. Но у вас в деле нет, кто поселился после меня в моей квартире? А я вам могу сказать, я предполагаю, что знаю даже фамилию, Чердышкина. Ребята, мои друзья, узнали по своим каналам. А ее родной брат, им сказали, это Федягин Дмитрий, это тот мент, который меня остановил, когда я шла устраиваться на работу санитаркой, мне дали направление на бирже труда, и он привел меня в отделение милиции неизвестно с какого подпрыгу, и там они меня обыскали и нашли у меня героин в кармане. У них героин там в отделении как у нас чифирь на зоне. Вот кто мою квартиру получил?

М. Очередники какие-то.

О. Проверьте вот фамилию. Чердышкина или Чертушкина она по мужу, а так ее фамилия как у мента, Федягина. Имени я ее не знаю. Я знаю, что они из Тулы. Какие они могут быть в Москве очередники?

М. Откуда такие данные?

О. Оттуда. Мне ребята написали. Они этого Федягина знают по другим делам, он наркотой торгует. Они хотели его посадить, им сказали, что нельзя, он своему начальнику зарабатывает этим героином. Сейчас он перешел в железнодорожную милицию, они там на вокзалах отлавливают в поездах тех ремонтников гастарбайтеров, которые везут на Украину доллары. Ребята все мои знают.

М. Все письма твои отражены в личном деле. Там таких писем не было.

О. Изъяты эти были письма, скорее всего. Мент Федягин знал, где я сидела. То-то ребята все со двора уехали… Продали их родители квартиры и переехали… я не могу их адресов найти, всё… После тех писем. Я потому что быстро жалобу накатала прокурору, что как же так, в моей комнате и квартире проживает родная сестра того оперуполномоченного, который меня ни за что ни про что арестовал во дворе и якобы нашел у меня героин.

М. Копии твоей жалобы в личном деле нет.

О. То-то и оно. Вы никому не говорите, что я на свободе. А то он меня найдет.

М. Да? Но я должна проверить фамилию тех людей, которые живут в твоей квартире.

О. Они ее сразу приватизировали и продали.

М. В домовой книге должны быть фамилии.

О. Думаю, что их там не будет. Федягин был человек знающий.

М. Но ордер на кого-то выписывали?

О. Как-нибудь он подмухлевал. Что-то сделал.

М. Да.

О. У меня друзья были бедные, понимаете? Что они уж там кашеварили, из дешевой соломки, три копейки. Героин им было не поднять. Дороговато.

М. Вас угощали?

О. Это должно быть в деле. У вас все есть.

М. Я хотела бы слышать правду от тебя.

О. Все что я скажу, можете считать неправдой.

М. Вот что ты передо мной гордишься?

О. Гордишься, коль никуда не годишься, это сектантка говорила.

М. У тебя в крови нашли героин.

О. То ли еще напишут товарищи опера Федягина.

М. Ой ли.

О. Знаете, человек как я, сирота с ребенком, ищет и ищет, как оттянуться, так и напишите в отчете. Забыть обо всем.

М. Я понимаю. Когда мне сделали аборт, я потом лежала долго в больнице.

О. В психушке?

М. Сестры после аборта перестали со мной общаться, только пинали или щипали. Ну и я надела веревочный галстук.

О. Повеситься хотели?

М. Да повесилась.

О. Вынули.

М. А как же я с тобой тут разговариваю?

О. А может быть, мне все это снится. Вообще вся моя дурацкая жизнь. Я иногда так думаю. Кошмарный сон. Ты мне снишься, мама. Я хочу уснуть навсегда, пардон, блин.

М. Мать меня один раз в дурдоме навещала, и один только раз в жизни ее прорвало, что, когда она мной ходила беременная, тоже удавиться хотела, и надо было, да двое детей бы сиротами остались. И видимо, эта судьба мне передалась.

О. Да ладно! У вас квартира есть, любимое дело есть. Вы что!

М. После мамы осталась наша семейная дача, родовое гнездо. Я там все своими руками делала, кроме плотницких работ. И мать специально по завещанию все оставила только сестрам. Или они ее заставили подмахнуть. Я там развела им на даче дивный сад, посадила яблоньки, кусты, цветы, они меня туда не пускают, только весной посадить и осенью убрать. Но я и этому рада! Весенний сад и осенний сад – это что-то! Пора схода снега в апреле и пора листопада. Мне даже сентябрь перепадает. Когда они с семьями уезжают в город. А у меня свои маленькие хитрости, я сажаю не только летние цветы, но и осенние: георгины, астры, хризантемы. И когда они уезжают, сад цветет еще долго-долго, за исключением того, что они срезают уезжая. И яблоньки я посадила в свое время поздние. Они падают мне в руки. Сестры меня проклинают, но сделать ничего не могут, хотя урожай им все равно достается.

О. Бедная моя мамка!

М. Жизнь вообще такая тяжелая вещь, надо очень много трудиться, чтобы иметь хоть какой-то заслуженный покой.

О. Скажите, моя тетя и двоюродная сестра в Америке, они там хорошо живут?

М. Они не откликнулись.

О. Моя тетя по матери в Минске хорошо живет?

М. Она не откликнулась.

О. Могу к ней свободно съездить.

М. Сначала надо трудоустроиться, заработать на поездку, дожить до отпуска, и тогда можно поехать. Мы хлопочем тебе о месте в общежитии на макаронной фабрике на улице Лобачика.

О. У меня же специальность швея-мотористка. Как это я буду работать на макаронах? Снова учиться?

М. А что такого?

О. У меня уже третий разряд.

М. Таких рабочих мест нету. Уже давно идет импорт одежды из Китая, Турции, с Украины, из Белоруссии, там дешевая рабочая сила. Москва не шьет. А шьют очень задешево в Вологде, в Иванове постельное белье. На это не прожить. Я узнавала. Потом, из колоний многие выходят с этой специальностью, куда вас девать.

О. Я вернусь на зону, потому что найду и убью на вокзале Федягина.

М. Я бы тоже кое-кого охотно убила, но, к сожалению, убивать даже убийц кошек это преступление.

О. Найду, найду его. Я на зоне читала граф Монте-Кристо. Про меня.

М. Дадут пожизненное, да на зоне и убьют при попытке к бегству.

О. И хорошо. Жизнь будет прожита не напрасно.

М. Жизнь можно прожить не напрасно и другим способом. Помогая другим. Любовь.

О. В каком смысле?

М. Любить всех далеких людей. Помогать им. Ближним трудно, тогда надо любить тех, кого не видишь. Детей Африки, детдомовских. Возить им подарки.

О. И чтобы они потом прилипали, да? С любовью своей.

М. Я люблю уже своих сестер, они многому меня научили. Они ссорятся, ругаются, делят дачу все время, но, когда дело заходит обо мне, тут они объединяются, они друг за друга горой. А я ведь при этом чиста! Я ни с кем не ругаюсь, я ни на чьей стороне. Спокойная совесть. Их это бесит. Бедные. Я их обожаю. Они дают мне такую человеческую гордость, когда начинают жаловаться друг на друга и на племянников. Смешные, жалкие тетки. Их не любит никто, ни дети, ни внуки. Мужья вообще давно имеют на стороне подруг. Как я жалею их, Ленку и Ирку.

О. Семья! Семья! Когда родители да бабы с дедами, да тетки-дядья, и дети тут же, здесь и начинается самая зона. Делят всё, злятся, гадят, разводят сплетни. А как появился кто-то в стороне – всем скопом ненавидят чужого.

М. Интересно, откуда вы это знаете?

О. Моя мама переехала из Минска, где ее мама имела вторую семью, в Москву, где ее отец тоже имел вторую семью и тоже еще одну дочь. И ни там ни там мою маму не пускали в дом. Тем более со мной. Ненавидели друг друга, но против нас объединялись и даже по телефону решали, что она, то есть моя мама, решила всех доить, приводит с собой незаконнорожденную дочь и просит, чтобы она пожила. Эта фраза маму дико смешила. Она всего один раз пыталась меня оставить у своего отца, потому что надо было лечь в больницу на первую операцию. Но они меня не взяли. Подруга мамина взялась со мной пожить. Посторонний человек меня кормил, стирал с меня, держал в чистоте. Вот эта самая тетя Люба. А свой дедушка не принял. Ни бабка в Минске.

М. А я, вот что интересно, так их люблю, что завещала свою квартиру им на двоих.

О. Правильно. Чтобы никто чужой не убил или не посадил за квартиру, как Федягин. А то мало ли что. У нас сидела такая недоказанная убийца одинокого старика. Она-то сидела, а ее кореш продал тут же ее фирму и уехал за границу, всё.

М. Ну вот слушай. Один раз я тоже поехала отдохнуть, перепала бесплатная путевка от Владимира Георгиевича в дом-музей Тургенева. Этим Владимир Георгиевич вызвал гнев всего остального фонда. В разгаре лета! Чудо. Передала ключи от своей квартиры сестрам, отвезла на дачу, даю Ирке, чтобы ее сын Олег у меня пожил, цветочки бы пополивал и кота бы подкормил. Елена тут же потемнела, ревнует, а почему это Олег? Маринке тоже бы надо поготовиться к поступлению на заочный. Хорошо. Говорю, ладно: если Олег Иркин не сможет пожить у меня, раз в день Пушку менять подстилку в лотке и добавлять корм, а из крана у меня всегда течет свежая водичка – тогда пусть живет Маринка. У меня был котик, чудесный мальчик, Пушок. До сих пор не могу его забыть. Я приезжаю через десять дней отдохнувшая, с вареньем, целый рюкзак банок земляничного наварила, ходила по лесам. Грибов насушила, мяты набрала. Короче, радостная и с тяжелым грузом. Сейчас, думаю, с Олежкой варенья сестрам пошлю. Раз! Дверь закрыта на цепочку, на звонок не открывает никто. Несет табачной гарью, вонищей какой-то. Алкоголем. Пушок не выбежал навстречу, как всегда. Я в тревоге. Через час ожидания обратилась к соседу, как раз он вернулся с работы. Он топориком поддел, цепочку сорвал. Вхожу. Моя чистенькая квартирка обратилась в вокзальный сортир! Всюду грязь, грязное белье, мой диван как клоака, на моем белье спит посторонний мужчина. На кухне сидит Олежка пьяный-препьяный, там у него раскладушка, полная грязного барахла. Ну как так можно! Спрашиваю Олега, где кот Пушок, он меня матом в ответ, иди туда-то. Я ведь просила только, чтобы пожил Олег и кота постерег. Господи, какой был кошмар потом! Обе на меня вызверились, что я милицию вызвала того мужика выскребать, он не хотел уходить, а Олежка им очень дорожил, оказывается. Из-за Олежки они мне и запретили на дачу приезжать. Я все равно месяц выждала, в сентябре поехала, там ведь мои вещи на веранде. Только приехала, чайник поставила, соседка в дверь: а кто это тут? И, видимо, позвонила сестрам, приехал муж Ольги, отвратный тип, и сказал, это кража со взломом, мы тебя посадим. У нас пропали ценные вещи, какие? Спрашиваю, какие? Я только что приехала, два часа назад, вот мой билет с цифрами часа и минут, как я могла взять и увезти? Тут до Москвы сорок пять и больше минут езды, до станции пятнадцать минут да ждать поезда, глухая платформа Сорок третий километр, я и возвратиться бы сюда не успела. Главное, что у вас пропало? Деньги, говорит. Вот те на, приехали. Вы что, съехали с дачи в Москву, холодильник увезли, а деньги оставили? Он кричит: «Убирайся, мы тебя посадим. Вызову поселковую милицию». Во как. Убирайся. И вещей не разрешил своих же забрать. А я на исходе в дверях говорю: как бы вам не ошибиться, а то лишу наследства, вам не достанется все равно, я вас моложе и так и так вас переживу при вашем алкогольном образе жизни, а вот ваших детей лишу – он покраснел как свекла и начал еще хуже орать.

О. Приползут.

М. Я очень быстро сменила гнев на милость.

О. Ведь быстро убьют, чтобы не успела завещание изменить.

М. Да, я сразу же им позвонила, приезжайте обе, что вы, я вас прощаю, Пушка своего не забуду, но вы мне родные, и ваши дети тоже, но не ваши мужья, а этот Селиванов тебе, Ирка, давно изменяет, все в курсе. У него по четвергам и понедельникам другая жена, химик. Проследи. Елена стала смеяться, все давно это и без тебя знают, Маша. Открыла Америку. Ирка ей тоже кричит: а твой вообще ездит в публичный дом на Ново-Басманную улицу, причем вместе с Олегом, его там видели общие знакомые менты. Ирка с Еленой теперь не общаются. Со мной тоже не разговаривают.

О. Язык не поворачивается сказать, кто они, мама!

М. Неожиданная довольно у меня дочь.

О. Никогда вас не покину, хоть где буду. И слова «дочь» не произносите вслух, я давно уже не плакала.

М. Я уже не так молода, брать на удочерение, да мне и не дадут удочерить. И потом, впереди у нас Анджела и вереница других дочерей.

О. Мама! Я пойду на макаронную фабрику!

М. С большим трудом и это место удалось, они никто не хотят девушек с зоны. Просто это горячий цех и большая текучесть кадров.

О. Пусть будут трудности. Я буду, я буду как все! Гимнастика, душ. Обед, ужин. Книжка на ночь. Я еще молодая! Мне надо учиться! Я пробьюсь из низа вверх!

М. Сквозь тернии к звездам.

О. Да, мама. Да.

М. Надо очень много в себе преодолеть, и папиросы вот.

О. Закурю последнюю.

М. Пока что я тебе не опекун, это так, полуофициально. Мы не оформляли ничего, твоей подписи нет.

О. Я буду вас навещать, иногда, хорошо? Буду готовить вам, стирать, убирать. Принесу вам нового Пушка.

М. Это все пока что неосуществимые планы. Человек привык жить в одиночестве, и нельзя менять способ существования. Учись жить сама, не опирайся ни на кого, никаких друзей заводить не надо, это уже принесло тяжелые последствия. А завтра из другой колонии выходит еще одна девушка моя, я тоже ее почти опекун.

О. Девушка?

М. Бывшая проститутка-клофелинщица. Грабила клиентов.

О. Я знаю их – о натуре! Блин. Ой, пардон. Изображают то чего нет. Врут много о себе.

М. Ну как многие, не будем указывать.

О. Анджелка, да?

М. Ты мне поможешь, хорошо?

О. Как, как?

М. Я тебя найду при надобности.

О. Мама! Откуда вы взялись такие? Мать Тереза! Нам на зоне показывали фильм.

М. Я еще тебя не познакомила с Владимиром Георгиевичем. Он мать Тереза.

О. Всё, всё! Я замолкаю. Разрешите поцеловать твою руку!

Становится на колени и целует М. руку до локтя.

М. Ну все, милая, ну хватит. Поднимайся.

О. приникает губами к ее животу. М. резко отстраняется.

Я все о тебе знаю, и это тоже. Бедная. Ты не сможешь у меня ночевать. Я отвезу тебя со всеми документами пока в женский приют, завтра поедем рано утром на макаронку. В понедельник они обещают место в общежитии.

О. Ну прости меня, ну прости. Ну что я такая сволочь. Я тебя не трону, милая. Ты такая… я таких не видела. Я буду, буду держать себя в руках. Я тебя не затрудню. Моя любовница, практически жена, вышла на свободу уже месяц как и уехала к себе под Воронеж, у них там свой дом с матерью, она меня туда зовет. Но когда я увидела тебя, я чуть с ума не сошла. Моя любовь! Я готова ну все для тебя делать.

М. Учти, это перенос.

О. Да, да, перенос. Что? Какой перенос, когда ты одна всю жизнь, и ты ничего в этой жизни не знала, ни ласки, ни заботы, ни секса. Сделай мне ребенка!

М. Довольно! Перенос, перенос.

О. Весь мир становится другим, когда мы преданы любимым, весь мир становится другим, когда мы преданы вообще. Друзьями, стервами, любимыми, но мы вздыхаем о весне. Стихи. Я сочинила о Катьке. Я тогда ее любила. Сейчас это в прошлом, поверь! Всё!

М. Всё!

О. Да! Я согласна! Но даже на той зоне, даже там, о натуре, блин, пардон, все становится другим, когда ты любишь. Давай поженимся.

М. Перенос, перенос.

О. У меня прямо мир осветился. Когда я тебя увидела! Эти глаза, это же звезды! Доброта нечеловеческая! Чудо-руки! Можно поцеловать твои руки?

М. Я хорошо тебя понимаю, потому что я сама люблю. Я готова ноги целовать Владимиру Георгиевичу! И мы все там. Его брошюру я кладу себе под подушку. (Достает брошюру с полки, вручает О.) От нее исходит целительное тепло! Он такой человек, вот ты увидишь.

О. Хочешь, я от него рожу? Запросто!

М. И думать не смей! Какая! Упаси тебя бог даже к нему подойти близко! Тебя не допустят! Меня-то не допускают!

О. Любопытно посмотреть. Он бы был мой.

М. Все вокруг него готовы ради него на всё! (Берет из рук О. брошюру, кладет ее на место.) Но мы вокруг стоим стеной. Знаешь, мы боимся для него половых инфекций. Его жена очень ревнивая оказалась, не вынесла нашего влияния и уехала от него жить на дачу во Владимирскую область и там наняла себе проходящего бомжа, как бы в ответ. Он шел мимо калитки, попросил якобы работы. Они чуют, все паразиты чуют тепло! И он живет теперь у нее. Муж не муж… Она заявляет, что он ее плотник! Что ей все в деревне завидуют! Переманивают! Каково? Владимиру Георгиевичу путь туда закрыт теперь, в свой дом.

О. Бывает. Это семья. У меня вот нет семьи.

М. Ну вот, дорогая моя. Так что вот… Чаю ты попила, вещи не разбирала… Тут тебе я купила пряников и сыра «Дружба». На первое время в общежитие. Кипятку там попьешь, кружку тебе нужно хоть какую-то. О, я не подумала. Мисочку же нужно, кастрюлю, ложку. Ножик тупой. Сейчас я все тебе дам свое. Старенькое, но целое. Алюминиевое.

О. Ой, б… пардон, спасибо, зачем?

М. Спасибо потом будешь говорить.

О. Спасибо, не нужно мне это все… пардон.

М. (не слушая). И еще я тебе в благотворительном секонд-хенде, такой склад подержанной, но чищеной одежды, нашла немного, по-моему, скромных и неброских, но хороших вещей… Сходи в ванну, померяй.

Пауза.

О. Вот и вот. Все меня гонят. (Уходит.)

М. собирает со стола, уносит посуду на кухню. Возвращается совершенно преображенная О. Это теперь иностранная молодая женщина в хорошем деловом костюме, с сумочкой через плечо, на каблучках.

(Кричит в сторону кухни.) Да я в Воронеж поеду, я там буду с женой, которая меня ждет. Там большой сад. На воздухе. Вас на вашу дачу больше не пустят, приезжайте к нам, я вам напишу на адрес фонда. Милости просим в отпуск. Мы вас не обидим. Не бойтесь.

М. (входит не глядя, рассерженная, становится спиной к Ольге, роется на полке). Но я же тебе место приготовила в приюте. Договорилась. Это было нелегко.

О. Я себе тоже, не думайте, место приготовила. У моей Катьки есть швейная машинка, будем шить бабам. За молоко, за творог, за яйца. Бабам я всегда сошью. Они поесть дадут. Я и по выкройкам из «Бурды» могу.

М. поворачивается лицом к О., застывает.

Катька, моя жена, меня пока что ждет, но, если я не приеду, она себе другого мужа возьмет. Она оторва, долго ковыряться-прохлаждаться не будет, влюбится. Надо ехать. Там в деревне у них одни бабы, мужиков нет, только подыхающие алкаши. Дайте мне денег взаймы на общий вагон до Воронежа.

М. Слушай, что тебе делать в деревне? Пойдешь на макаронку в горячий цех, там неплохо платят, через месяц скопишь, будешь общаться с друзьями. Это Москва, музеи, театры, библиотеки.

О. А Катька-то, Катька меня не дождется, курва. Простите. Я ее кипучую натуру знаю, она на зоне с Анджелкой крутила. Я знаю! Ей-то сорок лет, баба в соку, самое бешенство матки, она говорила.

М. Так, поехали тогда, я тебе куплю билет в плацкарту, потом мне этот билет обязательно пришлешь, я отчитаюсь.

О. Там еще от Воронежа на автобусе три часа переть. И опять-таки нужно деньги на билет.

М. Ладно. Поедем, посажу тебя на поезд. Дам на автобус, помашу рукой.

О. Боитесь, что я Федягина пойду убивать? Мне уже прислали его новый адрес. Нет. У меня планы жить. Его другие убьют или уже убили, он много делов понаделал.

М. Ну все, поехали на вокзал. Приедешь туда, сходи в милицию, зарегистрируйся, надо выправлять будет паспорт. Если что не так, пиши мне, я тебе помогу. (Смотрит на нее прищурившись.) Значит так, переоденься-ка в старое. В этом наряде ты долго не протянешь. Народ тебя не примет. Моя была ошибка.

О. Поезд через три часа.

М. Вот как раз и успеем.

О. Я вами просто восхищена, о натуре. Пардон!

М. Мне надо будет увидеть проводника. Ты ведь без паспорта.

О. Спасибо вам. Справку мне дали. Спасибо. (Плачет.)

М. В твоем деле все должно быть закрыто. Никаких больше грешков там, воровства, убийств.

О. В моем деле все будет закрыто. И никто больше не узнает, как я живу. Никто. (Выходит.)

М. Узнаем, узнаем.

2007

Казнь

В спектакле заняты только двое актеров.

Сцена первая

Первый, второй.

Первый. Тренировок не было, ничего не было. Сейчас, разбежался я.

Второй. На ком тренировки-то?

Первый. А хотя бы на обезьянах.

Второй. Будет тебе обезьяна на двух ногах впереди идти да со связанными руками, да не оглядываться.

Первый. Тогда на движущейся мишени.

Второй. А это тебе ни к чему. Ты и так с одного шага в мишень попадешь.

Первый. А если он дернется?

Второй. Это никакая тренировка не спасет. Не предусмотришь, в какую сторону он дернется.

Первый. Он что, свободный пойдет?

Второй. Какой свободный, руки за спину.

Первый. Ноги свободно пойдут?

Второй. А как же.

Первый. Надо чтобы и ноги.

Второй. Что ноги-то? Тогда волочь его, что ли? Если ноги будут связаны. Все равно он так или иначе дернется. В меня только не стрельни. Гляди, он еще на колени упадет. Обернется.

Первый. Ему оборачиваться не указано.

Второй. А не прикажешь в такой момент.

Первый. Надо и голову так зафиксировать. В одну сторону.

Второй. Тебе бы куколку сделать из человека.

Первый. Трудно. Ох, трудно.

Второй. Трудно, что тебя в такой момент мне подсунули. Это трудно. Мы с Колмаковым его каждое утро водили. То туда, то еще куда. Он без паники ходит уже. А тут на тебе, в такой момент конвоира заменят, он забеспокоится. Он в первое утро, когда его вывели, на колени падал.

Первый. Перед вами с Колмаковым? Глупый, что ли?

Второй. Нет, он просто так падал. Не оборачиваясь. Так: три шага – бух на колени. Поднимаешь. Опять шаг – и опять та же штука.

Первый. Молился, что ли?

Второй. Видно, не выдерживал. Какой там молился.

Первый. Ах, черт, трудно будет. Я новый, он поймет.

Второй. Поймет-то поймет. Почувствует. В него вступит.

Первый. Ах, черт. Может быть, так отнесется: мало ли, Колмаков не Колмаков, у меня чин тот же. Может, он думает, что для исполнения за ним другие вообще придут.

Второй. Он по-всякому думает, и так, и так. Каждый раз только и гляди, на колени упадет. Ты бы тоже думал.

Первый. А я не убивал. Меня не за что.

Второй. Сегодня вон убьешь, мало ли.

Первый. Я не убью, а приведу в исполнение.

Второй. Приведешь в исполнение убийство.

Первый. Здравствуйте! Не пойду я с тобой, вот зловредина. Черт.

Второй. Мало ли: он убил по-одному, ты убьешь по-другому. Мало ли. Убьешь.

Первый. Ты тоже убьешь.

Второй. Я расстреляю.

Первый. И я расстреляю. За дело причем. Это надо же какой черт: зверь. Здесь просто. Убил и труп разнял.

Второй. Вот и верно я сказал, что ты убить собрался. За что-то хочешь его убить. Он за что-то убил, а ты убьешь его за это.

Первый. А ты нет?

Второй. Я не знаю, кого он убил, убил или нет, может, ошибка следствия.

Первый. Убил и труп разнял, доказано. Расчлененка.

Второй. Кем доказано-то?

Первый. Следствием, кем.

Второй. Ошибка следствия.

Первый. Ты-то много знаешь.

Второй. Я не знаю, и ты не можешь знать, что не ошибка. «Двенадцать разгневанных мужчин» смотрел?

Первый. Нет, мне нужна все-таки была первая попытка.

Второй. Как ты это понимаешь? На обезьянах тебе доказано, что нельзя тренироваться. На мышах, что ли?

Первый. Но ведь я не попаду!

Второй. Ладно, я попаду.

Первый. Нет, черт, мне плевать, что ты. Важно, что я не справляюсь. Мне нет дела. Я не пойду на это.

Второй. Да, забегал, забегал. Твое дело выстрелить.

Первый. Он дернется.

Второй. А это не твое дело. Ладно, стрелять будешь по коридору вниз. Я справлюсь.

Первый. Зачем мне эта халтурка.

Второй. Майору доложишь тогда.

Первый. Доложу.

Второй. Уже воняешь.

Первый. Воняю.

Второй. Колмаков не вовремя руку подвернул.

Первый. Да вовремя, вовремя он руку подвернул. Я теперь знаю.

Второй. Чем с тобой тут вонь слушать, лучше с инвалидом связаться.

Первый. Колмаков вон и то сумел руку из строя вывести. Самокрут, наверное, устроил.

Второй. Да что я тебе, наставник, что ли? Учитель, что ли? По труду и самоподготовке.

Первый. Ты болей, болей за дело.

Второй. Ты-то не то что на колени бы упал, ты вообще бы ползком ходил.

Первый. Я не убиваю, я повторяю. Мне нечего под конвоем ходить.

Второй. На фронт тебя. Вот бы ты делов наготовил.

Первый. Сейчас мир на всей земле. Мир для чего установили?

Второй. А мне какое дело, не ходи, ты мне пара, и всё. Ты мне никто.

Первый. Связался черт с младенцем!

Второй. А никого на подменку нет.

Первый. Никого на подменку нет. А я даю отвод. Самоотвод. Так что все отменяется! Ему еще пожить, пока Колмаков с бюллетня не выйдет.

Второй. Вот и хорошо. А я сразу подумал, когда же ты себя покажешь? Когда тебя пронесет?

Первый. Мне эта грязь не подошла.

Второй (смотрит на часы). Так. Шесть ноль-ноль. Встать!

Первый встает.

Напра-во!

Бьют куранты. Гимн. Первый поворачивается. Второй поворачивается.

Шагом… арш! Стой, раз-два. Боевое оружие принять! Левое плечо вперед, на приведение в исполнение шагом… арш! Раз-два, раз-два.

Первый (на ходу). Не буду.

Второй. Из караульного помещения вперед – марш! Да выйди, выйди из помещения, тебя не убудет, чего сидеть тут зря?

Первый. Ну вышли, и дальше всё.

Второй. Вот его дверочка. Тише, не устраивай паники. Не порть человеку смерть.

Уходят в дверь.

Сцена вторая

Врач, майор.

Врач. Товарищ майор, разрешите войти.

Майор. Что у вас?

Врач. А врачебный отчет.

Майор. Это можно.

Врач дает майору бумагу.

Врач. Что характерно, сердце билось восемнадцать минут дополнительно.

Майор. Чего же ждали?

Врач. Пока загрузится.

Майор. Дождались бы, что выжил. Мог бы выжить.

Врач. Нет, он точно загружался уже.

Майор. Что вы – загружался, загружался. Термин нашли.

Врач. Это слово у нас в больнице. Чтобы больных не беспокоить.

Майор. Кто допустил, это неточное попадание?

Врач. Два ранения, одно пустячное, в район ключицы. Другое с летальным исходом.

Майор. Ну, специалисты. Кто допустил, новенький?

Врач. Теперь не скажешь.

Майор. Хоть следствие заводи. Ну что с таким народом делать. Преступника государственного, убийцу прикончить не могли.

Врач. Уже все нормально, что вы.

Майор. Везде сам бегай за ними. Он в сознании был восемнадцать минут или как?

Врач. Трудно все же сказать.

Майор. Вот. Устраивают еще пытку тут. Не могут убить сразу. Восемнадцать минут жил! Надо же! Все, наверное, сознавал.

Врач. Трудно сказать, мы тайны смерти не знаем.

Майор. Но точно скончался?

Врач. Ну зачем же. Я ведь констатирую, загрузился. Я отвечаю за свои слова.

Майор. Вы новый человек, я вас не знаю, как вы отвечаете. Вдруг он вообще еще живет.

Врач. Это твердо, нет.

Майор. Кто вас знает. Ладно.

Врач. К тому же я расчленил.

Майор. Но хоть не живого расчленил?

Врач. Что вы!

Майор. Теперь не проверишь, только судебной экспертизой. Как нет сознательности у людей на местах, то ты ничего не поделаешь с ними. Хоть доверяй, хоть проверяй, всё напортачат. С живого шкуру сдерут по неграмотности. По лености своей. Вместо того чтобы привести в исполнение, растянули как черт-те чего. Вы тоже. Вы что, сидели с ним?

Врач. Пульс держал.

Майор. Нашли тяжелораненого. Тоже мне. Добили бы по-человечески. А то столпились и ждали. Зрители какие. Не на пятерку сработали, не на пятерку. Вы объясните конвою, куда что везти. Машина есть, слава богу хоть машину дали.

Врач. В крематорий голову, в медицинский институт остальное тело. Я знаю. Инструктировали.

Майор. Шофер тоже, как назло, не наш.

Врач. Что делать. Лето. Все в отпуску. Но какой организм!

Майор. Где?

Врач. Изношенный буквально. Печень на четыре пальца из-под ребер. Я смотрел его.

Майор. Все вы специалисты. Ладно. Отчет посмотрю, идите.

Сцена третья

Шофер, второй.

Шофер. Я не нанимался это дело таскать.

Второй. Ты что, мужик?

Шофер. Я знаю, знаю.

Второй. Я один буду, по-твоему, таскать, да?

Шофер. Я не нанимался. Ваше дело.

Второй. Думаешь, мое? Тут товарищ один хороший есть, он упал на лестнице только что и руку себе так удачно подвихнул. Ходить может, носить нет. Якобы на лестнице, а скорее всего дверью.

Шофер. Ваше дело.

Второй. Травма на службе, сто процентов, дверью хлопнуть – и раз-два. А потом иди, ложись под лестницу. И это уже вторично.

Шофер. Ваше дело. Скажи, а кто это? Это тот, да? Убийца, да?

Второй. Нечего тебе знать.

Шофер. Ну скажи, капитан. Говорят, их на уран посылают, урановые рудники. Что же этого не послали?

Второй. Тебе оставили.

Шофер. Как он, выкрикивал?

Второй. А тебе что. Пошли грузить.

Шофер. Говорю тебе, не нанимался. Ну, капитан, как это, расскажи, я у вас тут первый и последний раз. Внукам передам.

Второй. Ишь ты какой быстрый. Я тебе, ты внукам. Пошли, там два ящика.

Шофер. Двоих тащить, что ли?

Второй. Одного, не бойся, успокойся.

Шофер. Одного в двух ящиках?

Второй. Кого одного, ты что? Просто два пакета.

Шофер. Одинаковые?

Второй. Пойдем, увидишь.

Шофер. Я к таким страхам не притрагиваюсь.

Второй. Просто полиэтиленка.

Шофер. А там что?

Второй. А там мешковина.

Шофер. А там что?

Второй. Ящики.

Шофер. Одинаковые?

Второй. Нет.

Шофер. Понятно. Слушай, это тот, который убивал?

Второй. Пойдем, посмотришь, может, тот.

Шофер. Чего я увижу-то, чего я увижу, его что, видно? Ой, я спать не буду. Ты сам волоки, капитан, я лучше в кабине посижу. Зачем я только пошел на это мокрое дело.

Второй. Это ящики же, ящики. Просто два ящика.

Шофер. Почему два?

Второй. Вот далось тебе. Возьмешь который легче.

Шофер. Я взвешивать не нанимался.

Второй. Я сам тебе дам, не бойсь, не обману. Тебе же надо все равно везти. Чтобы везти, надо грузить.

Шофер. У меня нет загрузочных работ.

Второй. У меня есть, что ли?

Шофер. Не знаю, что ты прыгаешь.

Второй. Правда, больше всех мне надо, что ли. Мое дело сопровождать. Сейчас майору доложу про тебя.

Шофер. Мне без разницы. Я уже отслужил.

Второй. Совесть есть?

Шофер. У меня есть, не жалуюсь.

Второй. Бутылку просишь?

Шофер. Я язвенник в шестой степени.

Второй. Сяду и буду сидеть. Езжай в гараж. Подписывать тебе не буду лист.

Шофер. А я грузить такие ужасы не буду.

Второй. Тогда езжай незагруженный.

Шофер. Какой принципиальный.

Второй. Я не принципиальный, а надо сделать дело. Теперь как хочешь, наружи не оставишь.

Шофер. Как это.

Второй. Его наружи не оставишь. Мертвого убийцу.

Шофер. Это-то верно. Ты прав как никогда.

Второй. Он ему руку погрыз. Напарнику. В бессильной злобе. Если откровенно говорить.

Шофер. Правильно сделал.

Второй. Вот я один остался грузить, понимаешь?

Шофер. Понимать-то понимаю.

Второй. Пойдем, наружи не оставим.

Шофер. А я их боюсь.

Второй. Я раньше тоже боялся. Но надо, понимаешь? Тебя тоже понесут. Раз ты живой, пока что обязан. Потом тебе отдадут, не бойся.

Шофер. У меня знаешь сколько друзей? Тебе не снилось.

Второй. А у него нет друзей.

Шофер. Меня понесут так ой-ой-ой. Вся база. Гудки будут гудеть.

Второй. Вот и ты ему гуднешь.

Шофер. А, пошли, черт с тобой. Похороним.

Второй. Хоронить не будем. В медицинский институт.

Шофер. В институт так в институт. Черт с тобой.

Второй. Видишь, а ты боялся.

Уходят.

Сцена четвертая

Второй, студент.

Второй (звонит, ждет). Алле! Алле! (Стучит.) Алле! А? (Прислушивается.) Телеграмма срочная! Отчиняйте! А? Кто тут есть в морге?

Открывается дверь, выходит студент, жуя.

Всё, всё! (Протягивает бумагу, поворачивается уходить.) Несем!

Студент. Где?

Второй (весело). К вам с посылкой, даже две. (Отходит.)

Студент (читает). Э, э! Это что?

Второй (весело). На войне не без урона. Каюкнулся один. Будем загружать упокойника.

Студент. У нас закрыто, товарищ.

Второй (стоя в отдалении). Ты читал, чей гриф? Ты что, новенький? А где тот? Папаша тот, бородатый?

Студент. Он теперь в кооперативе «Земля и люди».

Второй. Помоги ты. Что стоишь, ноги по сторонам, идем.

Студент. Мы закрыты. Нового материала не принимаем.

Второй. Что я вам, как частик, туда-сюда буду ездить? В крематории газ отключили у них, горелки холодные. Сопло не тянет у них! Голову не взяли! Куда я с добром? Бери!

Студент. Голову? Одну голову?

Второй. Голову. Это раз. И второе – остальная вся туша.

Студент. Ампутация?

Второй. Что?

Студент. Ампутировали чайник? (Показывает ребром ладони по шее.)

Второй. Как тебе сказать…

Студент. У нас лето, товарищ.

Второй. Где?

Студент. Народ в натуре потный сидит на берегу моря. Все на отдых отканали.

Второй. Ты возьмешь?

Студент. Ты что! Я здесь хвост сдаю, посторонний человек.

Второй. Какой хвост?

Студент. По внутренним органам, товарищ. Всё!

Второй. У меня как раз полно. Все что хочешь есть! Все цельное, нетроганое.

Студент. У тебя что, сельсовет не врубается? Закрыто.

Второй. Там у него все есть, и наружи тоже.

Студент. Везут и везут, как с дуба рухнули. С утра пятая машина.

Второй. Ты их не принял?

Студент. Нет, товарищ.

Второй. А куда они повезли?

Студент. Якобы на станцию переливания крови.

Второй. Какое тут переливание! Нам не надо. Каюк. Не спасешь.

Студент. Все повезли. И ты вези. Да ты небось опоздал. Когда произведено прерывание?

Второй. Ну какое прерывание?

Студент. Искусственное прерывание.

Второй. Где?

Студент. Искусственное прерывание жизни.

Второй. Прерывание? В шесть тридцать.

Студент. Да где ж ты его с тех пор таскал?

Второй. Пока то, се… Пока чайник скипел… Не положено говорить.

Студент. Это что – он?

Второй. Не положено знать.

Студент. Или она?

Второй. А… Тебе кто лучше подходит?

Студент. Все равно на станции переливания тебя уже не примут.

Второй. А где это? Я бумаги предъявлю. У меня примут.

Студент. Всё! Прошла любовь, повяли помидоры. Там принимают, но только таких, кто зажмурился не более четырех часов назад.

Второй. А у меня там время не проставлено. Дата – и всё.

Студент. Да они проверят.

Второй. Ладно, я поехал, где это?

Студент. Да через четыре часа уже кровь нельзя слить, ты что! Всё!

Второй. Они там… что ли, кровь сливают?

Студент. А ты думал.

Второй. После этого… После прерывания сливают?

Студент. А после всего.

Второй. У осужденных?

Студент. Почему. У всех, товарищ.

Второй (хрипло). А куда мне теперь?

Студент. Суди сам: морозильник забит, формалина нет, котлы сухие, почки лежат невостребованные, сердец пять, транспорта нет, врачи в отпусках, трансплантации отменяются, бензин кончился, кетгута нет, не веревками шить.

Второй. У нас бензин кончается.

Студент. Так что поезжай прямо на жмурдром.

Второй. Это где?

Студент. Ближайший – Ваганьковское, дедушка. Мне пора.

Второй. Глаза у меня целые.

Студент. Глаз целый поднос.

Второй. А ушки?

Студент. Мой совет: как только что, с внутренними органами надо везти сюда, и врубай сирену, полчаса срок. Потом уже для пересадки не берут. И вообще лучше не портить человека вашими свиноколами (хлопает второго по кобуре), не хренячить ценный человеческий материал, а как в Китае поступают: осужденного сразу кладут на стол и изымают что надо в свежем виде и с готовыми анализами в эпикризе. Это же доллары! По долларам буквально ходим, товарищ!

Второй. По долларам? (Суровеет, зорко оглядывается, подбирает живот.)

Студент (достает из кармана кусок, откусывает). Вопрос свежести.

Второй (так же). Свежести?

Студент. Я порыл. Пока. (Уходит.)

Второй. А нам куда теперь?

1970-е

Анданте

Действующие лица

Май, мужчина

Юля

Бульди

Ay

Тахта. Ау сидит, с интересом слушая Юлю.

Юля. Вообще там скучно, тоска, тоска, тоска по родине. Всё в черных красках. Тогда идешь в Андстрем.

Ау. Понимаю, знаю такое.

Юля. Идешь в Андстрем, берешь креслице в два мальро, чтобы только никто рядом не подсел, не хватанул. Там страшные вещи с этим.

Ау. Понимаю, привязываются.

Юля. Просто шагу не дают пройти. Понимаешь?

Ау. Еще бы.

Юля. Я сюда приезжаю, до чего отдыхает душа. Но тоже не могут не приставать. Девушка то, девушка се. Женщины привязываются: «Дама, где брали, – допустим, – сумку». Они думают, что если они бегают с языком за шмотками, то все бегают. Мне на вещи наплевать. У меня полные кофры. А в Андстреме сидишь, привязываются, подсаживаются со своими креслами, предлагают пулы, метвицы.

Ау. Пулы такие вязаные.

Юля. Нет, пулы, метвицы, габрио. Вроде все так невинно, а если с ними начать иметь дело, пропадешь. Нас предупреждают: никаких пулов! Осторожней, особенно с метвицами.

Ау. Метвицы какого цвета?

Юля. Они всегда прозрачные, их почти незаметно.

Ау. Красивые, я видела, одна баба приносила. Гладить при сорока градусах только руками, не стирать.

Юля. Какой стирать! Это таблетки. Мет-ви-цы. Ты что, не слышала?

Ау. Это наркотики?

Юля. Какой наркотики! Это не наркотики, а бескайты. Бес-кай-ты.

Ау. Бескайты, погодите-погодите…

Юля. Бескайты бывают кви, это метвицы, пулы. А бывают цветовые, это габрио и другие там.

Ау. Какие?

Юля. Да тебе все равно ни к чему.

Ау. Да почему, у меня подруга на Козьих островах.

Юля. На Козьих еще не появились. На Гибралтаре есть.

Ау. Да у меня полно подруг.

Юля. Ну так вот, проглотишь, сначала ничего. А потом начинается…

Ау. Хорошее состояние?

Юля. Это из другой оперы. При этом может быть какое угодно состояние. Но ни один мимо тебя не пройдет, поняла?

Ау. Приворотное такое зелье?

Юля. Зачем зелье. Фармацевтические таблетки. Патент. Но всем не продают.

Ау. А кому?

Юля. Отдельным.

Ау. Разве не все равно кому продавать? Как говорится, были бы мальро.

Юля. При чем тут мальро? Мальро – это квадратный метр по-ихнему.

Ау. Вы сказали креслице в два мальро, я помню.

Юля. Я сказала, креслице в два мальро площадью, то есть большое, никто со своим креслом не приблизится. Все равно как на скамейке сидишь одна. Твоя личная скамейка.

Ау. Ну погодите, Юля. (Сдаваясь окончательно.) Так сразу много информации. Что такое бескайты все-таки?

Юля. Это сразу не понять. Это дает красоту. Причем не сразу, а неожиданно.

Ау. А почему не всем продают?

Юля. А как по-твоему, если все вокруг женщины станут красивыми, это ведь тогда будут обращать внимание на кого? На некрасивых, правильно? По психологии. Поэтому эти бескайты распространяют из-под полы. Не всем. Если тебе предложат, соглашайся сразу, больше в другой раз не предложат. Они формируют постоянную клиентуру, потому что, если женщина хоть час была красивой, она хочет быть красивой весь день и даже год.

Ау. Значит, они берут женщину на удочку и водят как хотят.

Юля. Как хотят и даже больше. Поэтому так предупреждают: осторожней с метвицами! Но Бульди всё нипочем. Она постоянная бескайтщица.

Ау. Бульди?

Юля. Стерва редкая. Вся на бескайтах. Рано состарится.

Ау. А вы бескайтами не пользуетесь?

Юля. Мне лично предлагали шесть раз.

Ау. Вы не соглашались?

Юля. Они обращаются, по психологии, к тем женщинам, которые по внешнему виду уже на бескайтах, как они думают. Понимаешь? Понимаешь меня?

Ау. Что-то слабо.

Юля. Ну, они подходят к женщинам, которые по внешнему виду как бы уже приняли. То есть понимаешь.

Ау. Не совсем.

Юля (понизив голос). К уже красивым.

Ау. Ну понятно. Ну понятно. А когда примешь, интересно стать красивой?

Юля. Бульди вся так и ходит ходуном. Сразу видно, ей в новинку, интересно.

Ау. Бульди? Уже несколько раз упоминали вы. Это кто?

Юля. Это стервозина большая.

Ау. Да что вы.

Юля. Ты ее увидишь, может быть, если она только сама зайдет за кофром.

Ау. Она тут живет?

Юля. Они вместе со мной приехали, в одном купе даже.

Ау. Они? А кто еще?

Юля. Да они все.

Ау. Понятно. Да, господи, как интересно жить! Как вам интересно жить! Как я вам завидую, Юля! Повидать весь мир! В таком еще сравнительно молодом возрасте! И такие туалеты, и такая внешность! Вам все Бог дал, Юля. А я сижу снимаю вашу квартиру. Ехать полтора часа до работы. Приедешь вечером, кофейку выпьешь – и спишь, и спишь. От кофе спишь! Хожу в отрепьях. Почему – потому что лень бегать искать.

Юля. Деточка, везде есть свое, слезами залит мир безбрежный. Ты вот думаешь – пышная красотка, всё высшего близа, клайкеры, бопсы, все твое, пока по улице идешь, глазами всю тебя оценят, не поймут, что к чему, но поймут, что им-то как до небес. А на самом деле всё всего стоит.

Ау. Юля, у меня к вам будет громадная просьба. Не знаю, как начать. Просто неудобно.

Юля. Да?

Ау. Не могу, язык не поворачивается спросить… Вы привезли что-то на продажу?

Юля (успокаивающе). На продажу – нет, детка, что ты. Если я еще буду торговать… Нет. Я привезла только подарки матери, сестре, брату, портнихе, подругам. Торговать-то нет.

Ау. Ну буквально не в чем ходить. Смешно? А вы во мне такие комплексы развиваете: шампуни, лаки, всякие мазилки. Реветь хочется.

Юля. Единственно что, может, подруги что-то не возьмут… Хотя я сомневаюсь. Они всё подметают.

Ау. Конечно, мы ведь с вами чужие, случайные люди, я у вас квартиру снимаю, и всё.

Юля. Надо вам поступать на курсы иномашинисток. Там, правда, принимают исключительно своих: жен, дочерей и тэ пэ. Три года учебы – и страна.

Ау. Три года – долго.

Юля. А быстрей – это только выйти замуж. Но предупреждаю: это очень нелегкое житье, жена в посольстве. Маленький коллективчик.

Ау. Спаянный, понимаю.

Юля. Не в этом дело. Требуется особая способность к уживчивости все-таки.

Ау. Так и быть. Выхожу замуж. Хорошо, уговорили вы меня.

Юля. Я тебя не уговариваю, я не сваха. Ненавижу сводить. Было дело, свела сама однажды свою приятельницу с мужем, какой год теперь расплачиваюсь.

Ау. С каким мужем?

Юля. Да с каким с каким, со своим. Поняла теперь – детка?

Ау. И что теперь?

Юля. То же самое и теперь. Вот эта самая Бульди. Прицепилась к нам, как банный лист до хоны.

Ау. Понятно.

Юля. А как же. Никто ничего не знает, внешне она моя самая лучшая подруга. Все общее.

Ау. И вы это терпите?

Юля. Не то слово. Еле терплю. Мало того что она с нами в одной квартире поселилась. Это мало. Меня еще в проходную комнату засунули. Во как! Какие бывают парадоксы! Сплю прямо на ходу. А если куда ехать, то Бульди – лучшая подруга Юли, неразлучная троица.

Ау. Она иностранка?

Юля. Да нет, она Бульдина по фамилии. Так ее муж прозвал, Бульди. Видно, потому, что она на бульдожку похожа. Кривоногая.

Ау. Не знаю, может, вам лучше развестись с ним в такой ситуации? Я вот развелась со своим мужем, не утерпела.

Юля. Развестись и вернуться сюда? А кто я здесь буду, откровенно говоря? Младший продавец четвертой категории? С весов торговать? Я же уехала с восьмью классами. Трезво-то рассуждая.

Ау. Зато вы теперь их язык знаете.

Юля. Трезво рассуждая, я на нем неграмотная. Могу только сказать что-нибудь в магазине и на улице, кишкильды манту. Особенно не распространяюсь. Так только. И не читаю. У меня активный запас слов. А кто читает на языке, у того пассивный. А у меня активный. Говорю без словаря. Смотрю в словарь и не читаю.

Ау. Но ведь сколько приходится терпеть! Я вот по себе помню…

Юля. Там я терплю, а здесь что, не буду? Тоже потерплю. Эта квартира на мужа записана. Кто я без мужа буду? С полкомнатой, что ли? Дальше, если у него будет развод, его сразу отзовут, и Бульди тоже. И они сюда приедут, и я. Значит, друг у друга на головах тоже придется сидеть. Сколько-то времени. Только с той разницей, что сидели там, а придется сидеть здесь.

Ау. Вот-вот, то же самое было и у меня. Образовалась такая же ситуация, они сразу крик: развод, развод!

Юля. Муж мне заикнуться о разводе не дает. Свирепеет. Он тяжелый человек, ему ничего не докажешь.

Ау. Какой все-таки ужас эта жизнь!

Юля. Вот в отпуск приезжаем как будто вместе, а они едут к Бульдиной матери, а я сюда. Отдыхаем врассыпную.

Ау. Вот и походите теперь по знакомым, по родственникам. Все будут рады, не с пустыми руками. Вот вам и слабое утешение.

Юля. Поверите? Единственное утешение. Только этим и живу круглый год. А Бульди с мужем моим там, у матери, у внебрачной тещи.

Ау. Я понимаю.

Юля. Смешно, у нас это дико сказать, а в Агабаре по пять жен имеют. Ведь знаете, детка, каждой жене лучше быть пятой, чем никакой.

Ау. Но там же у них равенство, равенство жен! Не то что у нас: раз новую жену завел, старую гони в три шеи.

Юля. Вот и сразу видно, детка, что вы нигде не были. Равенства нет вообще и нигде. Понятно? Одна жена старая, а четверо других всё моложе и моложе.

Ау. А у вас кто старше – вы или Бульди?

Юля. Она выглядит как развалина. Она все время на бескайтах, почему я их и боюсь принимать. Год идет за два. Быстро стареют. Боюсь, что мужу скоро поновее надо будет жену. Вот смех-то, Бульди так никогда и не получит штамп в паспорте. Не все мне в Андстрем мотаться, и она посидит на креслице ночку. Как я сижу сплошь да рядом. Один раз я обиделась, ушла. Так им это понравилось. А теперь вот пусть сама посидит попереживает.

Ау. По-моему, кто-то дверь ключом открывает.

Юля. Точно, сейчас Бульди припрется за своими тряпками, не вынесла. Боится, что я в ее кофре шевыряться буду.

Входит Бульди.

Бульди. Бедзи эконайз, чурчхелла.

Юля. Чурчхелла, чурчхелла. Фамачурчхелла.

Бульди. Бедзи эконайз, пинди.

Юля. Фама ты пинди. («Фама ты пинди» произносится как «сама ты пинди».)

Бульди. Чурчхелла пинди.

Юля (живо). Фама чурчхелла пинди. Суперчурчхелла, суперпинди. Вот, познакомьтесь, это Аурелия, это девушка, которая снимает у нас квартиру. А это Бульдина, моя подруга.

Ау. А, вы Бульди, я о вас много слышала, очень приятно. Будем знакомы, меня зовут Аурелия, сокращенно Ау.

Бульди. Аурелия пинди.

Юля. Это она сказала – какая приятная девушка Аурелия.

Ау. Можно Ау.

Бульди. Ау чурчхелла пинди.

Юля. Она говорит, Ау приятное имя приятной девушки. Фама ты чурчхелла.

Ау. А я что скажу: Бульди пинди, Бульди пинди!

Бульди (свирепея). Как? Как произнесла?

Ау (быстро). Бульди пинди чурчхелла, суперпинди, суперчурчхелла. Я, знаете, очень способная к языкам, просто как попугайчик, сразу схватываю. Язык красивый, похож на валайский.

Бульди. Юля, шипши кофр?

Юля. А ты по-русски говори, тут люди.

Бульди. Где кофр, чурчхелла? Мой кофр?

Юля. Я за тебя его волокла, теперь сама ищи, он в прихожей подо всеми чемоданами.

Бульди выходит.

Ничего, сейчас она кофр заберет и смотается, мы с тобой, как люди, кофе попьем.

Бульди входит.

Ау. Давайте я вам помогу.

Бульди (Юле). Пойди вниз, встреть Мая. Он с вещами у такси стоит.

Юля. Почему это?

Бульди. Все ей надо. Почему-почему. У нас в квартире капитальный ремонт санузла. Мама даже у сестры живет. Как раз к нашему приезду все затопило. Везде кашпо плавает.

Юля. Вот так всегда. Все должна Юля делать. Без Юли никуда. Без Юли полное кашпо. (Выходит.)

Бульди. А вас, девушка, мы попросим. Придется попросить.

Ау. А куда, мне некуда пока.

Бульди. А куда прописана, туда.

Ау. Я? Я прописана у бывшего мужа. Там жена и ребенок.

Бульди. Девушка, не помню, как звать, Уа, что ли, мы ведь приехали на месяц. Ну сами поймите, это наша квартира, что же мы должны терпеть еще одну бабу?

Ау. Можно я на кухне переночую? Я завтра же найду себе новую квартиру. Буду искать, короче говоря.

Бульди. Это не будет. Никакой кухни. А потом вы еще не найдете квартиру, опять сюда придете? Зачем нам это нужно, Уа какая-то.

Ау. Что же вы будете, выкидывать меня, что ли? Ночью тем более. Я заплатила за этот месяц.

Бульди. Я посмотрела, какой пол в прихожей. Так девушки не поступают. Кофры стоят на кашпе. Весь пол загабуканный.

Ау. Да вымою сейчас.

Бульди. Ты сколько здесь живешь? А сколько не моешь? В чужой квартире?

Ау. Я в ванной переночую, можно?

Бульди. Ну что, с милицией тебя выводить? Честное слово.

Ау. Ну что вы! Надо же было предупредить!

Бульди. Я своих не предупреждаю, а чужих буду. Свою маму не предупредила, а тебя телеграммой. Незнакомая Уа, кындырбыр. Вот сейчас придет мой муж, ты дождешься. (Подступает к Ау.)

Ау. А вы здесь не живете!

Бульди. Я? Я не живу? Вот придет муж, узнаешь, где я живу.

Ау. Он вам не муж.

Бульди. Мне? Кому, мне? Мне не муж?

Ау. Он Юлин муж, чего там. Я знаю.

Бульди. А я Юлина подруга родная, поняли? Я к подруге приехала, и всё.

Ау. Еще наскакивает. Прямо на комод прет. (Передразнивая.) Это комод? Это комод? Мне некуда идти, понятно? Муж со мной разошелся, когда я в больнице лежала, ребенка потеряла. Выхожу, а он уже новую женку завел, у него к ней новое чувство.

Бульди. Да что мне, больше всех надо, что ли? (Роется в сумке, глотает таблетку.) Воды!

Ау. Вода направо, вторая дверь.

Бульди уходит. Входит Май.

Май (видит Ау). Какая прелесть! (Ставит чемоданы.) Какая прелесть! Кто вы?

Ау. Добро пожаловать, пинди.

Май. Какие слова!

Ау. Я способная, кындырбыр. Как услышу, сразу запоминаю. Пинди, чурчхелла, кашпо.

Май. Так и сказали? Прямо при вас? Нну… А вы как при том оказались?

Ау. Я тут снимаю квартиру.

Май. Все ясно. А кто разрешил?

Ау. Юля сдала.

Май. Юля у нас известная чурчхелла.

Ау. Юля кашпо.

Май. Какая даровитая девушка, сразу поняла всё. Как мы с вами жить будем?

Ау. Уже решили – я в ванной.

Май. В ванной такой девушке не годится.

Ау. Я в кухне переночую, на полу.

Май. В кухне газ, раковина, не годится. Такой девушке не подходит.

Ау. Тогда где же остается, в прихожей?

Май. В прихожей чемоданы, грязь. Мы будем об вас беспокоиться.

Ау. Но с вами я спать не буду, это решено.

Май. Согласен. С нами ты спать в комнате не будешь. Такое дело. Сама понимаешь.

Ау. Ну вот, уж думайте, куда меня засунуть. У меня муж ведь меня бросил…

Май. Мой совет хочешь? Езжай на вокзал.

Ау. Мой муж меня бросил, когда я была в больнице и там потеряла ребенка, и женился на другой.

Май. Нехорошо, развод – это больно.

Ау. Что теперь поделаешь. Конечно, больно. Вот завтра пойду искать квартиру, чтобы вам не помешать, у вас своя семья. Так что уж поживу с вами немножко, если не возражаете.

Май. Сколько же немножко?

Ау. Ну немножко.

Май. Час? (Подступает к ней.) Или час пятнадцать?

Ау. Меня Бульди ваша знает! Ой, Бульди! Она все знает! Бульди!

Входит Бульди.

Май. Ты узнаешь эту шиншиллу?

Ау. Она узнаёт, она узнаёт. Ну говори, говори, меня же зовут Уа. Она так меня называет: Уа. Надо наоборот. Ау. Мы с ней так друг друга называем.

Бульди. Я подруга Юли. И всё.

Ау. Ну как же, как же, мы же с тобой говорили, ты вторая жена Мая вот твоего, у Мая две жены: Юля и Бульди.

Май. Какая прелесть! Надо же! А ну-ка, шиш из моей квартиры!

Ау. Бульди, ну скажи ему… Скажи хоть ты ему… Что же такое происходит!

Бульди (восклицает). Кто я, кто он, кто я ему, кто он мне?

Ау. Ты ему любовница, он муж двух жен.

Май. Ну-ну, ты с фонарем над койкой не стояла.

Бульди. А это Юлька ей наговорила, накидала фактов из жизни.

Май. А это шантаж! Никому никакого ничего до этого нет! Ты хочешь ночевать? Переночуешь во всем казенном, я заявлю в милицию, случай шантажа.

Ау. А вы ничего не докажете. Нет шантажа. Вам невыгодно эту грязную историю распространять.

Май. Нет шантажа, будет попытка ограбления шмоток. Тебя поймали.

Ау. Кто да кто?

Май. А у нас есть безмолвный свидетель, подруга моей жены Бульдина М. К., случайно оказалась с нами вместе, сослуживцы из далекой страны.

Ау. Нехорошие какие! Я от вас ухожу! (Собирает вещи.)

Май. Ну! Ты еще почище нас! Шантаж – уголовно наказуемое преступление!

Ау. А ты один с двумя женами!

Бульди. Он с одной, с одной, со мной одной!

Ау. Женат на одной, живет с иной!

Май. Женат на одной и живет с одной.

Ау. Но с разными!

Май. Так сложились жизни пути. Но я одноженец! И однолюб!

Ау. Вы двоелюб!

Май. А это не считается! Я одноженец!

Ау. Вы живете с одной, а любите другую! Это подлость!

Бульди. Он и живет со мной, и любит со мной!

Май. С тобой одной! С тобой одной!

Ау. Вот и проговорились! Согласились с моим мнением.

Май (после паузы). Кишкильды?

Бульди. Ум.

Ау. Обманули дурака на четыре кулака! Я сейчас ухожу! Но, поверьте, вам от этого будет только хуже! Вы мне хуже, и я вам хуже! Я вам такое дело устрою, жалобную книгу будете просить!

Май (обращаясь к Бульди). Рембо?

Бульди. Бурда.

Май. Шантэ кранты!

Бульди. Фам шантэ!

Май. Блю дура брамс, шантэ камю рублей.

Бульди. Би-би-ти ушанка полкило.

Май. Ушанка дура рублей.

Ау. Спасите! Спасите! Убивают! Пожар!

Входит Юля.

Юля! Спасите! Они меня договариваются убить, я поняла! Печень мою съесть! Торс выбросить, а ноги под трамвай, инсценировка!

Май. Элениум.

Юля. Нет, нет, он говорит, он тебе будет привозить все для тебя и для твоих друзей. Дубленку привезет. А что происходит?

Май. Хурды-мурды.

Юля. Я? Я ничего ей абсолютно не говорила, Ау, правда? Да о нашей жизни все давно все знают, нашли тоже чего скрывать! Мало ли кто как живет? Вон Лев Иванович живет с мумией кошки, что его, тоже разводить? Вы чего испугались?

Май. Хурды-мурды почтамп.

Юля. Ну можно же договориться! И ничего она не напишет! Зачем ей это, она у нас будет ходить как онассисы. Дубленка из крота! И еще я что дам! На, прими таблетку, ту таблеточку, которую ты просила!

Ау. Так просто вы меня не отравите!

Юля. Тогда я приму!

Май. И я.

Бульди. А я давно приняла, но из-за этой хоны все никак не проглочу.

Ау. Вода направо вторая дверь.

Май. Не знал этого о собственной квартире.

Ау. Всё, я ухожу от вас.

Юля. Ну подожди, посмотри на меня! Воспользуешься случаем. Сейчас, сейчас! Не уходи, тебя я умоляю.

Бульди. Ффух, ффух. Глубокие выдохи.

Юля. Ну как?

Май. Как пошла-а…

Бульди. Проглотила, но не пошла еще.

Май. У меня пошла-а…

Бульди. Нет, у меня не пошла.

Ау. Ладно, дубленку… Бумажный трикотаж… Сапоги… Косметику… Белье, только не синтетику. Синтетику мне не давайте, не возьму.

Май. До сердца доходи-ит…

Бульди. У меня еще нет.

Юля. Вот! Вот!

Бульди. До зубов! До корней волос!

Ау. Спортивное всё… Куртка, брюки вельвет… Маечки… Комбинезон…

Май. Май прекрасен, люблю грозу в начале мая! Май свеж, душист!

Ау. Шарф длинный, кофта длинная, крупной вязки… Понятно? Перчатки лайковые, зеленые, сумка лайка, сапоги хром на каблуке. Я лучше давайте запишу. Шаль как у Абрамовой.

Юля. Думают, я хуже всех. Юля – бог! Юля не хуже никого! Пусть годы проходят в красоте! Юля юна! Всё. Я предупредила. Пеняйте на себя.

Бульди. Если уж так, то Бульди анданте!

Май. Меня надо любить! Про Мая скажи. Май всегда говорит: Май самый лучший! И что же? Май оказался прав.

Бульди. Май пшено.

Май. Нет! Нет! Не это! Ты не веришь бескайтам! Им нельзя не верить! Я неотразим!

Бульди. А я что, отразима, что ли? Я тоже на бескайтах! Денег стоит! И не наших рваных!

Ау. Так, записываю. Духи: Франция, книги: Тулуз-Лотрек, все импрессионисты. Детективы: Америка. Аппаратура: хай-фай, квадрофония, как у Левина. Музыка! Графика Пикассо, альбом эротики, Шагал, репродукции.

Май. Следующий этап! О! До сердца дошло! До буфов! Девочки мои!

Бульди. Май прекрасен! Май в зеленеющем Подмосковье!

Юля. Мои детки! Как вы красивы в этот осенний час! Вы анданте!

Бульди. Юля, ты ангел, как ты нас терпишь, в проходной комнате, одна среди криков!

Май. Юля, ты наше взаимное счастье! Мои дорогие куры! (Поет.) А я один сижу на плитуаре и вдруг смотрю, три курочки идут! Первая впереди, вторая за первою, а третья позади, качая головою!

Ау. Сейчас, сейчас. Билеты на Таганку, Новый год в Доме кино! Абонемент в отдел редких книг… Всё о декабристах срочно! Русские церкви! Интересная высокооплачиваемая должность! Бах, Вивальди, пластинки! Маленькая ночная! Как у Лошади!

Юля. Все что-то бормочет наша жилица… Дурочка глупенькая, как я ее обожаю в это время! Ау!

Все. Ау! Ау! Ну, Ау!

Юля. Я тебе постелю, ты устала… Мы втроем уместимся на полу, а тебе тахта! Подставь щеку! Подставь другую!

Ау. У меня ничего в жизни нет. Нет ни угла, ни тряпок… Ни мужа… Ни ребенка…

Все. Понимаем, наша детка бедная. Поспи, ляг, усни… Мы тебя, малюточку, так любим в этот час! Анданте, анданте, анданте!

Ау. Сейчас, еще минутку, запишу. А то забуду. Фарфор «Кузнецов и сыновья»! Дом на набережной! Машина! Машина времени! Поездка на воды! Фрегат Паллада! Сына!

Все. Бедная наша, набурмушилась… Пипетка наша… Иди к нам, будем распевать на четыре голоса!

Ходят хороводом.

1975

Content

Людмила Петрушевская
Девочки, к вам пришел ваш мальчик (сборник)

Московский хор Пьеса в двух действиях

Действие первое

Картина первая

Картина вторая

Картина третья

Картина четвертая

Картина пятая

Картина шестая

Действие второе

Картина седьмая

Картина восьмая

Картина девятая

Картина десятая

Картина одиннадцатая

Картина двенадцатая

Чинзано

День рождения Смирновой

Три девушки в голубом Комедия в двух частях

Часть первая

Картина первая

Часть вторая

Картина вторая

Картина третья

Картина четвертая

Картина пятая

Картина шестая

Картина седьмая

Картина восьмая

Я болею за Швецию

Бифем Диалог

Певец певица

Еду в сад Одноактная пьеса

Казнь

Сцена первая

Сцена вторая

Сцена третья

Сцена четвертая

Анданте