Шмушкевич Михаил Юрьевич

Я вас жду

Часть первая

Любить трудно

13 июня, воскресенье.

Узенький коридор вагона набит пассажирами, провожающими — яблоку негде упасть, но об этом я скорее догадываюсь, чем вижу. Я словно гляжу сквозь большое стекло, разбитое на мелкие кусочки. Всё думаю о поступке Оксаны: увидев меня, она кинулась к хвосту поезда. Большие чёрные очки скрыли выражение её лица, но мне нетрудно было его представить себе.

Чудачка! Добрая и… злопамятная. Эх, Оксана, Оксана, за что? За что? Я, наверное, тугодумка, поэтому испытываю унизительное чувство, чувство тревоги и замешательства… Ведь это просто ужасно!

Как я обрадовалась, когда узнала, что и Оксана едет в область тем же поездом, в том же вагоне! «Поговорим по душам, помиримся», — подумала я. Но увы!.. Направляюсь к купейному вагону, а она, увидев меня, шарахается к плацкартным.

Оксана, Оксана, в моих ушах второй месяц звучит твой сорванный, полный обиды и слёз голос: «Бессовестная выскочка, неблагодарная!»

С той минуты она перешла со мной на «вы»: «Галина Платоновна», «Товарищ Троян», «Не сможете ли объяснить?..»

— Здравствуйте.

— Здрав-ствуй-те, — отчеканивают по слогам, как солдаты на плацу, трое.

Место — нижнее. Хорошо! Попутчики — представители «сильного пола», двое из них совсем юные, наверное, выпускники школы, а может, и студенты-заочники первого курса. Один смуглый, другой белобрысый, вместе с тем капля в каплю походят друг на друга. Ростом, разрезом и цветом глаз, пухлыми девичьими губами, даже ямочками на щеках. Братья, наверное, близнецы. Третий пассажир, сидящий за столом, посолиднее. Лет тридцать ему, если не больше. Одет с иголочки — светлый в крупную клетку костюм, огромный полосатый галстук, белая рубашка с золотой россыпью крохотных теннисных ракеток. Нашенский — сельский он. Лицо обветренное, большие руки в трещинках, и чувствуется, что только особые обстоятельства могли загнать этого человека в парадное одеяние.

Тягостное молчание. Попутчики переглядываются, зачем-то рассматривают верхние полки, забиты свёрнутыми матрацами, выглядывают через полуоткрытую дверь в опустевший коридор. И все молча, как немые. Я тоже молчу…

Наконец поезд рванулся, покатил на север. Уплывают вокзал, роща, через которую добиралась сюда из Сулумиевки, петляющая в пшеничном поле дорожка с группками тёмных фигурок. Может, Оксана не села, отложила поездку? Ищу оранжевое платье с белыми разводами, светло-жёлтый зонт. Не нахожу. Чёрно-лиловая туча медленно, не торопясь, надвигается на наше село. Опять дождь? Хлеб вымокнет…

Поднимаю голову. Пассажир, сидевший за столиком, стоит.

— Хлопцы, перекур, — произносит он подчёркнуто громко. Грузноват для своих лет да ещё с брюшком.

Юноши послушно следуют за ним.

Только закрывается дверь, вмиг переодеваюсь. И вот я готова: в тоненьком шерстяном спортивном костюме, в белых кедах, на столике уже раскрыта моя «Голубая кладовка». Записав всё, о чём говорила выше, вновь задумываюсь над последним грубым, вызывающим поступком Оксаны Кулик. Б-р!

Всё же мне её жаль. Представляю себе, как она стоит в накуренном тамбуре среди грохота колёс, скрипа, лязга железа, глядит в окно, наблюдает за пляшущими полями, лесными посадками, убегающими назад, словно декорация на сцене, ныряющими в пруды загорелыми мальчишками.

Оксана, Оксана, которая не только уговорила меня поступить на заочный биологический («Галка, тебя примут на третий курс с закрытыми глазами», «Галка, за академразницу не тревожься, помогу — я-то на что?»), но упорно, не считаясь со временем, занималась со мной почти ежедневно два года!

В школах учреждается новая административная должность — организатор внеклассной и внешкольной работы на правах заместителя директора. Оксана бросается к Павлу Власовичу: «Эта должность как раз для нашей Галины Платоновны». Тот, подумав, отвечает: «Видите ли, у Троян — диплом агронома». — «Ну и что же, — не теряется Кулик. — Диплом… Она же прирождённый педагог! И педагогический закончит, на заочный поступает. Может, вас тревожит ученическая производственная бригада? Галина всё потянет. Да к тому же новая должность того же плана». И после всего этого — «Бессовестная выскочка, неблагодарная!»

Я покраснела. Не за себя, а за Кулик. Никак не могла объяснить, почему эта волевая женщина с резко очерченными бровями, гладкими, отброшенными назад волосами и твёрдым, устремлённым вперёд взглядом так обозлена. Оксана, думаю, тут не редкое ископаемое. Разве мало людей, которые не могут простить горькой правды. Мой отец в подобных случаях говорил: «Пусть, пусть дуется. Если в этом человеке есть элементарная совесть, то опомнится, если же нет — обожжётся покрепче, тогда тебя добрым словом вспомнит».

Оксана просто склонна видеть оскорбление там, где его нет. Есть же люди, которые за царапинку на их самолюбии готовы уничтожить человека. Амбиция! Как бы она, интересно знать, отреагировала, если бы я кинула ей в тон: «Каждый судит в меру своей испорченности»! Я промолчала, но всё запомнила. Слово в слово, даже голос, выражение лица, брезгливую (да, брезгливую!) улыбку… Выходит, что и я не менее злопамятна? Начинается! Во мне заговорила самоедка…

Что-то долго хлопцы курят…

14 июня, понедельник.

Мой отец в шутку сравнивал педагога с ледоколом: ему обязательно надо, взламывая препятствия, пролагать новые пути в неизведанное. Выслушав рассказ Солидного о своём воспитателе, хочу непременно добавить: «Такими ледоколами бывают люди и без педагогического образования. Вот, например, слесарь Виктор Петрович Шаталов».

Я всю ночь не спала, настолько меня взволновала история, которую поведал главный инженер бройлерной птицефабрики. Только наступил рассвет, я тихонько выскользнула из купе и — к умывальнику. Там же переоделась, привела в порядок волосы и вернулась, раздвинула занавески. Розовый туман. При таком освещении можно писать.

Жую взятый с собой в дорогу бутерброд и заношу в «Голубую кладовку» необыкновенную историю. Начну с самого начала.

Так будет вернее.

Стук в дверь.

— Пожалуйста, войдите.

Мои курцы в сборе. Старший прикладывает палец к губам.

— Ничего, ничего, имение принадлежит всем, — говорю.

— Постараемся не мешать, — заявляет, усаживаясь на своё прежнее место, Солидный. Облокотив руки о край стола, он скользит взглядом по раскрытой тетради, останавливает его на застывшем посреди строки кончике стержня. — К зачётам, экзаменам готовимся? Заочница?

— М-м.

— Последний, надо полагать, курс? Угадал?

— М-м.

Шумный сочувственный вздох.

— Тяжело… Тяжело работать и учиться. — И после небольшой паузы весёлым добрым голосом: — У меня, могу похвастать, всё это уже давненько позади. — Он кивает на сидящих рядом с ним ребят и почти со страданием добавляет: — А Мишка, Коля, образно выражаясь, в начале пути. Им ещё годика четыре бессонных ночей, волнений, тревог. Правильно?

— Бесспорно, — соглашаюсь и, скосив глаза на юношей, пытаюсь определить, в каких они отношениях с Солидным. Познакомились ли на вокзале, здесь, в купе, или давние друзья? Ребята глядят на него с искренним почтением, однако это ещё ни о чём не говорит.

— Если бы не наш главный инженер… — Заговорил Мишка. — Боимся, трусим, конкурс сумасшедший — на одно место шесть заявлений! Провалимся…

— А Александр Семёнович, — поднимает глаза на Солидного Коля, — за своё: годиков через пять-десять при таком развитии техники человек со средним техническим образованием будет считаться малоквалифицированным работником, разгильдяем. Одним словом, на экзамен с нами поехал, чтобы мы храбрее…

«Толковый дядя, честь и хвала ему! — ставлю оценку Солидному. — Главный инженер… чего? Завода, фабрики?»

— Кад-ры, — разводит руками, как бы защищаясь, Александр Семёнович. — Трудимся на индустриальной основе.

Он вдруг рассмеялся, затрясся всем своим грузным телом. Спохватился, что так, мол, неприлично, и весёлым покровительственным тоном пояснил: — Мишка, Коля в свою защиту бумажку с точным расчётом тычут. Если все из нашего посёлка получат образование, то в селе на один гектар пахотной земли будет три агронома, на одного больного — два врача, а на одного школьника — три педагога.

Теперь мы уже смеёмся все, дружно, как одна семья.

— Простите, как вас величать? — обращается ко мне Александр Семёнович.

— Галиной. Можно просто: Галя.

— А если и по отчеству?

— Галиной Платоновной.

— Так вот, многоуважаемая Галина Платоновна, послушайте, что я хочу сказать, — глядит главный инженер мне в глаза. Тон его настойчив, но уважителен. — Рост техники, требования дня подгоняют человека, не дают ему стоять на месте. Наш комбинат крупнейший в стране, идёт по непротоптанной дороге отечественного эксперимента общегосударственного значения.

«Старается говорить красиво», — отмечаю про себя.

Выясняется, что мои попутчики выпускают в год десятки тысяч кур и даже… дроф, которых учёные собираются занести в Красную книгу. Фамилия главного инженера птицефабрики Калина. Ничего удивительного в том, что он растит кадры, что поехал с ребятами на вступительные экзамены. Поражает другое: для чего парням, сдающим за первый курс, нянька?

— Побаиваетесь, что им и сейчас не хватает храбрости?

— Чистое совпадение, Галина Платоновна, — поясняет Коля. — Мы в институт, а Семеныч по делам бройлерной…

«Возможно, — соглашаюсь. — Мы с Оксаной…»

— Еду принимать технику для нового цеха, — уточняет Калина.

Проводница, угостив нас чаем с печеньем, немного погодя раскатывает постели. Ребята — на боковую, немедленно засыпают, а главный инженер бройлера с нескрываемым наслаждением рассказывает о своём комбинате и о далёком, как он выразился, прошлом, когда у него зародилась любовь к птицам.

Доброта

Тунеядцы, преступники вырастают исключительно из балованных маменькиных детей, доказывают далеко не мудрые люди. Всегда ли? О, нет!

Саша Калина — теперь он мой сосед по купе — отнюдь не был таким сынком. Его отец пропивал всё, что зарабатывал, а больная, слабохарактерная мать положения изменить не могла. Школа поддерживала мальчика бесплатным питанием, учебниками, обувью, одеждой. Однако рядом с ним за партами сидели жизнерадостные счастливые дети и он чувствовал себя обиженным судьбой. Особенно его раздражал весёлый беззаботный смех сверстников. В такие минуты Саша вспоминал пьяный хохот, звон битой посуды, грубую брань.

Как-то раз, когда мальчик заступился за плачущую мать, отец кинулся на него с топором, крича: «Убью, убью, щенок!» Саша сбежал из дому, сел на товарняк и к вечеру оказался в другом городе. В ту ночь милиционер отвёл его в детскую комнату, но он и оттуда сбежал. Снова поймали, отправили в интернат. И здесь Саша долго не продержался, подружился с шалопаем-старшеклассником, помог ему выкрасть из кладовой несколько пар ботинок.

Новый дружок надул его: ушёл «на минутку» с мешком — и след простыл. Тогда Саша окончательно разуверился в людях. Обозлился, очерствел, стал людям мстить, чем только мог, — обрывал трубки в телефонных будках, прокалывал скаты в легковых машинах, ну и, конечно, заделался воришкой. Спал, избегая зорких глаз милиционеров, в ближайшем лесу.

Однажды над головой маленького бродяги, собиравшегося уснуть, поднялась возня. Тихая, но беспрестанная. «Птичье гнездо», — догадался Саша. Как только первые лучи солнца пробились в глубь леса, он встал, отошёл немного от дерева, задрал голову. В развилке веток сумочкой свисало гнездо, оттуда, оглядываясь с опаской, высунулась птица с тускло-белой грудью и зеленоватой спинкой.

— Вот она, гадина! — процедил сквозь зубы Саша. — Подожди-ка, сейчас, сейчас…

Он не знал, что это иволга выгревает своим телом маленьких иволжат. Собственно говоря, ему было безразлично, что делает птица. У него была определённая цель: в отместку за беспокойную ночь разрушить гнездо.

Почуяв опасность, нависшую над её потомством, иволга решила отвлечь внимание Саши. Перепорхнула на другую ветку, оттуда на соседнее дерево. Словом, начала манить маленького бродягу за собой. А он? Сначала увлёкся хитростью птицы, с интересом следил за её прыжками, короткими перелётами. Однако всё это в конце концов ему осточертело: камень летит в иволгу, и птах падает на землю.

— Вот так, — доволен Саша. Он возвращается к гнезду, примеривается, но тут его оглушает окрик:

— Не смей!

Мальчик обернулся. Из-за кустарника вышел приземистый пожилой человек в старой соломенной шляпе.

— Ч-чего? — храбрился Саша.

Он отступил назад, приготовился к обороне, но человек, не обращая на него внимания, прошёл мимо, нагнулся, порылся в траве и поднял сбитую птаху.

— Хищник ты, вот кто, — дрогнул голос у незнакомца. Он приложил птицу к щетинистой щеке и с горечью добавил: — Мертва.

То был пенсионер, бывший слесарь железнодорожного депо Виктор Петрович Шаталов. Дальше — ни одного упрёка. Напротив, беседа по душам. Рассказал любитель-орнитолог и о своей собственной жизни. О том, как сражался с гитлеровцами, форсировал реки, освобождал Варшаву, одним из первых пробился к рейхстагу. Потом Саша в свою очередь как-то само собой раскрыл наболевшую душу.

Виктор Петрович, слушая печальный рассказ парнишки, ничем не выдавал своих чувств — не вздыхал, не охал, не ахал, не задавал вопросов. Когда же Саша Калина умолк, он встал и шутя заметил:

— Ты к голоду, Сашко, вроде бы привычный, я же больно есть хочу, кишки марш играют. Тут рядышком дом мой… Пошли?

Паренёк, смущённо почёсывая затылок, отказался идти, вместе с тем и расставаться с добрым человеком не хотел.

— Ну вот ещё, ломаться задумал, — сказал Виктор Петрович. — В глазах твоих так и написано: хлебца бы свеженького побольше и картошки жареной со шкварками в самый раз.

Шаталов рассмеялся, и Саша улыбнулся в ответ. Впервые его не раздражал смех.

На опушке леса Шаталов вдруг остановился, взглянул на мальчика и спросил:

— Хочешь жить у меня?

Саша кивнул в знак согласия.

Прошло около месяца прежде, чем он написал домой. Вскоре был получен ответ. Истосковался Саша по своим, а вскрыть конверт не торопился — побаивался: не настаивают ли родители на его возвращении? Белый аист, стоящий у корытца с водой, уставился пытливым взглядом на его руку и, казалось, укорял: «Ну и слабовольный же ты парень. Шаталов не такой».

Оторвал тонкий край конверта. Почерк матери. Она пишет: «Виктору Петровичу спасибо, человек он, видно, сердечный, но я соскучилась по тебе, сынок, приезжай…»

— Твоя воля, — сказал Шаталов, прочитав письмо. Он с грустью взглянул на мальчика и добавил: — Привык я к тебе, Сашулька, весьма, понимаешь? Забот-то сколько, край непочатый, как мне теперь без тебя? Не знаю…

Саша Калина был безмерно польщён такой похвалой и не менее удивлён. В тот день случилось вот что. Он встал, как всегда рано, сделал зарядку, умылся, накормил птиц, сам позавтракал и перед тем, как отправиться в школу, решил проверить ранец, не забыл ли чего.

Ранец с откинутым как всегда верхом стоял возле книжного шкафа на полу. Заглянул в него и обмер — пустой! Ни одной книги, ни одной тетради… Нашлись. Но где? Под столом. Ворон Счастливчик сосредоточенно перелистывал клювом и лапами один из учебников. Сашу вначале разобрал смех, однако увидев, что остальные книги и тетради превращены в клочья, он вскипел:

— Что ты наделал!

Ворон сразу понял, что ему следует немедленно ретироваться. Бросая на ходу косые взгляды, вразвалку отправился на кухню. У порога его ударила по ноге чашка. Счастливчик судорожно забил крыльями, несколько раз вскрикнул: «Карх, карх» и свалился набок.

Со двора прибежал Виктор Петрович. Он взял ворона на руки, приласкал. Нащупав у птицы перелом ноги, он обернулся к растерянному и съёжившемуся от неловкости помощнику.

— Безобразие! — вздрогнул голос Виктора Петровича. — Как ты посмел, Саша!

— Счастливчик учебники мои порвал.

Виктор Петрович молчал, о чём-то думал. О чём? Может, считал, что Саша Калина неисправим?

— Вот что…

Саша не поднял голову. Он готовился услышать страшный и вместе с тем заслуженный приговор: «Уходи, ты мне больше не нужен».

— …собери осколки чашки и марш в школу. А по дороге советую подумать о своём поступке.

Прошёл ещё год. Виктор Петрович и его юный помощник стали выезжать на велосипедах в степь. Всю весну и лето они зарывались в скирды, прятались, чтобы вести наблюдения за дрофами. А когда раздобыли три дрофиных яйца, у них начался самый сложный, кропотливый труд…

Передо мной сидит человек, в душе которого зёрнышки доброты дали, судя по всему, отличные всходы. Да, доброта и требовательность. Только так, ничего показного — дети видят насквозь.

15 июня, вторник.

Эту запись делаю в снятом мною «углу» — в большущей комнате. Письменный стол с телефоном и настольной лампой, журнальный столик, кресла, пушистый во весь пол ковёр. Рай, живи и наслаждайся!

За плотно закрытой дверью то и дело раздаются отрывистые команды, многоголосое «ура!», треск пулемётов, грохот танков, разрывы снарядов: моя хозяйка Анна Феодосьевна смотрит телевизор. Она уже старенькая, иссушенная временем и болезнями, которых в подобном возрасте предостаточно. Лицо в трещинках, верхняя губа сморщена, нос, в прошлом, видать, довольно симпатичный, превратился в острый клюв, шея дряблая. А вот глаза — ну просто незабудки на солнце! А как они озорно заблестели, когда увидели меня с бумажкой — адресом — в одной руке и с чемоданом в другой.

— Адрес вам дал комендант? — спросила Анна Феодосьевна, уставившись на мои непокорно падающие на плечи волосы, подумала, наверное, что крашеные.

— Проректор.

— Сам?! Поставьте чемодан, девушка, тяжёл небось. Сам проректор, говорите? — переспросила она, и у неё в горле забулькал хриплый смешок. — Кстати, он вас проинформировал, что беру сто рубликов в месяц?

Я отшатнулась: какая жадность! Везде за угол берут пятнадцать, двадцать…

— …и за газ, электричество, другие коммунальные услуги — отдельно, — продолжает невозмутимым голосом старушка.

Потакать стяжателям не в моей натуре. Несмотря на поздний час, хватаю чемодан и — к двери.

— Вот как?

— Вот так.

— До свидания. Хотя с такими не прощаются… — бросаю уже с площадки.

Меня неожиданно останавливает смех. Оборачиваюсь. Анна Феодосьевна, вытирая платочком слёзы, смотрит на меня, как мать на своего ребёнка, не понявшего её шутки.

— Поздравляю. По моему предмету вы сдали на «пять». Странно, неужели Максим Тимофеевич не говорил, что комнату его заочникам сдаю без какой-либо платы?

— Ничего не говорил, — бормочу едва слышно.

Вспоминаю, что когда наша беседа с проректором кончилась, он позвонил куда-то, поинтересовался, не направили ли кого-нибудь к Анне Феодосьевне, потом на узенькой полоске бумаги написал: «Репинский переулок, 4, кв. 18. А. Ф. Таран» и пояснил: «Здесь вам будет неплохо. Хозяйка с ершистой натурой, с причудами, зато добрейшая женщина».

Выходит, она меня разыгрывала. Но без какой-либо платы? А это ещё что за фокусы?

Между тем хозяйка спустилась ко мне, взяла за руку и закрыла за собой дверь.

— Снимите плащик, жарко. Духота, как в парилке.

Потом заводит меня в этот кабинет.

— Мой тронный зал. Как прикажете вас звать, моя королева?

— Галя, — отвечаю едва слышно.

— Располагайтесь, как вам заблагорассудится. Здесь будете жить, готовиться к занятиям. — И вдруг: — Гриву свою чем красите? Химией, травками? М-о-да, — едко растягивает она. — Недавно все блондинками ходили, теперь — одни рыжие.

— Не крашусь.

— Натуральная?

— М-м.

— Признаться, рыжих недолюбливаю: уж больно хитромудрые они, палец в рот им не клади, откусят разом с рукой.

Чувствую, как кровь ударила мне в лицо. «…С ершистой натурой, с причудами, зато…»

— Однако нет правил без исключений. Например, мой первый муж был рыжим, но до удивления добрым, мягким, внимательным. Погиб совсем молодым, в партизанском отряде… Воевали мы вместе против фашистов. Он — командиром, я — стряпухой. Полтора года из леса в лес. Красная Армия уже в три шеи гнала Гитлера, вот-вот подойдёт к нам, а тут немчура на нас как навалилась… Танки, самолёты, автоматчики, дороги все отрезаны, бой, сами понимаете, неравный: у них-то техника какая, а у нас один пулемёт, винтовки, людей раз-два и обчёлся. Всё же держались.

Как-то раз борщ готовила для хлопцев. Вдруг чувствую сильный удар в бок, вроде топором. Упала, и меня поволокли. Фашисты! Двое верзил. В штаб свой потащили, допрос учинили: что за отряд, кто командир, сколько партизан? А я молчу. Бьют чем попало, я — молчу… Потом за хату повели, на расстрел. Не успели. Наш танк как ударит снарядом по этому штабу — он в щепки вместе со всеми фрицами. А танкист один на мушку верзилу взял, что расстреливать меня собирался. Догадываешься, кто был этот танкист?

Пожимаю плечами.

— Шамо, — произносит с нескрываемой гордостью Анна Феодосьевна. — Теперь проректор, доктор педагогических наук, профессор.

Я прямо-таки обомлела: в один день столько совпадений, неожиданных встреч!

— Да, Шамо Максим Тимофеевич, — повторяет хозяйка. — Ну, чего стоишь? Распаковывайся, вещички — в шкаф, что в моей комнате стоит. Утюг — на кухне, там гладим.

И следя за тем, как я, встав на колени, принялась распаковывать чемодан, она продолжала:

— Шли годы… Вышла замуж вторично — жизнь есть жизнь. Потеряла второго мужа. Ответственный пост занимал, электромонтажный трест возглавлял, днём и ночью трудился… Обругал его ни за что ни про что вышестоящий начальник — инфаркт…

Я сочувственно вздохнула и подумала: «Век электроники, космических полётов и инфарктов».

— Да, так о чём я?.. Ага, — подымает хозяйка указательный палец вверх, — вот о чём! Проходит ещё несколько лет, встречаю Максима Тимофеевича. Разговорились, напомнила ему, как он на танке своём меня в медсанбат доставил, на раны свои пожаловалась — ноют на непогоду. Словом, о том о сём, а он вдруг говорит: «Студентов бы взяли к себе. Всё же будет и к пенсии прибавочка». — «С бору по сосенке?.. Нет», — отвечаю. Обиделась я жутко, на официальный тон перешла: «За кого меня принимаете, товарищ Шамо? К вашему сведению, кубышки я не завела. Детей у меня нет, а копить деньжата просто так не хочу». Смеётся, вижу, доволен. Тогда говорю: «Студентиков ваших давайте, задаром ладных держать буду. Только долгогривых и канареек в бесстыжих юбках не присылайте, не пущу». Хорошо, говорит, пришлю вам ладных. Боже мой, раскудахталась, — всплёскивает руками Анна Феодосьевна, — фильм начался!

Через полминуты в другой комнате загремел телевизор, потом стало тише: хозяйка вспомнила обо мне.

…Максим Тимофеевич Шамо. Полный, с благодушным лицом, на котором под стёклами очков выделяются тёмно-серые понимающие глаза. Сижу неподвижно, а внутренне вся напряжена от волнения. Он не торопясь изучает мои документы. Слежу за каждым его движением, жду момента, когда он возьмётся за ручку.

Слабое, но назойливое жужжание вентилятора, стоящего на столике рядом с телефонами, непрестанный грохот улицы, от которого дрожат стены. Какое наказание жить в городе, думаю. С ума сойдёшь! Когда училась в сельскохозяйственной академии, вдалеке от шумных трасс, и то…

Почувствовав на себе взгляд, поднимаю голову. Проректор уже без очков, они лежат со скрещёнными дужками на моих документах. Максим Тимофеевич смотрит вроде на меня, но вряд ли видит. Он о чём-то думает. О чём? Отказать или принять? А может, вовсе о постороннем?

— Значит, вы родились не в Сулумиевке, а в Тумановке? — обращается он наконец ко мне.

— В Тумановке, — отвечаю.

Он опустил веки, прикусил нижнюю губу. В чём дело? Почему у него так сразу осунулось лицо? Почему в его взгляде мелькнула какая-то тревога?

— Товарищ Троян, по какой причине, интересно знать, вы оставили колхоз, куда были направлены по окончании сельскохозяйственной академии? — кивнул на мои документы проректор.

— Сцепилась с председателем из-за яблонь.

— Из-за яблонь?

Стараюсь быть предельно откровенной.

— Было дано указание высадить вдоль дороги фруктовые деревья и развести колхозный сад. Наш председатель старательно его выполнил. Минули годы, снят первый урожай и — новая директива: выкорчевать деревья, так как озимые рентабельнее, меньше требуют затрат рабочих рук. Ночью втайне от сулумиевцев выкорчёвываются посадки вдоль дорог. О случившемся мы узнали слишком поздно, утром. Немало грубостей наговорила я председателю, обозвала его и беспринципным человеком, и трусливым служакой, судом угрожала. Затем, никому ничего не говоря, подалась в райцентр, оттуда — сюда, в область… Словом, фруктовый сад удалось спасти от вырубки… Правда, благодаря директору школы товарищу Суходолу, который заявил, что всю заботу о саде берут на себя дети. «Может, Павел Власович, вместе с яблонями и Троян возьмёте? — спросил председатель. — Мы с ней, вижу, не сработаемся, кому-то из нас придётся уйти».

— А директор? — рассмеялся Шамо.

— Директор, не задумываясь, ответил: «С удовольствием, если Галина Платоновна согласна. Нам как раз нужен руководитель школьной производственной бригады». Я, конечно, согласилась.

Всё это я выпалила в один присест, не спуская глаз с проректора. Он глядел на меня, слушал внимательно, вместе с тем видно было, думал о чём-то своём. Меня это и коробило, и пугало.

— Вы правильно поступили, — заявил после продолжительной паузы Шамо. — А какие взаимоотношения с председателем у вас сейчас? Наверное, приходится с ним сталкиваться — пятьдесят гектаров земли, фруктовый сад…

— Бесспорно.

— Так как? Дружно живёте? — допытывался проректор, пряча улыбку.

— Лысый он, Максим Тимофеевич, за чуб не ухватишься, — отделываюсь шуткой.

Максим Тимофеевич рассмеялся, тут же, вздохнув, вновь посмотрел на меня с беспокойством и уважением.

— Узнаю Платона Трояна.

Я невольно заморгала.

— Вы знали моего отца? — И сама же ответила на вопрос: — Да, вы же до института были зав. облоно, отец — учителем…

— Мы познакомились с ним задолго до того. В одной тридцатьчетвёрке горели.

Горели… Невольно вспоминаю наш семейный альбом, пожелтевшие фото группы танкистов… Отец объясняет: «Это наш командир танка Максим Шамо. Однажды снаряд угодил прямо в бензобак. Горим, а тут ещё осколок зацепил мне ногу. Шамо вытаскивает меня через нижний люк и, не обращая внимания на обстрел вражеских пулемётов и пушек, выносит на себе с поля боя». Я тогда посмотрела на стройного молодого танкиста и подумала: «Вот это человек!» Понравилась мне его улыбка — скромная, застенчивая… Годы дарят человеку мудрость, опыт жизни, но меняют его внешность, старят его.

— Что ж, Галина Платоновна, мы вас принимаем на третий курс биологического факультета. — Он протянул руку и добавил: — Желаю успеха.

17 июня, четверг.

Не секрет: многим ученикам мешает непреодолимый страх перед учителями, особенно во время контрольных и экзаменов. Это настоящая болезнь, и ею, по-моему, болеет не менее трети каждого класса. Надо обладать удивительным даром проникать в душу таких ребят, чтобы помочь им постепенно, шаг за шагом, преодолевать этот недуг.

Вот, например, сейчас, — не дети, а взрослые! — сдают академзадолженности, а я — историю педагогики за четвёртый курс. Сижу на подоконнике, уперевшись локтями об колени, и с тоской наблюдаю за тем, как студент-балагур веселит ребят. Они смеются, но в смехе этом проскальзывают нотки волнения. Трудно, ох как трудно обманывать себя!

Из кабинета, где расплачиваются должники, выскакивает парень. На немой вопрос десятков глаз он отвечает взмахом руки и стремглав спускается по лестнице.

— Трофим Иларионович не выспался, безбожно убивает всех наповал, — заключает балагур.

Меня передёргивает. Как можно так безрассудно отзываться о незаурядном человеке, превосходном педагоге, который в тридцать пять лет стал деканом?!

А его смелые, проблемные выступления в печати? «Педагогика, известно, одна из древнейших наук, тем не менее она и сегодня находится в эмбриональном периоде развития. Утешает нас одно — зародыш крепкий», — вспоминаю. Метко сказано, правда, проникнутая оптимизмом!

Да и внешне Трофим Иларионович, надо признать, неплох. Я обратила на это внимание ещё во вторник, выходя из кабинета Шамо и не зная, что передо мной знаменитый Багмут. В приёмной стояло несколько мужчин, я была взбудоражена и всё же заметила именно его, больше никого.

На следующий же день увидела этого профессора в коридоре в кругу студентов. Девчата так и обстреливали его влюблёнными глазами. Странно, стоило ему повернуть голову в мою сторону, как у меня замирало сердце. Хорошо, что не заметил, а то кто знает, что подумал бы.

Из аудитории вылетает ещё одна заочница — Валя. Пунцовая, вся в испарине. Получасом раньше девушка возносила Трофима Иларионовича до небес, доказывая, что он похож на ковбоя из американского фильма «Три кольца»: сильный, обаятельный, скромный, благородный.

А теперь? Теперь Валя сквозь зубы изрекает:

— Я скорее институт брошу, чем буду этому извергу пересдавать.

Между прочим, похвалы в адрес Багмута я слышала и от Оксаны Кулик, закончившей этот институт. Она кое-что знала и о личной жизни профессора — жена его, Алла Линёва, известная певица, погибла при воздушной катастрофе во время заграничных гастролей не то в Англии, не то в Канаде.

«Неужели и меня зарежет? — задаю себе вопрос, вспоминая наш вчерашний короткий разговор с Багмугом. Я остановила его на лестничной площадке третьего этажа, представилась и спросила, не примет ли он у меня историю педагогики за четвёртый курс.

— В четверг после шести вас устраивает? — спрашивает профессор.

— Да, конечно, — отзываюсь немедленно.

— Прекрасно. Знаете что? — Он задумался. — Приходите лучше в семь, не раньше. Вначале приму задолженности, затем, — он усмехнулся, — у идущих впереди. До свидания.

«Неужели зарежет? — задаю себе каждый раз вопрос, когда из аудитории экзаменатора выходит подавленный заочник, утешаюсь, когда показывается сияющее лицо. Собственно говоря, мне нечего было бояться. Благодаря Оксане Кулик я неплохо подготовилась. Оксана до злополучного совещания при директоре школы сказала: «Багмут не любитель словоизвержения. Для него важна суть. Гарантирую пятёрку. Только смотри, не влюбись».

Оксана… Переживает ли она сейчас за меня или жалеет, что потратила столько времени ради «бессовестной выскочки»? Не понимаю её, не понимаю: как можно так ставить с ног на голову понятие о чести и совести? Интересно, как бы расценил поступок Кулик профессор Багмут? В своей книге «Семья, школа, ученик» он подчёркивает, что порой ошибка педагога не менее опасна, чем ошибка хирурга.

Началось с того, что мальчишки из третьего «А» подкараулили свою сверстницу Наталочку Меденец, вырвали у неё портфель, высыпали всё, что было в нём, в лужу, затем пустили в ход кулаки. Я как раз возвращалась домой после занятий в одном из кабинетов производственного обучения. Услышав громкий плач, я кинулась на помощь. Кто-то из мальчишек, заметив меня, воскликнул: «Заместительница!» — и все, словно вспугнутая стайка воробьёв, разлетелись в разные стороны и до того быстро, что я не успела ни одного из них разглядеть.

Подхожу к девочке, плачущей, наверное, не столько от боли, сколько от обиды.

— За что тебя так? — спрашиваю, а сама с ужасом гляжу на лужу, в которой разбросаны потемневшие от грязи тетради, учебники. — За что, Наталочка? — повторяю вопрос, вытаскивая из талой мутной воды то, что ещё можно спасти.

— Ни за что, — бросает девочка с вызовом, размазывая слёзы на щеках.

Девочка, судя по всему, сердится не на тех, кто с ней так жестоко расправился, а на кого-то другого. На кого? Она, понимаю, сейчас ничего не скажет.

— Не плачь, иди домой. Потом разберёмся, — произношу как можно спокойнее. Появляется мысль: пойти с ней, а то ей и дома достанется. В моём присутствии родители не посмеют накинуться. — Пойду с тобой, ладно?

— Не хочу, я сама, — отвечает раздражённо девочка. Отвернулась и через плечо: — Больше председателем отряда не буду. Вот!

Иду рядом. В одной руке у меня Наталочкин портфель, под мышкой книги, тетради, с которых текут, катятся по моему светло-серому пальто тёмные ручейки. Пионерка не обращает на меня никакого внимания. Она занята исключительно собой, продолжает тихо всхлипывать. Вопросов не задаю. Мой расчёт прост: Наталочке самой захочется выговорить наболевшую душу. И в самом деле — она останавливается и категорическим тоном объявляет:

— Они не виноваты.

«Они», догадываюсь, те самые мальчишки, которые только что расцарапали ей лицо, высыпали из портфеля в грязь всё содержимое, порвали воротник. Девочка не только прощает им мерзкий поступок, но и заступается за них! Что это значит? Нет ли тут более виновного?

У директора нашего Павла Власовича учусь не торопить события, молчанием добиваться откровенности. Конечно, мне это не всегда удаётся — нет-нет да и сорвусь! Всё же стараюсь. Поэтому и сейчас упорно молчу.

Чавкают в талом снегу сапоги, хрустят тоненькие плёночки льда, урчит трактор позади фермы, чей-то петух ни с того ни с сего распелся.

— Оксана Ивановна виновата! — выкрикивает Наталочка со слезами в голосе. Тут же она, наверное, мне в отместку за то, что я своим молчанием заставила её заговорить, добавляет с возмущением: — Чему нас учите? Предателями быть, доносить на товарищей, да?

— Наталочка, нельзя так, — отзываюсь. — Никто нас не учит предательству. Напротив, мы хотим, чтобы вы были верными…

— Да? Да? — перебивает меня третьеклассница. — А наш классный руководитель? Сказала, чтоб я каждый день записывала, кто себя плохо ведёт на уроках и показывала ей. Я не хотела, а она заставляла. Вот!..

Эта печальная история и стала предметом обсуждения на совещании при директоре. Такие совещания, как и педсоветы, в сулумиевской школе никогда не были безмятежными, но на этот раз разыгрался двенадцатибалльный шторм. Поговорку «худой мир всегда лучше доброй ссоры» мы отбросили. Мы воевали, объявили войну тем наставникам, кто, сам не сознавая этого, превращает хороших ребят в маленьких классных надзирателей, ставит их в ложное положение, затрудняющее их жизнь в детском коллективе.

Поскольку я была «свидетелем обвинения», то слово для информации предоставили мне. Я резко осудила поступок моей подруги, назвав его толчком к «маленькому предательству».

Оксана вскочила, точно в неё впилось жало осы, взглянула на меня с отвращением и бросила гневно: «Бессовестная выскочка, неблагодарная!» У меня перехватило дыхание. Все ахнули от возмущения, накинулись на Кулик. Один лишь директор оставался спокойным. Выждав немного, он строго заметил: «Я бы на вашем месте, Оксана Ивановна, выслушал Троян до конца. Продолжайте, Галина Платоновна».

Мне потребовалось несколько минут, чтобы прийти в себя. Меня трясло, сердце колотилось, под левой лопаткой разлилась жгучая боль.

18 июня, пятница.

Историю педагогики я вчера сдала на пять. Отвечала немного робко, а в общем, кажется, неплохо. Десять-пятнадцать минут волнения — и профессор Багмут придвигает к себе мою новенькую зачётку.

«Пять!» — готова вырваться наружу острая захватывающая радость.

— Спасибо.

— Пожалуйста.

Не ухожу, топчусь на одном месте, как первоклассница, которая собирается задать учителю вопрос, да только стесняется.

— Такой отметкой, знаете, кому я обязана? Оксане Ивановне Кулик. Она здесь училась. Может, помните? — спрашиваю. Я ужасно возбуждена, поэтому не даю Трофиму Иларионовичу рта раскрыть. — Это она посоветовала мне поступить в педагогический и два года готовила, нашпиговала — ох, извините, пожалуйста! — захлопываю я рот ладонью.

— Ничего, ничего, — прощает мне профессор. — Помню ли я Оксану Кулик? — улыбается он. — А как же!..

«Ему очень идёт улыбка».

— Способная, но весьма странная. Аспирантуру, поймите, ни с того ни с сего оставила! Да, сбежала по известной лишь ей причине.

Открытие, впервые слышу! Три года дружили — водой не разольёшь, — и Оксана словом не обмолвилась об этом.

— В одной школе, стало быть, работаете? — открывает Багмут дверь, пропуская меня вперёд в опустевший, уже залитый электрическим светом коридор.

— М-м, вместе.

— Дружите?

— В общем-то да.

Буквально на долю секунды задержалась с ответом, и проницательный профессор с той же быстротой определил, что между мной и Оксаной пробежала чёрная кошка. Слова «в общем-то да» он встречает сдержанной улыбкой и принимается расхваливать Кулик. Она уже на первом курсе подавала надежды, выделялась незаурядными способностями, была ленинской стипендиаткой и в аспирантуре преуспевала, только, к сожалению, недолго… Написала заявление, что по семейным обстоятельствам оставляет институт. «Семейные обстоятельства»! Незамужняя, родители живы-здоровы…

Спохватываюсь, что вовсе не слышу Трофима Иларионовича. Ну и бессовестная же я!

— …На днях мне подают письмо. От кого бы вы подумали? От Оксаны Кулик. Столько лет молчала, словно в Лету канула, и вдруг нашлась, — слабо усмехается профессор. — Подробное, деловое. Арбитром избрала, разобраться просит, кто прав — она или педагогический коллектив её школы.

Дрожь пробегает по моему телу: «Оксана написала о совещании при директоре! Побоялась, что я разболтаю, и опережает меня. Между прочим, она, вспоминаю, ещё тогда заявила: «Вы меня не убедили. Я прививаю детям чувство гражданского долга, ответственности».

— И как же вы, Трофим Иларионович, извините за нескромность, рассудили?

Вместо ответа — вопрос:

— Вы, Галина…

— Платоновна.

— Вы, Галина Платоновна, присутствовали на том совещании?

— Я подняла этот вопрос, информировала о случившемся.

— Прекрасно, — обрадовался профессор и задумался. — Говорят, в педагогике нет рецептов. Ничего подобного. Наоборот, рецептов, лекарств слишком много. Просто то, что помогает одному больному, бесполезно, порой даже смертельно вредно другому. Вот почему я не мог сразу дать ответ на вопрос Оксаны Кулик. Теперь, когда мне представляется случай выслушать мнение другой стороны, легче будет разобраться.

Ходим туда-обратно по коридору, и я, не щадя ни времени Трофима Иларионовича, ни своего, тараторю. Слушатель — внимательный, воспитанный. Мы множество раз прошли мимо висящих над лестницей часов размером с витрину универмага, но он ни разу не покосился на них. Не скрою, мне было очень приятно, что меня так сосредоточенно слушает такой известный человек. Закончив рассказ о совещании при директоре, делаю, как гимнастка, новый прыжок к планке турника — ухватываюсь за слова Оксаны о чувстве гражданской ответственности.

Отец учил меня: «Говори не торопясь, научись обдумывать каждое слово, каждое предложение. Красивая речь — не дар божий, она доступна каждому». Мне — не очень. Зато модные словечки прилипают к моему языку, как репьи.

Итак, вдруг вспомнив наставления отца, стараюсь изложить то, что ещё не высказала, как можно красивее. Чувство гражданской ответственности… Ученики школьной производственной бригады снимают по пятьдесят центнеров озимой пшеницы «ильичевка» с гектара, тогда как колхоз вкруговую — тридцать. Разве это не воспитание чувства гражданской ответственности?

Ребята младших классов трудятся на колхозном семенном участке, выращивают новые стойкие сорта пшеницы, ухаживают за фруктовым садом, собирая самый высокий урожай яблок в области. Более того, сулумиевские старшеклассники вместе с педагогами, — да и малыши не остаются в стороне, — сооружают новое трёхэтажное школьное здание со спортивным залом, столовой, с предметными кабинетами, мастерскими производственного обучения. Разве это не воспитание чувства гражданского долга, ответственности и в то же время трудолюбия; духовная, физическая закалка, борьба с мнимой вольготностью, порождающей лентяев?

Хотела закончить красивой фразой: «В каждом самом обычном ребёнке заложено необычное, имя которому «нерасправленные крылья», но помешал проректор, быстро спускающийся с третьего этажа. Он кивнул нам, сделал несколько шагов к следующему пролёту, но тут же остановился и вернулся обратно.

— Трофим Иларионович, как Лидия Гавриловна? — спросил Шамо озабоченным голосом.

— Неважно, — вздыхает Багмут. — Врачи всё настойчивее требуют обследования и повторения процедурного лечения в больнице, а она отказывается. Я, говорит, не оставлю Руслана на произвол судьбы.

— В пионерлагерь бы Герострата пока…

Трофим Иларионович горько усмехается:

— Был. И… в тот же день сбежал. Утром уехал — вечером он тут как тут. Скучно, жалуется.

«Кто это Лидия Гавриловна? А Руслан, которого почему-то окрестили Геростратом?» — стараюсь угадать.

Шамо, сочувственно взглянув на Багмута, заявляет:

— Посоветуемся… Врачи, Трофим Иларионович, не всегда ошибаются.

— Моя мать опасно больна, а сынишку не на кого оставить, — поясняет профессор, когда мы немного погодя спускаемся в вестибюль. — Отпуск взять не могу, горячая пора.

Во мне вновь заговорила самоедка: какое беспардонное нахальство — столько времени отнять у занятого, обременённого заботами и горем человека!

— Должен признать, что ваш рассказ для меня, Галина Платоновна, не новь. Кулик обо всём этом мне написала, — произносит профессор, верный своей манере, спокойно и мягко.

Что это — чёрствость характера, холодное равнодушие к больной матери, к сыну с довольно нелестным, пусть даже шутливым именем Герострат? Или взглянуть в лицо столь суровой реальности нелегко, поэтому он старается при малейшей возможности о ней забыть? Может, наоборот, это поведение стойкого человека, не забывающего в любой сложной ситуации о самом главном? Позвольте, но ведь речь идёт о каком-то конфликте в одной из десятков тысяч школ… Ведь в них ежедневно, ежечасно возникают конфликты, каждая школа, каждый класс — кратер действующего вулкана.

— …. однако вы расставили знаки препинания, без которых немыслимо прочесть сложное предложение. Благодарю, — прикладывает он руку к груди.

19 июня, суббота.

— Ну как, Галя, сдала? — встретила меня нахмуренная Анна Феодосьевна.

— М-м.

— Чего мычишь? Да или нет?

— На пять.

— Обманываешь? — изучает меня хозяйка.

— Ну честное слово.

— Почему же у тебя такой кислый вид?

Вид у меня был наверняка далеко не весёлый. По дороге к Репинскому переулку я всё думала о разговоре проректора Шамо с Багмутом. Перед моими глазами стоял беспомощно вздыхающий Трофим Иларионович, а в ушах звучали слова: «Неважно. Врачи всё настойчивее требуют обследования…» Проректор сказал «посоветуемся». С кем? С тем, кто временно возьмёт опеку над мальчиком, который, нетрудно догадаться, орешек твёрдый: Герострат сбежал из пионерлагеря. Лидия Гавриловна опасно больна: «Врачи, Трофим Иларионович, не всегда ошибаются…»

Почему профессор Багмут не устраивает свою личную жизнь? Правда, на этот вопрос я могла ответить ещё года два назад словами Оксаны: «Он очень любил свою жену. О, сколько дам, девушек готовы были отдать ему своё сердце — ноль внимания! Ушёл с головой в работу и — всё. На институтских вечерах, бывает, забьётся в укромный утолок и наблюдает себе тихо, как вокруг кипит жизнь вне истории педагогики…

И опять — беспомощно вздыхающий Багмут, звон в ушах: «Неважно». Вот с каким настроением явилась я на Репинский, вот почему чуткая Анна Феодосьевна решила, что я срезалась на экзамене.

Не успела застегнуть лёгкий ситцевый халатик, который пошила в самый канун отъезда, как на столе зазвонил телефон.

— Анна Феодосьевна, — позвала я хозяйку, возившуюся на кухне.

— А ты на что? — бросила старушка, шаркая шлёпанцами.

— Так не меня же…

Взгляд у моей хозяйки, если она чем-то недовольна, становится острым, режущим, и хотя знаешь, что никакая беда тебе не грозит, что строгость напускная, всё равно невольно сжимаешься.

— Слушаю, — произнесла важно, чуть ли не по слогам, Анна Феодосьевна. — Добрый вечер. Пожалуйста, не беспокойтесь, мы ещё не легли. Спасибо. Травками, одними травками лечусь, химии не признаю. В магазин, прогулочка, телевизор, книжонка, когда глаза не болят… О нет! Не люблю жалоб пенсионеров, охов, вздохов… Послушаешь, одуреть можно, ей-богу! Пришла. Пожалуйста, почему бы нет? Галя, Шамо, — приглашает меня жестом к телефону тётя Аня. — Проворнее!

Проректор?! Зачем я ему?

— Слушаю.

— Добрый вечер, Галина Платоновна.

— Добрый вечер, Максим Тимофеевич.

Несколько секунд проректор молчит, затем спрашивает:

— Не сможете ли вы завтра заглянуть ко мне на полчасика до занятий?

— Почему же? Смогу.

— Договорились — в восемь тридцать. Спокойной ночи.

Тётя Аня вся в ожидании: она, думаю, по моим ответам поняла, о чём шла речь, но ей непременно хочется, чтобы я сама рассказала. Рассказываю.

Тётя Аня берёт меня под руку, как закадычную подружку, и уводит на кухню ужинать. Угощает оладьями с вишневым вареньем.

— Интересно, зачем ты так срочно понадобилась проректору? — Она поднимает палец вверх. — У него три тысячи с хвостиком заочников и вдруг именно ты?

— Понятия не имею, — отвечаю. — Может…

— Может? — подхватывает тётя Аня. — Может, чего?

— Я не совсем уверена… Может, интересуется послевоенной жизнью моего отца.

— Смеёшься! При чём тут, не понимаю, твой отец?

— Мой покойный отец был механиком-водителем танка, а Шамо — командиром, — поясняю.

— Постой, постой, что ты сказала? В одном танке?! — округляются глаза у старушки. — Твой отец, выходит, тоже спасал меня?

— Не знаю.

Обиженная улыбка:

— Что значит «не знаю»? Они же, сама говоришь, вместе…

Коротки июньские ночи. А для меня минувшая казалась полярной. Какие только варианты не перебрала, угадывая, зачем понадобилась так срочно Шамо именно я — одна из «трёх тысяч с хвостиком заочников», и ни на одном не остановилась. Одним словом, еле дождалась утра.

Без пяти восемь я уже прохаживалась по длинному коридору, то и дело останавливаясь у обитой чёрным дерматином двери с надписью: «Приёмная». Вскоре явился Максим Тимофеевич. Поздоровался, открыл маленьким ключиком дверь, затем вторую и усадил меня в мягкое кресло.

— Галина Платоновна, если не секрет, как вы собираетесь провести свой выходной день?

Хорошенькое дело! Я уже не знала, что и подумать: зачем ему это знать? В его компетенцию не входит…

— Займусь главным образом уборкой квартиры: Анна Феодосьевна старенькая, ей тяжело.

— Жаль, а я надеялся…

— На что? — спрашиваю и сама слышу, как в моём голосе прозвучали нотки явного сарказма.

— Я собирался вас познакомить с одним весьма незаурядным молодым человеком. Вы бы, скажем, провели с ним выходной на пляже.

Я озадаченно потираю лоб рукой. Сват нашёлся! Неужели он не понимает, что оскорбляет меня? А ещё проректор!..

— Уважающая себя девушка, Максим Тимофеевич, в подобных случаях обходится без посредничества даже самых близких людей.

— Пожалуй, — соглашается он. — Но это особый случай.

Лишь теперь улавливаю шутливый тон в голосе Шамо. Но лицо его тотчас становится задумчивым, на губах появляется грустная улыбка. Он мне напоминает о своём вчерашнем разговоре с деканом Багмутом в коридоре, при котором мне случайно довелось присутствовать. Затем рассказывает о том, в каком тяжёлом безвыходном положении очутился Трофим Иларионович: мать на грани смерти — у неё злокачественная опухоль. Уже лежала в больнице, сейчас вновь нуждается в лечении. А кто останется с внуком, десятилетним Русланом? Не грудной ребёнок, не так ли? Вместе с тем оставить его хоть на минуту без строгого досмотра рискованно. Настоящий бесёнок.

У Трофима Иларионовича есть друзья, готовые за него жизнь отдать, а вот временно взять под опеку, то есть нести ответственность за мальчика, вежливо, под всякими предлогами, отказываются, боятся.

Поистине, сапожник ходит без сапог!

— Взять Руслана к себе не могу. Я сейчас тоже один — мои разъехались кто куда, — продолжает Максим Тимофеевич. — Перед тем, как вам позвонить, я обзванивал многих семейных преподавателей и — увы!..

— Почему же, не понимаю, все так шарахаются от мальчика? — спрашиваю. — Не думаю, чтобы он размахивал топором или бегал с пистолетом в руке.

— Пока ещё нет, но гарантии, что подобное не случится, никто вам не даст, — углубились тени в уголках рта Шамо.

— А почему его окрестили Геростратом? — задаю следующий вопрос, точно уже решила забрать парнишку к себе и осталось уточнить кое-что невыясненное.

— Малыш похвастал перед дружками своими, что ночью подожжёт учительскую, где хранится классный журнал с его двойками. Товарищ перепугался, рассказал учительнице… Пожара, конечно, не было, зато шумиха вокруг этого поднялась невероятная, стала темой для разговора не только в учительской, но и в кабинете директора, в районе…

Слушаю Шамо и ушам своим не верю: декана, доктора педагогических наук, профессора, автора популярной книги «Семья, школа, ученик» стали тягать по всем инстанциям, и он, бедняга, должен был молча, с лицом, горящим от смущения, выслушивать лекции об обязанностях родителей. Его и в райком дважды приглашали для личного собеседования.

— Я, Галина Платоновна, вас мало знаю, — продолжает проректор. — Всё же у меня есть основания полагать, что вы способный педагог. Вот почему я решил попросить вас взять до начала учебного года Руслана к себе. Новая обстановка, новый коллектив, труд… Тут цветы — в вазах, хлеб — на полках, молоко — в бутылках с фольговыми крышечками, картофель — в сетках… Как вся эта небесная манна попадает в город, вряд ли задумывается Руслан, а в селе он поймёт, узнает то, что ему и многим его сверстникам не мешало бы знать.

Предложение Шамо было ошеломляющим, но аргументы убедительными.

— Я согласна, однако…

Морщинки побежали вокруг его глаз и застыли.

— Что, тоже испугались?

— Да нет, мне тут месяц ещё быть. Как же?..

— А вы его захватите с собой, когда поедете домой. Тогда Лидия Гавриловна ляжет в больницу.

— Вы же сказали, что в больницу нужно срочно.

— Конечно, чем раньше, тем лучше, — вздохнул Максим Тимофеевич и задумался.

— А что, если забрать Руслана временно к Анне Феодосьевне? — спрашиваю. — Она женщина добрая, в то же время умеет быть строгой. Поговорите с ней, Максим Тимофеевич. Ваше слово для неё…

— Сначала надо посоветоваться с Трофимом Иларионовичем, он отец.

— А обо мне вы с ним говорили?

— Пока нет. Я ведь, Галина Платоновна, не знал, как вы отнесётесь к моему предложению.

Становится не по себе: а вдруг Багмут не согласится…

21 июня, понедельник.

Уставшая, невыспавшаяся — занималась допоздна уборкой — иду на свидание с Геростратом, который ждёт меня у подъезда, на Куйбышева, 28. Приметы, переданные Лидией Гавриловной по телефону, таковы: худенький, светленький, белая в синих кольцах панамка, синие шорты, такого же цвета курточка. Вместо майки — краснофлотская тельняшка… Лидия Гавриловна не преминула добавить: «Пожалуйста, умоляю вас, не спускайте с него глаз. Он у нас немного рассеянный».

Я попросила передать трубку Руслану и поставила, как говорится, перед ним вопрос ребром: «Ваша честь, долго ли вас уговаривали идти со мной, незнакомой, на пляж?» Он хихикнул: «На пляж ведь… Какая разница с кем». Тогда я стала перечислять ему свои приметы: невысокого роста, рыжая, лицо в веснушках… Мальчик залился смехом. «А что тут смешного?» — спросила я с напускной обидой. «Вы же на меня тютелька в тютельку похожи!» — восклицает он.

Иду по улице Куйбышева, поглядываю на номера домов, а в голове вертится мысль: «Если Руслан в самом деле рыжий, то не удивительно, что он такой бесёнок: борьба за существование! Когда я была совсем ещё крошкой и тумановские дети дразнили меня: «Рыжик, рыжик, пегая», то я быстро научилась стоять за себя: пускала в ход кулаки, да и язык заострился. В сельскохозяйственной академии один доцент шутя заметил: «Троян, смотрю я на вас, и мне кажется, что вы на сцене и исполняете роль травести, мальчишки-шалопая».

Вот и номер 28. Старинный четырёхэтажный дом с колоннами. У подъезда — мальчик, в котором немедленно узнаю — не только по одежде, но и по веснушкам — Руслана. «Соврал! — улыбаюсь про себя. — Он вовсе не рыжий, светловолос, как отец».

Герострат, ухмыляясь во весь рот, быстрым шагом направляется ко мне. Ни намёка на смущение — точно мы с ним давние друзья, на одной парте сидим и перешёптываемся на уроках. Подаю ему руку. Он пожимает её так, чтобы я в первую минуту знакомства поняла, с кем имею дело, какой силой он обладает.

— Силёнки, у тебя, браток, хоть отбавляй.

Он косится на меня из-под полуопущенных ресниц, закидывает на голову руки.

— Правда, правда, — говорю. — Ну что, поехали?

— Бабушка, — кивает он на распахнутое окно.

В тёмном продолговатом проёме показывается моложавая старушка с внимательными иссиня-чёрными глазами. Простое открытое приветливое лицо. Лидия Гавриловна?

— Здравствуйте, — приветствую её.

— Доброе утро, Галина Платоновна, — отзывается она, окинув меня изучающим взглядом. — Руслана забираете на весь день?

— В зависимости от погоды, Лидия Гавриловна. Если не изменится, то конечно, — отвечаю, а про себя замечаю: «Она страдает и сильной одышкой, как наш директор».

— Ну, бабушка, мы пошли, — заявляет Руслан, считая наш разговор излишним.

— А сумку? А сумку?! — восклицает с испугом бабушка. — Продукты…

— Не беспокойтесь, Лидия Гавриловна, я кое-что захватила, так что голодными не будем. Не хватит — купим.

— Нет-нет, — протестует старушка. — Я же напекла, так старалась, — она исчезает и через минуту, напрягая все свои силы, подаёт нам из окна довольно вместительный рюкзак, набитый до самой завязки.

— Алле гоп! — подхватывает его обеими руками, чуть покачнувшись, Руслан.

Помогая мальчику надеть заплечный мешок, не спускаю глаз с Лидии Гавриловны. Она встревожена, смотрит на внука с беспокойством.

— Галина Платоновна… Вы как думаете, не слишком ли тяжела для него ноша?

Вот те и на! Неужели она рассчитывала, что я понесу? Нет уж!

— Тяжело? — обращаюсь к Руслану.

— Что-что? — мальчик прикидывается крайне удивлённым. — Тяжело, спрашиваете? Даже не чувствую.

«Ну и лгунишка», — думаю, а бабушке:

— Видите, зря беспокоитесь.

Тот же встревоженный взгляд, но и улыбка:

— Хвастунишка он у нас, принять на веру, что говорит…

Ухожу с мыслью, что вряд ли понравилась матери Багмута: она, надо полагать, тоже подумала: «травести».

Зубрю и одновременно прохожу «практику», провожу «педагогический эксперимент»: разрешаю Руслану делать всё, что ему взбредёт в голову, — шататься с незнакомыми мальчишками по берегу, гонять мяч, кувыркаться в воде, пока не посинеет, и даже заплывать так далеко, что сама цепенею от одной мысли об этом.

Самым ответственным шагом был, безусловно, первый. Озорнику я дала полную свободу действий с единственной оговоркой: есть он приходит в точно установленное нами время.

— Ровно в двенадцать едим. Поняли, ваша честь? — спрашиваю. — Повторить?

— Часов-то у меня нет, как знать буду? — пытается мальчишка избежать и малейшего посягательства на его, возможно, впервые свалившуюся с неба свободу.

— Захочешь — узнаешь! — восклицаю я с иронией.

Руслан не уходит. Руки у него закинуты на голову.

«Привычка», — удостоверяюсь.

— И не рассчитывай, не дам. — Снимаю с руки часы, протягиваю их пареньку. — На, читай, поймёшь, почему не могу. На обороте…

Он читает выгравированную на задней крышке надпись: «Гв. сержанту, механику-водителю П. С. Трояну за проявленный героизм при форсировании Днепра от командования 3-й гв. танковой армии».

— Ух ты! — восклицает сорванец и после короткой паузы другим голосом добавляет: — Они же не ваши.

— Отцовские. Подарил.

— А чего вдруг?

— Заслужила, стало быть.

— Ну, так уж и подарил, — кисло усмехается Руслан.

— Когда заболел.

Мальчишка продолжает стоять.

— Иди, ну иди же, — повышаю голос. — Времени у меня в обрез, заниматься надо.

— Расскажите про вашего папу, немножечко, — просит Руслан, задумчиво поглядывая на Днепр.

— Потом, когда вернёшься. Одно скажу — ему тогда и восемнадцати не было, — вырывается у меня из груди вздох.

На раскрытый учебник ложится густая тень. Покачиваясь, она скользит туда-сюда.

— Почему не идёшь?

Недоверчивый взгляд смородинок из-под изломанных бровей. «Лоб — крутой, отцовский, глаза — бабушки», — заключаю. А стоит как! Руки закидывает на голову, правую ногу выставляет вперёд. Первое — привычка собственная, второе — отца.

— А куда пойду, вам совсем не интересно?

— Зачем мне знать? Иди куда хочешь. Обойдёшься как-нибудь без няньки.

Смородинки явно торжествуют. Нет, в них всё же таится скрытое недоверие, настороженность.

— А… а если заплыву далеко, до того берега?

— Ну и что? Ты же хорошо плаваешь. Или похвастал?

Руслан обиженно надувает губы:

— Хвастал!.. Не знаете — зачем говорить? В бассейне учился, понятно? Простудился раз, насморк вроде — бабушка в слёзы, больше не пустила. Просил-просил, а она — нет.

— Ну, иди уже, — гоню его от себя.

Тень на книге продолжает упорно покачиваться.

— Теперь что?

— Вас ругать будут, — предостерегает сорванец меня с самым искренним чувством.

— Меня?! За что? Не улавливаю…

— За то, что мне купаться одному разрешили. Скажут, маленький, нельзя.

Руслану десять… Много это или мало? Стараюсь восстановить в памяти то время, когда мне было столько. Мелькают лишь обрывки воспоминаний. Улыбка матери; тёплая и мягкая песчаная дорожка, карабкающаяся на холм, к нашей хате; драка с мальчишками-задирами у колодца (одному расквасила нос, другой сбежал); иней на стоге невдалеке от школы…

— А они откуда узнают? Наябедничать, может, собираешься? — напускаю на себя недовольный вид.

— Вы что? Я?! Был у меня такой товарищ, так с ним рассорился, навсегда.

— Тогда счастливого плаванья!

— Ла-а-дно, — протягивает Руслан и, решительно взмахнув рукой, уходит.

Прикрыв лицо учебником, наблюдаю за ним: «Славный мальчишка, просторы ему нужны, а не теплица!» Не спускаю с него глаз до тех пор, пока его худенькое тело не теряется в толпе бронзовых пляжников.

Я сознательно пошла на такой риск в надежде, что это в конечном счёте окупится. Меня тревожило лишь одно: выдержит ли Руслан первое испытание, явится ли вовремя. Если удастся приучить мальчишку держать своё слово, то это незаметно для него самого станет первым шагом на длинном пути исправления.

Без десяти двенадцать начинаю с напряжённым ожиданием следить за стрелкой часов. Минуло около двух часов. За это время, чего доброго, Руслан мог сцепиться с такими же драчунами, как сам, мог утонуть. Мною овладевает страх. Всё расплывается перед глазами — пляж, загорающие, цветные навесы, кустарник.

Откладываю в сторону учебник. Без восьми двенадцать. Ещё восемь минут, целая вечность! От мысли, что с Русланом могло случиться что-то непоправимое, меня бросает в холод, чувствую, как лоб, нос, щёки покрываются ледяной испариной.

Чего доброго…», «чего доброго…», «чего доброго…» — повторяю как заведённая. — Заплыл слишком далеко и.." Затем: «Мог же этот маленький Багмут забраться в кабину башенного крана, когда крановщица ушла на обед, включить рубильник…»

Вспоминаю: «Скажут, маленький, нельзя». Маленький ли?

Мне было почти столько же, когда скоропостижно умерла мама. Её смерть была для нас большим ударом. Здоровая молодая женщина, никогда не болевшая, приходит домой и как бы между прочим жалуется на боль в пояснице. Мы с отцом подтруниваем над ней, а через несколько часов её уже не стало. «Нефрозонефрит», — объяснили в больнице.

Никогда ещё наша Тумановка не видела таких похорон. За гробом учительницы географии Елены Николаевны Троян шли с поникшими головами люди и из соседних сёл. Венки, венки, венки…

Отгремела траурная музыка, смолкли ораторы, разошлись прощающиеся. У свежего холма осталось лишь двое, которые, казалось, будут стоять здесь до тех пор, пока не совершится чудо, не воскреснет самый дорогой для них человек. Отец и я. Помнится, что я в те минуты действительно верила в чудо, надеялась, что мама вот-вот подойдёт к нам, улыбнётся своей тихой, задумчивой улыбкой. Эта улыбка не покидала её губ даже тогда, когда она выговаривала мне за какую-нибудь очередную проказу.

Вспоминается вот что ещё. Отец стоял ссутулившись, небритый, бледный, ни кровинки в лице. Он поминутно вытирал платочком катившиеся по щекам слёзы. До сих нор я никогда не видела его плачущим, так же, как и небритым.

Начало темнеть. Отец вдруг поднял голову и сказал: «Галка, маму не возвратить, идём». Но не пошёл, продолжал стоять. «Будем жить, как она. Жизнь человека измеряется не прожитыми годами, а делами добрыми», — произнёс отец после долгого молчания.

Поздно, пора спать.

23 июня, среда.

Наконец-то я увидела Руслана. Притаился немножечко поодаль в кустах. Ах, вот оно что: выжидает, чтобы явиться «минута в минуту»! Без трёх двенадцать. Прикидываюсь, будто не замечаю его, начинаю раскладывать завтрак на разостланном полотенце.

Руслан приближается неторопливой, нарочито вялой походкой и конечно с руками на голове. Надо будет обязательно отучить его от этой привычки.

— Который час, ваша честь?

Обезьянка!

— Ровно двенадцать, — отвечаю и чувствую, как во мне всё ликует.

— Ровно? — переспрашивает Руслан торжествующим голосом.

— До восьмого знака после запятой. Чего стоишь? Ждёшь особого приглашения? Яичко вон возьми, помидор, сыр…

Он запускает руку в прозрачный кулёк, набирает горсть вишен, однако, перехватив мой неодобрительный взгляд, высыпает их обратно, принимается за яйцо.

Вспоминаю вчерашний телефонный разговор с Лидией Гавриловной. Она жаловалась: «Мальчик ничего не ест. Мороженое ему только подавай и обязательно «Новинку». Может, с вами, за компанию?»

Я спрашиваю у Руслана, какая у него кличка в школе.

— Баламут, — отвечает он с натянутой улыбкой. — Потому что Багмут.

— Тоже мне кличка! — смеюсь. — А я бы тебе другую дала, похлеще.

— Какую?

— Скелетик.

— Разве я виноват, что худющий?

— А кто — я? Тут проще простого. Есть надо, вот и всё. Дают — ешь, не ройся, как курица лапой. Далеко заплывал? — перевожу разговор на другую тему.

— Далеко-о-о, — протягивает он важно, разбивая второе яйцо о край консервной банки. — Не верите?

— Почему?! Мой отец, тяжело раненный в голову, Днепр переплыл. Причём ночью, под артиллерийским обстрелом, под пулемётным огнём, вокруг бомбы рвались.

В глазах Руслана загораются два встревоженных лучика.

— Расскажите, пожалуйста, обещали.

Рассказываю. Это было глубокой осенью тысяча девятьсот сорок третьего года. Наши войска начали с ходу форсировать Днепр, чтобы освободить Киев от фашистов. В одном из первых танков, которые взошли на собранный понтонный мост, находился мой отец. Боевые машины добрались до середины реки, но тут вражеский снаряд разрывает плавучую переправу именно там, где двигалась 217-я «тридцатьчетвёрка». Она пошла ко дну. Весь экипаж ранен, жгучая боль, кровь, вода проникает во все щели. Явная смерть…

Руслан придвигается ко мне поближе, слушает, затаив дыхание, шелохнуться боится, в его глазах мучительное ожидание.

— Помогая друг другу, танкисты выбрались через люк, вынырнули. Но и здесь их подкарауливает смерть: весь Днепр, освещённый осветительными ракетами и мощными прожекторами, в смерчевых столбах от взрывов снарядов, бомб.

— К своим доплыли? — не выдерживает Руслан.

— Лишь двое, — отвечаю. — Мой отец и стрелок-радист Говоров.

— Вот фашисты, — цедит сквозь зубы Руслан. Потом задумчиво произносит: — Ваш отец настоящий герой, а я вот… я так не смог бы, это уж точно.

Уверяют его, что, окажись он в подобном положении, вёл бы себя точно так же. Главное, не терять веры, надежды, ясно видеть перед собой цель.

Маленький Багмут задумчиво глядит на Днепр и отрицательно покачивает головой. Он, догадаться нетрудно, не видит ни сверкающей солнечными бликами реки, ни пловцов, не слышит беззаботного многоголосого смеха, неумолкающего гула снующих туда-сюда ракет, катеров. Перед ним — осенняя, взбудораженная артиллерией, авиацией и осветительными ракетами ночь, раненые танкисты. Они то показываются, то скрываются в ледяной пучине.

26 июня, суббота.

Получила письмо из Сулумиевки. Володя Любченко, бригадир школьной производственной бригады, пишет:

«Уважаемая Галина Платоновна!

Поздравляем Вас с поступлением на третий курс педагогического института. Когда мы узнали об этом, то очень обрадовались, а Оксана Ивановна даже расплакалась от радости.

Уважаемая Галина Платоновна! За поле не беспокойтесь, справимся. Дожди сейчас, понятно, ни к чему, мешают. Всё же не унываем. Солнце опомнилось, перестало прятаться. Уборка, заранее знаем, будет сложной, одним заходом не уберёшь. Косить будем то с одной, то с другой стороны. Опыт у нас есть. В позапрошлом году было точно так же, помните?

На том до свидания. Пламенный Вам привет от всей бригады.

С глубоким уважением Владимир Любченко».

Несколько раз перечитывала письмо Володи с ощущением непонятной боли, тоски, грусти. Тоска, грусть, поднявшиеся во мне, объяснимы А боль? Наверное, потому, что Оксана Ивановна, хотя и «расплакалась от радости», но не ответила на моё письмо.

27 июня, воскресенье.

Сегодня снова была с Русланом на пляже. Встретились с ним, как и в предыдущий выходной, у подъезда на улице Куйбышева. Он меня дожидался уже навьюченный. Заплечный мешок, обратила я издали внимание, не был так набит, как в прошлый раз. В чём дело? Лидия Гавриловна пожалела внука? Нет, не то. Она плоха.

Вчера Руслан сам звонил мне на квартиру: «Галина Платоновна, завтра, передавали по радио, будет хорошая погода. На пляж поедем?» — «Конечно. Ровно в девять ждёшь меня у подъезда». Поскольку меня несколько удивило, что мальчик сам звонит, я спросила, как себя чувствует бабушка. Мальчик медлил с ответом. Я поняла, что Руслан боится меня огорчить… «Неотложку я вызывал. Целый день не отходил, потом папа… Завтра, сказал он, мы с вами на пляж, а он с бабушкой останется».

Между прочим, в понедельник, на следующий день после первого «похода» с Русланом на пляж, Трофим Иларионович разыскал меня в коридоре во время перерыва. Прежде чем я узнала, зачем он явился, честно признаюсь, струсила. И вдруг слышу: «Галина Платоновна, свершилось чудо. Руслан в вас поверил, вы ему понравились, спасибо».

— Стало быть, и в следующее воскресенье Руслан бу-дет со мной? — спросила я.

Трофим Иларионович с вежливым удивлением поднял брови.

— Вас это не обременит? — спросил он.

— Ничуть. Руслан славный мальчик, только рассаду, выращенную в парнике, пора пересадить на грядку.

Сказала и пожалела: профессор замялся на долю секунды, взгляд его потускнел.

— С вами нельзя не согласиться, — ответил он, вздохнув. — Обстоятельства сложились так, что…

— Доброе утро, Галина Платоновна! — рванулся вперёд Руслан.

— Доброе утро.

Окно первого этажа, через которое Лидия Гавриловна подавала в прошлый раз рюкзак, так же распахнуто, но сейчас из него никто не выглядывает. Оно затянуто занавесом, который раскачивается от бензиново-пыльных воздушных волн.

— Папа с бабушкой? — спрашиваю шёпотом, чтобы внутри, не дай бог, не услышали моего голоса.

— М-м.

— Руслан, что за новость — «м-м»? Ты что, немой?

— Вы тоже…

Правильно подметил, бесёнок.

— Отучиваюсь.

— Спорим, кто скорее, спорим?

На пляже занимаем прежнее место невдалеке от пешеходного моста. Здесь людей меньше, есть деревья, под тенью которых можно спрятаться, когда жгучее солнце в зените.

Меня беспокоят солнечные ожоги на спине мальчика. Совесть мучит, что не предупредила их, но голос у меня ровный:

— Тебе крепко попало за то, что спину спалил? Бабушка, наверное…

— Хм, — усмехается Руслан. — Она не знает.

— А папа?

— Он — да. Спиртом смазал, чтобы по болело.

— Жаловался?

— Он сам догадался, сам! Слышит, кручусь, порчусь — подходит, говорит: «А ну-ка покажи, что там у тебя?» Меня поругал немножечко, а вас — нет. Только спросил, не скучно ли было нам.

— И что ты ответил?

— Смешно стало, рассмеялся я. С Галиной Платоновной, говорю, папа, не соскучишься. Она вроде товарищ, мальчик какой-то, а не учительница. — Руслан спохватывается, не задел ли меня. — Плохо сказал? Обиделись?

— Чего ради? — удивляюсь. Встаю. Встаёт и мои подопечный. — Послушай, Руслан, говори мне «ты».

Мальчик склонив голову на плечо, рассматривает меня настороженно и с хитрецой: не верит в искренность предложения.

Допрыгалась! Попала впросак, а отступать нельзя, поздно.

— Не хочешь? Это почему же?

— Мне-то что! Вам перед другими будет неудобно.

— Ну вот ещё! — смеюсь. — Мы с тобой брат и сестра… Чем плохо? Смахиваем друг на друга. Разве что глаза у нас разные: у тебя чёрные, у меня — зеленоватые. Зато носы — две капли воды…

— Веснушки тоже разные, — перебивает Руслан.

Отмахиваюсь:

— Велика печаль! Нельзя же, чтобы всё точь-в-точь было.

Мальчик изучает меня с ног до головы, будто впервые видит.

— Глаза у вас тоже вроде с веснушками.

— Правда? Возможно, — соглашаюсь и протягиваю ему руку. Он её жмёт что есть силы. — Значит, на том и порешили — «ты»?

— По-жа-луй-ста, мне-то что.

Бредём по шумному берегу вдоль реки. У резкого поворота, где пляжников раз-два и обчёлся, выкрикиваю: «Вдогонку!» и делаю стремительный рывок. Маленький Багмут — за мной. «Перегоню! Перегоню!», — слышу его задорный голос.

— Быстрее, быстрее! — подгоняю его.

— Вы… ты, наверное, перворазрядница, да?

— Не болтай, беги, живее!

Руслан отстаёт. На ходу делаю кувырок, ещё один, чтобы дать ему возможность меня догнать, и тут же ловлю себя на том, что поступила опрометчиво: Руслан может воспринять это за бахвальство.

Детям, особенно мальчишкам-сорванцам, далеко не безразлично, когда кто-то знает больше, делает что-то лучше, чем они. Только наставнику своему они такое прощают. Более того, его авторитет неизмеримо возрастает. А вот Руслан — другой, душа у него ранимая.

Ему в детсадике, затем в школе, во дворе, везде и всюду напоминали, напоминают: «Твоя мать солистка оперного театра, а ты — хулиган», «Твой отец — профессор, доктор наук, а ты — двоечник», «Твоя тётя — знаменитость, а ты — лентяй…» Вокруг столпы, один Руслан букашка. Разве ему не обидно? Ему противна жалкая незаметная роль, и он стремится тоже чем-то выделяться. Неважно, чем. Лишь бы сделаться заметным, лишь бы о нём заговорили, его устраивает и слава Герострата.

Притворяюсь сильно уставшей, тяжело дышу. Руслан меня перегоняет, бежит, оглядываясь назад. У него счастливое, ликующее лицо.

Возвращаемся на Куйбышева, 28. Уже сумерки, а улица по-прежнему шумит, неистовствует. Никак не привыкну к городской сутолоке. Я оглушена непрестанным грохотом, скрежетом, голова кружится от снующих туда-обратно людей, автомобилей, троллейбусов.

— Руслан, громче, ничего не слышу, — то и дело обращаюсь к пареньку, рассказывающему о том, как ему нравится стоять в тихую погоду у моря и наблюдать за горизонтом, где далеко-далеко плывёт, похожее издали на игрушечное, судно.

— Галина Платоновна, у каких морей отдыхали? — задаёт он вдруг вопрос.

— У никаких.

— Как так? — останавливается Руслан.

— Не была, и всё. А ты в каких сёлах побывал? — спрашиваю в свою очередь.

— Проезжал только мимо поездом, самолётом пролетал. А с неба здорово интересно — кубики вроде какие-то, а леса — щёточки…

Вспоминаю слова Максима Тимофеевича Шамо: «Тут цветы — в вазах, хлеб — на полках, молоко — в бутылках с фольговыми крышечками, картофель — в сетках…»

Всюду побывал сынишка доктора наук и знаменитой певицы — у морей, в горах, на просторных площадях городов, летал на авиалайнерах, плыл на комфортабельных теплоходах, а сёла видел лишь из окон и иллюминаторов.

— Пожил бы немного в селе, так понял бы, что интереснее не сверху и не мимо, — замечаю. — Руслан, ты бы хотел поехать со мной в Сулумиевку?

— А возьмёте?

— С удовольствием, если тебе разрешат. Побудешь с месяц, с деревенскими мальчишками познакомишься. Поле, лес, речка… Уверена, скучать не придётся.

Руслан хватает меня за руки.

— Идём к нам.

— Не могу, неудобно. Да и заниматься мне надо.

— Ну, пожалуйста, пожалуйста, — умоляет меня мальчик и смотрит почему-то вверх.

Из окна выглядывает Трофим Иларионович. Он, видимо, уже тревожится за сына.

— Добрый вечер, Галина Платоновна. Почему бы вам действительно не зайти?

Стою в нерешительности, в растерянности. Не знаю, как быть: удобно ли, да ещё в таком наряде?

— Одну минуту, — произносит Багмут и исчезает.

Как быть? Положеньице хуже некуда! Профессор уже стоит подле меня.

— Разрешите, — снимает он с моего плеча сумку.

Руслан открывает нам дверь.

Весенний дождь

В моей «Голубой кладовке» есть немало страниц об учительнице Любови Еремеевне Пасич. Скажем, вот эта история, написанная по горячим следам событий и составленная с её слов, в моей, разумеется, литературной обработке.

…В учительской наступила сдержанная тишина. Перед глазами Любови Еремеевны поплыл сизый, как дым, туман. Вот и пришла безносая! Прикинулась этакой глупышкой, давала вроде себя обманывать пилюльками, травками…

И всё же жизнь не остановилась… Идёт первый весенний дождь. Холодный, робкий, зато полный надежд. Он обещает людям счастье, сладкие тревоги.

Отец, вспоминает Любовь Еремеевна, говорил, что для урожая нужно всего три хороших дождя: первый — сразу после посева, второй — когда выйдет третье коленце, третий — под налив. Тогда будет урожай.

Капли-бусинки… В них отражается целый мир: кроны деревьев, красный флаг над сельсоветом, бледно-голубые стремнины во мглистом небе. Капли бегут по стеклу наискось из угла в угол, точно линии тетради в косую линейку. Ветер отбросил обложку новой тетради, и детская, ещё не окрепшая рука под диктовку учительницы, — Весны — старательно выводит букву за буквой: «Будет солнце, синее небо, зелёная трава, будет утреннее пение птиц…»

Надо жить, жить! И в коридорах, на лестнице жизнь бьёт ключом. Дети радуются пробуждению весны. Они громче обычного шумят, грохочут дверьми, смеются. Идёт весенний дождь!

Кто-то открывает и закрывает за собой дверь учительской.

— Ш-ш, — слышен голос Ларисы Андреевны. И мальчишеский фальцет: «Эй, вы, потише там, Любови Еремеевне плохо!»

Зачем огорчать детей? Пусть радуются первому весеннему дождю. Они острее нас чуют приближение весны, иначе, по-своему.

Звонок. Знакомая привычная трель. Любовь Еремеевна подымает голову.

— Я вас провожу домой, — предлагаю.

— Спасибо, Галя. Мне уже лучше.

— Полежите денёк, отдохнёте. Выздоровеете, — уговариваю её.

Пасич смотрит на меня с грустной усмешкой.

— Спасибо, Галочка. Я, пожалуй, пойду в класс. — Она встаёт и не со всем уверенным шагом покидает учительскую.

Иду за ней. Одна мысль сменяется другой: «Куда же дальше грузить лодку и так борта вровень с водой», «Дети для неё — бальзам. В классе она становится прежней, молодой».

Пасмурная погода или ясная — здесь, в классе, солнце всегда светится в её глазах. Недаром же так уютно, тепло и учительнице, и детям.

Шаги Любови Еремеевны становятся всё уверенней. Её каблучки уже отбивают быструю дробь.

Входит в класс. Дети, словно вспугнутые пчёлы, разлетаются по партам, застывают. Они её не ждали: завуч сказала, что учительнице плохо. Хмурые, встревоженные лица.

Любовь Еремеевна раздаёт тетради. Шелест страниц… Довольные улыбки и огорчённые вздохи. Кто хватается за голову, кто гордо задирает подбородок…

У Юры Хоменко мелкие жёсткие кудряшки потемнели, блестят.

— Юра…

Ученик встаёт, настороженный: сейчас ему влетит за ошибки.

— Юра, ты мыл голову дождевой водой?

Хоменко понимает, на что намекает Любовь Еремеевна, и он этим доволен, так как предпочитает отвечать за озорство, чем за ошибки.

— Я на чуточку выбежал на дождь, — признаётся он. — Спросите Васю, если не верите.

Молоточки по-прежнему стучат в висках. Учительница как бы между прочим опускается на стул: дети ни в коем случае не должны заметить, что ей нехорошо.

— Юра, садись. Выходит, и Драч под дождём чуточку был?

Класс разражается шумным смехом. Любовь Еремеевна рада: вот уже и какая-то разрядка! От этой мысли ей становится легче дышать, сердце бьётся. Если бы ещё не молоточки…

— Дети, а теперь за дело, — её голос звучит строго. — Сейчас разберём ошибки, допущенные в письменной работе. Нина…

Небо над крышей сельсовета очистилось от облаков. На синем фоне бьётся, трепещет, как живое существо, флаг. Скоро покажется солнце, и от влажных голых сосен повалит пар.

Любовь Еремеевна ходит по классу. Педагог, что бы о ним ни случилось, всегда должен выглядеть бодрым. Он не имеет права заражать детей плохим настроением.

На большой перемене учительница Пасич в коридоре вместе с ребятами смотрит, как Юра Хоменко демонстрирует очередной фокус. Паренёк показывает нитку, разрывает её на мелкие кусочки, скатывает всё в ком, затем дует на него.

— Внимание, ап — готово! — восклицает он. — Теперь смотрите.

Дети ахнули: нитка целая, даже не измятая.

— Блеск! — выкрикивает Вася Драч. — Правда, Любовь Еремеевна?

— Да! — отзывается она. — Вот фокус, так фокус!

На улице снова шумит дождь. Сильнее прежнего. Тоненькие хрустальные струны буравят островки рыхлого потемневшего снега. Пройдёт неделя-две, и Юра будет показывать фокусы на дворе.

Учительница вспоминает прошлую весну. Она тогда была сильно поражена тем, что вдруг, без вызова, явился к ней врач из Каменска.

— Как тут не приедешь, если такой ультиматум мне предъявили? — сказал он шутя.

— Вот как! Кто же осмелился? — засмеялась Любовь Еремеевна.

— Как кто? Вы же прислали за мной целую ораву! — Он перехватил недоумённый взгляд больной. — Неужели они сами? Влетели ребятишки, гвалт на всю больницу подняли: «Мы из Сулумиевки, идёмте скорее, доктор, наша учительница заболела. Ну быстрее же, автобус уйдёт!» — «Почему, — спрашиваю, — вы приехали именно ко мне?» — «Вы, говорят, самый лучший доктор», — отвечает мальчишка, что на негритёнка смахивает.

Слегка подкрашенные губы Любови Еремеевны дрогнули.

— Юра Хоменко.

— Дети на добро отвечают только добром, — заметил врач. — А у вас ваши ученики были?

— Конечно. Мальчишки воды наносили, печку протопили, а девочки полы помыли, обед сварили!

— Любовь Еремеевна! — обращается Юра к ней. — Дайте мне вашу руку. Алле-гоп!

На ладони учительницы появляется крошечный влажный букетик подснежников.

Глаза мальчика сияют.

— Поддожднички… Поддожднички — с двумя «д» в начале слова. Правильно?

— Если бы такое слово было, то его, конечно, писали бы так, — ответила она, а про себя подумала: «Вот почему твои кудряшки мокрые!»

2 июля, пятница.

От тёти Ани у меня нет секретов. Поэтому она с таким усердием собирает меня на свидание с Трофимом Иларионовичем. Высыпает на стол всё содержимое облепленной мелкими ракушками шкатулки — часики, колечки, цепочки…

— Надень, Галочка, вот этот кулон, — уговаривает она меня. — И — вообще… Можешь его взять себе навсегда, на кой чёрт он мне! Забирай.

Отказываюсь, а она насильно суёт мне в руки кулон.

— К ситцевому платью? Не подойдёт, — доказываю.

Тётя Аня устало вздыхает:

— Жаль, мала ты ростом… Надела бы моё панбархатное платье, которое я всего раз надевала. Годы, Галочка, годы — от зеркала давно не отворачиваюсь. Не поможет, даже если разобью его вдребезги. Да, так о чём я? Кулон возьми, прошу тебя, платье тоже.

Смеюсь:

— Панбархатное платье, тётя Аня, в такую жару?

— Оно же вечернее, — настаивает моя хозяйка.

— Не хочется форсить, зачем?

— О, это уже по-моему! — восклицает тётя Аня, и гусиные лапки у её глаз, набухшие веки освещаются торжествующим светом. — Пусть мужчины принимают нас такими, какие мы есть. Правильно, Галочка, нечего выпендриваться перед ними! Скромность украшает…

— Тётя Аня, при чём здесь мужчины? — смеюсь. — Будет деловой разговор.

Анна Феодосьевна прищуривает глаза, узенькие щёлочки блестят: знаем, мол…

Смеюсь вместе с тётей Аней, а сердце бешено колотится: «Придёт ли в условленное время или замотается, забудет? Пять минут подожду и уйду».

Вчера мы с Русланом были в кинотеатре, смотрели «Неуловимый», зарубежный приключенческий фильм. Картина так себе, а вот Руслан был в восторге. Вместе с другими юными зрителями неистовствовал, выкрикивал: «Быстрее, быстрее!» — подгонял машину, преследовавшую контрабандистов. Потом я его проводила до самого дома, а он, как обычно, сочинил новый предлог, чтобы я зашла к ним: «Рыбки у меня в аквариуме совсем вымирать стали. Бабушка не знает, что делать, папа тоже».

Дверь нам открыл Трофим Иларионович. Вид у него был очень озабоченный, встревоженный. Правда, увидев сына со мной, он улыбнулся, но тут же, обращаясь ко мне, сказал: «Извините» и к Руслану: «Пригласи, пожалуйста, Галину Платоновну в свою комнату — у бабушки Иннокентий Кириллович».

Мы с Геростратом сидели тихо, как мыши, и слышали отрывки разговора между больной и врачом.

— …дорогой мой Иннокентий Кириллович, это невозможно.

— Это ещё почему? — спросил громовым басом врач, недовольный ответом. — Опять внук? В прошлый раз, разрешите вам напомнить, вы выписались, не приняв полного курса…

— Иннокентий Кириллович, дорогой, войдите в моё положение.

— Никаких объяснений!

Молчание, шаги по комнате.

— Откладывать больше нельзя! — сурово бросает доктор. — Трофим Иларионович, почему вы молчите? Неужели вы менее заинтересованы в здоровье своей матери, чем я?

Ответа профессора Багмута я не услышала, зато явно представила себе выражение его лица.

«Безобразие! — возмущаюсь. — Чего он так на него взъелся?»

— … то-то же, — вновь загремел бас врача. — Давно бы так, давно!

— А долго меня там продержат, Иннокентий Кириллович?

— Игорь Петрович — волшебник. Ну, допустим, месяца два…

Слышно, как Лидия Гавриловна всплеснула руками.

— …без меня…

— Скажи, что ты хочешь взять меня в Сулумиевку, — рвётся к двери Руслан.

— Спокойно, дружище, — останавливаю его. — Бабушка знает.

— Почему же?..

— Стало быть, не доверяет полностью. И правильно.

— Я вам — кто? Чужая.

— Чу-жа-я?! — восклицает Руслан удивлённо. — Сказала!

— Т-с-с, — указываю на дверь.

Не расскажу же я Руслану, как его отец встретил моё предложение, подсказанное проректором Шамо! Усмехнулся, ответив уклончиво, что весьма тронут таким великодушием, затем, как бы опомнившись, добавил: «Посмотрим, не будем торопиться». — «А ведь надо, Трофим Иларионович».

Он как бы весь преобразился. Точно сказать, что стряслось с профессором в тот момент, не берусь, в одном лишь уверена: моё «а ведь надо» проложило дорожку в этот комсомольский парк, к скамейке, на которой сейчас сижу как на иголках.

Багмут-старший назначил мне это свидание.

Вечерний ветерок морщит озеро, искажая отражения золотисто-розовых облаков. На берегу застыли тёмные человеческие фигурки — рыбаки. Удивительным терпением и выдержкой обладают они! Любопытно, смогла бы я просидеть целый день с удочкой и ждать, пока клюнет глупенький карасик? Сомневаюсь. У меня совершенно другая натура, я ужасно непоседливая. Недаром мой отец однажды сказал, что я ему напоминаю ртутный шарик. Правда, он тут же счёл нужным добавить: «Хотя иногда по усидчивости Галка превосходит самых упрямых учителей». Он имел в виду маму и, конечно, себя.

У того берега озера, в чёрной водяной глади отражаются белыми змейками несколько молодых берёзок… И в лесу вблизи Тумановки есть берёзовая роща. Как-то раз — я тогда ещё ходила во второй класс — мы с отцом отправились смотреть «тихий праздник цветения берёз».

Домой мы вернулись усталыми и счастливыми.

Я любила свой дом. В нашей хате всё говорило о скромности, непритязательности хозяев. Старая мебель, ситцевые занавески, жестяной абажур, даже старомодные ходики с гирями, какие теперь редко встретишь и в антикварном магазине. Зато — уйма книг. Толстой, Шевченко, Леся Украинка, Горький, Фадеев, Гончар. И музыкальные инструменты — баян, скрипка, гитара… Ноты, стопки пластинок.

Помнится, особенно мы любили весеннюю пору. Отец, бывало, говорил, что на рассвете слышит, как синичка клювом постукивает в наше окно, приглашает нас всех на улицу. Ему и в слякотную, промозглую пору мир был мил, так как он всегда находил необычное в обыденном. Это чувство любви к природе развилось во время воины, на фронте, где поминутно рядом с Жизнью шагала Смерть. Ничего удивительного! Земля, впитавшая хоть несколько капелек твоего пота, а что уже говорить о крови, становится тебе самой родной, самой любимой, самой прекрасной.

— Добрый вечер, Галина Платоновна.

Трофим Иларионович. Уф, наконец-то! С букетиком герберы… Тот же тёмно-серый костюм, в том же серобелом галстуке, в тех же жёлтых туфлях с царапинкой на правом носке.

— Приношу извинения, рассчитывал на такси и…

— Ничего, ничего, — протягиваю сонным голосом.

Другой бы на месте Багмута прыснул мне в лицо:

«Послушайте, не притворяйтесь», а Трофим Иларионович лишь усмехнулся той улыбкой, из-за которой, по совету тёти Ани, его следовало бы выставить в витрине с сигнализационным устройством…

Странно, весьма странно. Если отношения профессора ко мне остались такими же, какими были в день нашего знакомства, то мои к нему стали до удивления противоречивыми. Багмут — строгий экзаменатор, который вот-вот выведет мне аккуратную двойку, заботливый родитель знакомого мне мальчишки-сорванца и… сам беспомощный ребёнок.

Шагаем вдоль озера по тёмной аллее. Он говорит, я — молчу. В голове у меня ни одной мысли, пустота. Ругаю себя. «Чего молчишь, как дурочка набитая? Нельзя же так!»

— Руслан — мальчик общительный, к жизни в Сулумиевке привыкнет быстро, — заявляю, и тут на ум, толком объяснить почему, не могу, приходит мысль: — Мне с удовольствием поможет Оксана Ивановна.

До сих пор я не придавала значения тому факту, что Кулик, будучи аспиранткой, работала под руководством Трофима Иларионовича и что она накануне моего приезда прислала профессору письмо. Теперь же с нетерпением жду, что скажет Багмут об Оксане…

У профессора вопросительно взлетают брови, в его глазах появляется досада, вызов. А может, мне так кажется?

— Галина Платоновна, вы берёте на себя трудную миссию. Поэтому помощь, откуда бы она не пришла, не будет лишней, — заметил профессор.

Уклончивый ответ безучастного, погружённого в свои мысли человека.

— Когда Оксана Ивановна узнает, что привезли вашего сына, она безусловно обрадуется.

— Возможно» — соглашается Трофим Иларионович. Его светлые лучистые глаза тускнеют. — В общем-то, кто его знает, может наоборот…

— Как так? — застываю. Не только потому, что замечание профессора ошеломило меня. Тут был не менее обескураживающий фактор: я почувствовала, как отстегнулась застёжка… «Кошмар! — замираю. — Надо же… Если другая отстегнётся — чулок сползёт на туфель».

Делаю несколько напряжённых шагов. Ничего. Вторая застёжка держится.

Доктор педагогических наук прекрасно разбирается и в ботанике. Чтобы вызволить из силка, который она сама себе подставила, рыжую девушку с обрызнутым мелкими веснушками лицом, он останавливается у каждого дерева, определяет его вид, возраст. А я всё прислушиваюсь к поведению застёжки, которая держит меня в постоянном страхе. «Возможно. В общем-то, кто его знает, может, наоборот…» — то и дело повторяю про себя.

— Сосновый бор — большой оптимист, он всегда в хорошем настроении. Зелен, свеж, в самый пасмурный день стволы его кажутся освещёнными солнцем. Как вы, Галина Платоновна, — замечает с озорной усмешкой Трофим Иларионович.

— В каком смысле? — посмотрела я на него прямо и открыто. — Зелена или освещена солнцем?

Он задумчиво трёт подбородок и с той же озорной улыбкой отвечает:

— В том смысле, что вы большая оптимистка.

Но в общем-то нам было не до смеха, тем более Трофиму Иларионовичу. Его, не сомневаюсь, тревожило создавшееся положение — мать, сын, которого он вынужден передать фактически в чужие руки, а я думала в те минуты об Оксане. Интуиция, зыбкие догадки подсказывали мне, что моя подруга любит профессора без взаимности… Как это, наверное, страшно?

Теперь понятно, почему Оксана с каждым годом становилась всё раздражительнее, а я диву давалась, почему так резко менялось её настроение — от грубости до детской незащищённости… Наорёт, бывало, на меня, и вдруг совсем неожиданно на губах показывается беспомощная улыбка. «Галка, не обижайся, прости!»

И ни слова больше, ни слова о том, что творится у неё на душе.

Между тем мой спутник продолжает:

— У каждого из нас, взрослых, нет-нет да и появится необходимость выразить себя, найти понимание. Нам непременно хочется получить ответ на волнующий вопрос, поделиться раздумьями, сомнениями. Вы согласны, Галина Платоновна?

— Конечно, даже у самого скрытного. Иного мнения, по-моему, быть не может.

— У детей такая потребность постоянна. Руслан не исключение. Обращался к нам? Обращался. Но мы, занятые по горло, всё откладывали на завтра… А завтра — учёный совет, лекция, собрание, сессия, репетиция, гастроли, болезни. Послезавтра Руслан уже ни о чём не спрашивал — замыкался в себе или находил более свободного советчика. Так постепенно, незаметно ускользала, рвалась нить доверия между мальчиком и его отцом, наставлявшим других, как воспитывать детей. — Трофим Иларионович сделал паузу, продолжал: — Много, Галина Платоновна, убедился я, зависит и от возраста родителей. Молодой отец, молодая мать, бесспорно, находят больше общего со своим ребёнком, чем родители постарше.

— Но, Трофим Иларионович, к вам это не относится…

— Убейте, — перебивает меня, мягко улыбнувшись, Трофим Иларионович, — а сальто-мортале я не сделаю.

Герострат, оказывается, кое-что сболтнул дома о нашем времяпрепровождении на пляже.

— Один ваш, Галина Платоновна, кувырок для моего сына гораздо ценнее, чем тысяча мудрых наставлений, — заканчивает Трофим Иларионович и умолкает.

Жду, хочу, чтобы он говорил, говорил, — молчит! Несмотря на слабое освещение, мне удаётся его разглядеть и окончательно убедиться, в каком мрачном расположении духа явился он сюда. Сегодня о педагогике Трофим Иларионович говорит мало, сдержанно и с какой-то неловкостью. Да, всё ещё не может решиться поручить Руслана мне. Напротив, внутреннее сопротивление этому стало в нём сильнее. Ему очень хочется отложить решение этого вопроса ещё на одно «завтра», хотя он и понимает, что «завтра» уже наступило.

16 июля, пятница.

Сквозь сеть косых спиралей ливня вижу, как Трофим Иларионович улыбается. Улыбка приветливая, но грустная. На кого он смотрит? На сына или на меня? Не выходя из-под бетонного козырька, он подаёт нам какие-то знаки. Руслан вопросительно глянул на меня.

— Я тоже не пойму.

Между тем большая стрелка на огромном циферблате дрогнула. Как летит время! Ещё один — скачок стрелки и — тронулись.

Поезд как бы нехотя покидает платформу. Из-под навеса стремительным рывком подбегает к нашему вагону Трофим Иларионович. Он идёт рядом с нами, всё ускоряя и ускоряя шаг. Вздыхает, растерян… Хочется крикнуть: «Не отчаивайтесь, профессор, мы же расстаёмся не навсегда!»

А в глазах Руслана выступают слёзы. Ничего, и они нужны. Отворачиваюсь, чтобы мальчик не стыдился их.

Что Руслан! А я? По-моему, и самый сильный человек испытывает горечь расставания. Это необъяснимое чувство. Побыл человек в командировке в незнакомом городе денёк-два, устал от суеты, натерпелся из-за отсутствия привычных для него удобств, наконец, возвращается к своим, к любимому делу, а гляди, его охватывает тоска, горечь. Что тогда говорить, когда расстаёшься с человеком, ставшим тебе близким, родным, когда он удаляется от тебя вместе с освещёнными привокзальными постройками!

«Боюсь, что с Русланом вам будет трудно, натерпитесь», — сказала Лидия Гавриловна, следя за тем, как мы с Трофимом Иларионовичем собираем её внука в дорогу. Она так же, как тётя Аня, всплеснула маленькими руками и добавила: «Эх-эх-хе! Если б я была здорова…»

Трофим Иларионович посмотрел на мать нежно, я бы сказала, даже с каким-то особо трогательным сочувствием и весело заметил:

— Поздравляю, мама! Теперь нашего полку прибыло, есть ещё кого жалеть.

Лидия Гавриловна взглянула на меня. Я выдержала её взгляд. Тогда она ответила сыну:

— Сам знаешь, каков фрукт Руслан.

— Да, но ты, кажется, слышала, что он мне вчера заявил: «Папа, я ведь не ребёнок».

— Трофимушка, он ещё ребёнок и…

«Сирота», — хотела она очевидно добавить, но воздержалась.

Я дала слово Трофиму Иларионовичу, его матери тотчас по приезде в Сулумиевку написать, и вот уже мысленно составляю письмо.

Проводница разворачивает на наших полках постели. Чтобы ей не мешать, мы с Русланом выходим в коридор, а здесь — мир тесен! — наша учительница Софья Михайловна.

— Галка!

Корниец съездила на денёк в город, чтобы побродить по универмагам. Промтовары — глаза разбегаются! Покупай, к чему сердце лежит, а в нашем селе полки завалены зонтами и электронными будильниками.

— Руслан, знакомься. Это Софья Михайловна, учительница французского языка. — Тут же представляю и его: — Руслан Багмут, меньший братишка.

— Двоюродный? Родного же у тебя нет.

— Ну да, двоюродный.

Спасибо, выручила: я не учла, что у нас с мальчишкой разные фамилии.

— Похожи, не правда ли?

— Как чёрт на кочергу, — смеётся Корниец.

Грубовато, конечно, однако Руслан не обижается.

Перебросившись с коллегой ещё несколькими словами, возвращаюсь с мальчиком в купе. Он засыпает, не успев положить голову на подушку. Вслушиваюсь в его дыхание.

Равномерно поднимается и опускается жёсткая от крахмала простынь. «Раз уснул таким безмятежным сном, — рассуждаю, — стало быть, всё в порядке. Ничто его не тревожит. А слёзы? Впервые расстаётся со своими, впервые уезжает сам».

А если эксперимент соединения огня и воды не удастся? Если Руслан выкинет такой трюк, что без милиции дело не обойдётся! Дать задний ход, поднять руки и сдаться? Оксана будет злорадствовать, а проректор Шамо смеяться: «Руслан и на луне всё перевернёт вверх тормашками».

Отогнав от себя прочь неприятные мысли, достаю с полки дорожную клетчатую сумку. В ней — «Голубая кладовка», с которой на протяжении многих лет делюсь самыми затаёнными думами.

На титульной странице тетради — эпиграф: «Если не можешь сдвинуть с места гору, подыми пока один камень». Эти слова принадлежат моему отцу, учителю истории Платону Сергеевичу Трояну, который даже в лихую годину войны вёл дневник.

Позиция

Каждый раз, когда я читаю лаконичные записи отца, меня охватывает волнение, слышится его ровный, мягкий голос, чувствую прикосновение к плечу успокаивающей руки. Я не вижу его глаз, но знаю: они слегка прищурены, в них — весёлые огоньки.

Однажды, — помнится, я тогда уже была в восьмом классе, — отец пришёл домой очень удручённым. Подаю обед и, приняв выжидательную позу, сажусь напротив. Отца это, разумеется, рассмешило — уголки рта вздрогнули.

— Отзыва о своём поваренном искусстве ждёшь? — спрашивает он, оживляясь. — Что же, хозяюшка моя, похвалить тебя следует. Суп — на редкость хорош, ну а о котлетах и говорить не приходится. Я серьёзно, Галчонок.

Продолжаю глядеть на него в упор, не мигая.

— Успокойся, ничего такого… — заверяет он, а в голосе его слышится горечь, обида.

Настаивать, чтобы отец рассказал о случившемся, не осмеливаюсь. Тем более, что пришёл он домой горазда позже, чем обычно. Обвиняю в этом не отца, а заведующую Домом культуры Марию Алексеевну Макарчук. Опять, возмущаюсь, она начала ему глазки строить! Вот что значит чутьё, инстинкт!

Ревную ли отца к Марии Алексеевне? В какой-то степени. Но главное совершенно в ином: не слепа, вижу эту женщину насквозь. В каждом её слове, жесте, улыбке — искусственность, вычурность, напыщенность.

Ухожу на кухню, отец — в другую комнату. Вскоре оттуда доносятся звуки скрипки.

Люблю скрипку. Отец играет Серенаду Шуберта. Когда-то мы играли её всей семьёй: отец на скрипке, мама на пианино, я на аккордеоне. Мы выступали не только на вечерах в Тумановке, но и на районных и даже на областных смотрах.

Песнь моя летит с мольбою…—

пою я тихо под музыку.

В этот поздний час…

Улавливаю в игре какую-то растерянность, тревогу. Выйду к нему…

Вхожу в столовую, отец уже сидит на диване, откинув голову на мягкую спинку, и о чём-то думает. На его коленях мурлычет, помахивая хвостом, старенький зеленоглазый кот.

Сажусь за уроки, но мысли мои далеко от них. Подо мной громче чем когда-либо поскрипывает стул, шариковая ручка не пишет, и поминутно что-то падает на пол — то линейка, то резинка, то карандаш…

— Галчонок, я поссорился с Михаилом Владимировичем, — заявляет неожиданно отец.

— С завучем? — переспрашиваю, а про себя радуюсь: «Ошиблась. Макарчучка ни при чём. А я, такая-сякая, уже готова была выцарапать ей глаза».

— С ним. Директор, знаешь, всё ещё в больнице. Обернувшись к отцу, с нетерпением жду объяснения.

Молчит. Выражение его лица непривычно грозное. Кажется, что он вот-вот скажет: «Я ему покажу, где раки зимуют…» Не тороплю, жду.

В тот вечер я так и не узнала причины его ссоры с нашим завучем. Оно и понятно, почему: отец щадил авторитет Михаила Владимировича. На следующий день, после продолжительного заседания педсовета, школа разузнала всё до малейших подробностей.

Оказалось, вот какая история. При нашей школе существовал учебно-консультативный пункт по заочному обучению. Если в предыдущем году он проводил кое-какие занятия, то в этом бездействовал. Мой отец, который никогда не сидел на скамье запасных игроков, и учительница математики (под стать ему) Елена Софроновна не раз напоминали об этом завучу, он же всё отмахивался, мол, не горит…

И вдруг загорелось! Михаил Владимирович каким-то образом узнал, что в школу приезжает комиссия. Он тотчас дал указание записывать в классные журналы (задним числом, разумеется) темы непроведенных уроков, отмечать посещаемость… Отец решительно отказался идти на подлог и потребовал вынести разговор о затеянной манипуляции на педсовет.

Педсовет, на котором слушался вопрос о работе учебно-консультативного пункта, состоялся. Мой отец выступил с критикой и, понятно, называл вещи своими именами — «подлог», «очковтирательство». Михаил Владимирович начал метать громы и молнии: «Вы что, Платон Сергеевич, преступников ищете? Не выйдет, не те времена! Занятия, пусть с маленьким опозданием, начались? Вы бы лучше подумали над тем, почему дети историю учить не хотят! Семнадцать двоек — шутка ли? Из-за вас, только из-за вас, товарищ Троян, наша школа со второго места откатилась на шестое…» Отец обрывает оратора репликой: «Завышенных оценок не ставлю и не буду ставить!» Завуч ухватился за эти слова: «По-вашему, Платон Сергеевич, выходит, что все мы непорядочные люди, обманщики, вы же — единственно честный человек?!»

Слова «все мы» до того подействовали на «объективных», третьих, не желающих вмешиваться, что отец оказался в довольно сложном положении, и педсовет указал учителю истории, товарищу Трояну, на его «недостойное поведение». Вот он и возвратился из школы подавленным, уставшим. Даже есть отказался.

Годы, война, ранения, нелёгкий учительский труд, горе — потеря любимой жены — тяжёлым бременем легли на его плечи, провели заметные борозды на лице, но характер его остался прежним — живым, энергичным, добрым. И вдруг такое…

Всю ночь напролёт мучился, места себе не находил, а чуть забрезжил свет — в райцентр за правдой подался. Пока он поговорил с заведующим роно, затем в райкоме партии, пока добирался на попутных машинах обратно, опоздал на свой урок. Этим случаем воспользовался Михаил Владимирович: настрочил приказ, в котором учителю истории объявлялся выговор с предупреждением.

Как отреагировал отец? Надо признать, опрометчиво. Убедившись, что завуч сводит личные счёты, он заявил, что не переступит порога школы до тех пор, пока приказ не будет отменён.

И не вышел. А завуч, конечно, не дремлет, наводит тень на плетень, строчит новый приказ: «Уволить за прогул».

В один из тех дней я вместо того, чтобы утешить отца, не думая, ляпнула:

— Воюешь, воюешь без конца, себе нервы портишь, другим… Зачем всё это тебе, папа?

— Что-о?! — опешил он и подался всем корпусом назад, словно я ударила его. — Галка, что с тобой?! Ты, ты советуешь мне сделаться «правильным», гладеньким?! Не ожидал, не ожидал. Такой человек, Галка, — бесхарактерный или просто трус. Только из-за таких у нас ещё не вывелись хамы и прочий хлам, который так и ждёт, что мы «заземлились». Они советуют: «Живи проще. Чего ты всем докучаешь? Что доказываешь?» — Он в сердцах опустил кулак на стол.

— Нет, Галка, нет! Учитель не зажжёт ученика, если сам не горит; не сможет воспитать активную личность, если сам ходит по земле бочком. Нет, нет! Поддаваться ловкачам? Никогда! Если вовремя их не остановить, не дать по рукам, то они возведут жульничество в норму жизни. Решено — я еду в обком. Правда, Галка, есть, и я её найду! — эту фразу отец произносит с особым душевным подъёмом.

Я всегда презирала анонимщиков, патологических жалобщиков, которые в малейшей чужой ошибке видят коварный умысел, чёрное дело, но тут отец был прав. Его позиция стала и моей.

В область он не поехал, так как ночью у него начался сильный кашель, а когда стало светло, я увидела на подушке следы крови. «Опять!» — ужаснулась я. На Одере отец был снова ранен, в лёгкие. Крохотный осколочек изредка давал о себе знать.

Оставив больного на попечении соседки, бабки Веры, я сама поехала в область, так как считала, что торжество справедливости явится для него лучшим лекарством. Пришла в обком — все на пленуме. Тут же я случайно узнаю: в область приехал министр просвещения, остановился в гостинице «Лебедь». Подкараулила его, остановила в вестибюле.

— Здравствуйте, Сергей Сергеевич. Ловкач берёт верх, заставляет честных людей заземляться, — изрекаю то, что всё время держала на языке. — Товарищ министр, блоха одолевает льва…

Он в полном замешательстве невольно подался назад. Затем поправил очки и чуть озабоченно спросил:

— Нельзя ли попроще?

— Можно попроще. Почему же… Простите, конечно, за столь смелую аллегорию, но и вам, мне кажется, известно о случаях, когда блохи одолевают львов. — И под его строгим взглядом перехожу к существу дела, не жалея красок.

21 июля, среда.

Дождь провожал нас и встретил. От станции до автобусной остановки недалеко, однако, несмотря на то, что бежим во все лопатки, промокаем до нитки. Не помогли нам и зонты.

Благо в автобусе Каменск — Сулумиевка полно свободных мест, и мы устраиваемся — лучше быть не может. Руслан прирастает к стеклу, принимается изучать новый для него мир: низенькие, утопающие в зелени, зигзагообразные улочки, редких прохожих с зонтами, кран, застывший над небольшой стройкой. А от озера, где полным-полно гусей, особенно гусенышей, он в особом восторге. «Ух ты!» — то и дело восклицает он. Обмениваемся с Софьей Михайловной улыбками.

Наблюдаю за Русланом и думаю, что бывает очень полезно перевести забияку-двоечника из одной школы в другую. Новая обстановка — целительное средство. Он — новичок, а раз так, то для класса, стало быть, объект внимательного изучения. Не станешь же сразу в такой ситуации выставлять напоказ свой нрав!

Пока ловишь сдержанный шёпот за спиной, хочешь не хочешь, приходится держаться в рамках. Но мет правила без исключения. Бывает и наоборот — новичок с первой минуты появления в классе начинает вытворять такое, что сладу с ним нет.

Автобус выбирается на асфальт, рывок — Каменск остаётся позади. А впереди, куда бежит чёрная блестящая лента, пляшет чистый голубой горизонт.

— Переодеваемся и — в поле, — говорю я Руслану.

На его лице крайнее недоумение. Поясняю: уборка хлебов на школьном поле, как и во всём колхозе, сейчас в полном разгаре, каждая погожая минута дорога. На страду, можно не сомневаться, вышли все сулумиевцы, стар и млад.

— У нас каждый третий старшеклассник — механизатор.

— А ты? — задаёт Руслан с места в карьер вопрос.

— О, Галина Платоновна заправский комбайнёр, — отвечает за меня Софья Михайловна.

Мальчик смотрит на нас с недоверием, не пошутило ли.

— Серьёзно, серьёзно, — кивает головой наша француженка. — Директор нашей школы настаивает, чтобы молодые педагоги, — особенно мужчины, — овладевали и профессией механизатора. А Галина Платоновна тут всем пример.

Мальчик переводит взгляд на меня, почёсывает свой короткий веснушчатый нос. Догадываюсь: он горд, что я такая, и в то же время это его задевает за живое.

— Ха, — произносит он с иронией. — Комбайнёр, тракторист, велика важность! Стоит только захотеть, каждый сможет.

— Безусловно, — уступаю ему.

Мы уже дома. Мой гость ест с аппетитом салат, приготовленный на скорую руку, и одновременно изучает дом, где ему придётся немного пожить. Конечно, в сравнении с его городской квартирой эта бедновата.

Взгляд Руслана останавливается на портрете в рамке под стеклом, висящем над стареньким диваном.

— Твой папа?

— Мой.

— Вишь, я сразу узнал. Усы…

— Отец начал их отращивать уже после госпиталя… Где-то у Одера.

— Ух ты, Берлин, значит, освобождал!

— Нет, Руслан. Он снова был ранен и тяжело. Осколок в лёгких осел. Поэтому так рано…

Мальчик сочувствует мне без слов. Об этом говорит тревожная морщинка поперёк его лба.

Затем выходим на крыльцо. Руслан, закинув руки на голову, внимательно смотрит по сторонам. Он очарован красотой незнакомого ему мира. Густая тишина, пьянящие запахи и неповторимые краски…

Громадная лиловая туча, пронизанная раскалёнными добела стрелами, медленно сползает за далёкий горизонт. Потемнело, пронёсся прохладный ветерок, усилились запахи трав… И вдруг там, где только что скрылась туча, небо заиграло яркими переливающимися красками.

— Вот это да! — дрогнул у Руслана голос.

Мне передаётся его настроение.

Гигантский занавес, отделанный карминной бахромой, просвечивается оранжево-жёлтыми, светло-голубыми оттенками. Неожиданно, точно раздуваемое небесным горном, затрепетало пламя. Всплески пронеслись по золотым полям, зелёным холмам, балкам.

Искоса поглядываю на мальчика, думаю: «Городские ребята густо начинены всяческой информацией, даже знают, что отец Александра Македонского хромал, а вот отличить осину от ольхи, рожь от ячменя не умеют».

Отправляемся в темнеющее поле. Вскоре останавливаемся. Вон впереди наш учебно-опытный участок. От мощных фар двух комбайнов здесь светлее, чем днём. Кажется, что по земле катятся два ослепительных солнца. Впечатляющее зрелище. Герострат стоит, как вкопанный.

— Школьная производственная работает обычно днём, но ливни заставили беречь каждую минуту, — поясняю маленькому Багмуту.

К нам приближается «Колос». Из его бункера на ходу в кузов подъехавшей машины бежит поток зерна.

— На комбайне Наташа Любченко, она в девятый перешла.

— А на грузовике? — интересуется Руслан.

— Её брат, Володя.

— Га-ли-на Пла-то-нов-на, здрав-ствуй-те! — перекрикивая гул мотора, здоровается девушка.

— Здравствуйте, здравствуйте! — отзываюсь.

— Поз-драв-ля-ем! — скандируют сестра и брат.

— Спасибо!

— С чем это они тебя?..

— С поступлением в педагогический.

Кто-то бежит сюда. Первым замечает приближающуюся фигуру, то попадающую в сноп света, то исчезающую во мраке, Руслан. Кто это? Не Оксана ли? Может быть. Софья ей сообщила или Наташа.

— Гал-ка! Гал…

Да, это она!..

— Руслан, побежим?

— Беги…

— А ты?

— Не хочу.

— Но почему? Почему?

Молчит. Он явно не в духе, тоска по своим, наверное, стала его томить: все у себя дома, друг друга знают, приветствуют, а он чужой, никому не нужен. Ничего, утешаю себя, привыкнет, найдутся товарищи, и грусть по дому притупится!

А пока? Сейчас? Если не кинусь навстречу Оксане, то она это расценит как месть. Но и Руслана оставить одного тоже нельзя — затаит обиду, тогда всё пойдёт насмарку.

— Оксана, Оксана! — кричу я, размахивая руками. И… ни с места.

Ещё несколько мгновений — объятия, горячие поцелуи, счастливые всхлипывания, взволнованные восклицания: «Поздравляю, поздравляю!», «Ну, кто оказался прав? Я же говорила!» Прежняя Оксана! Между нами ничего не произошло, ничего. Досадное недоразумение, не больше!

— Если б не ты…

— Ладно, полно тебе.

Спохватываюсь: Руслан?! Он стоит в сторонке и, иронически щурясь, наблюдает, как две учительницы с ума сходят — плачут, целуются, хохочут.

— Оксана, знакомься, — показываю на маленького Багмута. — Это мой…

— Здравствуй, Руслан.

Вот тебе и на! Откуда ей известно его имя?

На нас падает сноп света от комбайна, и мне удаётся рассмотреть выражение лица Руслана. Его не удивило приветствие учительницы, ничуть. Напротив, он ответил на него с подчёркнутой небрежностью.

— Здрасьте, здрасьте, Оксана Ивановна!

Они знают друг друга! Что это значит?

— Твой отец написал мне о том, что ты приедешь к нам, Руслан.

Явная самореклама!

Ну и написала, ответили на твоё письмо, но зачем трезвонить? Между прочим, мне Трофим Иларионович об этом ни слова.

— Как там? — киваю в сторону комбайнов.

— Павел Власович настаивает, чтобы в десять разошлись по домам.

— А ребята ни в какую?

— Бунтуют. Почему, мол, механизаторы могут всю ночь напролёт… Мы ведь тоже не маленькие.

Руслан сник. Стоит с опущенной головой и носком ботинка шумно ведёт по стерне. Что с ним происходит? Он и до появления Оксаны был не в настроении, теперь совсем замкнулся в себе. И Оксана приумолкла. Вспомнила о чём-то, задумалась…

— Оксана, мы, пожалуй, пойдём домой, — заявляю, Чтобы разрядить неловкую тишину.

— Иди, Галка. Вы устали с дороги, да и Руслану спать пора, — быстро соглашается она.

Домой возвращаемся другой дорогой, вдоль фруктового сада.

— Завтра сюда работать пойдёшь, — говорю.

— Я? — переспрашивает Герострат вяло. — А что тут делают?

— Яблоки собирать будешь.

— С земли? Падалки?

— Да нет, с деревьев. Покажу, как надо.

— А… А почему не там? Не на комбайне? Там интереснее.

— На комбайнах работают старшеклассники, а здесь младшие.

Обогнули мастерскую, где сколачивают ящики для упаковки фруктов, и вышли на асфальт.

— Она тоже будет яблоки собирать? — бросает через плечо идущий впереди меня Руслан.

«Она», догадываюсь, это об Оксане. Руслан явно её недолюбливает. Чем она провинилась перед ним?

— Кто это «она»?

— Ну… Оксана Ивановна, — отвечает он неохотно.

— Оксана Ивановна работает на другом участке.

— А ты?

— Тут немного побуду, там… Хозяйство большое, дел-то невпроворот.

Сулумиевка вся в огнях. Издали, да и с возвышенности она напоминает вышитую цветным бисером чёрную подушку. Рассказываю маленькому гостю о селе и ловлю себя на том, что делаю это как гид, который десятки раз в день в течение многих лет объясняет одно и то же — вяло, без энтузиазма. Меня волнует другое: почему Руслан так холодно встретил Оксану.

1 августа, воскресенье.

Маленький Багмут ходит босиком!

Вечером на другой день приезда в Сулумиевку Руслан спускается с крыльца на мягкую, нагретую солнцем землю и под моим командованием, словно годовалый ребёнок, впервые ставший на ноги, делает осторожные робкие шаги.

В Сулумиевке его сразу заметили, он оказался в центре всеобщего внимания. Не потому, что новенький, приехал из города, нет. Работой своей на уборке белого налива. Руслан в первый же день показал, на что способен! А почему бы и нет, в конце концов? Дайте только время, вы ещё и не такое от него увидите!

Лазил он до этого на яблони? Один раз, совсем маленький ещё был. Когда с отцом и матерью на дачу к дирижёру оперного поехал. Взрослые разговаривали, а он, Руслан, и внук хозяина Юра взобрались на дерево, которое только-только отцвело.

Перед тем, как подставить к дереву лестницу, я его тихо, чтобы никто, не дай бог, не услышал, наставляю:

— Яблоко не отрывай, а снимай нежно, аккуратно. Плодоножка, запомни, должна остаться целой.

Руслан не признаёт «белых пятен» на карте:

— Зачем? Её всё равно выбрасывают.

— Без плодоножки яблоко быстро портится, плохо сохраняется.

— А как это сделать?

— Проще простого. Смотри, — показываю ему, взобравшись на соседнее дерево. — Возьми яблоко вот так, поверни малость руку, тогда оно легко отстанет от ветки вместе с плодоножкой. И — в ведро.

Повторяю: к вечеру того дня маленький Багмут прославился не Геростратовой славой, а настоящей, трудовой. Глазёнки так и горели от счастья. Правда, он не мог согнуть ни рук, ни ног, всё тело ныло от столь непривычной нагрузки. В постели долго ворочался от усталости, пока не уснул.

А сегодня — новый подвиг, который я бы назвала «Сказанием о первом гвозде». Руслан обнаружил дыру в заборе — то ли ветер сорвал прогнившую доску, то ли сама по себе отвалилась.

— Галка, видишь? — указывает он на неё.

— Вижу, а что с того? — отвечаю со вздохом. — Времени, чтобы прибить другую, не хватает. Сам бы взялся, мужчина…

— Я? — удивлённо и недоверчиво переспросил мальчик.

— Кто же? — отзываюсь строго. — В сарае есть доски, пила, молоток, гвозди. Всё там есть, поройся, найдёшь.

— А можно? — всё ещё не верит Руслан, что ему доверяют такое дело.

— Эх ты, постеснялся бы спрашивать, — бросаю упрёк и ухожу в дом.

Минут через десять слышу, как с улицы доносится приглушённый визг ручной пилы. Чуть раздвинув оконные занавески, выглядываю наружу. Мальчишка орудует вовсю, а вокруг него на траве поблёскивают инструменты — топор, молоток, стамески. Работает сосредоточенно, серьёзно, что-то примеривает, обдумывает.

Проходит ещё немного времени, я снова возвращаюсь к окну. Руслан уже в одних трусиках, пот градом катится по его спине, зато доска готова, осталось её только прибить. А вот появились его новые дружки — Михайлик Барзышин и Олежка Белоконь. Руслан что-то рассказывает им, головой кивает в сторону дома (наверное, обо мне идёт речь), а мальчишки — один засунув руки в карманы, другой скрестив их на груди — то внимательно слушают, то что-то советуют. Трое серьёзных мужчин, трое озабоченных хозяев!

Я довольна: Руслан подружился на уборке яблок с ребятами. Теперь он будет не только под моей, женской опекой. Мне кажется, до сих пор никто в нём не развивал мужских качеств. А ведь их надо развивать в мальчишке с ранних лет.

Заботы Лидии Гавриловны о внуке имели однобокий характер. В Руслане же играло то, что заложила в нём сама природа, ему хотелось быть смелым, сильным, он мечтал стать боксёром, гарпунёром, моряком, бабушка же его нежила.

По рассказам Трофима Иларионовича, Руслан читал наскоками. Бывало, найдёт на него, то с книжкой ложился и вставал. Помогали ли книги развивать в нём мужской характер? Разумеется, но не всегда.

Почему? Профессор Багмут ответил на этот вопрос довольно убедительно: да, сегодняшняя книга прививает юному читателю правильные взгляды на жизнь, по в скольких детских стихах, рассказах, повестях живёт и действует положительный, однако бесполый человек!

Минуло почти две недели, и мой подопечный начал прирастать к сулумиевской земле. Он — боюсь сглазить! — не выкинул пока ни одного коленца, которое бы меня огорчило.

Разве только следуя примеру своих новых товарищей забирался на верхушку липы и оттуда головой вниз прыгал в пруд. Узнав об этих акробатических номерах, я хотела было его как следует отчитать, однако передумала: пусть не пасует перед местными ребятами.

Совершенно иным было положение Руслана на строительстве новой школы. Здесь он на каждом шагу чувствует полное превосходство сверстников над собой. Они гораздо ловчее, опытнее. Не устают так быстро и, самое главное, им совсем не надоедает однообразная работа, как, скажем, расчистка площадки от мусора, не надоедает перебирать и складывать кирпич.

Позавчера Руслан пришёл на обед в таких мокрых штанах и рубашке, что с них прямо-таки ручьи текли.

— В пруд упал? — интересуюсь, сжимая до боли губы, чтобы не рассмеяться.

Он кисло усмехается, медлит с ответом.

— Шланг, — бросает небрежно. — У растворомешалки стоял. Включил рубильник, взял шланг, а он… вырвался.

Его язык пересыпан терминами заправского строителя: «торцовка», «стремянка», «подмости», «бетономешалка», «марка 30»…

Войти в комнату в мокрой одежде Руслан не решается. Поэтому выношу в сени сухие, аккуратно отглаженные им самим трусы и майку.

— На, переоденься, — говорю.

«Взял шланг, а он… вырвался», — повторяю про себя, и меня начинает донимать мысль: не потянуло ли мальчишку на старое?

Маленький Багмут наливает себе в тарелку борщ, а я исподтишка слежу за его усталым и огорчённым лицом. Как же, интересно знать, шланг попал ему в руки? Представляю себе такую картину: Герострат оглянулся по сторонам — вблизи ни живой души. Он поднимает шланг, откручивает вентиль… Сильная струя ударяет в лицо, в грудь — змей вырывается из рук. Сверху над его головой — детский смех и хриплый бас прораба Савчука: «Тебе это что, игрушка? Вон отсюдова!» или «Какого чёрта, а?.. Чтобы здесь и духу твоего не было!»

Любит наш Виталий Максимович детей, а педагогического такта у него ни на копейку. Ежедневно напоминаю ему об этом, советую прикрутить нервишки. Он серьёзно, с готовностью солдата отчеканивает: «Будет исполнено, товарищ заместительница!» или «Виноват, Галина Платоновна, виноват! Ошибку, значит, справим», а через час опять: «Вон отсюдова!»

Руслан — пчёлка с острым жильцом. На днях я случайно обнаружила, что он ведёт по мне огонь моим же оружием: видит, что собираюсь его о чём-то спросить, да воздерживаюсь, и он вступает в игру «кто кого?» Так и сейчас. Ест, бросает на меня каждый раз, когда подносит ложку ко рту, мимолётный пытливый взгляд и молчит.

«Ах ты, сорванец, — возмущаюсь. — Всё равно не спрошу, назло не спрошу!»

Подхожу к этажерке и, чтобы как-то скрыть свою беспомощность, начинаю переставлять с места на место книги.

— Зачем кладку из лейки поливают, знаешь? — нарушает вдруг молчание Руслан. — Летом… Ты заместительница по труду, обязана знать.

Знаю, однако отрицательно качаю головой.

— Кладку поливают, чтобы кирпич не всосал в себя весь раствор. Поняла?

— Теперь — да.

— То-то же!

Через минуту, когда Руслан принимается за мясо, спрашиваю:

— А Виталий Максимович за шланг — ничего?

— Ничего… — комично втягивает голову в плечи Руслан. — А что?

— Просто так.

Лишь на следующее утро, когда пришли на стройку, о злополучной истории со шлангом мне поведал прораб.

Верный себе, он ребром ладони расправляет седеющие прокуренные усы и начинает свой рассказ издалека:

— Видали ли вы, Галина Платоновна, по телевизору, какое грандиозное строительство идёт в городах? Да? Так и запишем. А кто, сделайте одолжение, строит, кто они, по-вашему, строители эти — городской люд или наш брат, сельский? Наш, разрешите доложить, главным образом — из села он приехал, овладел наукой и строит. А городские, известно, не приспособленные. На заводах чугун, станки — извольте, ракеты запускать — тоже мастера, а на строительстве — вот столечко их, не больше…

Прораб закурил, бросил спичку и не отрывал от неё взгляда, пока окончательно не убедился, что погасла.

— Возьмём к примеру братишку вашего, Багмута, — продолжал Виталий Максимович. — Смышлёный? Голова! А руки-то, извиняйте за откровенность, не приспособленные. Вроде ватные… — Он делает глубокую затяжку, выпускает колечки дыма где-то над моей головой и продолжает. — Вижу, Руслан ваш от ребятишек сильно отстаёт, неудобство от этого переживает, глаз не поднимает… Я ему: «Иди, браток, воду в растворомешалку подавай! Работёнка, поясняю, интеллигентная, не бей лежачего!» Пошёл! С энтузиазмом, а через минуту чуть не всю площадку затопил, да и самого себя. Вот так, Галина Платоновна, каждому — своё.

— О горожанах-строителях, Виталий Максимович, данные у вас, полагаю, не весьма точные.

— Я на глазок, разумеется, прикинул.

— Ладно, а что произошло со шлангом? Почему Багмут вернулся домой подавленный, мокрый, будто в прорубь провалился?

Прораб делает неопределённый жест, снова расправляет ребром ладони усы.

— М-да, что тут можно сказать? Хвалил, не хвалил, стружку с него перед тем, как отправить домой, снимал не тонкую. Виноватость, так сказать, почувствовать дал.

— Не жаловался.

— Дошло! — обрадовался Виталий Максимович. — Понял, что порядочный человек ищет вину сперва в себе самом. Видите?

— Вижу, — отвечаю и слежу за тем, как лицо прораба расплывается от удовольствия.

— Два дня он кладку лейкой поливать будет, а после обратно к мотору, к растворомешалке — знай наших!

— Как же?..

— Ни-че-го! — растягивает слова прораб. — До-ве-ри-е, Галина Платоновна, человека выше бога поднимает, доверием всего от него добьёшься.

И Трофим Иларионович, вспоминаю, пишет о доверии.

«Я, Галина Платоновна, — говорит он в своём письме, — давно искал случая на время отправить Руслана в деревню, где бы он мог убедиться, что хлеб, который ест, не растёт в хлебницах. И вот оказия: Вы явились. Я в Вас верю!»

За две недели я получила от профессора три письма. Сердечные и весьма корректные. Между прочим, когда получила первое, со мной творилось что-то необъяснимое. Я будто рехнулась — кинулась к проигрывателю, поставила «Сосницу» и — давай плясать. До того увлеклась этим цыганским танцем и так громко хохотала, что не услышала, как вошёл Руслан.

Наконец всё же почувствовала, что в комнате я не одна. Встретившись с глазами мальчика, увидела» что он рассматривает меня, как его отец: с каким-то особо зорким любопытством и одновременно весело. От этого я ещё больше разволновалась.

— Чего смеёшься, Галка?

— А разве нельзя? — спросила я. — Да будет тебе известно, что древние врачи прописывали своим больным смех. Тренируются, укрепляются лёгкие и улучшается кровообращение. Три минуты смеха приравниваются к пятнадцати гимнастики. Вот как…

— Ясно, — кивнул паренёк, поглядывая на мою руку — я ещё держала письмо. — От папы?

— Да.

9 августа, понедельник.

Трудно сказать, белка вращает колесо или колесо — белку: за день до того набегаешься, что сил едва хватает добраться домой. Шутка ли, с поля — на стройку, со стройки — в мастерские, из мастерских — опять в поле. Бывают минуты, когда браню себя за то, что сама подставляю спину под любую тяжесть.

Я первой подхватила идею Павла Власовича собственными силами взяться за сооружение нового школьного трёхэтажного здания. Помнится, мы вместе с ним обходили после занятий школу, которая, по его выражению, лопается от тесноты по швам, беседовали о предстоящей ремонте и вдруг он, пытливо взглянув на меня, заговорил:

— Наш колхоз да и межколхозстрой бедны на рабочую силу. Им ни в коей мере не удастся построить в течение года и новый животноводческий комплекс, и школу, а начнут и одно, и другое — получится тришкин кафтан. — Затем бодро, с задором: — Сами, Галина Платоновна, будем строить. Пусть нам дадут материалы, специалистов.

— Блестящая идея, Павел Власович! — обрадовалась я. — Завтра же поезжайте в район и…

— Завтра выходной, — напомнил мне директор.

Надо заметить, что районные организации не проявили такого пылкого интереса к идее Суходола. Они словно сговорились, стали ссылаться на то, что по правилам техники безопасности детям находиться на стройке строго запрещается. «Ваша идея, дорогой Павел Власович, извините, но только граничит с ребячеством, но в какой-то степени и преступна». «Студенческий отряд из медицинского училища — сравнили!» Павел Власович спрашивает: «А сколько лет этим студентам? Лет пятнадцать-восемнадцать. А нашим комсомольцам? Столько же…» Суходол напоминает своим оппонентам, что «тёти из наркомпроса» в начале тридцатых годов запрещали детям летом жить в палатках, чтобы, не дай бог, не схватили насморк, запрещали играть в футбол, так как эта игра требует слишком больших физических усилий.

Помогала и я директору таранить бюрократическую плотину. Перетянув на нашу сторону Колю Грибаченко, секретаря райкома комсомола, втроём отправились к первому секретарю райкома партии.

Товарищ Малюк, выслушав не перебивая Павла Власовича, шутливо заметил:

— Если я вас верно понял, то, кроме всего прочего, вам нужен ещё один «квадратный метр»?

— Вы угадали, Кирилл Филиппович, — ответил Суходол.

— С этого бы и начали, — рассмеялся Малюк.

Словом, райком партии мы покинули довольными: нас поддержали.

Потом Суходол кинулся в районо, а мы с Колен Грибаченко остались в вестибюле. Тут наш комсомольский вождь честно признался, что впервые слышит о «квадратном метре». Пришлось объяснить: Кирилл Филиппович имел в виду высказывание Макаренко о том «квадратном метре», который позволяет учащимся раскрыть свои силы и способности, утвердить себя как личность творческую.

Со стройки возвращаемся вместе с Русланом. Он шагает несколько впереди — важно, с рассудительным спокойствием человека, преисполненного силы, сознания собственного достоинства. И всё же от меня не ускользает то, что мальчик пытается скрыть свою усталость.

Не сомневаюсь, он устал похлеще меня. Причём не так физически, как оттого, что всё время находился в напряжённом состоянии — в ожидании команды: «Включай!», «Водичка!», «Стоп!» Виталий Максимович сегодня дважды подходил к ному и, дружески похлопывая по плечу, сказал: «Дело у тебя, браток, пошло, строителем тебе быть на роду написано. Погоди, мастерок скоро вручим. Закончим школу, за учительский дом примемся. Не горюй, браток, — работёнки на сто лет хватит».

— Знаешь, Галка, а Виталий Максимович тоже её не любит, — замечает как бы между прочим маленький Багмут. — Никто её не любит, это уж точно.

— О ком ты? Кого это все не любят? — поражаюсь.

— Знаешь! — бросает Руслан уверенно. — Подругу себе нашла, хе!

«Он об Оксане, — догадываюсь. — Почему, спрашивается, он её так презирает?» Не расспрашиваю, а сам он не говорит. Да и Оксана всячески избегает встречи с мальчиком.

— Нарядилась сегодня — на стройку пришла мусор с четвероклассниками выносить. Мы с Виталием Максимовичем смеёмся, животики надрываем, — продолжает Руслан. — Секретарю райкома Малюку понравиться хотели, а он поздоровался с ней кивком и — всё. Всем правиться она хочет…

— Что ты там лепечешь, Руслан? Несёшь околесицу и забываешь, что смеяться над старшими, над учительницей — нельзя, — делаю ему строгий выговор.

— А я, Галка, не выдумываю, — остаётся невозмутимым Руслан. — Ты ничего о ней не знаешь. Или, может, знаешь? — полностью перехватывает инициативу в спои руки маленький Багмут.

Мне кажется, мы поменялись ролями: он взрослый, знающий человек, а я девчушка, загнанная в угол.

— Ты о чём?

Руслан продолжает подтрунивать:

— О том же, уважаемая Галина Платоновна, о вашей подруге, которая…

«Противное существо, деспот!» — браню его про себя.

— …была лучшей студенткой педагогического института, многообещающей аспиранткой, — продолжаю в его тоне, взвинченная.

— …которая ходила за моим папой до самого нашего дома, которая ждала его у подъезда с покупками.

— И правильно! — восклицаю. — Твоему отцу ходить по магазинам некогда было, а бабушка…

А никто не просил. Сама! Я слышал, как папа злился на неё: «Оксана Ивановна, извините, не нужно так, не нужно». А она продолжала…

— Прекрати! — зажала я уши ладонями.

Дельфин на площади

Коля Грибаченко не даёт мне скучать и, как члену райкома комсомола, подыскивает одно задание за другим. Как, например, вот это — проверка сулумиевского детского комбината… В этом маленьком царстве солнца и улыбок, заразительного смеха и искренних слёз я была всего один раз, когда Софья Михайловна впервые забирала своего Павлушу «со смены». А теперь бываю тут почти ежедневно. В комиссию вхожу. А создана она потому, что бывшая директриса Орлюк в компании с шофёром Андроном обкрадывали детей, а ворованные продукты и костюмчики передавали в такие же грязные руки. Не верится, что в этих светлых комнатах, по этим мягким пушистым ковровым дорожкам, мимо пёстрых игрушек прохаживался человек в белоснежном халате, но с чёрным сердцем. Как можно одной рукой гладить ребёнка, а другой обворовывать!

Члены комиссии проверяют бухгалтерию, кухню, кладовки, я же по своей «линии» интересуюсь воспитательницами, нянями, ну и, конечно, детворой.

Прислушиваюсь к их захлёбывающемуся смеху и торжествую: счастливее этих детей на свете не было и нет! А через минуту дружное, громкое рыдание приводит меня в ужас. Павел Власович говорит, что тут куются кадры для школы. Ну и кадры!..

Между прочим я сделала одно маленькое открытие: каждое «не» обижает детей. Доярка Оксана Приходько, забирая трёхлетнего Вову домой, похвалила его за что-то и сказала: «Ненаглядный мой!» Мальчик обиделся, заплакал: «Я наглядный»…

Для воспитательниц детсада это, разумеется, не в диковинку. Они здесь знающие, опытные, любят свою работу. Приглядываюсь к новенькой — Антонине Валерьяновне Демченко, только что выпорхнувшей из педагогического. Её звонкий голос так и преследует меня: «Голо-бородь-ко, ру-ки, ру-ки», «Голо-бородь-ко, стой! Ты ку-да?», «Голо-бородь-ко, будешь нака-зан!»

«Чего она к нему прилипла? — возмущаюсь. — Чем он хуже других? В группе более тридцати, а только и слышно: «Голо-бородь-ко! Голобородько!» Нельзя так: ребёнок привыкнет и тогда твои замечания не окажут никакого воздействия. У настоящего педагога не должно быть любимчиков и пасынков».

Прежде чем одёрнуть молодую воспитательницу Демченко, решаю сначала разобраться в четырёхлетием Голобородько. Худенький, живое лицо, не знающие покоя глаза. Непоседа, полон кипучей энергии. Она о нём так и клокочет.

Антонине Валерьяновне двадцать два года. На вид она ещё моложе: мальчишеская фигура, короткая стрижка, нос остренький, а в общем симпатичная.

Заложив руки назад, она наблюдает, как её питомцы без умолку тараторят, сопя носами, возводят на песке город. Я стою сзади, и воспитательница это чувствует: то и дело поправляет воротничок на платье, который и не думал выступать из-под халата.

Дети трудятся дружно, как муравьи. Сооружают дома, прокладывают дороги, асфальтируют площади, разбивают скверы. По главному проспекту тянется вереница разноцветных машин. Легковые, грузовые, самосвалы. Бог ты мой, а это что? На главной площади воздвигаемого города лежит ярко-красный пластмассовый дельфин, нос которого упирается в сквер, хвост — в железную дорогу.

— Антонина Валерьяновна, дельфин в самом центре города?!

Девушка оборачивается ко мне и с тихой улыбкой поясняет:

— Очевидно потому, что дети много хорошего слышали об этом умном животном. — И окрепшим голосом добавляет: — Захотели — пусть. Инициатива, самостоятельность…

Не соглашаюсь. Детей надо подправлять: дельфин, да ещё такой большой, в центре города не лежит. И до того красный, что от одного цвета глазам больно.

— А почему Олежка Голобородько не строит? — указываю на малыша, который стоит под навесом, заложив по-взрослому, как воспитательница, руки за спину.

— Он ничего не любит, — опережает Антонину Валерьяновну девочка. — Баловаться только.

— Правда, Олежка? — спрашиваю. — Почему не строишь?

— Не хочу, — отзывается он.

— Как так? Погляди, какой красивый город построили ребята.

Малыш бросает короткий взгляд на песочницу, и по его пухлым губам пробегает насмешливая улыбка.

— Голо-бородь-ко, как ты стоишь? С тобой же разговаривают старшие! — делает ему замечание Антонина Валерьяновна. — Как можно! Не качайся, руки опусти.

Мальчик неохотно и вяло подчиняется. Он загнан в тупик, а ему нужен простор.

— А почему не хочешь? — продолжаю допытываться.

— Дождик пойдёт — рассыплется!

Ах, вот почему! Что ж, разумное основание. «Или, — спохватываюсь тут же, — он придумал это объяснение на ходу, чтобы избавиться от моей назойливости?» Хочу заглянуть ему в глаза — не успеваю: его и след простыл.

— Я косманафт, косманафт! — доносится захлёбывающийся голос Олежки откуда-то со стороны.

А, вот он где: на дерево карабкается! Кричит, восторгаясь собственной лихостью, и, конечно, оглядывается, завидуют ли ему.

— Валяновна, смотлите, смотлите!..

Воспитательница, как и я, замирает: малыш сейчас грохнется оземь!

— Голо-бородь-ко! — бросается к яблоне побледневшая Антонина Валерьяновна. Я за ней.

— Ура-а-а, я косманафт! Я…

— Дерево сломаешь, яблок не будет, — объясняет сорванцу воспитательница спокойно, даже с улыбкой.

«Молодчина, — похвалила я про себя девушку, — быстро овладела собой!»

— Я косманафт, кос-ма-нафт! — не унимается Олежка.

— Голобородько, будешь наказан.

«Чем, думаю, его накажешь? Ну чем?»

Взобраться на дерево высоко Олежка, разумеется, не может. Ухватив руками шероховатый ствол и опершись в него одной ногой, он шумно сопит носом, кряхтит и только. Однако я уверена, что детская фантазия возносит непоседу на самую макушку, откуда перед ним открывается необъятный мир, откуда он видит всё, что видит космонавт.

Но вот Олежка уже стоит перед нами. Его руки, коленки, лицо исцарапаны.

— Хоть привяжи его к себе верёвкой, — жалуется воспитательница, а глаза её улыбаются мне.

Голобородько сконфужен? Не тут-то было! Он возбуждён. Ещё бы! Никто, кроме него, — ни Маринка, ни Василёк, ни Леночка, словом, никто — не взбирался на такое высокое, упирающееся в самое небо дерево!

Ну как их не любить! Учительница русской литературы Любовь Еремеевна, вспоминаю, как-то сказала: «Бранишь их, бранишь, валишься с ног от усталости, а денёк без них побудешь — прямо-таки тоска разбирает. Так и хочется воскликнуть: «Дети, я вас жду!» Верно, так это.

— Олежка, больно? — спрашиваю.

Воспитательница ждёт ответа малыша, поглядывая на него с мягким укором.

— Не-е-е, — заверяет мальчик.

Антонина Валерьяновна уводит «космонавта» к медсестре. Вскоре он возвращается, весь изрисованный зелёнкой. Теперь его мордашка напоминает пятнистое яйцо чибиса.

— Олежка, а что мы скажем твоей маме? — спрашивает воспитательница.

Малыш опускает глаза. Мамы своей он, видимо, побаивается.

— Вам тоже попадёт, — отвечает он. — Она вам задаст…

Хитрит? Запугивает? Позже узнаю, что угроза имела основание: на днях доярка Мария Фёдоровна Голобородько учинила Антонине Валерьяновне в присутствии Олежки скандал за то, что другой мальчик оторвал хлястик от его новой курточки.

Олежка сознательнее мамы. Он ни в чём не упрекает воспитательницу, стыдится своего поступка: глаза затуманиваются печалью. Вот-вот из них хлынут слёзы раскаяния.

— Такие-то дела, товарищ Голобородько, — сочувствую ему.

И вдруг… резкий поворот, крик: «Землетрясение!» Олежка обрушивает всю свою неукротимую энергию на только что возведённый песочный город.

Ребятишки ревмя ревут. Они кулаками, ногами защищают своё любимое детище, а Олежку унять не удаётся. Он продолжает разрушать то, что сделали другие.

— Дельфи-и-ин!

Мальчик ударяет ногой в пластмассовую игрушку. Хруст — и дельфин с проломленным черепом лежит среди разбросанных «Москвичей», «Волг», самосвалов.

— Что ты натворил?!

Озорника наконец утихомирили, и он заплакал. Пристыжённый, обмякший. Гляжу на него и невольно сравниваю с проколотой камерой футбольного мяча.

— А простят?

— Ладно, — берёт его за руку Маринка. — У меня дома тоже есть дельфин, принесу, — добавляет она.

— Откуда у Олежки такие задатки? — спрашиваю Антонину Валерьяновну, когда дети укладываются спать.

— В отца весь, — объясняет его мать, Мария Фёдоровна. — Неугомонный, нервный, разойдётся — всё, что попадётся под руки, бьёт. Посуду, стулья…

«Ах, да! — соглашаюсь. — О Максиме Голобородько кто-то из сулумиевцев сказал: «Это слон в посудной лавке».

— И тем не менее будь в моей группе все такие, как Олежка, я была б довольна, — замечает спокойным голосом Антонина Валерьяновна.

— Ну да! Недоставало…

— Правда, правда. Я серьёзно.

Один характер или тридцать четыре… Как быть с Леночкой, привыкшей к тому, чтобы её кормили из ложечки? Что делать с замкнутым и всегда насупленным Витей? Попробуй узнать, что у него на уме…

— У вас собрались самые трудные дети.

— Да что вы! — восклицает Демченко. — Прекрасные дети. Чем, скажите, плох Голобородько? — заливается она смехом. — Смышлёный, развитой, большой фантазёр. Когда подрастёт, эта неуёмная энергия пойдёт ему на пользу. Сомневаетесь?

— Теперь ничуть, — отвечаю. — Вам, Антонина Валерьяновна, нельзя не верить, — подбадриваю её, хотя она в этом не очень нуждается.

31 августа, вторник.

— Гал-ка-а, куда пилу дела-а? — кричит Руслан, растягивая слова.

— Пои-щи, най-дешь, — отвечаю в тон.

— Ищу-у, не-ет…

— Вот уж не ве-рю-ю. — А Марье Демьяновне, собеседнице моей, когда Руслан умолкает, вполголоса объясняю. — Настаивает, чтобы непременно сегодня распилили дрова. Завтра, говорит, мы уже будем по горло заняты.

— Значит, хозяин, — улыбается она. — Знаете, мальчик прямо-таки на глазах меняется: внимательный, послушный.

— Ну да, — смеюсь. — До этого ещё далеко.

— Почему же?.. — Женщина останавливается на полуслове. — Директор…

Да, Павел Власович. Он спускается с крылечка своего дома, и Марья Демьяновна, Герои Социалистического Труда, известная трактористка страны, поправляет косынку, не знает, куда руки деть.

— Здравствуйте, Павел Власович, — произносим с Марьей Демьяновной одновременно, словно кто-то взмахнул дирижёрской палочкой.

— Здравствуйте, — отвечает Суходол. — Завтра придёшь, Мария, — первый урок.

— Обязательно, Павел Власович.

— Хорошо. Будем рады.

Паше внимание приковано к удаляющейся фигуре. Директор идёт по селу! Одет по-праздничному, при всех орденах и медалях — завтра начинается учебный год!

Представительная осанка у директора нашей школы. И походка — красивая, лёгкая. А он далеко не молод, к тому же болен. Много лет живёт здесь Суходол. Ещё старую школу воздвигал. И строил он её с учётом роста контингента учащихся в будущем. И… ошибся: будущее в Сулумиевку пришло куда раньше. Теперь новая забота — комсомольско-пионерская стройка.

Со стороны центральной усадьбы бежит, окутанный бурым облаком пыли, грузовик и неожиданно останавливается. Кто это? А, Василь Сытник! Заметил издали директора, затормозил. Павел Власович снимает шляпу, помахивает ею.

— Интересно, отец Василя продолжает прикладываться к «жидкому топливу»?

— Перестал, — смеётся Марья Демьяновна. — Варвара Никифоровна припугнула, что уйдёт. Да и Павел Власович пристыдил. Деваться некуда — бросил.

Василь Сытник — тоже бывший ученик сулумиевской школы. Как комбайнёр Захар Дмитриевич Любченко, как Марья Довгаль и многие. Они остались в родном селе после окончания школы, вступили в колхоз и продолжают учиться заочно. Умным машинам нужны технически грамотные специалисты. А готовить их к этому начинаем мы, школа.

Сейчас у нас «школьное солнцестояние». Канун нового учебного года. Кроме того, уточняются данные, сколько десятиклассников принято и вузы, сколько не принято.

Шесть из восемнадцати, сдавших вступительные экзамены, не прошли по конкурсу. Два парня, четыре девушки. Хлопцы уйдут на действительную, а девчата? Осядут в городе, где «все удобства», или вернутся домой, чтобы стать свекловодами, доярками, трактористками?

Саша Довгаль, дочь Марьи Демьяновны, была в нашей, школе одной из самых успевающих учениц, но не прошла по конкурсу в медицинский институт. Удручённая печальной вестью мать перед тем, как ответить на письмо Саши, пришла посоветоваться со мной, как быть: девушка решила устроиться на завод и поступить на заочный.

Марья Демьяновна понимает: и городу нужны рабочие руки, да и жить Саше есть где — у дяди Сергея, старшего брата отца, директора научно-исследовательского института. Одно поражает прославленную трактористку: разве, работая в колхозе, нельзя учиться заочно, как учатся многие другие сулумиевцы? К примеру, взять хотя бы её, Марью Демьяновну… Она, уже будучи матерью двух детей, а, кроме того, на плечах — тракторная бригада, общественная работа, могла закончить сельскохозяйственную академию, а Саша выдумывает всякие причины…

Трактористка, глубоко вздохнув, сокрушённо произносит:

— Чего ей только не хватает! Саша, сидя дома, видит, как стартует космический корабль, перед ней выступают знаменитости — артисты, академики…

Слушаю Марью Демьяновну и слежу за Павлом Власовичем. К председателю нашему направляется. Невольно вспоминается совещание при директоре, на котором были председатель нашего колхоза Семён Андронович Довбыш и все члены правления.

Сначала разговор шёл спокойно, сошлись на том, что планы колхоза, его будущие успехи связаны с тем, к какому делу устремятся молодые силы, выпускники нашей школы. Потом скрестились шпаги.

Одна сторона, педагоги, доказывали, что только передовой техникой и высоким доверием, то есть сложными ответственными заданиями, можно заинтересовать молодёжь. Человек теперь стоит выше сытости, на жизнь смотрит по-иному. Вина колхоза, если девушка или юноша, решив остаться в селе, всё же уезжает, не найдя себе дела по душе. Другая сторона — председатель, некоторые члены правления обвиняли школу, дескать, мы не умеем привить детям любовь к земле.

— Семён Андронович, — обращается Суходол к Довбышу. — Поглядите, с каким рвением трудятся ребята в ученической бригаде, как они сияют, когда в бункере кипит зерно, ими выращенное!

Эти слова — истинная правда. За нашей школьной производственной закреплено учебно-опытное поле площадью в пятьдесят гектаров, с которого ежегодно снимают самый высокий урожай в районе, а иногда и в области. В опытническую работу вовлечены практически все школьники с первого класса по десятый.

— Оно-то верно, — соглашается Довбыш и с озабоченным видом задаёт вопрос: — Только вот все ли из производственной становятся колхозниками? Большая часть разлетается кто куда.

— Совсем не так, Семён Андронович, — вступаю в разговор.

Председатель откидывается назад, рассматривает меня с улыбкой.

— Даже «совсем»? — переспрашивает он.

— Да, совсем не так, — повторяю. — С каждым годом всё меньше и меньше уезжают из Сулумиевки. В нынешнем осталось двадцать девять выпускников.

Наш председатель так быстро не сдаётся:

— Да что там говорить! Всё же интересы колхоза для вас, Троян, как и для других педагогов, надо прямо сказать, на втором месте, а может, и на третьем.

Среди учителей прокатился удивлённый, укоризненный шёпот, члены правления переглянулись, лишь директор школы остался невозмутим. Правда, его выдали брови — вздрогнули, взлетели вверх и застыли.

— Надеюсь, товарищ Довбыш нам объяснит, что он имел в виду? — спросил он.

— Почему бы нет, — быстро откликнулся Семён Андронович. — Строительство школы, Павел Власович, отнимает в самую горячую пору много рук. Не мешало бы учесть и другое: строитель, что в прошлом цыган… Кочует — такова профессия.

— Ах, вот оно что, — внимательно посмотрел директор на своего бывшего ученика. — В какой школе и в каком веке вас учили боярскому местничеству? Молчим? А колхоз, наш колхоз разве не нуждается в строителях, товарищ председатель?

— Ещё как, — отозвался Довбыш. — Однако мне сейчас, сию минуту люди нужны вот как, — провёл он ребром по горлу. — На свёкле, прошу учесть, дорогой Павел Власович, одни старухи.

— Что ж, поможем. А от будущих строителей, пожалуйста, не отворачивайтесь. Чтобы сохранить в каждом сельском школьнике привязанность к родным полям, нужно строить, и много. Одним Домом культуры да новой школой, Семён Андронович, не обойтись!..

Довбыш, устало понурив голову, слушает Суходола, а я тем временем с сочувствием наблюдаю за председателем. Этому человеку всего-навсего тридцать лет, а выглядит он далеко не молодым. Крепко сбитый, со здоровым румянцем на щеках, а под глазами мешки, как у старика. И лоб весь изрезан глубокими складками. Большое хозяйство, работы непочатый край. Недаром о таких людях анекдот ходит: «Сколько часов в сутки трудитесь, товарищ председатель колхоза?» — «Двадцать четыре». — «Позвольте, а когда спите?!» — «После работы, разумеется».

Глядя на Довбыша, утомлённого разъездами по полям, лугам, фермам, планёрками, собраниями и спорами с подрядчиками, срочными вызовами к начальству, задаю себе вопрос: откуда у него берётся время, чтобы прочитать свежую газету, проведать больного колхозника, забежать в школу, в детский сад, проверить, отправлен ли на вокзал автобус за артистами, приезжающими в Сулумиевку на гастроли? Он у своего бывшего наставника Павла Власовича научился делать для человека больше, чем может.

Директор, издали вижу, подходит к зданию правления колхоза. Ему кланяются, руку пожимают. Трудно сегодня быть героем современников. В Сулумиевке теперь людей со средним и высшим образованием немало.

Чтобы служить таким примером, надо обладать особо высокими качествами. Павел Власович знает: за его трудом, за его личной жизнью следят все и судят о нём придирчиво — да, придирчиво! — строго и бескомпромиссно. Все. Взрослые, дети и вон те, которых сегодня торжественно принимали в школьную семью. Они ещё совсем маленькие. Притаившись за жиденькими оградами, они шустро и бесшумно, как белочки, перебегают из одного двора в другой. Завтра эти новобранцы под руководством Суходола начнут пробивать просеку к высотам науки.

18 сентября, суббота.

Руслан взял удачный старт: в классном журнале — ни одной двойки, в мастерских трудится неплохо и на стройке делает успехи. Радуется мальчик и весточкам из дому, хотя это скрывает от меня. К слову, в Сулумиевке никто не получает столько писем, сколько мы с Русланом.

Мальчик, пробежав глазами письмо отца, откладывает его в сторону, а со мной делается что-то невероятное. Я своё ещё не читала, а воображение уже разыгралось. Волнуюсь, переживаю. Что со мной происходит, что происходит? Неужели я влюблена? В кого?! В профессора Багмута? Смешно! Он мне, конечно, правится, не без того; побеседует с тобой, прочтёшь его статью, письмо — чувствуешь, будто получил какой-то заряд чистоты, веры. Но при чём тут любовь?

Это какая-то особенная привязанность, назовём её душевной. Что касается любви, то я ещё никого не любила, не испытывала такого чувства, которое можно было бы сравнить с поэзией и солнцем…

Каких-нибудь пятнадцать-двадцать минут назад я торчала у окна, ждала тётю Лину, а когда та, наконец, показалась и стала открывать калитку, сердце моё остановилось. Сейчас, подумала, тётя Лина протянет два письма и непременно с весёлым лукавством скажет: «Сурприс, Галина Платоновна».

Сумка почтальонши, обратила я внимание, имеет три отделения: то, что побольше, — для газет, журналов, бандеролей, среднее, в этом я почему-то уверена, — для писем радостных, третье — для печальных. Два года назад я получила горькую весть о болезни отца именно из третьего…

— Галина Платоновна, вам сурприс, — подаёт мне письмо тётя Лина.

Одно, только мне. Внутри у меня всё замирает, но прикидываюсь спокойной, равнодушной. Опускаю со скучающим видом плотный продолговатый конверт в боковой карман халата.

— Спасибо, тётя Лина, — благодарю и, не успев переступить порог, уже распечатываю конверт. — Итак, Трофим Иларионович, о чём вы? Отклик на несколько осторожных похвал в адрес Руслана?

Точно, угадала!

«Несмотря на Ваш, дорогая Галина Платоновна, («дорогая» — впервые!) оптимизм и торжествующие письма моего сына, интуитивно чувствую, что дело гораздо тяжелее, чем Вы мне это представляете.

Будьте со мной откровенны, прошу Вас. Если убедитесь, что Ваша забота, Ваша доброта, новая обстановка не оказывают достаточного влияния на Руслана, обязательно напишите, и я приеду за ним».

Мне становится не по себе. Расстаться с Русланом? Никогда! Я привыкла к нему, не представляю себя без него. Софья Михайловна объясняет это просто: «Галка, в тебе заговорила женщина, мать. Приходит такое время…» Корниец теперь счастлива. Она с гордостью заявляет: «Ну, товарищи, я побежала, надо забрать из садика «моряка».

У Лидии Гавриловны, судя по письму, дела совсем плохи. Профессор зажат в тисках бед, а тут его ещё попрекают тем, что оставил родного сына на попечение других. Но ведь у него нет иного выхода!

«Врачи, Галина Платоновна, даже не пытаются меня утешать, и Лидия Гавриловна во всём отдаёт себе ясный отчёт. Единственное лекарство, поддерживающее в ней остатки сил, это утешительные вести из Сулумиевки. Я же, признаюсь, настороже: Руслан вот-вот сорвётся».

Багмут, надо полагать, человек большой интуиции: утром получила от него письмо, а днём…

На лестничной площадке сталкиваюсь с классным руководителем четвёртого «А» Оксаной Ивановной. Она бледна и крайне раздражена.

— Твой Багмут довёл меня до истерики, — бросает она сердито, глядя в сторону.

— Руслан?! — боюсь поверить. — Не может быть!

Она недовольно поморщилась и колко ответила:

— Представь себе, твой Руслан…

Во сколько раз человеческая мысль быстрее звука? За какое-то краткое мгновенье успеваю вспомнить о том, как мне не хотелось, чтобы Руслан учился в четвёртом «А», классным руководителем которого стала вместо ушедшей на пенсию Варвары Самойловны Оксана.

Ни Оксана, ни маленький Багмут ни разу друг на друга не пожаловались, но пропасть между ними была бездонной. Руслан говорил о своей учительнице в третьем лице, а «она», опережая меня, в письмах сообщала Трофиму Иларионовичу об успехах его сына.

— Он бандит!

Ни больше, ни меньше!

— Оксана, опомнись!

— Да, бандит — повторяет она сердито и уходит.

— Стой! — останавливаю её. — Что он натворил? И потом — почему «гнои»? Ты — классный руководитель.

— Ты настраиваешь против меня.

— Ок-са-на!

А тут — звонок. Иду в свой класс. У дверей останавливаюсь, чтобы принять спокойный вид.

— Здравствуйте!

Все встают. Гляжу ребятам в глаза и думаю: «Только бы не сорваться». Урок идёт спокойно, вовремя поправляю ученика, если он, отвечая, допускает ошибку, на шутку отзываюсь шуткой, смеюсь вместе с классом и одновременно думаю о Руслане, в ушах звучит голос Трофима Иларионовича: «Обязательно напишите, и я приеду за ним». «И напишу, — решаю. — Пусть забирает! У меня и без того дел по горло. Класс, производственная бригада, стройка, учёба, комсомольские нагрузки…» И снова слышу голос профессора: «Доброта доброте, Галина Платоновна, рознь. Одни проявляют её сочувственными вздохами, другие отдают попавшему в беду человеку всё своё сердце». «Не знала, не знала, что ты такая, что все твои действия, поступки преднамеренны», — слышу голос Оксаны.

Кому сейчас труднее всего — Трофиму Иларионовичу, его сыну или мне? «Будут срывы. Готовьтесь их принять спокойно, как закономерность…»

Если честно признаться, то я к ним совсем не готовилась, так как маленький Багмут вёл себя довольно прилично. Убирал комнату, носил воду, отстругал и пригнал к ступеньке крыльца вместо сгнившей доски новую, отремонтировал и покрасил калитку.

Село, пусть даже самое передовое — всё же не город. Не вызовешь из домоуправления слесаря, електромонтера, не пригласишь из бюро добрых услуг полотёра. Тут, как говорится, делай сам. Не умеешь — научись. И Руслан учился. Недавно, перед самым началом учебного года, когда два дня подряд беспрерывно лил дождь, он, стоя у окна, сокрушённо вздыхал:

— Заладил, чёрт побери! В поле дел ещё сколько!

Услышав это, я готова была кинуться к мальчику, обнять его и расцеловать — но удержалась.

— Уж больно стал чертыхаться, — сделала ему замечание и добавила: — Дождик сейчас кстати, озимым влага нужна.

— Озимые без влаги пока обойдутся. А стройке, фруктовому саду — ни к чему.

Победа? Да. Только пиррова: «Твой Багмут довёл меня до истерики!».

Что же он натворил?

Разговор с Русланом решаю отложить на завтра: а вдруг сам признается, да и я к этому времени сумею его выслушать спокойно, без раздражения. Но меня опередила Лариса Андреевна…

19 сентября, воскресенье.

— Галя, что будем делать с Багмутом? — таким вопросом встречает меня наш завуч Лариса Андреевна, как только вхожу в её крохотный кабинетик.

Вздыхаю, виновато и беспомощно пожимаю плечами. Лариса Андреевна сочувственно изучает меня, потом рассказывает, что произошло в четвёртом «А». Во время урока Руслан с дружками пошёл на пари, что пять раз спрыгнет на руках с парты на пол и обратно. Когда Оксана Ивановна потребовала прекратить хулиганство и немедленно покинуть класс, Багмут показал язык и вышел лишь после того, как выиграл пари.

— Нет, уж такое переходит все границы. Не чересчур ли?

Молчу.

— Ну так что, Галя?

— Не знаю, — бормочу под нос, глядя в окно.

Тишина. Её нарушает лёгкое шуршание дождя. И бумаг: завуч перелистывает дело Руслана.

— Постой, — спохватывается она, — куда делась его характеристика? Я её тут не вижу.

— Она у меня.

— У тебя?! — поражена Грунина. — Понимаю, двоюродный брат, родственные чувства, но…

Краснею и в то же время ликую: «Оксана нас не выдала — вот молодец! А я уже было подумала…»

— Родственные чувства, — деланно усмехаюсь. — Если хотите знать, он мне никто.

Лариса Андреевна ошарашена.

— Галя, не понимаю. Кто же он тебе?

— Никто. Никто, — подчёркиваю. — Чужой мальчик.

— Полно тебе, полно.

— Серьёзно.

Рассказываю, каким образом Руслан оказался в Сулумиевке. Начинаю с того, что высказываю своё мнение, каким должен быть учитель — чутким, одержимым и храбрым. Другое дело, когда такая храбрость ему не дана…

— Почему же? — возражает с дружеской улыбкой завуч. — В этом, пожалуй, тебе не откажешь.

Одним словом, наш разговор кончается тем, что Лариса Андреевна заявляет:

— Вот что. Давай договоримся: Багмут остаётся твоим братом. Так, думается мне, будет лучше. — Подумав, добавляет: — Руслан, поняла я, пользуется в четвёртом «А» непререкаемым авторитетом, воспользуемся этим.

Ткань крепче тех нитей, из которых она соткана: теперь и завуч Грунина будет мне помогать растить маленького Багмута.

20 сентября, понедельник.

Во дворе стоял такой холод, будто наступила зима. Рано ведь, сентябрь ещё. Между тем низкие тучи набухают — жди, вот-вот пойдёт снег. На них то и дело набрасывается сильный ветер и разрывает на куски. Спешу домой, чтобы скорее растопить печку.

В моей комнатушке ещё долго стоит лютый холод, а дым такой густой, хоть топор вешай — дрова сырые, никак не разгораются. Воспламенится, загорится огонь, а через минуту, когда открываю дверцы, — на поленьях едва заметные раскалённые точки, похожие на далёкие крохотные звёздочки в туманном небе. Долго ли тут рассердиться? Выплёскиваю немного керосина… Наконец-то!

Затем — к умывальнику. Тщательно мою руки, заплаканное лицо, чтобы Руслан не заподозрил, что слёзы вызваны его акробатикой в классе.

Время идёт. Уже стемнело. Включаю свет и начинаю собираться в Дом культуры не репетицию драмкружка, которым руковожу вот уже второй год. «А Руслан, — думаю, — всё не показывается». Он, понимаю, избегает попадаться мне на глаза, всячески оттягивает предстоящий не весьма приятный разговор. Придёт, сорванец, поздно, юркнет под одеяло, а я, сторонница строгого режима, не стану с ним заводиться. Хитрый! Собственно говоря, все дети пользуются этим давно испытанным оружием.

В разгар репетиции, в тот момент, когда британский король Лир (шофёр Алексей Остапчук) выносил на сцену свою мёртвую дочь Корделию (доярку Шуру Наливайко), меня словно током ударило: «Руслан сбежал в Одессу!»

Оригинален молодой человек Остапчук! О чём бы он ни говорил, вид у него такой, будто сообщает о деле первостепенной важности. Только перед началом репетиции он мне сказал:

— К Одессе, Галина Платоновна, интерес проявил.

— Кто?

— Братишка ваш, — пояснил Остапчук. — Далеко ли она, мол, от нас. Вот чижик! В Одессе, может, родичи у вас?

— Никого.

— Чего же?..

— Обыкновенное детское любопытство.

Лир: Вопите, войте, войте! Вы из кам…

— Плохо, — выкрикиваю я резко. — Алексей, кого играешь — старого короля или спортсмена-тяжеловеса? Сцена дрожит от твоих шагов! Начнём сначала, начали!..

Это пустая придирка, чтобы на ком-то отвести душу: я слышу не старого британского короля, а нашего колхозного шофёра: «К Одессе, Галина Платоновна, интерес проявил…»

Еле-еле дождалась конца репетиции. Бегу к выходу и, выбравшись на улицу, мчусь по лужам домой.

Влетаю в хату, уверенная, что раскладушка, на которой обычно спит маленький Багмут, стоит, как и до моего ухода, прислонённой к стене. Включаю свет и — к ширме. Есть! Тихо посапывает носом… На спинке стула — его пиджачок, а из-под раскладушки выглядывают, поблёскивая носками, ботинки.

Выключаю общий свет, зажигаю настольную лампу. Чувствую, что начинаю оттаивать, напряжение ослабевает. Плюхнувшись на стул, принимаюсь себя бичевать: «Бред, бессмыслица, глупость. Такое выдумать! Мальчик ботинки свои перед сном драил, а ты…»

Завтра спрошу у него, зачем он интересовался Одессой. Нет, не так! Первое, чего надо от него добиться, — чтобы он осознал свою ошибку и извинился перед Оксаной Ивановной. Причём обязательно в присутствии всего класса. «Руслан, поняла я, пользуется в четвёртом «А» непререкаемым авторитетом, воспользуемся этим».

Не уронит ли он в таком случае свой авторитет, Лариса Андреевна? Нет, не уронит. Ему надо разъяснить, что его поступок послужит добрым примером для всего четвёртого «А». Ничего, ничего, пусть пожертвует своей амбицией, а за то, что хитрил, вовремя не явился домой — накажу. Ни игр, ни Олежки Белоконя, ни Михайлика Барзышина, ни телевизора. Провинился — отвечай!

Я совсем отошла. Встаю, снимаю шляпку и на цыпочках направляюсь к вешалке. По дороге цепляюсь за край стола. Оборачиваюсь — и столбенею: на столе лежит старый полушубок Руслана, присланный на днях по почте. Полушубок на столе?! Надо же… Хочу его поднять, не поддаётся. Что за чертовщина? Осторожно разворачиваю: чугун с горячим картофелем в мундире!

Руслан сварил! Как же этому не радоваться? Ещё накрыл, чтобы не остыло. Какая забота, предупредительность! У меня появляются два противоречивых желания: первое — отлупить малого, как Сидорову козу, второе — прижать его крепко-крепко к груди и целовать, целовать, как Софья Михайловна своего Павлушу…

Ем и пишу письмо Трофиму Иларионовичу, так как сгораю от нетерпения поделиться с ним своим настроением. Пишу о том, что у его сына всё чаще и чаще стало проявляться чувство долга, чувство преданности и потребность отвечать на добро добром. В нём происходит, как в подобных случаях говорят, духовное очищение…

Утром за завтраком завожу разговор об Одессе.

— Слыхал, что с грузинскими ребятами дружим? — обращаюсь к Руслану, следя за тем, как он тонкими ломтями нарезает хлеб. — Так вот, в следующее лето собираемся к ним в гости. Морем, конечно: Одесса — Батуми. Поедешь?

Ироническая улыбка. Неужели догадывается, что я откуда-то знаю о его расспросах?

— Так что? Поедешь с нами или не поедешь?

Руслан упорно хранит молчание.

Где мне найти такое слово, чтобы заставить этого противного мальчишку заговорить? Хотя бы шевельнулся!..

— Вы не очень любезны, сеньор…

— Ла-а-а-дно, — протягивает он неохотно. — Поеду, раз надо.

— Обойдёмся как-нибудь без жертв, — парирую и после небольшой паузы добавляю разочарованно. — До сих пор я думала, что ты любишь море.

Я знала, Руслан за свою короткую жизнь уже успел побывать чуть ли не на всех морях. Его родные грелись на солнышке, а он, стоя по щиколотки о иоде (дальше бабушка ему не разрешала), индол лишь далёкий горизонт, где медленно, едва заметно двигались крохотные, будто вырезанные из картона, кораблики. Сколько раз он уходил с ними в открытые водные пустыни! Он был и капитаном, и гарпунёром, и сигнальщиком, и радистом. Но именно в эти счастливые блаженные минуты слышался крик: «Хватит! Выходи, простудишься!» «Ух и злился же я, Галя!» — признавался Руслан, сжимая кулаки.

— Перед ней извинюсь, — объявляет неожиданно мальчик.

— Не «перед ней», а «перед Оксаной Ивановной», — делаю ему строгое замечание. — И неплохо было бы в присутствии всего класса.

Он мнётся, переступает с ноги на ногу.

— Что, храбр трус за печью? Кстати, о гоноре. На днях Павел Власович в разговоре с одним учителем немного погорячился, наговорил всячины. Опомнился, пришёл в учительскую и тут же при всех извинился… Вот так!

Руслан, не подымая головы, как никогда шумно сопит. Терплю, замечания не делаю. Напротив, радуюсь: он извинится перед Кулик, притом публично! Долго будет сопеть и перед тем, как произнесёт слова извинения, и после, за партой. Ещё бы, он так не любит свою учительницу! Какую непростительную ошибку я совершила, боясь обидеть Оксану! В четвёртом «Б» Руслан вёл бы себя совершенно иначе. Теперь уже поздно…

Выражение его лица вдруг становится мягким, озабоченным.

— Галка, а… пенёнзы? — задаёт он вопрос, прикрывая за собой калитку. — Для поездки где пенёнзы взять?

«Пенёнзы» — слово из лексикона нашего прораба», — отмечаю про себя и торжествую: деловой» трезвый вопрос! Мой сорванец теперь знает счёт деньгам! Он, фактически он ведёт наше домашнее хозяйство. Бегает и магазин, знает, какие продукты у нас есть, каких не хватает и что нам не по карману. Я воспитываю в нём не жадность, а бережливость к трудовой копейке, учу его понимать, что есть безрассудные траты.

Не балую его деликатесами, в таблицу витаминов не заглядываю, а каким стал! Мордашка округлилась, рёбрышки скрылись, в рост пошёл, как колос после обильного дождя.

— Деньги — не твоя забота, Руслан, — говорю. — Колхоз даст, заработаем.

У входа в школу Руслан неожиданно останавливается, размашисто ударяет себя в грудь и бросает:

— Не люблю трепачей. А «Чижик» — трепло первого класса.

Я так ошарашена этим, что не нахожу слов для возражения. Маленький Багмут догадался, зачем я завела разговор о поездке морем, но отмалчивался. А в грудь, обезьянка, ударил себя точно так, как наш прораб. Тот тоже, когда чем-то недоволен, колотит себя в грудь…

11 октября, понедельник.

Отправляемся в лес. Руслан в восторге, хотя сейчас он и так не оторван от живой природы. Она начинается уже у крыльца. Несколько вишен, кустики крыжовника, огород, по которому бегают куры, петух. Руслан, как бы ни был занят, не забывает накормить хохлаток. Варит для них картофель, размачивает засохшие куски хлеба.

Лес от нас всё же далековато, по ту сторону железной дороги. Небо тёмное, в нём ещё не угасли звёзды, а мы с Русланом уже в пути.

Мой подопечный уже знаком с окрестностями Сулумиевки — полями, оврагами, балками. Он знает, где зеленеют молоденькие, колыхающиеся на ветру дубки, в каком месте тянутся к небу нежные стройные берёзки, где без устали журчит ручей Сулумиевка. А теперь мы идём в лес за грибами.

Плечи Руслана оттягивает рюкзак с продуктами и книгами. Я же несу отцовскую корзину из жёстких вербовых прутьев с откидной крышкой. Как я её ни мыла, а серебристо-зелёный след плесени всё же остался.

— Эта корзина мне памятна, — говорю Руслану и объясняю почему: — Отец привёз в ней мои тёплые вещи, когда я сбежала из дому в одном платье.

— Сбежала?! — останавливается Руслан озадаченный. — Ты же говорила, что твой папа был хороший.

— Очень, — подтверждаю. — Чего не скажешь о мачехе. Она на всё и на всех волком глядела. Ты ей добром — она тебе колом. А вот с её сыном Алёшей мы дружили. Теперь он на Дальнем Востоке, капитан дальнего плавания.

Руслан, скользнув глазами по моему лицу, опускает голову. С минуту молчит, затем:

— Галка, скажи, правда, что мачехи злющие-презлющие?

«У него будет мачеха, и он уже к этому готовится, — думаю. — Что же ему ответить?»

— Мачеха безусловно не родная мать, но для доброй женщины и чужие дети — свои, родные.

Он взвешивает мои слова, долго думает.

— А почему ты насовсем уехала из Тумановки? Жила бы в другом доме. Отец рядом, увидеть можно, когда захочется.

— Так я было и сделала, однако пришлось расстаться. С директором школы, где работала после окончания сельскохозяйственного техникума, не поладила. Ну и тип же был, пропади он пропадом, этот Пересада!

От ученика, считаю, не следует скрывать и теневых сторон наших будней, чтобы он, сам столкнувшись с ними, не ударился в «старческую умудрённость». Поэтому рассказываю Руслану о директоре Пересаде:

— Меня уволил «по собственному желанию» человек, который сел не в свои сани, хотя по образованию был педагогом. На одном педсовете я сказала ему напрямик то, что думаю о нём. Что после этого было — кошмар! Я ведь уязвила его начальственное самолюбие, да как!

— Что же ты сказала? — интересуется Руслан.

— Поскольку он закончил ещё и юридический, то посоветовала лучше заниматься криминалистикой. «Трудно, — сказала я, — Борис Михайлович, читать мораль старшему, однако кривить душой не умею. Всех в чём-то подозреваете, всем подыскиваете «состав преступления», подбираете пунктики, параграфы, статьи».

Перевожу дыхание, тяжело вспоминать.

— Короче, посеяла ячмень — взошло просо, — продолжаю. — Он меня замучил придирками, не ко двору пришлась. Вызовет, бывало, к себе в кабинет и — давай приструнивать, запугивать, дескать, добьётся, чтобы меня из сельскохозяйственной академии выгнали… Характерная деталь: у стола его, кроме собственного стула этого деятеля, другого не было. Так что посетителю приходилось выслушивать длинные, скучные наставления стоя. Словом, мне довелось перебазироваться в другие широты.

— Ну и тип! — сжимает кулаки Руслан. — А он? Остался?

— Как бы не так! Грозного капитана списали на берег, да с выговором.

— Ты, да? — глядит на меня в упор маленький Багмут.

— Непонятно.

— Ты его, спрашиваю, скинула?

— Почему только я? Все.

— И правильно, — доволен Руслан. Однако его глаза-смородинки неожиданно теряют свой блеск, затуманиваются, а выражение лица становится жёстким. — Галка, а почему, скажи, дядю Васю, ездового, не снимают?

М-да, вот тебе теневая сторона, с которой городской мальчишка не встретился бы. Каждый год во время сенокоса дядя Вася делает «левые» ходки — свалит воз кормов то в одном дворе, то в другом. И таксу установил твёрдую — пятёрка плюс бутылка первака. Все привыкли, мирятся как с неизбежным злом… Не оставлять же корову на зиму без сена! Места для покосов индивидуальным хозяйствам отведены слишком далеко, не всегда свободное время выкроишь, а тут вроде бюро добрых услуг, доставка на дом.

— Галка, и ты об этом знаешь? — смотрит на меня Руслан настороженно.

Этот вопрос застал меня врасплох.

— Знаю.

— Галка, это же не по-честному! — восклицает он ошеломлённо. — Знаешь и молчишь? — смерил меня с ног до головы укоризненным взглядом Руслан.

— Не молчу. Мы выступали на пленумах, писали в редакцию.

Жду, что мальчик с издёвкой воскликнет: «А воз и ныне там». Однако он промолчал. Пришлось подыскивать доступные слова, чтобы объяснить ему, почему некоторые сулумиевцы покупают ворованные корма, почему бескомпромиссная Галка Троян, сумевшая «скинуть» грозного директора школы, знает и — терпит. Пришлось растолковывать пареньку, что вопрос обеспечения кормами индивидуальных хозяйств сложный, его с кондачка не решить, и к тому же среди тех, кто занимается нм, есть немало не весьма расторопных людей.

Я теперь впервые задумалась над такой стороной дела: если родители так «выкручиваются» с кормами, то на дне души их детей песчинка за песчинкой откладывается осадок — «взрослые лгут» и «дядя Вася не один такой».

В прошлую осень мы с Ларисой Андреевной случайно натолкнулись на поляну, где нашли сотни рыжиков. Теперь веду туда Руслана.

Не успели мы углубиться в лес, как в старом сосняке обнаружили целое море рыжиков.

— Галка, гри-и-бы! — восклицает Руслан. Он радуется тому, что увидел их раньше меня. — Смотри сколько, вот так здорово!

Солнце подымается всё выше и выше. Между деревьями, на дорожках и просеках золотые блики, на пожелтевшей траве сверкают бусинки утренней росы.

— Сказочно, — замечаю.

И Руслан очарован восходом солнца:

— Ух ты!..

Но он не забывает о рыжиках, недоволен тем, что я отвлекаюсь:

— Я в два раза больше собрал, полкорзины, — пускается он на хитрость.

— Похоже, и вправду…

На поляну выскакивает маленькая белочка.

— Тихо! Смотри, — показываю на симпатичного лесного зверька, который охватил лапами белый гриб, пытаясь его вырвать.

И маленький Багмут начинает следить за борьбой белочки с грибом: как она сердится, семенит вокруг боровика. Победа! Гриб свален! Зверёк волочит его по траве к старой дуплистой липе.

— Интере-е-сно!

— Тс-с-с.

Краешком глаза посматриваю на Руслана. Он боится шевельнуться, чтобы не спугнуть белочку. В луче утреннего солнца она вспыхивает красным клубочком, а шустрые глазки превращаются в крохотные рубины. Долго возится зверёк, пока втягивает добычу на нижнюю ветку дерева и насаживает её на острый сучок.

— Интере-е-сно, — повторяет Руслан, открыв от удивления рот. — Повесила и не ест.

— И не будет, — отзываюсь. — Белочка к зиме готовится. Грибы, орехи собирает. А ляжет глубокий снег — к земле ей, сам понимаешь, не добраться. Белочку впервые видишь?

Он взмахивает рукой.

— Тысячу раз! В зоопарке. По телевизору…

— Теперь на воле, — подхватываю.

— Галка, смотри, опять! — теперь он уже сам прикладывает палец к губам. — Тс-с-с… Сбежала, — огорчённо вздыхает он.

— К ореховой роще, наверное.

— Далеко?

— Не очень.

Маленький Багмут хватается рукой за ремень рюкзака.

— Пошли туда, хочешь?

— Давай, — соглашаюсь с удовольствием. — И сами полакомимся.

Орешник весь в плодах. У Руслана прямо-таки глаза разбегаются.

— Орехи уродили в этом году как никогда. Если верить народным приметам, то это верный признак ранней и холодной зимы.

— Хм, сказки!

— Почему же? — возражаю. — Народ, Руслан, очень наблюдателен. Приметы складывались, уточнялись веками… Пожалуйста, вот тебе ещё одно доказательство! — указываю на разрыхлённые то тут, то там бугорки земли.

Руслан смотрит на них непонимающе.

— Муравьи тоже чувствуют приближение холодной зимы. Гляди, они целые холмы над своими жилищами нагребли.

— А ты, Галка, всё знаешь, — хвалит он меня со скрытой завистью.

— Не всё, но кое-что, конечно, знаю.

Маленький Багмут задумывается. Затем с довольной улыбкой начинает демонстрировать свои познания, приобретённые здесь, в Сулумиевке.

17 октября, воскресенье.

— Коллеги, спасайся кто как может: ревизия! — отрывается от окна Олег Несторович и снова с опаской выглядывает на улицу. — Две «Волги», два «бобика»! Начальство высшее, опять проверка, совещание, накачка…

Это ещё что за новости? Тоже бросаюсь к окну. По влажной асфальтированной дорожке, ведущей к парадному входу, движутся человек десять. Среди них узнаю нашего первого секретаря райкома товарища Малюка. Он что-то объясняет идущему рядом с ним высокому крепкому мужчине в светло-серой шляпе. Не секретарь ли обкома? Приехал на свёклу, а Кирилл Филиппович заодно решил ему показать школу.

В учительской — бедлам. Кто хватается за классный журнал, кто в зеркальце заглядывает, а кто почему-то начинает наводить порядок в своей сумке.

— Надо сообщить директору.

— Ларисе Андреевне…

— Физруку. Он же секретарь парторганизации!

И — никто ни с места, напряжённо застывают за своими столами.

Шаги, голоса гостей, доносящиеся с лестницы, утихают. Значит, прямо к Павлу Власовичу.

Кабинет директора над учительской. Передвигаются стулья и слышны приглушённые голоса. И — тишина. Не проходит и пяти минут — опять движение стульев, топанье ног. Уходят? Быстро!

Да, уходят, спускаются по лестнице. Не в учительскую ли?

Распахивается дверь. На пороге — немного встревоженная Лариса Андреевна. Потирая рукой лоб, кого-то ищет.

— Галя, пошли.

— Я?! При чём тут?.. — ломается у меня голос.

В коридоре Лариса Андреевна объясняет:

— Министр приехал, стройкой интересуется.

— Министр? Просвещения?

— Да, Сергей Сергеевич.

Интересно, узнает ли? Кто-то подсаживает меня в «Волгу», в которой сидит министр. Постарел немного, морщинки, мешки под глазами.

— Здравствуйте, товарищ Троян, — отзывается он на моё приветствие. — Сейчас мы предоставим вам возможность похвастать своей деятельностью.

Павел Власович берёт меня за локоть, даёт мне понять, что гость шутит. Опоздал директор, с кончика моего языка успело сорваться:

— А похвастать, товарищ министр, иногда полезно.

— Вот те раз! Почему?

— Зависть других разберёт, сделают ещё лучше.

«Не узнал! — думаю. — Таких встреч у него тысячи да тысячи».

В ответ добродушно-лукавая усмешка:

— А что и вправду есть чем хвастать, Галина Платоновна? Стройка… — Он не договаривает. Задумывается, будто припоминает что-то. — Одну минутку… Я вас, кажется, где-то встречал, знакомо мне ваше лицо. Нет, не ошибаюсь, — уверяет он самого себя.

Павел Власович вновь прикасается к моему локтю: не очень-то, мол, забывайтесь, перед вами министр!

— В гостинице «Лебедь» вас поймала. Я тогда ещё в восьмой класс ходила. За отца больного, учителя, хлопотала…

— Совершенно верно, — соглашается Сергей Сергеевич. — Помню, помню, как же. Вы тогда…

Жар ударяет мне в лицо.

— Спасибо, что помогли восстановить справедливость.

В улыбке министра проскальзывает доброжелательная взыскательность…

— Помню, помню. От вашего отца требовали, чтобы он «заземлился». Кстати, как он сейчас себя чувствует?

Отвожу в сторону взгляд.

— Извините, — сочувственно произносит министр.

Подъезжаем к стройке. Здесь словно ждали гостя: ветер полощет растянутый вдоль всей площадки плакат с надписью «Передовым бригадам почёт!», а у самого входа в будущее здание висит очередная «Молния».

— «Молния», надо полагать, выпущена сегодня, может вчера, а данные — за какой период? — обращается Кирилл Филиппович Малюк к Павлу Власовичу.

Директор делает неопределённый жест.

— Думаю, вчерашние, а в общем…

— Может, Галина Платоновна уточнит? — оборачивается ко мне министр. — Заодно объяснит, почему не указано, какой план выполнен. Декадный, месячный, годовой?..

Меня словно окатили ушатом холодной воды. Какой промах! Как это мы сами не додумались? Надо же…

Собираюсь ответить, а тут помощник прораба, секретарь школьной комсомольской организации Сергей Романюк показывается на стремянке. Директор представляет его, и на вопросы гостей отвечает уже он. От смущения несколько сбивчиво. «Молния», как правило, объясняет Серёжа, вывешивается ежедневно в конце смены — и данные за этот же день. Замечания будут учтены, «Молния» — вчерашняя.

Гости с Романюком обходят стройку.

— Как у вас со стройматериалами, перебоев нет? — обращается министр к Романюку.

— Бывают, товарищ министр, довольно часто, — отвечает Серёжа. — Хотя в последние дни графика стали придерживаться.

— Чем объяснить?

— Мы сами поехали на завод стройматериалов и поговорили с комсомольцами по душам, по-комсомольски.

Малюк, держась в сторонке, втихомолку, как и я, любуется Сергеем.

— Павел Власович, это случайно не тот ли самый «неисправимый» ученик, который учительницу лягушкой до смерти напугал? — спрашивает он весело. — Его за это долго прорабатывали…

— Тот самый, — кивает головой Суходол.

— Должность обязывает? — обращается затем секретарь райкома к Ларисе Андреевне.

— Ещё как!

Два года назад наш любимец Серёжка выкинул такую штуку, что шуму было на весь район.

В селе редко встретишь человека, который бы боялся лягушек, а вот наша Оксана Ивановна до смерти их боится. Увидит лягушку — визг поднимает, будто перед ней тигр. Откуда у неё такая странность? Ведь и родилась и выросла в селе.

Как-то шутки ради ученик восьмого класса Серёжа Романюк решил её напугать и себе в помощники взял Лёню Вереса. Лёня отвлёк работавшую на огороде учительницу, а зачинщик тем временем забрался через окно в кухню и бросил лягушку в кувшин с молоком. При этом Серёжа, смеясь, доказывал: «А засыплемся, скажем — что тут такого? Лягушек кладут в молоко, чтобы было холодным и не прокисало».

И вот этот самый «неисправимый» Романюк, одетый в брезентовую куртку и железную каску, прощается с министром:

— Обещаем, товарищ министр. Обязательно пригласим на открытие.

20 октября, среда.

Обидно, стыдно. Разыскиваю с нашими красными следопытами героев по всей стране, а они рядом, в нашей хате. Не приехал бы Анатолий Владимирович, то так и не узнала бы, что… Нет, я, пожалуй, начну с того, зачем приехал в Сулумиевку известный в стране хирург ленинградец Пекура.

К нам в учительскую после уроков заходит седой, однако довольно ещё бодрый на вид мужчина и бойко представляется: я, мол, такой-то и такой-то. Затем, немного смутившись, объясняет цель своего приезда. Он работает над книгой воспоминаний и разыскивает оставшихся в живых товарищей, свидетелей боевых действий в годы Великой Отечественной.

— В сорок первом году мы защищали и Сулумиевку от фашистов. Я тогда был младшим лейтенантом, стрелковой ротой командовал. Тут, честно говоря, немец нас крепко помял и окружил…

Молча переглядываемся, с сочувствием ждём продолжения рассказа. Но гость достаёт из бокового кармана справку и подаёт её сидящей подле него Софье Михайловне.

Справка переходит из рук в руки. Написана она председателем нашего сельсовета Семёном Михайловичем Мирошником. Читаю и я:

«Документы при подходе немецко-фашистских оккупантов к Сулумиевке были сожжены. Интересующий вас человек (приблизительно 1931 года рождения) десятилетний в ту пору мальчик Вася Кусенко опросом местного населения не установлен».

— Такой у нас не проживает, — заявляю я авторитетно. — Мы бы знали.

— Галина Платоновна — руководитель красных следопытов, — объясняет Лариса Андреевна. — Да и я бы знала: родилась здесь, выросла.

— Какая досада, — вздыхает Анатолий Владимирович. — Но ведь был такой мальчик, был! — восклицает он. — Бесстрашный паренёк!..

Хочется спросить: «Может, это случилось в другом месте, да и фамилию, имя могли забыть? Сколько лет минуло!» Однако молчу.

Тишина. Гость то и дело пожимает плечами, вздыхает. Вдруг он встаёт, подходит к окну и, указывая на холм, на котором раскинулся фруктовый сад, спрашивает:

— А по ту сторону холма есть село?

— Нет, — отвечает Лариса Андреевна. — Правда, было до войны, Камышовка. Немцы его сожгли дотла, вместе с жителями: командир партизанского отряда был камышовский.

Опять тягостное молчание. Угрюмые, задумчивые лица.

— Тогда он из Камышовки! — произносит задумчиво Анатолий Владимирович. — Мальчик полз к нам с той стороны… Может… как знать?

— А какой подвиг совершил мальчик? Расскажите, пожалуйста, — прошу.

Синяя кастрюля

…Тонкий зубчатый лес, заболоченный луг, камыш, чёрные и рыжие клубы дыма с огненными сердцевинами — рвутся снаряды.

Пушки, миномёты, автоматы, штыки — ничто не в силах пробить брешь в нашей обороне. Полк майора Козлова стоит насмерть. Тогда гитлеровский генерал бросает на этот маленький клочок земли авиацию, подтягивает на транспортёрах пополнение, окружает полк, прижимает к непроходимому болоту.

Гремит радиорупор, картавый голос горланит: «Русские, сдавайтесь! Ваш полк окружён, рассечён, вы голодаете, у вас нет боеприпасов, много тяжелораненых…»

К сожалению, всё это было правдой.

В первую ночь окружения ни одному нашему воину не удаётся проскользнуть сквозь сплошную стену заградительного огня и фейерверк осветительных ракет.

В особо тяжёлом положении оказалась рота младшего лейтенанта Пекуры. Её бойцы стоят уже около двадцати часов по пояс в болотной воде и сдвинуться с места до наступления сумерек не могут. Раненых приходится держать на «стульчиках», сплетённых из рук.

Пекура, однако, не теряет надежды прорваться. Его смущает другое: почему гитлеровцы после долгого молчания возобновили обстрел. Выкурить задумали? Только так.

Кое-где камыш загорелся, задымил. Командир роты прикладывает бинокль к глазам, следит за лесом, откуда вражеская артиллерия ведёт огонь.

— Товарищ младший лейтенант, видите? — спрашивает санинструктор, пожилой усатый сержант Ловченко. — Что-то движется к нам. Кастрюля… Синяя.

Пекура недоверчиво, с опаской взглянул на сержанта: что с ним? Не мерещится ли старому храбрецу горячая каша? Четвёртые сутки без еды!..

— Голодному всегда каша со шкварками чудится, — замечает он, смеясь.

А санинструктор не унимается.

— Вон у той балки, товарищ младший лейтенант, правее орешника.

— Кастрюля, — соглашается поражённый командир роты.

Он снова поднимает к глазам бинокль. Бугор, купа кустарников и синяя кастрюля рванулись к нему.

Эмалированная посудина приближается к камышам, как чудо. Теперь вся рота наблюдает за волшебной, неизвестно откуда появившейся кастрюлей. Она движется так, будто солдаты тянут её к себе бечёвкой.

Вблизи посудины неожиданно разрывается снаряд, и в небо поднимается гриб земли. Поднялся и не спеша опускается, накрывает бугор чёрным облаком.

Напряжённое ожидание. Рота ждёт, когда осядет пыль, рассеется дым.

— Целёхонька! — восклицает кто-то из бойцов.

Да, кастрюля цела. Только теперь уже стоит на одном месте.

Напряжённое ожидание. Рота ждёт, когда осядет пыль.

Мелькают секунды. Тронулась. Правда, теперь продвигается вперёд медленными, слабыми рывками.

— Человек, — первым замечает младший лейтенант Пекура. Через минуту: — Пацан! Убьют его фашисты, убьют!..

— Товарищ младший лейтенант, разрешите. Я белочкой шмыг, шмыг, — предлагает кто-то.

— Нельзя. Нас здесь нет, ясно?

— Ясно, товарищ младший лейтенант!

— Камыш горит, а мы не выходим — значит в болоте никого нет, — поясняет командир роты.

Был бы он, Пекура, один, то немедленно бросился бы на выручку мальчишке, но поставить на карту жизнь шестидесяти двух подчинённых он не имеет права. В кастрюле, вероятно, что-то съестное. Было бы очень кстати. Ребята уже начали потихоньку жевать камыш. И надо подать малышу сигнал, чтобы не лез сюда: для него опасно и роту демаскирует.

Младший лейтенант подходит к самому краю болота, раздвигает рукой сухие стебли и осторожно просовывает голову. Расчёт у него простой: если пацан его заметит, то он, Пекура, жестом прикажет немедленно убраться.

Между тем кастрюля, ярко выделяясь на фоне пожелтевшей травы, продолжает свой путь по отлогому, спускающемуся к болоту бугру.

Густой орешник остался позади, впереди — ничем не прикрытый луг. Головы мальчика не видно. Белеют лишь его ноги…

Младший лейтенант начинает размахивать руками, мысленно отдаёт одну команду за другой: «Назад! Бросай кастрюлю! Приказываю! Назад, убьют!»

Мальчик не замечает сигналов. Вот он уже достиг середины луга, где чернеют ямы и разбросанные вокруг них комья бурой земли.

— В воронку, в воронку! — слышит Пекура тревожный шёпот.

Оглядывается: сержант Ловченко. Он нервно теребит свои длинные усы.

Справа слышится выстрел пушки. Осколочный снаряд летит низко с мягким шуршанием, словно по земле тянут дерево с листьями. Мальчик, взмахнув руками, вскрикивает. Вслед за этим начинается беглый артиллерийский налёт.

— Сволочи! — восклицает санинструктор. — Нельзя же… Разрешите…

— Только не отсюда. Оттуда, — указывает Пекура пальцем в сторону, где дымится камыш. — Ясно? Выполняйте.

Кастрюля уже не синяя, а чёрная — от копоти, грязи. Поодаль от неё лежит сорванная взрывной волной крышка. А мальчик, после того, как вскрикнул, больше не подаёт признаков жизни. Неужели погиб?

Проходит несколько минут. Жив! Подымает голову, оглядывается. Лицо в крови — не различить ни глаз, ни носа. Триста метров, всего триста метров. Кастрюля вертится на одном месте. Вцепившиеся в неё пальцы размыкаются… Где Ловченко, куда он запропастился?

Младший лейтенант делает рывок вперёд, бросается через луг напрямик. Стрекочет вражеский пулемёт, свистят пули, разрывается снаряд. К воронке! Она не раз выручала его, Пекуру.

Мальчик лежит неподвижно на боку. Командир роты берёт его на руки, бежит с ним к воронке. Всё! Теперь они вне опасности: сюда снаряд вторично не угодит, пулемётная очередь не заденет. У юного храбреца жуткий вид, лицо его изуродовано. Пекура достаёт из кармана индивидуальный пакет, дёргает нитку.

— Сейчас, товарищ младший лейтенант! Санинструктор!

— Парень, как звать прикажешь? — рассматривая сочащиеся раны, обращается к мальчишке с деланной весёлостью Ловченко.

Мальчик, едва шевеля губами, называет своё имя, фамилию.

— В кастрюле что?

— Картошка, — отвечает, превозмогая боль, паренёк. — Для вас… Фрицы по радио орали, что голодаете. Не сдавайтесь, не надо…

— Сдаваться? — удивлён санинструктор. — За кого нас принимаешь? Товарищ младший лейтенант, вы слышите? Сда-вать-ся, ха!

— Никогда, — заверяет Пекура. И вздрагивает: у мальчика раздроблено и колено.

— Ловченко, останетесь здесь до вечера, ясно? — приказывает младший лейтенант, выбираясь из воронки.

Ночью после длительного боя разрозненные подразделения майора Козлова соединились и вышли из окружения.

— В ту ночь Васю, — мне всё-таки кажется, что его именно так звали, — отправили вместе с другими ранеными прямо на санитарную летучку, — заканчивает свой рассказ Анатолий Владимирович.

«Мальчику, — думаю, — в военном госпитале сделали операцию, подлечили и отправили в детдом. А поступок его прекрасный! Вася не прикрыл своим телом амбразуру, не взорвал мост, не пустил под откос состав с оккупантами, но то, что он сделал по велению своего юного сердца, — настоящий подвиг!»

— Товарищи! Послушайте, товарищи, — не то испуганно, не то обрадованно восклицает Лариса Андреевна. — Наш агроном-то был ранен мальчишкой во время войны и он из Камышовки! К тому же его Василием… — Вася-то Вася, — качает головой Софья Михайловна, — но не Кусенко, а Куштенко…

Предо мной встаёт тихий Василий Лаврентьевич. Глубокий, давно зарубцевавшийся шрам вдоль всей щеки. Стоит, опираясь на палку с медным набалдашником, ногу одну тянет: не сгибается коленный сустав… Эту трость ему подарили на Урале товарищи-однокурсники. Вспоминаю и ответ Куштенко на мой осторожный вопрос, откуда у него такие увечья, если в войну он был ещё мальчишкой. Василий Лаврентьевич взмахнул рукой, стоит ли, мол, об этом… Затем, смеясь, сказал: «Детские шалости».

— Анатолий Владимирович, Лариса Андреевна права! — вскакиваю я, как ужаленная. — Это он! Головой ручаюсь, честное слово! Идёмте к нему! Он сейчас как раз в правлении, — выпаливаю одним залпом. — Василий Лаврентьевич скрывал всё это из своей исключительной скромности.

Не прошло и десяти минут, как состоялась встреча главных героев «Синей кастрюли».

Часть вторая

Я вас жду

23 октября, суббота.

Мне приснился кошмарный сон. Будто Трофим Иларионович пришёл с Аллой Климентьевной ко мне в гости. Весёлые, ликующие, с огромным букетом хризантем. Я от ужаса съёжилась, спрятала голову под одеяло, но слышала, чувствовала по их движениям и разговору, что они рассматривают моё более чем скромное жилище.

— Здесь живёт наш Руслан? — спросила встревоженно Алла Климентьевна и продекламировала: «Всё это было бы смешно, когда бы не было так грустно».

Я ещё больше съёжилась и, прижимая сердце рукой, чтобы не выпорхнуло, подумала: «Бред! Она ведь погибла!»

— Ничего страшного, милая, — утешает профессор жену. — Галина Платоновна через годик будет жить в отличной квартире. В Сулумиевке скоро начнут строить ещё один жилой дом для учителей. Проект утверждён, средства отпущены.

«Гляди, — думаю с удивлением, — он в курсе дела! Откуда?!»

— А где Руслан? — спрашивает Линева. — Его что-то не видно.

— Сбежал, — выпаливаю из-под одеяла.

— Сбе-е-жал?! — выкрикивает с испугом Алла Климентьевна, и я слышу, как она тяжело опускается на ужасно скрипящий стул. — Сбежал?

— В Одессу, — высовываю я голову наружу.

— В Одессу?! — удивлён теперь и Багмут. — Сомневаюсь, чтобы его поманили к себе Приморский бульвар, бронзовый памятник Пушкину… Может, известная лестница? — появляется в его синих глазах знакомое мне зоркое любопытство.

— Не знаю, — отзываюсь виновато и глухо, так глухо, что сама не слышу собственных слов.

— Вернётся, — успокаивает профессор жену. — Листья всегда поворачиваются к солнцу.

«Что он имеет в виду?» — задумываюсь.

Оставив на столе цветы, гости, не попрощавшись, уходят. Слышу скрип дверей. Просыпаюсь, вскакиваю, заглядываю за ширму — всё в порядке. Руслан спит.

Засовываю ноги в тапочки и — к окну. Глубокое безмолвие. Одна круглолицая луна бодрствует. Покачиваясь, она ныряет из тучи в тучу.

Сон… По утрам в учительской часто слышишь рассказы о снах. Кому приснилось, что ученик отказался отвечать, кому — скачущая по степи лошадь, кому — неспокойное море… Мне же почему-то никогда ничего не снится. И вдруг… Может, это со мной стряслось потому, что у меня сегодня открытый урок общей биологии в девятом «А»? Будет много учителей-биологов из других школ района, инспектор из районо, строгая, очень требовательная Лариса Андреевна…

Стою у окна до тех пор, пока не скрывается луна. Вокруг фонаря на той стороне улицы появляется радужный круг.

Открытый урок в девятом «А», судя по всему, прошёл неплохо. Лариса Андреевна похвалила меня за него. А позже мы вместе с ней шли из школы и я возбуждённо рассказывала о том, что мне приснилось накануне.

— Удивительнее всего, что утром, когда встала, я увидела на столе в графине хризантемы, — закончила я.

— Сон — в руку? — засмеялась завуч. — Откуда же взялись цветы?

— Вечером их поставил Руслан, а я не обратила внимания. Лариса Андреевна, вы любите хризантемы?

— Очень, — ответила она задумчиво и неожиданно разразилась таким смехом, что я от удивления заморгала.

В чём дело? Оказывается, она вспомнила один случай. История небезынтересная и в какой-то степени поучительная.

История с хризантемами

Как-то утром, войдя в свой крохотный кабинетик, Лариса Андреевна увидела на столе хризантемы в небольшой фарфоровой вазочке.

«Олег Несторович», — подумала завуч. В памяти встала вчерашняя сутолока у гардероба районного Дворца культуры, вспомнилось, как скованно молодой математик подавал ей плащ…

«Что это такое? — спрашивала Лариса Андреевна себя, любуясь цветами, на которых ещё не высохла утренняя роса, — подхалимство или нечто другое? Но если б у молодого математика были какие-то плохие намерения, он не сидел бы в вагоне таким подавленным».

Олег Несторович провожал её домой. Он всё время молчал, заговорил лишь тогда, когда Лариса Андреевна стала прощаться.

— Не хотелось бы, чтобы у вас сложилось обо мне ложное представление, — сказал молодой математик. — Откровенно говоря, я боюсь обывательских пересудов. Поверьте, Лариса Андреевна, обыватель слеп. Он не видит разницы между подхалимством и проявлением искреннего уважения.

— Олег Несторович, обыватель всегда найдёт пищу для пересудов. Стоит ли обращать внимание?

— Может, и не стоит, — ответил он не совсем твёрдо.

Теперь хризантемы… Забавно! Почему он не принёс букет открыто? Пересуды? Умные люди — и боятся пересудов! Я искренне уважаю человека, он мне симпатичен, почему же должна бояться выразить это открыто? Какое имеет значение, начальник он или подчинённый, стоим мы на одной служебной ступеньке или на разных? Неужели я в добрых поступках вижу лишь корыстные цели? Если же это подхалим, сразу замечу и не прощу.

С первых дней нынешнего учебного года в сулумиевской школе был введён новый нравственный устав — «живём без замков и ключей». Дети таким образом изо дня в день познают законы коллективной жизни. Открыт свободный доступ к спортивному инвентарю, к кабинетам, в библиотеку. Нет замков! И если б они не были сняты тогда как бы Олег Несторович втихомолку поставил в кабинет завуча хризантемы?

Днём он пришёл к Груниной согласовывать план работы кружка любителей занимательной математики. Лариса Андреевна, знакомясь с планом, как бы между прочим спросила:

— Олег Несторович, вы любите хризантемы?

Из осенних цветов хризантемы — мои самые любимые цветы. Особенно вот такие, — кивнул он на фарфоровую вазочку.

«Мы были наедине, — подумала Лариса Андреевна, когда учитель математики ушёл, — у него был повод сказать: «Я рад, что угадал ваш вкус», но он промолчал, смутился».

Через два дня в вазочке — свежие хризантемы. Теперь бронзовые, с золотом на краях лепестков.

«Наш Олег Несторович и впрямь лирик», — подумала Лариса Андреевна.

Минуло ещё несколько дней — в вазочке появляются коричнево-красные хризантемы с лёгким медовым ароматом. Приятен ли был завучу такой сюрприз? Безусловно. В то же время и обидно, что над ней вроде бы подшучивают. Она унесла цветы домой, а тёте Кате, школьной уборщице, велела запирать кабинет на ключ. Но каково было её удивление на следующее утро, когда, отворив кабинет, она увидела красные бархатистые хризантемы!

— Екатерина Григорьевна, вы кому-нибудь давали ключ от моего кабинета?

— Никому.

Скромная, всегда чем-то озабоченная татя Катя начала работать в нашей школе, когда Лариса Андреевна была ещё девчушкой и сидела на одной парте с её меньшей дочуркой Аней.

— А что? — встревожилась уборщица.

— Ничего особенного, — поспешила успокоить её завуч и кивнула на цветы. — Понимаете… Кто-то танком ставит. Кабинет был заперт, а…

— Это я, — призналась тётя Катя.

— Вы?! — переспросила несколько обескураженная Лариса Андреевна.

— Ага, я.

— Спасибо, но зачем было скрывать, — недоумённо пожала плечами завуч. — Я дважды спрашивала…

Тётя Катя покраснела, начала растерянно теребить фартук.

Лариса Андреевна подошла к ней, обняла, заглянула в глаза.

— Екатерина Григорьевна, пожалуйста…

— Чтоб подумали — мужчины дарят…

— Цирк, настоящий цирк, как говорят дети, — рассмеялась завуч.

— Красивая вы очень, а внимательности мужской к вам мало, — с грустью произнесла тётя Катя.

Лариса Андреевна закончила свой рассказ, а я подумала: «А Трофим Иларионович и на деловое свидание пришёл с цветами», но вслух, конечно, ничего не сказала.

11 ноября, четверг.

Опять маленький Багмут довёл Оксану Ивановну до истерики. Я в том сама убедилась. Мы с Ларисой Андреевной помогали Павлу Власовичу, и без того, впрочем, обладающему обезоруживающим спокойствием, мужественно переносить обрушившуюся на него лавину категорических требований, предупреждений.

— Всё? — осведомился Суходол, когда Оксана, опустившись на стул, умолкла. — Теперь расскажите, пожалуйста, толком, что произошло в вашем классе.

Кулик бросила на директора удивлённый взгляд:

— Издеваетесь, Павел Власович? — спросила она оскорблённо.

— Ничуть, — откликнулся он. — Кроме вашего ультиматума: или ученик или вы, я, между нами будь сказано, ничего не понял. За что его наказывать?

Я не раз писала, что Павел Власович не любит, когда к нему приходят жаловаться на ученика, тем более когда тащат школьника на «лобное место». Прав ли, не прав ли жалобщик, но он, за редким исключением, покидает кабинет директора, пожимая плечами: и впрямь «буря в стакане воды»!

То, что случилось на этот раз в четвёртом «А», для Оксаны было потрясающим событием. Земля перестала вращаться вокруг солнца и остановилась! Михайлик Барзышин устроил в классе бедлам, а Руслан и Наталка Меденец помогали ему в этом.

В кабинете Суходола воцарилась натянутая тишина. Кулик вдруг опомнилась, оглянулась вокруг и, увидев, что семеро ждут одного, начала рассказывать о ЧП с самого начала. Теперь уже спокойно.

Уборкой классного помещения после занятий должны были, по графику, заняться Наталка Меденец и Руслан Багмут.

— Пускай Михайлик останется, а Меденец в другой раз, — попросил Руслан учительницу.

— Пускай, Оксана Ивановна, они всегда вместе, — поддержала Наталочка.

Кулик не согласилась.

— Во-первых, если оставить Руслана и Михайлика, не будет никакой уборки, во-вторых, составлен график и нарушать его не будем.

— Ладно, — махнул Михайлик рукой. — Наталка дежурит, а я просто так, хорошо?

— Нет, — оставалась неумолимой Оксана. — Барзышин, отправляйся домой, живо!

Михайлик сложил учебники, тетради в портфель и вышел. Она, Оксана, своими собственными глазами видела, как мальчик выходил из школы. II каково было её удивление, когда минут через пятнадцать, вернувшись из учительской, чтобы проверить, как продвигается уборка, она застала его в классе! Если бы его поступок выразился лишь в такой детской хитрости! Это ещё куда ни шло…

Но перед классной руководительницей встала кошмарная картина: на полу, на сметённом в кучу мусоре, сидели, весело смеясь, Руслан и Наталка, а Михайлик стоял на столе, подготавливаясь к новому прыжку через парту, стоявшую поодаль. Он до того был увлечён, что не услышал, как отворилась дверь и в двух шагах от него возник классный руководитель. Учительницу заметили Наталка и Руслан. Они вскочили, но их тут же сбил с ног прыгнувший Михайлик. По выражению лиц товарищей Барзышин наконец догадался, что они чем-то испуганы. Оглянулся и… понурил голову.

— Грязными сапогами на столе? И это называется уборка? Ну и ну! — рассердилась Оксана.

Теперь все три ученика виновато стояли перед ней.

— Так-так, — повторила несколько раз Оксана. — По графику и без графика… Так-так… — И приняла решение — Наталка и Руслан заканчивают уборку, Михайлик отправляется домой. Завтра поговорю с твоей мамой.

— Неправильно, не по-честному это! — возмутился Руслан и выступил вперёд. — Все мы виноваты.

— Багмут, что с тобой? — опешила учительница. — Как ты смеешь?

— Не по-честному, — повторил Руслан, уверенный в своей правоте. — Все мы виноваты!

— Как ты смеешь! — совсем вышла из себя Оксана. — Бессовестный мальчишка!

— Сами… бессовестные, — бросил сердито Руслан и глянул на учительницу волчонком.

— Вот как! Уходи! — указала Оксана ученику на дверь и сама, опередив его, кинулась к Павлу Власовичу, где застала нас с Ларисой Андреевной.

Возможно, этот конфликт угас бы в стенах директорского кабинета или закончился тем, что я устроила бы моему подопечному и его товарищу хорошую головомойку, а Оксана сама себя бичевала бы за то, что подняла «бурю в стакане воды». Но я выпалила: «Чем, не пойму, Оксана, тебе не угодили Багмуты?»

Кулик вскочила, задёргалась, точно наступила на оголённый электропровод. И — новая вспышка: весной я оказалась «бессовестной выскочкой», теперь стала «опасной корыстолюбивой женщиной, пользующейся любым случаем, чтобы устроить свою личную жизнь».

Я не защищалась. Если бы Павел Власович и Лариса подумали, что я молчу, потому что чувствую себя виноватой, то глубоко ошиблись бы. Просто мне жаль было Оксану. Теперь я как никто знала главную причину её взрывов. Она любила и любит человека, который никогда не будет с ней рядом!

Говорят, что чувство любви — самое глубокое, самое сильное, однако не самое вечное. Со временем оно притупляется, пламя слабеет, а потом и угольки под пеплом гаснут. Почему же так тяжело Оксане? Допускаю, вначале Трофим Иларионович ей просто нравился — внешность, имя (редко найдёшь девушку, которая, начиная с восьмого класса, не была бы влюблена до смерти в какого-либо знаменитого, обязательно красивого киноартиста, поэта, певца). Потом увлечение перешло в глубокое чувство. Она уже не могла себя представить без него, а он, хотя и был свободен, не обращал на неё внимания.

Появление Руслана в Сулумиевке разбудило несколько приглушённую временем, расстоянием, круглосуточными учительскими заботами любовь Оксаны. Больше того, она забирает сына любимого в свой класс, и ежедневно перед ней не Руслан, а сам Трофим Иларионович.

Оксана требовала, чтобы я отвезла Руслана домой или же она уйдёт из школы. Глупо. Оксана отлично понимает, что именно сейчас, когда здоровье Лидии Гавриловны резко ухудшилось (у неё, как пишет напрямик Трофим Иларионович, остались считанные дни), я мальчика не отвезу. Да и она сама этого не хочет — погорячилась — вот и всё!

Встаю и заявляю:

— Хорошо, я согласна с требованием Оксаны Ивановны. Если не возражаете, Павел Власович, то сегодня же отвезу Багмута домой. Только прежде чем решим этот вопрос, я бы хотела вам прочесть письмо, которое получила от отца Руслана.

— Ну прямо как в Доме культуры на сцене, — бросила сердито Оксана. — Вместо того, чтобы заняться воспитанием ребёнка, которого ей доверили…

— Оксана Ивановна! — повысил голос директор. — Галина Платоновна, читайте.

— Письмо в учительской.

— Пойдите за ним.

Какой разговор происходил в кабинете директора, пока я спускалась на первый этаж, затем поднималась обратно на второй, не знаю. Единственное, что бросилось в глаза, это то, что меня ждали с нетерпением.

Я прочла:

«Вчера я поехал к матери прямо из института. Прежде чем зайти в палату, поговорил с лечащим врачом. На мой вопрос, нет ли улучшения, он ответил буквально следующее: «Не ждите улучшения», и тут же добавил: «Вот что… Лидия Гавриловна любит своего внука и мечтает с ним попрощаться. Я бы на вашем месте ей в этом не отказал».

Милая Галина Платоновна, знаю, для мальчика это будет большой травмой, но если я сейчас огражу его от этого тяжёлого долга, мой сын мне потом никогда не простит. Да ведь и дети приобретают доброту нелёгким опытом собственного сердца.

В ближайшие дни, уважаемая Галина Платоновна, я приеду за Русланом, а как быть с ним дальше, решим после его свидания с бабушкой».

— Ему тяжело, ему тяжело! — разрыдалась Оксана и выбежала из кабинета.

16 ноября, вторник.

Капля долбит камень, слёзы — сердце: мы с Оксаной помирились, «или — или» отпало. Теперь мы обе были охвачены одной тревогой. О, как нам сейчас хотелось быть рядом с профессором Багмутом, делить с ним трудности! Думали мы о свидании Руслана с бабушкой. Не слишком ли дорогой ценой оплатим этот ритуал?

Нас поддерживала Лариса Андреевна. Один лишь Павел Власович всецело был на стороне Трофима Иларионовича.

— Мальчик в десять-одиннадцать лет прекрасно знает, что на свете существует смерть…

Оксана проводила меня до самой калитки. Она как прежде была добра, ласкова, но об её истинном состоянии говорили пальцы — они у неё дрожали мелкой дрожью.

— Зайдёшь?

— В другой раз.

И не уходила, долго не уходила. Нам обеим было трудно расстаться. То ли потому, что наконец исчезла искусственно созданная полоса отчуждённости и хотелось насладиться вновь вернувшейся близостью и взаимопониманием, то ли мы были охвачены новым необъяснимым чувством — незримое присутствие третьего роднило нас.

Было уже поздно, луна висела над селом, в окнах радиотелефонного узла погас свет.

— Пойду, Галка. Поздно.

— Ладно, иди. Возьми себя в руки, Оксана.

Она ушла, а я продолжала стоять, думать о том, что в каждом из нас живёт оптимист, который приходит нам на помощь в самые горькие минуты. Он немногословен, произносит лишь своё: «Ни-че-го-о-о», и на душе становится легче.

«Руслан остаётся у меня, а когда получу квартиру в доме учителя, выделю ему отдельную комнату, — решила я. — Мальчик растёт, не успеешь оглянуться, ему в армию уже идти. Вернётся, женится на Наталочке Меденец. Она, я заметила, так и посматривает на него».

А Трофим Иларионович? Отец — не мать, привыкнет к мысли, что сыну неплохо живётся, женится. На ком? На какой-нибудь профессорше, опять на певице или на… Оксане? Мне бы хотелось, конечно, чтобы на Оксане. Нет, неправда! Не хочу!

Словом, я в ту ночь уснула с радужными мечтами, уснула, забыв свои невзгоды и не догадываясь, что как раз в эти минуты надо мной вновь нависла грозовая туча, и что все мои старания свелись к нулю…

Будильник зазвенел, как обычно, ровно в шесть.

— Руслан Трофимович, по-о-дъем! — крикнула я громко через ширму, зная, что по утрам он спит крепко, хоть из пушки пали. — По-о-дъем! — повторила я. — Нечего бока отлёживать, вставай!

Ни звука. Спит или притворяется?

— Полно тебе!

Включаю свет, бросаюсь к его кровати — обмираю: постель застелена, на голубом одеяле белеет записочка.

«Галка, не ищи меня, я в морс. Взял твой рюкзак и три рубля. Извини. Твой Руслан», — прочла я и остолбенела. Затем с рыданием плюхнулась на раскладушку.

Долго ли лежала так, не помню. Потом схватила записку беглеца и — к директору домой. Застала его за столом, он завтракал.

— Павел Власович! Сбежал! — разревелась я вновь.

Директор, привыкший за многие годы педагогической работы ко всяким ЧП, даже глазом не моргнул. Словно передо мной сидел не человек, а Будда.

Он дал мне вволю наплакаться. Слёзы, не раз доказывал нам этот старый учитель, облегчают душу, успокаивают нервы. «Поплачьте, поплачьте, всё пройдёт». Потом налил два стакана крепкого чаю.

— Чайку, Галина Платоновна, выпейте. Цейлонский, высший сорт, — произнёс он спокойно.

Я положила перед ним записку, но прежде чем пробежать её глазами, Суходол спросил:

— Две ложечки достаточно или любите слаже? Сахар для молодых полезен. Насыплю три, не возражаете?

Машинально кивнула.

— Хлеб, варенье, масло… Ну? Начинаем.

Записку Павел Власович прочёл вслух. Его взъерошенные брови чуть дрогнули, в уголках губ заиграла едва заметная улыбка.

— «Твой Руслан»… Неплохо. Это, Галина Платоновна, уже много значит. За что просит прощенья, интересно знать? — задумчиво спросил директор. — За то, что сбежал, или за то, что без спросу взял три рубля, рюкзак?

Пожимаю плечами. Не знаю, не думала, не до того было…

— В любом случае это говорит о его порядочности.

Павел Власович в каждом ученике искал и находил (находил!) положительные стороны. Так и сейчас.

— Когда исчез?

— Ночью, наверное, когда спала, — отозвалась я виновато.

Директор коротко рассмеялся.

— Вы спали, а он, мученик, боролся с Морфеем и, как видите, победил его.

— Павел Власович, что мне делать? — вымаливаю совет, продолжая рыдать. — Может, дать телеграмму Трофиму Иларионовичу. Неровен час… Потом… Он же собирается приехать за ним.

Суходол глядел на меня задумчиво.

— Галина Платоновна, давайте условимся. Без паники, хорошо? Прекратите в конце концов рёв! — повысил он голос. — Поезжайте в Одессу, только без лишнего шума: вы с Русланом уехали на денёк в Каменск к зубному, понятно?

— Ну, конечно, — киваю.

И вот я уже сижу напротив подполковника милиции. Поминутно вытираю мокрые от слёз щёки, а он, улыбаясь, разглаживает рукой записку беглеца.

— Напрасно горюете. К вечеру малыш будет здесь, в моём кабинете. Это нам не в диковинку.

— О, вы его не знаете! Спрячется на отплывающем корабле и…

— Ну да! — звучит в голосе подполковника насмешка. Он вспоминает что-то. — В прошлое лето, — да, в прошлое лето! — в порту появляются два маленьких подозрительных «субъекта». Они, обращаем внимание, так и норовят проникнуть на какое-нибудь из стоящих под погрузкой судов. Задерживаем, узнаём — ребята из Чернигова. «Куда путь держим?» — спрашиваем. Ответ чёткий: «В Африку». — «Зачем?» — «Неграм помогать в борьбе с колонизаторами». — Сухари, карты, компас, цветные открытки с изображением Красной площади…

Подполковник после небольшой паузы, глядя вдаль, продолжает:

— Дети во всём мире вроде одинаковые, на романтическую волну настроены, приключенческой литературой увлекаются, о кругосветных путешествиях мечтают… Всё же наши — особенные: сердца их людям служить готовы. Сознательные! Ваш куда метил?

— Никуда.

— Как так? Голая экзотика?..

— Ой, пожалуйста, не шутите, — умоляю.

Он встаёт, протягивает мне руку и снова с твёрдой убеждённостью заверяет: к вечеру беглец будет у него в кабинете.

— Товарищ подполковник, я вас очень прошу…

— К вечеру ваш малыш будет здесь, — повторяет он в третий раз. И взглянув на меня, спрашивает: — Потом? К отцу?

— Нет, — отвечаю. — Ни в коем случае. Разве что сам…

— Одобряю, — доволен моим ответом подполковник. — Так держать, товарищ Троян!

Брожу по Одессе. Осень здесь почти не чувствуется: солнце светит по-летнему, прохожие в лёгкой пёстрой одежде. Все куда-то торопятся, разговор громкий, смех весёлый, раскатистый — южане! Тут и там встречаются стройные парни в бескозырках с золотыми буквами на околышах. Любуюсь морем, а мысли мои заняты Русланом — где он сейчас? В трюме одного из тех вон выстроившихся у причалов судов или уже уплыл туда, за не видимую глазу черту, где бирюзовое небо сливается с водой?

Вспоминаю разговор с Русланом о его недостойном поведении во время уборки класса. Распекаю, а он слушает вполуха, с равнодушным, отсутствующим взглядом. Стало быть, уже тогда мысленно находился на каком-то корабле…

— Мы с Михайликом обратно дружим, — заявляет Руслан, когда прекращаю его пилить.

— Не «обратно», а «снова».

— Не обратно, а снова, — повторяет он подчёркнуто послушно.

21 ноября, воскресенье.

Теперь, когда пишу о побеге Руслана, могу безошибочно, до малейшей подробности, рассказать, как развивались события.

Неудачный побег

Бежать, признался мне Руслан, он окончательно решил в тот день, когда рассорился с классным руководителем Оксаной Ивановной Кулик. Первым долгом задумался над содержанием записки, которую должен написать, дабы я не очень встревожилась. Покончив с этим, занялся заготовкой продуктов.

На столике, где стоял телевизор, под салфеткой, лежали деньги. Двадцать один рубль. «Захватить бы их с собой, — появилась у него мысль. — Продуктов в буфете полно, зарплата через два дня». Решил и — сделал. Выдержал всё же недолго — положил деньги на прежнее место. «Вор! — выругал он самого себя. — А если взять пятёрку, всего одну пятёрку и написать: «Я временно взял пять рублей, отдам»? Нет, ни копеечки! Галка права: у животных и то есть совесть».

Ночью Руслан оставил на своей постели заранее приготовленную записку, взял три рубля на случай, если понадобится уплатить за проезд, вылез в окно, с вечера оставленное открытым, и махнул через огороды на бугор.

Внизу перед ним лежала Сулумиевка. Кое-где мигали электрические огни. Вон почта, сельсовет, Дом культуры, школа, медпункт, гараж, вон стройка… Влево от гаража — домик с выкрашенным в голубой цвет крылечком. Три деревянные ступеньки, открой дверь — увидишь Галку. Она спит, ничего не подозревая. Утром будильник её разбудит, а его, Руслана, нет!

Мальчик почувствовал, как защемило сердце, защекотало в ноздрях, будто горькую редьку ел.

А что, если вернуться, раздеться и — юркнуть в постель? Хотя бы положить под салфетку трёшку. Нет, не вернётся! Галка его поймёт, поймёт, что плыть вдоль берега неинтересно. Открытое море — совсем другое дело.

До шоссе он добрался, когда взошло солнце. Мимо с завыванием, как ветер в степи, проносились грузовики, легковые машины, автобусы. Рюкзак, болтавшийся на спине, был лёгок, и Руслан мог идти быстро.

На одном перекрёстке его остановил милиционер.

— Куда? В школу? — интересуется тот, слезая с мотоцикла.

«Скажу, что в школу, он спросит, в какую. Уж лучше говорить правду», — быстро соображает Руслан.

— В Одессу.

— В Одессу?! Пешком?!

Паренёк не теряется. Сочиняет похожую на правду историю: он из Самойловки (называет соседнее село). Отец и мать ещё вчера выехали в Одессу хоронить дедушку, а его взять не захотели. Вот он сам…

— Где же, на какой улице в Одессе живёт твой дедушка? — спрашивает милиционер с сочувствием.

— Нигде. Он же умер!

— Ох, да, — спохватывается милиционер. — Извини. — Он хочет ещё о чём-то спросить, но Руслан перебивает:

— Товарищ сержант, посадите меня на попутную, а то на похороны опоздаю.

Сержант милиции оказался удивительно добрым человеком: остановил грузовик, спросил шофёра, куда едет, устроил беглеца в кабину… А вот шофёр, грузный дядька такой и лицом неприятный, не поверил Руслану. Ни одному его слову. Не отрывая взгляда от дороги, он то и дело с ухмылкой произносил: «Брэшэш!»

— А ну-ка, пацан, скажи, что растёт без корня?

Руслан подумав, отвечает:

— Камень.

— Очко! А что цветёт без цвета?

— Ничего.

— Ничего? О-го-го-го! Папоротник, пацан.

А под самой Одессой шофёр заявляет:

— Послушай-ка, хлопец, сюда. Я тебя, значит, в детскую комнату милиции сдам, а тамочки разберутся, кто ты на самом деле есть.

— Пожалуйста, — идёт на риск Руслан. — Начальник милиции мой дядя, мамин брат.

— Брэшэш! Фамилия у него какая? Живо, живо, ну!

— Грицай. Полковник Грицай, — называет, не задумываясь, Руслан фамилию нашего колхозного сторожа. — А что?

— Да так!..

Трудно по ответу и выражению лица шофёра угадать, знает ли он настоящую фамилию начальника областного управления милиции или не знает.

Грузовик, замедлив ход, въезжает в предместье города. Рядом со старыми, доживающими свой век домишками мелькают новые многоэтажные строения, бегут назад деревья в лёгкой позолоте, скверы. Трамвай вылетает из-за угла, площадь, милиционер… У Руслана ёкает сердце: шофёр резко затормозит, высунет голову из кабины и позовёт постового.

Но машина останавливается не здесь. Она делает резкий поворот у вокзала, и шофёр сдаёт беглеца прямо в руки женщине в милицейской форме.

Женщина — младший лейтенант. Она Руслана не бранит, даже не сердится. Она только не верит его вымыслам.

— Почему не называешь свою настоящую фамилию? — допытывается.

— Разве я виноват, что она смешная? — невинно пожимает плечами Руслан.

— Ладно уж, помолчи, — останавливает его младший лейтенант. — Цыплёнок, так Цыплёнок. А каким образом ты оказался на дороге Киев — Одесса, если живёшь во Владивостоке?

— Я же говорил. Пешком пришёл.

— Из Владивостока? Рада бы поверить, да на сказку смахивает, — смеётся она. — Известно ли вам, товарищ Цыплёнок, что оттуда к нам почти восемь тысяч километров?

— А как же!

— И — пешком?

— Я — армейским шагом.

— Ясно. Сколько же километров отмахивал за день?

— Пятьдесят, а то и шестьдесят.

— Молодец. Сколько же у тебя занял этот марш-бросок? — не даёт ему опомниться женщина в милицейской форме.

— Двадцать четыре дня.

Младший лейтенант предлагает беглецу помножить пятьдесят на двадцать четыре, и тот убеждается, что поторопился с ответом.

— Окончательно заврался, — смеётся она.

«Заврался, — соглашается Руслан. — Ну и что же? Моря мне всё равно не видать, пусть в тюрьму посадят!»

Он думает обо мне, боится моего упрёка: «Руслан, опять?» Другое дело, если посадят в тюрьму… Галка будет себе жить спокойно, а то какая у неё жизнь? Вечное беспокойство! Интересно, что она сейчас поделывает? Плачет наверняка?

Слёзы навёртываются на глаза Руслана. Жалко ему Галку, ох, как жалко!

Он вспоминает: когда болел гриппом, я целыми ночами просиживала у его кровати. Кто он Галке? Ну кто? Никто. А волнуется, старается… Зачем же её подводить?

— Отправьте меня в тюрьму. Я три рубля украл…

Женщина в милицейской форме хмурится. Она подходит к телефону, звонит какому-то Ивану Семёновичу, рассказывает о Руслане, а тот отвечает, что приедет.

«В тюрьму звонила», — догадывается Руслан. От этой мысли его бросает в дрожь. Он съёживается в клубочек на длинной и широкой скамье, кладёт под голову рюкзак. Думает о том, о сём, пока не засыпает.

— Мальчик! — будит его младший лейтенант.

Он кулаком протирает заспанные глаза, садится. Опустив ноги на кафельный пол, оглядывается. На потолке горит большая люстра. Смотри, уже ночь. Грохот поездов, шарканье ног на платформах теперь отчётливее, чем днём.

— Галка! — бросается он ко мне и повисает на шее. Затем с каким-то необыкновенным жаром ещё громче восклицает: — Гал-ка!

Плачем. Сидим, обнявшись, и плачем.

24 ноября, среда.

Павел Власович завёл для себя правило: беседовать с учениками с глазу на глаз в поле, на улице, на огороде — только не у себя в кабинете. Эти беседы лишены малейшего формализма и до того задушевны, что каждый ученик ждёт, когда наконец наступит его очередь и Павел Власович будет с ним говорить просто так. Дети, убедилась я, после такого разговора глядели на всех с застенчивой гордостью. Даже хулиганишки, двоечники.

А вот мой Руслан, когда директор остановил его в коридоре и спросил, нет ли у него желания вечерком после уроков побеседовать, бросив на него встревоженный взгляд, малость побледнел.

— Занят, наверное? — мягко спросил Павел Власович. — Не беда, не горит, потолкуем в другой раз, когда у тебя будет время и желание.

Прошло всего несколько дней после побега к морю. Руслан, естественно, побаивался, что разговор пойдёт именно об этом, но он ошибся.

Директор и ученик беседовали с глазу на глаз почти час, а вопрос о побеге так и не был затронут.

— Я сам ему признался, — заявил мне потом Руслан. Рассказал всё как было, всё-всё.

— А он?

— Ничего.

— Так уж и ничего?

— Нет, почему же? Павел Власович вздохнул и говорит: «Представляю себе, как переживала Галина Платоновна». А потом, по дороге, когда мы уже шли домой, я рассказал, какие «коники» выкидывал и обещал, что больше не буду.

— Поверил?

Руслан поморщился.

— Не знаю.

— Как так?

— Потому что сказал — обещания давать легче, чем их выполнять. Я ему: «Павел Власович, увидите», а он отвечает: «От тебя зависит».

Руслан долго сидел молча, затем, задумчиво усмехнувшись, посмотрел на меня.

— А знаешь, директор всё о себе рассказывал. Вот человек, так человек!.. Я про твоего отца спросил, не встречался ли с ним на фронте, а он говорит — нет, там миллионы были, разве всех увидишь.

Паренёк долго находился под впечатлением этого задушевного разговора. А какими тревожными становились его глаза, когда узнавал, что у директора начался очередной приступ астмы! Он даже тайком от меня написал письмо отцу и попросил прислать для Павла Власовича «хорошее лекарство против астмы».

Есть педагоги, которые, желая выставить себя в красивом свете, ставят заведомо завышенные оценки. Таких факиров я бы в три шеи гнала, так как усматриваю здесь прямую измену государственным интересам и духовное растление учеников.

И в самом деле. Ученик занимается из рук вон плохо, тетради его пестрят ошибками, он не может толком ответить ни на один вопрос и — тройка! Станет ли он после этого лучше учиться? Сомневаюсь.

Напротив, учитель, совершивший это преступление, да, именно преступление, уронит свой авторитет в глазах всего класса, а юный молчаливый соучастник, у которого, между прочим, нравственные устои ещё не столь крепки, может шарахнуться в сторону обобщений, мол, везде так. А такую вонзившуюся в душу занозу удалить нелегко!

Вот почему я не на шутку встревожилась, когда запыхавшийся Руслан остановил меня в коридоре и объявил:

— Гал-ка, живём, пя-те-роч-ка! Олег Несторович…

— Что-что? — не верю.

— Пять! — хвастливо растопыривает он пальцы.

Радость и в самом деле большая: за четыре года впервые такая отметка! Мальчик счастлив, я ещё больше. Ведь совсем недавно Руслана нисколько не волновали оценки. Теперь же, наконец, он осознал, что всё в его воле.

В честь такого чрезвычайного события разрешаю «имениннику» выфрантиться — надеть новенький синий джемпер, присланный на днях из дому, а сама бегу на почту дать телеграмму Трофиму Иларионовичу.

Схватив бланк, быстро написала текст, подаю в окошко и… чуть ли не из рук телефонистки вырываю его обратно.

— Люба, извини, передумала…

Девушка крайне удивлена. Просунув голову в окошко, глядит на меня немигающими глазами.

— Бывает же, — лепечу.

Не стану же я объяснять каждому встречному и поперечному, что мне пришло в голову: прежде чем отправить телеграмму, потолковать с Олегом Несторовичем с глазу на глаз.

Поздний вечер, в учительской математик один-одинёшенек. Он сидит за столом, опершись о него локтями и уткнув лицо в ладони. «Мальчишка важничает, собой любуется», — подумала я, присаживаясь на стул, который издаёт уже даже не скрип, а ужасный визг.

Олег Несторович отрывается от своих дум, поднимает голову.

— А-а, Галина Плато…

Я с места в карьер:

— Пятёрочку Руслану… в виде тонизирующего средства?

Олег Несторович мрачнеет на короткое мгновение. Вижу — волнуется, кадык перекатывается. Сейчас, думаю он дёрнет «молнию» на лыжной куртке под самый подбородок. Точно дёрнул, но не отзывается. Вид нашего нового математика, его медленные рассчитанные жесты всегда меня смешат. Разговаривая с ним, я прилагаю немало усилий, чтобы не рассмеяться.

Он честен до щепетильности. Влюблён в красивую девятиклассницу Наташу Любченко, но поблажек сна от него не получает…

— Так как, Олег Несторович?

— Багмут вполне заслужил эту отметку.

— Извините, я полагала…

Под моим пристальным взглядом он принимается поправлять узел цветастого галстука «мамин коврик», который у него, по не известному мне закону механики, всегда почему-то сползает в сторону. Как-то раз я ему об этом сказала и он покраснел…

— Да будет вам известно, Галина Платоновна, не далее чем вчера Багмута единогласно избрали председателем кружка занимательной математики.

«А Руслан об этом ни слова!» — довольна я.

— Не знаю, как другие педагоги, но я возлагаю на Багмута большие надежды. Он очень одарён. Я не оговорился, Галина Платоновна, одарён.

— Спасибо, Олег Несторович, спасибо.

— Пожалуйста, — растягивает он и снова принимает прежнюю позу: упирается локтями в стол и сжимает лицо ладонями.

Вечером Руслан как бы между прочим спрашивает:

— Ты дала папе телеграмму, что я?…

— Зачем?

— Правильно, — заявляет он. — Хвастунов не любит…

— А нам с тобой завтра предоставится возможность ему лично об этом рассказать.

Немой вопрос. Объясняю: сегодня звонил Трофим Иларионович, сказал, что собирается приехать за ним, Русланом — нужно пойти к бабушке в больницу.

— А я сказала, что сама тебя привезу.

Лицо мальчишки мрачнеет.

— Насовсем? — ломается его голос.

— А ты бы как хотел?

— Не скажу, сама знаешь, — отзывается, чуть смутившись, Руслан.

— Значит, вернёмся обратно.

Через минуту вопрос:

— Галка, а где остановишься? У тёти Ани или у нас?

— Право, не знаю. Может, у тёти Ани, а может, в общежитии.

— А почему не у нас? — удивлён мальчик.

— Ты же сам понимаешь, неудобно.

— Ну да, — надувает губы Руслан. — Чего? Нао-о-бо-рот, папа будеть очень доволен. — Слово «очень» мальчишка особо подчёркивает.

На этот раз он не испытывает моей выдержки.

— Я его письмо к тебе читал… «Скучаю и по вас, Галина Платоновна», — сказал он и покраснел.

— Безобразие! — возмущаюсь. — Читать чужие письма — то же, что прикладывать ухо к чужой двери.

— Сама виновата, на столике оставила, — находит он единственный довод в своё оправдание. — Галка, приезжай прямо к нам, а?

— Я же говорила, неудобно.

— Но я ведь у тебя живу…

1 декабря, среда.

Не люблю постоянно улыбающихся людей, не верю и такую улыбку. Она дежурная, неискренняя.

Увижу, бывает, в газете или журнале снимок весёлого улыбающегося, чуть ли не смеющегося человека, и готова бросить фотокорреспонденту в лицо: «Чёрт возьми, с какой стати вы заставляете всеми памп уважаемого человека улыбаться по команде «внимание!» Неужели полагаете, что его обычное выражение лица нам менее дорого, чем неестественно весёлое?»

Во всяком случае, тут у меня совесть чиста, я никогда не расточала улыбок по заказу и не смеялась, когда мне хотелось плакать.

А вот в прошлое воскресенье играла. Душили слёзы, а улыбалась, смеялась, шутила. Ради кого это делала — ради Лидии Гавриловны, Руслана, Трофима Иларионовича или ради себя самой?

Я рассчитывала, что в палату к больной вначале зайдут сын с внуком, но Трофим Иларионович настаивал, — тактично, как он умеет это делать, — чтобы втроём.

— У Лидии Гавриловны глаз острый. Увидев вас рядом, поймёт, как вы дружны, — объяснил профессор, кладя одну руку на плечо Руслану, а другой взяв меня под локоть.

Я послушно кивнула, и мы вошли в палату. И тут я замерла. «Неужели это Лидия Гавриловна? — не поверилось. — Боже мой, как она изменилась!» Болезнь её совсем высушила, превратила в крохотную тощую старушку. Кости, туго обтянутые пергаментом в трещинках, и… маленькие, живые, зоркие, настороженные глаза.

Бросаю короткий взгляд на растерявшегося Руслана. Сжав ещё плотнее пухлые губы, он сделал осторожный шаг вперёд и, чувствовалось, готов отпрянуть назад. Всё это длилось несколько секунд, но нам они показались вечностью.

— Здравствуйте, Лидия Гавриловна. А мы к вам в гости, произнесла я громко и весело. Я улыбнулась, но почувствовала, как одеревенели губы.

— Здравствуй, бабушка, — дрогнул голос Руслана.

— Здравствуйте, милые дети мои, — отозвалась молодым звонким голосом Лидия Гавриловна. — Почему вы стали? Подойдите ближе. Трофимушка, вон стулья. Руслан, ох как ты вырос! И окреп.

Руслан постепенно приходил в себя. Это же его бабушка! Она только изменилась, похудела до неузнаваемости, а голос-то её!

— Бабушка, знаешь, я получил пятёрку! — сообщает он не без гордости и с сознанием, что лучшего подарка для неё быть не может.

— По какому предмету? — интересуется Лидия Гавриловна, поглядывая на меня. Её улыбка, хотя и даётся ей с большим трудом, искренняя, благодарная.

— По математике.

— Галина Платоновна поставила?

— Нет, не она, — обижается Руслан. — Наш математик Олег Несторович. Он зря не поставит.

— Лидия Гавриловна, Руслан председатель кружка занимательной математики, — вставляю.

Старушка кивком благодарит за такую приятную весть, но смотрит на меня упорно, сосредоточенно и со скрытой обидой: зачем, мол, обманываешь, неужели думаешь, что я лишилась рассудка?

— Да, честное слово, — спешу заверить больную. — Я сама узнала об этом случайно, от самого математика.

Странная вещь, и Трофим Иларионович принимает моё сообщение только как подарок для больной. Не верит! Оборачиваюсь за помощью к Руслану.

Мальчик доволен, кивает головой:

— Точно, по-честному.

Перехватываю взгляд Багмута-старшего. В нём, кажется мне, вопрос: «От самого математика? Того новенького, молодого?». Краснею, почему, не знаю.

— Галина Платоновна, вы об этом не писали ни мне, ни матери, — замечает как бы вскользь Багмут.

«О чём? — хочу спросить и ещё больше краснею. — О самом математике? Что с вами, Трофим Иларионович, он мне ни капельки не нравится, ни настолечко».

Хотела, но понимаете… — не узнаю своего голоса, прозвучавшего стеснённо, неуверенно.

— Меня же, папа» избрали только совсем недавно, а пятёрку получил позавчера, — выручает меня Руслан.

Умница сорванец! Теперь всё в порядке.

Внук преподносит Лидии Гавриловне передачу, которую мы с ним привезли.

— От нас, бабушка, — ставит мальчик осторожно на тумбочку светло-розовый полиэтиленовый мешочек. — Всё тут свежее-свежее. Коржики мы с Галкой напекли, а яички, знаешь, прямо из-под курочек, — хвастливо заявляет маленький Багмут.

— Из-под курочек? — переспрашивает, вновь повеселев, Лидия Гавриловна. — Откуда это известно?

— Как откуда? — поражён внук. — Я же их сам насобирал!

— Сам?!

— Ну да. У нас с Галкой курочки есть, семь штук.

— Трофимушка, откуда у нас дома взялись куры?

— Не тут, бабушка, а в Сулумиевке, — объясняет, смеясь, Руслан. — А весной мы с Галкой разведём ещё кроликов. Они, знаешь, быстро размножаются. А корм для них — куда глазом ни кинь, — лежит, не то, что в городе. У Михайлика Барзышина их шестнадцать… Летом — во дворе держат, сейчас, зимой, — в пристройке.

— А разве уже холодно?

— Ну да, снег.

— Потеплеет ещё, снег растает, — уверяет Лидия Гавриловна внука.

— Нет, что ты! — возражает Руслан. — Лист с вишен опал — знай, настоящая зима наступила.

Мой подопечный без умолку болтал, хвастал приобретённым опытом. Отец и бабушка переглядывались, а я терялась в догадках, не знала, довольны ли они тем, что то и дело слышали: «У нас с Галкой…», «У нас с Галкой…», «У нас с Галкой…»

— Мама устала, — произнёс Трофим Иларионович едва слышно, словно больная уже уснула, и указал нам глазами на дверь.

Мы тихо, на цыпочках, стали выходить из палаты, и когда уже были у дверей, нас догнал отдалённый, словно идущий из каких-то глубин, голос:

— Галина Платоновна, останьтесь, пожалуйста.

Я вернулась к койке и села на прежнее место.

— Лидия Гавриловна, вам бы прилечь, — решилась я нарушить тягостную тишину.

Но больная не слышала меня.

— У нас с Галкой… У нас с Галкой… У нас с Галкой… начали шептать бледно-синие сморщенные губы.

Я подумала: «Это её очень расстроило. Не «у нас с бабушкой», не «у нас с папой…» Она, Лидия Гавриловна, ещё не закрыла глаза, ещё дышит, а её любимый внук уже нашёл ей замену — «у нас с Галкой…»

— Галина Платоновна, дайте мне вашу руку. Спасибо… — Она опускает веки, и из-под ресниц выступают две слезинки, медленно катятся по впалым щекам. — «У нас с Галкой…» — хорошо. Спасибо… Я вот умру…

— Зачем так?..

— Не надо, Галина Платоновна, — подняла руку Лидия Гавриловна. — Я умираю спокойно. Теперь у Руслана есть материнская ласка, в которой он так нуждается. — Она коротко кивнула, очевидно, самой себе. — А за Трофимушку я не тревожусь: он у меня серьёзный, не возьмёт в дом лишь бы кого.

Лидия Гавриловна опустила веки, умолкла, а я полотенцем принялась вытирать её вспотевший холодный лоб. Затем, сложив руки на коленях, с терпеливым ожиданием стала следить, не уснула ли.

— Посидите ещё минутку, — просит Лидия Гавриловна.

Если б её глаза не были затуманены предсмертной поле ной, она бы увидела, как я побледнела.

5 декабря, воскресенье.

Свирепствует вьюга, словно стая разъярённых зверей напала на нашу хату и бесцеремонно царапает стёкла, ломает в саду вишни, пытается сорвать калитку. А в комнате тихо, уютно, весело потрескивают в печи дровишки, ставший за день Руслан спит, а я, открыв свой дневник, обдумываю, как отразить пережитое за последние дни. А переживаний было предостаточно!

Прежде всего смерть Лидии Гавриловны. Мать профессора Багмута умерла сразу, как только мы покинули её палату, но об этом мне стало известно лишь утром следующего дня. Выйдя из больницы, помню, я сразу же нашла телефонную будку и позвонила тёте Ане.

Продолжительные гудки, никто не отзывается. «Моя хозяйка, наверное, включила телевизор на всю мощность», — решаю.

Через стекло наблюдаю за профессором и его сынишкой. Трофим Иларионович угрюм, задумчив, а Руслан стоит с понуренной головой. Переживает мальчик, о бабушке думает, о расставании вспоминает. Ну и пусть!

Я категорически против слащавости, против всякой умилённости и ложной трогательности, — но позвольте! — почему мы так ужасаемся, если на глазах у детей выступают слёзы, когда они чем-то взволнованы? Колобок не попал в зубы к лисе, Баба-Яга добрая, симпатичная старушонка… Вздор! Дети любят, ценят правду и неплохо разбираются в ней.

— Ал-ло. Слу-ша-ю.

Тётя Аня. Наконец-то! Интересуюсь её самочувствием и спрашиваю, можно ли мне остановиться у неё денька на два-три.

В ответ слышу знакомый хриплый хохоток:

— Дал топор — дай топорище? Так следует вас понимать, товарищ Троян? Между прочим, здесь не гостиница и я не дежурный администратор.

Хочу бросить трубку — стесняюсь Руслана, Трофима Иларионовича. Что делать? Безвыходное положение! Остановиться у Багмутов я заранее отказалась, да и сам профессор не очень-то настаивал. Куда же теперь? В гостиницу? Останавливаются же где-то люди…

— Ал-ло! Га-лоч-ка!

— Слушаю…

— Что, Галочка, — слышу весёлый голос. — Когда надо — «родненькая, милая», а взяла своё — «извините, мы не знакомы»?

— Да-да-да, — повторяю машинально, растерянно, встретившись с настороженным взглядом Трофима Иларионовича. — Простите, я найду, мир не без добрых людей, — продолжаю лепетать.

— Вот чего не ожидала, так не ожидала. Приходи, глупенькая, где ты там?

Как же я забыла, что тётя Аня любит «брать пробу»?

Такси останавливается у подъезда знакомого дома на Репинском. И тут происходит такое, что глазам собственным не верю: из машины вслед за мной выходит и Руслан.

— До свидания, папа.

— Руслан, ты куда? — восклицает крайне удивлённый Трофим Иларионович.

— Я с Галкой.

— А домой?

— Я с Галкой, папа.

Казалось бы, я должна была этому радоваться — не может, мол, мальчик без меня. Однако, встретившись с растерянным и грустным, беспомощным взглядом профессора, я вся как-то внутренне сжалась и, посмотрев на него с дружеским участием, подумала: судьба наносит ему удар за ударом: единственный сын, далеко не ребёнок, одиннадцать скоро будет! — предпочитает остаться у чужой женщины, в чужой квартире.

— Руслан, у тёти Ани полно квартирантов, — решилась я на обман. — Ты же слыхал, я еле её уговорила…

Мальчик опустил глаза и молча кивнул.

— Ладно, — махнул он рукой, усаживаясь обратно в машину. — Созвонимся, Галка, да?

— Обязательно.

Он звонил почти ежечасно, находя каждый раз для этого веские предлоги. А на следующее утро позвонил Трофим Иларионович и упавшим голосом сообщил, что Лидии Гавриловны уже нет. Не верилось, хотя внутренне я была подготовлена к такой вести.

— Вот так, Галина Платоновна, — произнёс профессор. — Вот так, — повторил он, когда я разрыдалась.

Тут же стояли тётя Аня и ещё не раздевшаяся с дороги, в пальто, Оксана Ивановна.

— Трофим Иларионович, — наконец произношу с трудом, — примите мои соболезнования… Анна Феодосьевна и… Оксана Ивановна тоже…

— Благодарю.

Я подумала: сейчас начнутся хлопоты, похороны, одному не справиться. Была б дома его сестра, а то она всё ещё читает лекции в Америке! А что, если я заберу сюда Руслана, а Оксана поможет профессору?

— Трофим Иларионович, я бы забрала Руслана сюда, к тёте Ане…

— Руслана действительно не мешало бы забрать отсюда, — соглашается Багмут. — Тем более, что он немного простужен. Что касается помощи… Поблагодарите Оксану Ивановну и, пожалуйста, не беспокойтесь — я не один. Есть у меня друзья, товарищи.

Похороны состоялись во вторник. За гробом Лидии Гавриловны шли не только преподаватели педагогического института, но и студенты. Музыка, десятки венков. Венок несли и мы с Оксаной.

«О чём сейчас думает Оксана? — пыталась я угадать. — О том, что сразу же вслед за нами кинулась сюда, чтобы не оставить любимого человека одного в беде, а он открыто отстраняет её руку помощи? А может, она не теряет надежды, надеется, что Трофим Иларионович, оставшись совсем одни с мальчишкой, трезво посмотрит на жизнь, разберётся, кто ему на деле друг?»

В том, что Оксана любит Багмута сильной и бескорыстной любовью, сомнений нет. Как ей помочь, как облегчить её страдания — она, болезненно самолюбивый человек, явилась туда, куда её не звали, где её не ждут! Трудно вытеснить из сознания душевную боль неудовлетворённого стремления, по и смягчённая, ослабленная она продолжает в нас жить.

…С той минуты, как траурная процессия вступила на кладбище, Трофим Иларионович стал всё чаще и чаще прикладывать платок к глазам, а Оксана до того разрыдалась, что идущие впереди оборачивали головы, глядели на неё кто сочувственно, а кто с укором.

— Оксана, возьми себя в руки, — умоляю её. — Успокойся.

После похорон многие, в том числе Оксана, поехали на улицу Куйбышева, а я к тёте Ане, ведь там — Руслан. Мальчик ждал меня с нетерпением. Он знал, что произошло. Плача, он без возражения согласился не участвовать в похоронах. Теперь мы с ним, обнявшись, молча сидели на диване.

Руслан в те минуты думал (он мне в этом потом признался) о том, что мы с ним одинаковые, но не совсем: у него есть отец, тётя, у меня же, кроме него, Руслана, никого. А я думала об Оксане, о том, как она обрадовалась, когда после похорон к ней подошла аспирантка, сказала: «Мы вас, Оксана Ивановна, и поныне считаем членом нашего коллектива» и пригласила вместе со всеми поехать к профессору Багмуту домой.

— Оксана, потолкуй с Трофимом Иларионовичем о Руслане, — шепнула я ей, когда мы уселись рядом в автобусе.

— О чём? — взглянула она на меня встревоженно.

— Ну, как быть с мальчиком. Не забирать же его обратно, в Сулумиевку. Я занята, работа, учёба, нагрузки.

Пока я говорила, Оксана смотрела на меня с нарастающим возмущением.

— Ты серьёзно?! В такой час отказываешься?..

— Сама бы взяла.

Её лицо совсем посерело, взгляд потух.

— Ты же прекрасно знаешь… Руслан меня видеть не может! — вырвалось у неё.

— Что же будет?

— Что? — переспросила Оксана и бросила: — Будет, как было: он останется у тебя.

Кулик вернулась на квартиру к тёте Ане подавленной, раздражённой. Она как бы вскользь уронила:

— Взяла бразды правления и ведёт себя как хозяйка дома.

— Кто?! Не та, что вела под руку Багмута? На похоронах…

— Да, она.

— Такая бесцеремонная! С какой стати? Кто она вообще?

— Не знаю, — ответила Оксана, глядя в сторону.

Я не знала этой женщины, но возненавидела её не меньше, чем Оксана. «Неужели и во мне заговорило чувство ревности?» — задала я себе вопрос.

— Багмут собирается с тобой поговорить, — сообщила немного погодя Оксана, когда мы остались с ней вдвоём. — Позвони ему.

Я поморщилась, удивилась его бестактности: «Почему же я должна звонить тому, кто собирается со мной говорить, а не он мне?» Но тут же опомнилась: «У него-то горе какое!» Тем не менее так и не позвонила.

Проходит ещё один день.

— Почему не звонишь? — спросила с укором Оксана, складывая свои вещи в дорожную сумку. — Я тебе мешаю, секреты у вас какие-то?

Я села на край стула, и обхватив колени сцепленными руками, бросила с вызовом:

— Да, секреты, а ты что думала? — И уже мягко: — Чего ради я буду звонить, если я ему понадобилась? Самолюбие нужно иметь.

Задела обнажённый нерв. Кулик сердито фыркнула, затем покосилась на меня и спросила:

— Камень в мой огород, Галка, да? Осуждаешь за то, что приехала? Пойми, не могла я иначе, — разрыдалась она и кинулась на диван, уткнув мокрое от слёз лицо в плюшевую подушку.

Только теперь она выдала тайну: за полгода до своего бегства из аспирантуры Оксана и Трофим Иларионович отдыхали вместе у Чёрного моря…

— Не могу, не могу, — продолжала рыдать Оксана.

Я рванула её к себе, усадила и отвесила одну за другой звонкие пощёчины:

— Прекрати немедленно!

Её глаза блестели, как отшлифованные линзы, ничего не выражая — ни обиды за то, что её огрела, ни стыда за свою истерику.

— Оксана, ты должна его забыть, — произнесла я строго. — Выбрось его из головы, я тебе в этом помогу… Мы с Русланом переедем куда-нибудь, чтобы он не напоминал тебе о нём. Наконец, — протянула я, ни до чего лучшего не додумавшись, — …наконец, я не нанялась к нему в няньки…

После истерики Оксана немного успокоилась. Её лицо выражало сильное утомление, усталость побеждённого.

— Галка, ты этого не сделаешь, не посмеешь, — произнесла она умоляюще.

В тот же день, вечером, оставив Руслана с тётей Аней и Оксаной, я кинулась к автомату. Подальше, понятно. Чтобы они случайно не увидели.

— Это я, Троян, — кричу в телефонную трубку. — Оксана Ивановна сказала: вы просили позвонить.

— Совершенно верно. Как там Руслан, Галина Платоновна?

— Полощет горло. Отвлекаем… Я из автомата, Трофим Иларионович, чтобы…

С того конца провода доносится прерывистое дыхание.

— Алло, алло! Трофим Иларионович, слышите?

Молчание. Начинаю побаиваться, не случилось ли чего с Багмутом. Чувство страха подсказывает, что надо что-то срочно предпринимать. А тут, как назло, сгрудилась очередь, мне подают знаки, чтобы кончала разговор. Бородатый гном в пылающем красном джемпере рвёт к себе дверцы будки и сердито шипит: «Совесть надо иметь! Понимаете, что это такое, или объяснять?»

— Галина Платоновна?

Наконец-то.

— Трофим Иларионович, вы меня слышите? Трофим Иларионович, очередь тут образовалась неимоверная! Меня сейчас поколотят! Позвоню из другого автомата, — выпаливаю одним залпом и бросаю трубку на рычаг.

Выхожу из будки, перехожу улицу — пожалуйста: три ярко освещённых автомата и все свободны. Заскакиваю в один из них, кладу монетку, снимаю трубку. Волнуюсь — вдруг и этот аппарат забарахлит.

— Алло! Вас слушают, — женский голос.

Не туда попала, перепутала номер? Какое наказание! Вращаю диск медленно, осторожно. На другом конце провода подняли трубку.

— Вас слушают!..

Тот же женский голос. Ну, это уж чересчур! Неужели?.. Гнетущая досада сменяется острой болью.

— Трофим Иларионович очень занят? — спрашиваю на всякий случай.

— А кто спрашивает?

— Какая разница кто, — отвечаю и категорически. — Пригласите Трофима Иларионовича к телефону.

— Простите, но его нет. Он поехал к сыну.

— Давно?

— Только что.

— На Репинский?

— Ну да.

Везёт же! Мчусь на всех парах, вскакиваю в полупустой автобус, чтобы догнать профессора, поговорить с ним без свидетелей. Езды всего-навсего две остановки, а мне кажется, что еду бесконечно долго и в противоположную сторону.

Вспоминаю слова из предпоследнего письма Трофима Иларионовича: «Скучаю и по Вас, Галина Платоновна». В тот день я избегала встречи с Оксаной. Мне казалось, что состою в сговоре с Багмутом, предаю её. Я думала об этих словах, вертела их так и сяк, искала подтекст, издевалась над самой собой: «Он же не пишет «по Вас», а «и по Вас»! Тут же: «Галка, чучело ты гороховое, не станет же он писать прямо: «Скучаю по Вас».

Площадь Карла Маркса. На следующей выхожу. «Скучаю и по Вас, Галина Платоновна». А эта дама? «Алло, вас слушают…» С какой стати она осталась в квартире одинокого мужчины? А может, она сейчас не одна, там наверное и коллеги, знакомые профессора?.. Оксана почувствовала себя лишней и ушла…

Обхожу безлюдный с оголёнными деревьями сквер, сворачиваю направо, чтобы выйти через проходной двор прямо к дому тёти Ани. Лишь теперь меня охватывает волнение, думаю, как я себя поведу в присутствии Оксаны, если Трофим Иларионович уже успел прийти? Нужно будет прикидываться. Фу, как это противно! А придётся. Ведь час назад я дала Оксане пощёчину, требовала, чтобы она забыла о Багмуте. Не покажется ли Оксане, что я сама влюбилась и всё, что говорила. — хитрость маленького рыженького лисёнка?

Влюблена ли я в Трофима Иларионовича? Благоглупость! Конечно, мне приятно, что в какой-то степени ему (именно ему!) нужна. Бывает же, что одна единственная встреча поворачивает по-другому всю жизнь, становится определяющей. Не знала я Багмута, не думала о нём, теперь… Сама себе, выходит, противоречу? Ещё как! Боюсь признаться, что влюблена.

Ждёт. Издали узнаю. Догадливый! А может, звонил тёте Ане? Скорее всего так. Ускоряю шаг и тут же замедляю его. Сильно волнуюсь. Обдумываю, с чего начать разговор. Притворившись, что никого не заметила, направляюсь прямо к дверям.

— Галина Платоновна…

Останавливаюсь. Выжимаю из себя три слова: «Ах, это вы?..» Произношу их сдержанно, удивлённо, а дальше: «Звонила. Какая-то женщина сидит у вас…»

У него измученный вид, небрит, под глазами тёмные круги. Похоронил мать! Одно дело, когда готовишься к этому неизбежному, другое, когда оно совершилось.

Взглянув на часы, Багмут спрашивает, нет ли у меня желания до того, как он заберёт Руслана домой, пройтись немного.

— Половина седьмого? Поздновато, но немного, пожалуй, можно, — соглашаюсь.

— Дома вы когда спать ложитесь?

— Когда придётся.

— А Руслан?

— Ровно в десять.

Трофим Иларионович просит рассказать о сыне то, что, как догадывается, я в своих письмах скрывала.

— Видите ли, — замялась я.

Моё замешательство вызвало у Багмута улыбку.

— Если б за четыре с лишним месяца Руслан на самом деле ничего не натворил, то вас можно было бы причислить к лику святых. Для того, чтобы он получил ту самую пятёрку, вам пришлось немало вытерпеть. Не взыщите, — разводит он руками. — Сами обрекли себя на такие муки.

— Какие же муки! Мне с Русланом хорошо, славный он мальчик и вовсе не «трудный». Обыкновенный живой мальчишка. У нас «на кратер» его ни разу не сажали.

— Кратер?! Что же это такое? — свёл он брови.

— Так у нас дети называют переднюю парту, где находятся под бдительным оком учителя.

— Выдумщики! — восхищается профессор.

Входим в сквер, гуляем по запорошенной снегом дорожке, и я, сама не желая этого, рассказываю о побеге Руслана в Одессу. Тут же спешу добавить: об этом в Сулумиевке, кроме меня и директора школы, никто не знает.

Багмут слушает, поглядывая на медленно падающие снежинки. Когда умолкаю, он ещё долго продолжает шагать в глубоком молчании. А у меня где-то в закоулках мозга вызревает мысль: «Сейчас спрошу о даме! Сейчас…»

— Мне нравится ваш директор, Галина Платоновна, — берёт он вдруг мою руку в свою. — Судя по вашим рассказам и письмам, Павел Власович думающий педагог. Знаете, он мне напоминает… Макаренко, Сухомлинского, да, да, именно их. — Багмут вновь умолк, прошёл ещё немного, затем продолжал: — Исследовательские институты, кафедры, обобщение опыта — прекрасно, крайне нужно, но корни педагогики всё-таки по-настоящему развиваются, растут непосредственно у родника, питаются его живительной влагой.

Профессор так искренне (даже с некоторой завистью) произносит последние слова, что физически ощущаю свежесть родниковой воды. «Трофим Иларионович, — хочется мне сказать ему. — Кто вам не даёт спуститься с Олимпа на землю, к роднику? Пожалуйста, переезжайте в Сулумиевку. Запакуйте чемоданы и быть по сему».

— Павел Власович вызывал к себе нашего блудного сына, когда вы его приволокли из Одессы?

— Разумеется, — отвечаю и рассказываю о том, как Руслан признал свою ошибку.

— Хорошо, очень хорошо, — восхищается Трофим Иларионович педагогическим тактом нашего директора. — А вы? Вы, Галина Платоновна, иногда напоминаете Руслану?

— Нет, поговорили и на том забыли.

Он подносит мою руку к своим губам.

— Спасибо за то, что вы такая…

Беседуем ещё минут десять, и Трофим Иларионович спохватывается: восемь часов!

— Нам пора. Идёмте. Забираю у вас, Галина Платоновна, сына и благодарю…

Не хочется, так не хочется уходить, что с трудом отрываюсь от скамейки, ну будто приросла к ней. Но ничего не поделаешь, не могу же я сказать: «Давайте посидим ещё немножко!»

Останавливаюсь. «Он сказал, что забирает Руслана? Не почудилось ли мне? Нет-нет, не может быть!..»

— А кто она? — радуюсь собственной смелости.

— О ком вы, Галина Платоновна?

Положеньице! Я явно переборщила.

— А та, что у вас дома, у телефона дежурит?

Сейчас, думаю, он укажет мне моё место: «Галина Платоновна, не слишком ли?..» Боже мои, что я натворила! Чувствую, как холод растекается по жилам.

Однако Багмут прощает мне дерзость:

— Ах, вы вот о ком! Вера Максимовна — старшая дочь товарища Шамо, нашего проректора.

«Ясно, — делаю скоропалительный вывод. — Возраст у неё такой, что поторапливаться надо».

— Вера Максимовна буквально на днях вернулась с мужем и детьми из Индии. Они там пробыли более трёх лет. Узнав о моём положении, Вера Максимовна решила мне помочь: временно приютить Руслана у себя…

— Временно?.. Пока Руслан вырастет или пока женитесь?

Вопрос поставлен так, что любой отчитал бы меня, в крайнем случае заметил: «Пожалуйста, будьте покорректней», но Багмут и на этот раз только вскинул удивлённо брови и дружелюбно усмехнулся:

— Я, Галина Платоновна, и так перед вами в большом долгу. Я о вас думаю.

— Спасибо, Трофим Иларионович. Переводить ученика во время учебного года из школы в школу я бы не рекомендовала, — не даю ему опомниться. — Скажите прямо, может быть, я упускаю что-то в воспитании мальчика?

— Что вы! — запротестовал он. — Галина Платоновна, как вы могли такое подумать? Помните, Руслан вышел из такси вслед за вами?..

— Почему же вы решили пренебречь его мнением и не спрашиваете, где ему хочется быть — в Сулумиевке или у Веры Максимовны?

— Галина Платоновна, поймите меня правильно. Я не могу, не имею морального права взваливать на вас такую тяжесть, — сказал он, виновато взглянув на меня.

— Но ведь я не жаловалась.

— Вы не из тех, кто жалуется. Потом… я… отец, Галина Платоновна, и хотел бы, чтобы он был чаще со мной.

— А вы его навещайте почаще. Одиннадцать часов пути — и он с вами.

Профессор от неловкости пожал плечами:

— Пожалуй…

11 декабря, суббота.

Мы бы начали спектакль вовремя, но случилось непредвиденное: король застрял в пути — забарахлил мотор. Чихал, чихал и совсем заглох. От сахарного завода, откуда Алексей Остапчук возил на ферму жом, километров сорок с гаком. Пока додумался позвонить в правление колхоза и сообщить, что стряслось, пока выслали другую машину для отбуксировки, пока машину притащили в Сулумиевку…

Мечусь, как вспугнутый заяц, туда-сюда, от волнения сосёт под ложечкой. А зал неистовствует. Приходится то и дело высовывать голову из-за занавеса и объявлять: «Ти-ше! Через пять минут начнём!»

— Король не появлялся? — влетаю в четвёртый класс, где сидят драмкружковцы.

В ответ — коллективный вздох.

Вдруг пронзительное, радостное восклицание:

— И-де-е-т! Король…

Явился. С Алексея пот льёт ручьями. Устало усмехаясь, он беспрерывно вытирает платком лоб, затылок.

— Совсем совесть потерял! — набрасывается на него Корделия.

— Надо же, — возмущается Глостер.

— Ты что, левую ходку делал или, может, жом в британский лагерь возил? — съедаю его глазами.

— Авария, понимаешь? Барахлит мотор. Хоть бы один чижик показался. Так нет, ни одной машины…

— Мог сегодня, чижик, совсем не выезжать, — упрекаю его. — Мы с председателем договорились.

— Нельзя было, понимаешь? — защищается Остапчук. — Завод нажимает.

— Ну и подвёл же ты нас! Послушай, что творится в зале… Слышишь? Чего стоишь? Ватник сбрось, бороду нацепи, — отдаю одну команду за другой.

Король Лир до того сбит с толку, что начинает тут же сбрасывать с себя одежду. Девичий визг, мужской гогот, а я задумываюсь над тем, сможет ли парень в таком состоянии выйти на сцену.

Зал неожиданно умолкает: узнали, стало быть, что исполняющий роль короля Лира уже переодевается. Проходит ещё несколько минут, и с той стороны занавеса доносится ровный голос Любови Еремеевны:

— …В произведении отражены противоречия… трагическое положение человека в мире, подчинённом корысти и лжи…

Вспоминается разговор с директором школы. Я пожаловалась ему: некоторые педагоги подняли меня на смех, узнав, что колхозный драмкружок решил поставить «Короля Лира». «Не потянете, — уверяли они. — Шекспир сложен, вряд ли его поймут». Павел Власович удивился: «Ну вот ещё! Нужно доверять зрителю… Что касается исполнителей, то среди наших драмкружковцев много способных ребят. Ставьте, не бойтесь!»

Не побоялись. Теперь волнуюсь за Остапчука… Слишком он устал, перенервничал — курит, курит… Хорошо, думаю, что сначала решили попробовать свои силы на школьной сцене, потом уж в Доме культуры. Здесь нам многое простят, да и зрителей куда меньше: сто двадцать, а там около пятисот…

…Занавес медленно раздвигается. На сцене — тронный зал во дворце короля Лира. Ослепительно яркий свет освещает декорации, — над ними потрудился сулумиевский художник Матвей Никифорович Ященко (ему помогали старшеклассники). Мраморные колонны с позолоченными капителями немного колышутся от холодных волн воздуха, налетающих из распахнутых в коридоре окон. Но ничего не поделаешь!

В зале тишина, тугая тишь. Лариса Андреевна, вижу из-за кулис, вся устремлена вперёд, смотрит на сцену, как на чудо. И у Павла Власовича глаза светятся от напряжённого интереса.

Играют фанфары. Сердце у меня ушло в пятки: вот-вот выйдут король, герцоги и свита. Как себя поведёт «чижик»? Его лицо и сейчас блестит от пота, а глаза бегают по сторонам.

Идут! Лир великолепен. Степенная королевская осанка. Сейчас заговорит…

Лир: Сходи за королём французским, Глостер.

И герцогом Бургундским.

Глостер: Хорошо

Мой государь.

Лир: А мы вас посвятим

Тем временем в решений наших тайну.

Лир говорит спокойно, уверенно. Вот он пренебрежительно взмахивает рукой. Хорошо! Сдержанно, как приличествует монарху. У меня от этого на глаза, чувствую, навёртываются слёзы. Молодец, чижик! И Корделия (Шура Наливайко) тоже играет хорошо. Убедительно, правдиво.

Одним словом, внимательно слежу за текстом. Никакой запинки, недаром репетировали столько времени!

И тут нежданно-негаданно заминка — Корделия произносит: «О как бедна я! Нет, я не бедна», а следующую строку забыла, растерянно молчит.

— «Любовью я богаче, чем словами», — подсказываю из-за кулис.

Гробовое молчание. Повторяю громче. Шура глядит на меня, точно у неё внезапно заболел зуб. Смотрит, да не видит, не слышит, заламывает руки…

Что делать, что делать?

— «Любовью я богаче, чем словами», — подсказывает уже кто-то из зала.

— «Любовью я богаче, чем словами», — шепчут наперебой почти все зрители.

Услышала!

— Любовью я богаче, чем словами…

Шура Наливайко сразу же забыла, что случилось, зритель тоже. А последние слова трагедии утопают в буре аплодисментов.

Множество раз опускается и вновь поднимается занавес. Исполнители «Короля Лира», взявшись за руки, кланяются.

— Галину Платоновну на сцену! — вдруг раздаётся знакомый голос.

«Ой, что это Олег Несторович надумал», — возмущаюсь поведением нашего математика.

Не выхожу, но где там! Все подхватывают: «Галину Платоновну, Галину Платоновну!»

Хочешь не хочешь — выйти надо. Внешне я спокойна, киваю в знак благодарности головой, а всё во мне ликует, рада как никогда. Я счастлива!

12 декабря, воскресенье.

Вчера на уроке общей биологии в девятом «В» в порядке обмена опытом присутствовал Олег Несторович Недилько. Конечно, с моего согласия (у него было два «окна»).

Странный он очень, наш Олег. И мнительный, и робкий, и сентиментальным. Вот пример. Прихожу на днях домой, а мой коллега вместе с Русланом орудуют в сенях, яичницу жарит на примусе. Приятная неожиданность, но не больше. А наш математик до того растерялся, что дара речи лишился, заикаясь, выдавил из себя остроту:

— Холостяки…

— Вижу, — кивнула я на окутанную дымом сковородку и рассмеялась.

Итак, наш новый математик на моём уроке. Судя по всему, ему понравилось, как он начался, — с пятиминутки, информации Вали Братко о новой электронно-вычислительной машине — искусственном «шахматисте».

Ничего общего с моим предметом? Важен дух познания, а не скрупулёзное соблюдение буквы программы. Обычно так у меня начинаются все занятия. Ребята по очереди знакомят своих товарищей с наиболее интересными и полезными сведениями, которые почерпнули из газет, журналов, книг. Каждый из них, естественно, старается отличиться, щегольнуть эрудицией — что ж, браво!

В прошлый раз, скажем, в этом классе мы от Серёжи Рябины узнали, что в Англии растут цены на розги, так как в английских школах до сих пор не отменены телесные наказания. Параметры их определены указанием органов народного просвещения, и под Лондоном на полную мощность работает фабрика, изготовляющая розги.

— …бесконечно большим… Учёные подсчитали: число возможных вариантов расстановки шахматных фигур на доске достигает 10 120. А чтобы себе представить, что это за цифра, приведу вам, ребята, пример: с той минуты, когда человек заговорил, количество слов, которое произнесли люди нашей планеты, равно всего 10 16.

После информации ученика я беру бразды правления в свои руки и дальше идёт обычный урок. Позже, в учительской, Олег Несторович спросил, давно ли я провожу такие пятиминутки.

— Третий месяц.

— А я о них случайно узнал, — признаётся математик. — Странно, почему такие пятиминутки не проводят другие педагоги? Я, например, теперь…

— Не торопитесь, Олег Несторович. Мой долг предостеречь вас…

— Предостеречь от чего?

— Швец категорически против, учинил мне за них мировой скандал. Требовал, чтобы я работала так, как указано.

— Швец? — ещё больше удивился Олег Несторович. — Школьный инспектор. Он? Странно.

— Ничего странного. Он высокомерен и труслив. Отсюда — нетерпимое отношение к любой самостоятельной позиции педагога. Только попадись к нему. Он способен отыскать иголку в стоге сена… даже когда её там нет…

— Его бы за ушко, да к начальству.

— Брали, — взмахиваю безнадёжно рукой и добавляю: — дрожащими от испуга пальцами…

— А Суходол?

— Павел Власович, Лариса Андреевна — «за»!

— И правильно. Такие пятиминутки — ваша затея, Галина Платоновна?

— Не моя, Олег Несторович.

— Скромничаем?

— Нет-нет, не моя. И вообще… Какое это имеет значение? — начинаю сердиться. — Профессор Багмут подсказал, а что?

— Ничего, — отвечает Недилько, и его глаза, которые до этого спокойно глядели на меня, начинают бегать туда-сюда, словно кого-то ищут.

«Что с ним? — удивляюсь. — Ревнует? Неужели?»

— Разумный совет, — произносит после большой паузы Олег Несторович. — Я бы только сделал их более прицельными.

— Вот здорово! — восклицаю. — И Трофим Иларионович такого мнения.

Сказала и почему-то неожиданно густо покраснела, почувствовала, как у меня воспламенились теки. А Недилько? Он склонил голову, приготовился слушать.

В конце нашей беседы Олег Несторович заявляет:

— Помяните моё слово, Галина Платоновна, Руслан превзойдёт и своего отца.

Знаю, Недилько склонен к гиперболам, но мне приятен такой отзыв о Руслане, как и вообще по душе дружба Руслана с этим педагогом: благодаря ей мальчик на глазах взрослеет.

«Что нового?» — спрашиваю как-то у Руслана. Он отвечает: «В прошлом месяце, Галка, Марс подошёл впритык к нашей матушке-Земле — находился от неё без малого в шестидесяти миллионах километров». Эту шутку я уже слышала в учительской от математика.

А сегодня они оба почти целый день ковырялись в вышедшем из строя телевизоре, поскольку Руслан пытался усовершенствовать стабилизатор. А я тем временем готовила в сенях обед, прислушиваясь к их разговору.

Слышу, как Олег Несторович объясняет разницу между обыкновенным телевизором и лазерным.

— Главный узел «Славутича» — что? Гляди… Это электронно-лучевая трубка — кинескоп. В хвостовой части трубки…

Потом голос Руслана:

— Слыхать-то слыхал, но где возьмём новый узел?

Откладываю в сторону нож, а очищенную картофелину бросаю в миску. С любопытством продолжаю прислушиваться.

Немного погодя:

— …мы с тобой, Трофимыч, предположим, желаем видеть экран в десять квадратных метров. Естественно, поток света должен быть более мощным, не так ли? Тут-то нам на выручку и приходит лазерная трубка, в которой вместо светящегося вещества используется пластиночка полупроводника…

Интересный разговор, но, чувствую, с телевизором у них пока ничего не получается: Недилько всё громче и громче вздыхает.

И вдруг:

— Признайся, тебе крепко влетело от Галины Платоновны?

— Ничуточки.

— И даже не ругала?

— Сказала только: «Нашкодил, а где теперь мы деньги на ремонт возьмём. У нас их нет».

— Что же ты придумал? Папе написал, чтобы денег прислал?

— Не-ет. Галка не позволила писать, что нашкодил.

— Почему?! Честное признание делает честь… Может, она папу твоего жалеет?

«Педагог! — вспыхиваю. — А что, любопытно знать, ответит Руслан?»

— Не знаю. Может, жалеет, а может, просто так положено для воспитанности…

Смеюсь, рукой зажав рот, чтоб не было слышно в комнате.

И тут я узнаю тайну Руслана. Он, оказывается, уже приводил сюда Олега Несторовича. Тот разбирал телевизор, копался в нём и заявил, что вряд ли кому-либо удастся его отремонтировать — нужно менять трансформатор и переключатель. Тогда мальчишка кинулся к Виталию Максимовичу.

— К прорабу?! Он что, и по телевизорам специалист?

— Да нет, — смеётся Руслан. — Я, Олег Несторович, попросил у него работу. Чтобы на трансформатор и переключатель подзаработать…

— Подработать, — поправляет учитель ученика. — Ну-ну, дальше?

— За два дня шесть рублей заработал: наждачной двери шлифовал, шпателем — вечером, когда никого нет. Галке говорю, на кружок иду, а сам — на стройку.

— О, Руслан, это уж никуда не годится. Зачем было Галину Платоновну обманывать? Она, по-моему, не заслужила…

— А чтоб не волновалась.

У меня сжимается сердце. Бедняга! Уроки, домашние задания, работа по хозяйству, два часа на стройке, а по вечерам — снова туда же.

— Олег Несторович, вы ей, пожалуйста, не говорите, ладно? А то… Скажешь курице, а она всей улице… Хорошо?

— Клянусь, не скажу. Вот тебе, — Недилько, догадываюсь, протягивает Руслану руку. — А поступил ты правильно, как настоящий мужчина.

За эти слова я готова простить Олегу Несторовичу все его слабости.

15 декабря, среда.

До Нового года осталось шестнадцать дней. Бурлит школа, ходуном ходит. Всем нам хочется встретить ого достойно. А я особенно волнуюсь: Новый год с нами будет встречать Трофим Иларионович, а затем я с ним поеду на зимнюю сессию.

Работаю почти круглые сутки, голова кружится от усталости, с ног валюсь — всюду надо успеть в класс, в производственные кабинеты, на стройку, на репетиции драмкружка Дома культуры. Всё же такой темы мне нравится. Каждый день жду от жизни нового, увлекательного, интересного. Словом, мне нужны сильные чувства. Только, конечно, не огорчения, а их, к сожалению, доставляют и дети, и взрослые.

Меня вызывает к себе Павел Власович, усаживает и протягивает тетрадный листок, исписанный крупным чётким почерком.

— Прошу вас, Галина Платоновна, как председателя месткома, разобраться.

Почерк Оксаны. Она просит директора предоставить ей десятидневный отпуск за свой счёт, так как собирается поехать в Донецк к больной матери.

— Лжёт, — вырывается у меня и я испуганно захлопываю себе ладонью рот.

«Какое кощунство!» — возмущаюсь. Не ранее чем сегодня утром, когда мы шли на работу, Оксана сказала, что получила письмо от матери и та собирается съездить к сестре в Брянск. Рассказала и — ни слова об этом заявлении. Стало быть, нужно искать другую причину. Трофим Иларионович? Какая же я недотёпа! Вчера Оксана узнала о том, что сюда приезжает профессор Баг-мут и…

— Я бы на её месте поступила точно так же, — произношу задумчиво.

Павел Власович отбивая пальцами дробь по столу, не торопит меня высказываться до конца. По его улыбке догадываюсь, что он по-дружески высмеивает меня: «Мол, Галина Платоновча, Галина Платоновна! Не пора ли стать немного серьёзнее?»

— Так что собирается сказать местком?

— Время Оксана выбрала, конечно, далеко не самое удачное, — медленно произношу я каждое слово, — но если администрация откажет…

— …то профсоюзная организация всё же будет просить?

— Да, — отвечаю.

— Но мать у неё не больна, Галина Платоновна?

— Видите ли…

— Выходит, другая причина? Оксане Ивановне я не отказал, однако предупредил, что прежде чем дам согласие с ней поговорят. Я имел в виду вас, Галина Платоновна.

В кабинет врывается секретарша Зина и дрожащим голосом сообщает, что на стройке произошла какая-то авария. Погиб какой-то мальчик.

Бросаемся на стройку. Мне уже видится придавленный тяжёлой бетонной балкой Руслан. «У нас с Галкой…», «У нас с Галкой…» Руслан погиб! «У нас с Галкой…»

Павел Власович тяжело дышит. Оборачиваюсь:

— Не бегите так быстро, вам же нельзя!..

Суходол останавливается. Покачнувшись и ухватившись рукой за сердце, грузно опускается в снежный сугроб.

— Бегите, бегите… — торопит он меня.

Возле него уже Зина, Лариса Андреевна. Я бегу дальше.

— Гали-и-на Плато-о-о-новна! Скорее, скорее! — мчится мне навстречу Вася Соловейко. — Ой, скоре-е-э, ну-ну! — Он тут же круто поворачивается, бросается назад, к стройке.

— Вася! Вася! — кричу ему вдогонку. — Что, что там?

Мальчик не отвечает. Буквально через минуту он, как бы опомнившись, несётся с той же быстротой обратно.

— Куда? — пытаюсь его остановить.

— В медпункт, — выкрикивает паренёк на ходу.

Меньше часа я отсутствовала на стройке. За это время произошло такое, что вспоминать спокойно об этом не могу.

Из ворот строительной площадки вслед за Васей Соловейко выбегают Руслан и Михайлик.

— Быстрее, быстрее, — подгоняет маленький Багмут товарища.

Обмираю: правая рука Михайлика красна, свисает плетью. Что произошло? Ожог. Сварочный аппарат!.. А где Оксана? Она дежурит со своим классом на стройке.

Фельдшер, уже уведомленный Васей Соловейко, ждёт нас на крылечке. Он вводит нас в комнатушку и, пыхтя носогрейкой, внимательно изучает ожог.

— Так-так, — произносит он, почёсывая пальцем бровь и с важным видом принимается обрабатывать рану.

Накладывая на обожжённое место марлечку, густо намазанную светло-жёлтой мазью, он спрашивает:

— Где это тебя, Михайлик, а?.. Вася, — кивает он на забившегося в угол Соловейко, — почему-то боится сказать.

— А мы… мы пробовали сами, чтобы скорее, — отвечает за Михайлика Руслан. — Сварщик ушёл…

— Ушёл?! Куда?! — гневно выкрикиваю. — Не хотелось, так не хотелось и сегодня допускать его к работе.

— Не хотели и допустили? — спрашивает с укором фельдшер.

— К сожалению, — признаюсь упавшим голосом. — Николай Иванович, всё? Михайлик может идти?

— Да, конечно, — отвечает фельдшер. — Но не на стройку, Галина Платоновна, а домой. Михайлик, — останавливает он мальчика. — Вот тебе анальгин. Попринимай три раза в день, не так больно будет. А завтра утречком — сюда.

Уходим, но я вскоре возвращаюсь. Спрашиваю, опасный ли ожог.

— Я бы не сказал, — отвечает он. — Думаю, всё обойдётся. Но ожог, Галина Платоновна, не царапина и не ушиб. Он долго, сукин сын, даёт о себе знать.

Из медпункта на стройку возвращаюсь словно сквозь строй — я физически чувствую взгляды холодных и осуждающих глаз. Они бьют по мне из окон, сеней, из-за изгородей.

А Кулик? Куда она делась? Она отлично знала, что я дважды отправляла Дидуся обратно в Каменск, так как тот приезжал уже «заправленный».

Наш прораб долго «выбивал» в райцентре сварщика, чтобы приварить металлические перильные ограждения лестничных маршей. И вот в прошлый понедельник вскоре после обеда к стройке подъехал грузовик и из него вывалился рыжий детина с бугристым бурым лицом и носом цвета баклажана. В общем какой-то весь «плодово-овощной». Каждое его движение, взгляд серо-мутных глаз, запах перегара изо рта вызывали у меня отвращение, а у детей гомерический хохот.

— Т-тося Дидусь, — представился хриплым басом работничек. — Я, ушительница, наряд получил к тебе… Кыш-ш-ш, — замахал Дидусь руками на детей, отгоняя их подальше от себя.

— А ну-ка, убирайтесь да побыстрее! — накричала я на него. — Здесь вам не забегаловка!

— Во даёт! — расхохотался сварщик.

Пригрозила милицией — убрался восвояси. Через день — та же самая история. А сегодня приехал трезвым, несколько раз заставляла его «дыхнуть». Никакого запаха. Вместе с тем хотелось его и в третий раз отправить, но он запротестовал: «Не пьян, наряд есть? Всё честь честью? С какой стати?» Сдалась. По глупости своей и неопытности. Конечно, если бы в это время работали старшеклассники, то, возможно, всё обошлось благополучно.

Дидусь приступает к работе. Засыпает в бочонок карбид, туда же наливает воду. Широко расставив ноги, нагибается, прикрепляет шланги, идущие от бочонка к редуктору кислородного баллона и горелке.

— Хорош! — восклицает Дидусь и подносит зажжённую спичку к соплу горелки. — Вот и вся музыка, помощнички! — добавляет он наставническим тоном, косясь в мою сторону. — Раскусили? Поехали!..

Не отступаю от сварщика ни на шаг, пока благополучно не было приварено первое перильное ограждение. Лишь затем, попросив Оксану глядеть в оба, ухожу на третий этаж, а позже, убедившись, что всё в порядке. — в школу. По дороге забегаю на почту. Два письма от Трофима Иларионовича. Одно — мне, другое — сыну. Своё распечатываю тут же.

«Милая Галочка!» — перечитываю это коротенькое и новое, многозначащее для меня обращение. Задаю себе вопрос: может, профессор слышит в моих письмах биение моего сердца, поэтому?.. Допустим, что так? Но ведь Багмут не мальчишка, чтоб разбрасываться словами. Уже то, что на Новый год собирается приехать, о многом говорит. Профессор Багмут, думаю, приезжает повидаться не только с сыном…

Читаю дальше:

«У каждого человека от рождения до конца жизни своё выражение лица, своя улыбка. Пишу это письмо и мне кажется, что Вы сидите напротив, и я вижу Вас».

Так он мне, признаюсь, ещё ни разу не писал, ни разу! Радуюсь, прячусь от других, чтобы скрыть эти новые для меня чувства. Свадебный марш Мендельсона то и дело слышу и вдруг — такое несчастье, горе! Пишу эти строки и вижу перед собой заплаканную Оксану» которая докладывает директору, что в случившемся виновна только она, больше никто.

— Ни Троян, ни прораб, ни Дидусь.

— Выгораживаете алкоголика, — хмурится Павел Власович.

— Я никого не выгораживаю, — бросает Оксана, — Дидусь, уходя, строго-настрого предупредил, чтобы никто не подходил к аппарату. А я из виду упустила» что мальчишки такого возраста очень любопытны» на уме у них «дай-ка попробую…» Поднялась наверх, где работал весь класс… Завтра сама пойду в прокуратуру, сама!

— Хватит, уймите свои нервы! — восклицает директор. Он вспомнил о её заявлении. — Вы просили за свой счёт отпуск — считайте, что вы уже в отпуске. Уезжайте, отдохните.

— Теперь, Павел Власович, я не поеду, — решительно заявляет Оксана. — Бежать от ответственности, сваливая на кого-то свою вину? Никогда!

Оксана, милая Оксана, умница! Я горжусь тобой — ты настоящий друг, а я… жду человека, которого ты любишь…

Руслан тоже не спит. Всё время высовывает голову из-за ширмы и шёпотом, как бы боясь кого-то разбудить, произносит: «Галка, — слышь? — никто не виноват, никто! Только я! Это я сказал Михайлику: «Давай попробую. Я — раз, а он тут руку забыл…»

А наш прораб?

Входит в кабинет директора и глухим голосом докладывает:

— Товарищ директор, всю ответственность беру на себя. В Каменске-то меня предупреждали, что собой представляет Дидусь. Подобного алкоголика, сказали, на белом свете не сыщешь…

Выслушав до конца прораба, Суходол замечает:

— Дорогой и добрый Виталий Максимович, не терзайте себя, пожалуйста, сварщик сегодня на редкость был трезв. Единственная его вина заключается в том, что, уходя, забыл положить в карман… газосварочный аппарат.

Руку помощи протянул нам с Оксаной математик Недилько. Хотя в несколько странной форме.

— Дежурить на стройке сегодня должен был я, — начал он и, поправив галстук, добавил: — Мы с Оксаной Ивановной поменялись по моей инициативе и настойчивой просьбе.

— Поменялись, так что? — косо глянула я на Олега Несторовича.

— Какая вы недогадливая, — сокрушённо покачал он головой. — В графике дежурств числится кто? Я, а не Кулик. Если дойдёт до прокуратуры, то непременно заглянут в график…

Я ляпнула:

— Не волнуйтесь, Олег Несторович, к ответу вас не привлекут.

Математик отпрянул назад, до того его поразили мои слова. С минуту он глядел на меня, потеряв дар речи.

— Галина Платоновна, за кого вы меня принимаете?! — воскликнул он. — Я же собираюсь заявить, что это произошло на моём дежурстве!

Краснею до корней волос. Стыдно, человек готов пострадать за другого, а его обвиняют в трусости.

— Простите меня, — искренне извиняюсь перед ним. — Вы очень благородны, вместе с тем, поймите, нельзя идти на такой обман даже из самых лучших побуждений.

17 декабря, пятница.

Колесо завертелось. Медленно, скрипя, однако без остановки. На мать Михайлика Анастасию Сидоровну не повлияли ни слёзы, ни мольбы сынишки. На следующее утро она отправилась в прокуратуру и вернулась с повестками. Павла Власовича, меня, Оксану вызывал следователь. Каждый из нас должен был явиться в указанное ему время, я — первой, как главный виновник события.

«Явиться в одиннадцать часов утра к следователю каменской райпрокуратуры т. Пересаде», — прочла я и вся сжалась от волнения. Когда немного успокоилась, то обратила внимание на фамилию человека, в руках которого теперь всё моё будущее — Пересада. Знакомая фамилия. Ну да, знакомая! Это же экс-директор тумановской школы, номенклатурный Борис Михайлович!

…В пустом, слабо освещённом единственной лампочкой коридоре пять дверей. Три с правой руки, две — с левой. Кабинет № 4, куда меня приглашают, справа. Достаю из сумочки повестку, собираюсь постучать в дверь и — испуганно отступаю назад: перед самым моим носом вырастает Дидусь!

— Драсьте, ушительница.

Разряженный жених! Чёрный костюм, голубая рубашка, яркий галстук, модная меховая куртка…

— Вас тоже? — спрашиваю.

— Третий раз.

«Смотри, — думаю, — Пересада проявляет объективность!»

— Недобрый он, скажу вам, человек, — кивает на дверь Дидусь.

Стучу.

— Войдите.

Роковая случайность, вот уж, право, ирония судьбы! Моего бывшего начальника не узнать: уж больно его разнесло…

— Галина Платоновна?! Троян?! — восклицает Пересада с деланным удивлением. Он небрежным движением отодвигает от себя повестку, которую кладу перед ним, и указывает на стул. — Садитесь, пожалуйста. Да-а, кто мог подумать, что встретимся именно здесь? Приятно и в то же время, сами понимаете, весьма прискорбно.

Пересада раскрывает панку, лежащую перед ним, извлекает из неё жалобу Анастасии Сидоровны Барзышиной. Прочитав её вслух со скрытым наслаждением, он сокрушённо вздыхает:

— Да-а, положение… Согласно закону, Галочка, я обязан был немедленно отстранить… Но, поскольку я вас лично знаю, то, сами видите, на эту меру пресечения не пошёл.

— Весьма тронута.

Он не обращает внимания на мою иронию и доверительно продолжает:

— Скажу больше, истица, то есть мать пострадавшего школьника, у меня особой симпатии, между нами, конечно, говоря, не вызывает.

— Разве? Почему?

— Ни за что, ни про что человека на скамью подсудимых посадить старается.

Пересада приступает к составлению протокола. Доверительный тон, сочувственные вздохи…

— Галина Платоновна, скажите, пожалуйста… Вам было известно, что газосварочный аппарат ТГ-2,25 работает на карбиде?

— Допустим.

— И если в бочку, где находится карбид, налить воду, то от этого соединения вырабатывается ацетиленовый газ, вам тоже, надеюсь, было известно? А может, не знали? Подумайте, я вас не тороплю. От вашего ответа зависит… Может, всё-таки не знали?

— Нет, знала.

Недовольный и глубокий вздох.

— Так-так… А бочка была большая? На двести, сто литров?

— Бочоночек.

— На сколько литров? Примерно, Галочка.

— Не знаю, спросите у Дидуся, — киваю головой на дверь. — Он специалист по «литрам».

Смеётся, трясётся весь. Жидкий какой-то, рыхлый, размытый, зато добрейшей души человек! Нет, это не Пересада, которого относительно недавно знала!

— Галочка, войдите в положение… В протоколы шутки, какими бы они остроумными ни были, не заносятся. Итак, на сколько литров?

— Я сказала, не знаю.

Пересада поднимается и начинает ходить туда-сюда по кабинету. Затем, вдоволь нафыркавшись, грузно опускается на стул.

— Галочка, я хочу вам помочь, поэтому прошу вас быть предельно искренней. Итак, вы, организатор внеклассной работы, покинули строительную площадку, оставили пьяного сварщика, детей. Так?

Не могу же я сказать, что со школьниками осталась Оксана.

— Я действительно уходила, но сварщик не был пьян.

— Не был?! А это что? Читайте… — Пересада придвигает ко мне протокол допроса, подписанный Дидусем, который признаёт, что находился в пьяном состоянии.

— Куда вы уходили?

— В школу. На урок.

— До урока у вас оставалось полтора часа, а ходьбы до школы максимум пятнадцать минут. Вспомните, может, ещё куда-то заходили?

— Заходила на почту.

— Га-лоч-ка, я хочу вам помочь. Зачем же?..

— Товариш Пересада, я сказала вам правду.

Он хохочет, трясётся.

— Ну и шутница! Чего это вдруг вас потянуло на почту? В Сулумиевке, по-моему, есть почтальон, доставляющий корреспонденцию на дом.

— Сведения у вас правильные.

— Вы не ответили на вопрос, Галочка.

— И не отвечу, — бросаю с вызовом. — «Чего вдруг потянуло…» Это моё личное дело.

— Нет, не личное, — усмехается Пересада. — Вопрос, Галочка, имеет прямое отношение к составу преступления. Только, пожалуйста, не пугайтесь.

Вся дрожу от негодования: что ж у него получается? Учительница, трусиха, умышленно оставляет детей на произвол судьбы…

— Галочка, почему молчите? Странно, не узнаю вас, не узнаю.

— Думаю о том, что вы ни капельки не изменились — людям не верите.

— Как вы смеете?! — срывается он вдруг с места, весь багровый.

Дня через два я уже сидела перед другим следователем. Здесь погода царила совсем иная — «облачная с прояснением». Тучи, правда, долго не рассеивались. ЧП на стройке отняло у нас много сил, времени, зато послужило весьма поучительным уроком.

30 декабря, четверг.

Прикрыв настольную лампу газетой, чтобы не мешать Оксане уснуть, записываю по свежим следам событий.

— Галка, иди спать! — третий раз напоминает мне Кулик, хотя у неё самой голос не очень-то сонный. — Галка…

Она не уехала. Более того, вместе с другими встречала профессора Багмута.

К станции Каменск «рафик» подкатил минут за сорок до прибытия поезда. Мы оставались в машине, в тепле, так как на улице бушевала снежная буря. Король Лир вышел покурить, Руслан и Недилько, сидя на передних сиденьях, рассуждали о каком-то новом открытии науки, мы же с Оксаной молча то и дело дышали на обледеневшее стекло, пальцами протирая окошки, хотя заранее знали, что, кроме густой мглы, ничего не увидим.

— Жуткая погода. Поезд может застрять где-то в пути» — подала наконец голос Оксана.

— Как так? Не самолёт, — отозвалась я, думая совершенно о другом.

О том, что вот сейчас мы, две подруги, молчим от неловкости, дуем на обледеневшее стекло… А ведь у каждой из нас на уме один и тот же человек, который, сидя в тёплом вагоне, тревожится, как добраться из Каменска в Сулумиевку в такую пургу. Ведь он не знает, что его с нетерпением ждут на станции.

— Да-а-а, надо быть профессором, чтобы тебе воздали такие почести, — заметил шутя Недилько, когда я из школьной теплицы занесла в «рафик» свежие каллы.

— Надо, Олег Несторович, просто чтобы тебя любили, — заметила Оксана.

— Все или кто-то один? — спросил в том же тоне математик.

— Все и особенно кто-то один.

Невинное зубоскальство… Тем не менее в голосе Оксаны явно слышались нотки гордости уверовавшего в себя человека. Эти шуточки были направлены обоими фехтовальщиками в мой адрес. Они не могли не заметить, как я взбудоражена и рассеяна. А комичное приключение перед самым отъездом в Каменск! Забыв, что буря намела снегу по пояс, я выскочила из дому и кинулась к «рафику» в лакированных туфельках. «Галка, ты с ума!..» — воскликнула Оксана испуганно. Тогда лишь я опомнилась, рванула назад и всунула ноги в валенки.

— Любишь его? — неожиданно спросила Оксана.

Я окаменела. Впервые с тех пор, как я привезла в Сулумиевку Руслана, Оксана задаёт мне такой вопрос. Раньше, думаю, она боялась спросить, теперь же, когда нашла в себе силы положить «всему этому» конец, осмелела. Совсем недавно, ещё на днях, когда разговор заходил о Трофиме Иларионовиче, мою подругу моментально выдавали её глаза, губы. Тревога, горечь, безнадёжность… Теперь же она спросила спокойно, как старшая сестра, которой не безразлично, кого любит младшая.

Не в моей натуре обманывать. Возможно, никогда так серьёзно не думала о своих чувствах к Багмуту, а ответила с какой-то детской непосредственностью:

— Не знаю, честное слово. Нравится — да. Не так уж чтобы очень…

Оксана взяла меня за плечи, обернула к себе, улыбнулась.

— Ты счастливая, Галка.

— Я? Чем?

Она помедлила с ответом.

— Тем, что умеешь говорить правду. Всегда ты какая-то светлая, ясная.

— Не светлая, а рыжая.

— Всё шуточки да прибауточки… — усмехнулась Оксана. — Смотри, всю жизнь будешь школьницей.

Я ткнула себе пальцем в висок.

— С приветом?

Она рассмеялась.

— Не дури! Мы все тебя любим, уважаем.

— Послушай, Оксана, ты сегодня что-то подозрительно высоко меня возносишь…

Между тем время шло. Король Лир, накурившись до одури, пришёл заявить, что пора выйти на платформу, так как через две минуты прибывает поезд. Мы схватились с места, кинулись к выходу, а когда оказались под открытым небом, едва удержались на ногах, до того разыгралась снежная буря. Мы так и отгораживали лица от ударов обледенелой метлы.

— Гал-ка, а цветы? — спохватился Руслан. — Цветы, — крикнул он ещё громче, чтобы пересилить пронзительный свист ветра. Рванулся назад, к автобусу, но я удержала его.

— Потом…

Задрав головы вверх, мы следим за бегом постепенно замедляющих ход вагонов. Запорошенные ступеньки, разукрашенные хрустальным морозным узором окна. Вот и девятый! Чувствую, как у меня от волнения сжимается сердце. Сейчас он выйдет, сейчас…

Вот он. Нет, старушка лет семидесяти. Она задерживается, отворачивает лицо от ветра, словно решила ехать дальше, хоть на край света, лишь бы не выходить в такую погоду. Алексей Остапчук берёт её в охапку вместе с узелком и осторожно опускает на платформу. Второй пассажир, третий, а Трофим Иларионович всё не показывается. Неужели?..

И вдруг:

— Па-па, па-па!

Профессор в зимнем пальто, в ушанке…

Руслан первым кинулся к отцу. Олег Несторович взял у гостя чемодан. Оксана пыталась меня пропустить вперёд, но я так растерялась, обрадовалась тому, что пассажиры оттёрли меня в сторону, что ей пришлось здороваться первой.

— Галочка!

Он меня ищет, зовёт! Никогда ещё ни в чьих устах не звучало так красиво моё имя. У меня хватило силы ровно для того, чтобы шагнуть к нему, протянуть руку.

— С наступающим!..

Лишь в «рафике» мы вручили Багмуту цветы и Олег Несторович произнёс короткую, но преисполненную пафоса речь о том, что все сулумиевские педагоги приветствуют желанного гостя и надеются, что он будет рад встретить Новый год с коллективом, членом которого является и его сын.

От Каменска до Сулумиевки всего час с лишним езды. Но, разумеется, не в такую погоду. Теперь мы чуть ли не через каждые десять минут выскакивали из машины в этот ад кромешный, чтобы подталкивать сзади буксующий «рафик». Командовал парадом Олег Несторович: «Раз, два — взяли! Раз, два — взяли!» — кричал он, надрывая голос.

Никогда я ещё не видела Недилько таким энергичным, весёлым, разговорчивым. Возможно, он хотел показать перед гостем или, напротив, давал мне понять, что нисколько не ревнует.

Вместо одиннадцати утра мы подъехали к Сулумиевке в первом часу. Зато здесь уже царила полнейшая тишина. Всё было одето в нежно-белый, расшитый миллиардами хрустальных блёсток наряд — поля, крыши домов, деревья.

— Папа, гляди, солнце, — воскликнул Руслан, указывая на выглянувший из облаков мглистый диск.

— Красиво здесь, — заметил с восхищением Трофим Иларионович.

Руслан взмахнул рукой, усмехнулся:

— Видел бы, как рано утром здесь солнце встаёт. В городе не увидишь такого из-за домов, а тут всё открыто. Солнце большущее.

Трофим Иларионович взглянул на меня с благодарностью. Мне, не скрываю, это было очень приятно.

Директор дал у себя дома в честь гостя обед. После этого мы втроём — Трофим Иларионович, Руслан и я — несмотря на то, что наступили сумерки, отправились на стройку. А показать профессору было что!

Рабочие постарались до наступления холодов окончить кровельные работы. А вот оконные рамы, двери, которые мы сами изготовляли в столярной мастерской, ещё не были все навешены, лежали аккуратно сложенные в штабели. Заметив на некоторых из них следы свежей замазки, я невольно подумала — работа Руслана.

На стройку прибежал и только что вернувшийся из командировки Виталий Максимович.

— Виталий Максимович, это мой папа! — представляет Руслан своего отца.

Прораб несколько смутился.

— Выходит, сам профессор Багмут?! В институте самый главный?

— Самый высокий, но не самый главный, — рассмеялся Трофим Иларионович, прижав к себе Руслана. — Проректор.

Я вопросительно посмотрела на гостя.

— С прошлого месяца, Галина Платоновна, — объяснил Багмут.

— Вместо кого? Вместо товарища Шамо? — стало мне вдруг не по себе.

— Да, вместо него. Он назначен ректором.

Отлегло.

— А мы и не знали — вы не писали…

— Сами понимаете, не до того было, Галина Платоновна. Да и собственно говоря, зачем трубить?

— Видишь Руслан, какой у тебя отец? — заметил прораб. — Гордись!

Мальчик нагнулся, поднял гвоздь и начал его рассматривать с необыкновенным интересом. Это не ускользнуло от зорких глаз Виталия Максимовича.

— Разрешите, Трофим Иларионович, доложить, что у вашего сына есть все основания гордиться не только вашими успехами, но и собственными, — последние слова прораб подчеркнул особо. — Бригада Багмута на стройке одна из передовых, с Доски почёта не сходит. Растворомешалка работает отлично, раствор качественный. — Вспомнив о чём-то, он продолжает: — Как-то забарахлил мотор. А без него, сами понимаете… Я — к электрику. А тот у нас, как чёрт в кастрюле — днём с огнём не найдёшь… Беда! Что делать? Вдруг слышу, мотор затарахтел… Фантастика! Кто же, по-вашему, его исправил? Электрик? Никак нет! Руслан, вот кто, Трофим Иларионович.

14 января, пятница.

Вернулась с зимней сессии довольной: сдала два экзамена и два зачёта. Ну и, конечно, встречалась с Трофимом Иларионовичем. Он очень загружен, но всё же один раз мы с ним в оперном были…

Проректор согласился с мнением обыкновенной сельской учительницы, что педагоги и родители, жалуясь на детей, — дескать, отбились от рук, — забывают: их питомцы просто тратят свою неуёмную энергию, которую по всем законам природы расходовать необходимо.

Я привела пример. Стоит кошка… Вокруг неё бегают, кувыркаются котята, а она преспокойно наблюдает за их игрой, не мешает им резвиться. Будто понимает, что беготня не менее важна для котят, чем, скажем, еда. Сказала и сама испугалась — уместно ли это сравнение? «Галочка, чудесный убедительный пример, — воскликнул Багмут. Он взял мою руку и поцеловал. — Продолжайте, пожалуйста».

Я продолжала. Дети, особенно мальчишки должны тратить свои силы разумно: скажем, в увлекательных играх, требующих много энергии, в работе, которая приносит ощутимые результаты. Профессор и тут со мной согласился и заявил, что сулумиевская школа это доказала делом.

Словом, я домой возвратилась довольной. Не подвела меня и Оксана, присматривавшая в дни моего отсутствия за Русланом. Она не могла нахвалиться мальчишкой:

— Он всё сам, всё! Готовил себе обед, бегал в магазин за покупками, топил печку, убирал и даже затеял небольшую постирушку. — Оксана вдруг запнулась. — Ну и, понимаешь, не без того…

— Что-нибудь случилось? — встревожилась я.

Жду ответа, а она молчит. Глаза её смеются.

— Занавески-то у тебя на окнах были нейлоновые, а под горячим утюгом они… — Оксана рассмеялась. — Захожу, Руслан стоит растерянный, вот-вот заплачет.

Мы обе смеялись и не знали, что беда, помахивая крыльями, летает вокруг моей хаты, готовится пролезть в любую щель. Проскользнула! На другой день Руслан вдруг ни с того, ни с сего пожаловался на головную боль. Термометр показывает тридцать восемь! Кинулась за фельдшером, и тот поставил диагноз: «Обыкновенный грипп. Дайте ему аспирина».

Двое суток сбивали температуру, а она упорно ползла вверх. Минувшей ночью под самое утро взлетела до сорока. Появился сухой кашель, а к вечеру Руслану стало трудно дышать, лицо пылало, покрылось мелкими пузырьками. Хорошо, что в тот момент рядом находился Виталий Максимович, а то бы я совсем потеряла голову. Больше того, прораб уговорил и меня на часок прилечь.

— Берегите, Галина Платоновна, силы хотя бы для Руслана, — то и дело повторял он.

Гриппом мальчик, полагаю, заболел ещё до того, как пожаловался. Но крепился, ходил в школу, на занятия кружка занимательной математики и даже тогда, когда с трудом добрался домой, нашёл в себе силы растопить печку, поставить на плиту чайник.

Приходили к нам Павел Власович, Лариса Андреевна, Оксана, Олег Несторович. Дети тоже. Их я не впускала в дом, чтобы не заразились.

Я прилегла, не раздеваясь, закутала одеялом ноги. Наблюдаю за прорабом, который вновь изучает читанную-перечитанную им районную газету, и спрашиваю себя: «Что побуждает этого пожилого человека вторую ночь не отходить от постели Руслана? Личная привязанность или просто доброта? У него есть семья — жена, дети, которые его ждут…»

Засыпаю. Ненадолго. Просыпаюсь от крика: «Не трогай, она больна!»

Подбегаю к Руслану. Виталий Максимович успокаивает меня жестом, затем тихо поясняет:

— Температура опять маленько подскочила. Гвоздь, разрешите заметить, сам в стенку не лезет, его загоняют. Подлечим.

Руслан размахивает в бреду кулаком, кому-то угрожает:

— Схватишь, ну и схватишь у меня, агрессор! Разве не видишь, что красавица больна? Не трогай! Уйди!

«Агрессор» — словечко прораба, а «красавица»? Обмениваемся с Виталием Максимовичем непонимающими взглядами. Вскоре узнаю, какую красавицу имеет в виду Руслан. Он жалуется Шаталову на Васю Соловейко: тот пытался кормить больную дрофу яблоком.

— Дрофа? — удивляется прораб.

Рассказываю Виталию Максимовичу о Викторе Петровиче и Саше Калине.

— Чувствительный очень, надо сказать, — замечает Савчук. — Нервишки расстроены, жар… Ничего, пройдёт. — Помолчав немного, он добавляет: — Башковитый, завзятый хлопчик. Про мать свою рассказывал. Она что, артисткой заслуженной была?

— Была, — подтверждаю и жду, что он скажет дальше.

Он встаёт, подходит к окну, потом к столику, берёт термометр, дышит на него, чтоб не был холодным. Возвращается к кровати, откидывает край одеяла и, наклонившись к больному, бережно ставит его под мышку.

— Я не доктор… Но кризис, по-моему, прошёл.

Через десять минут я узнаю наверняка, миновал ли кризис. Будильник отстукивает секунды… Ровные, звонкие ритмичные звуки и чуть погромче удар. Как колёса под вагонами на стыках. И опять: тик-так, тик-так.

Прибежал как-то Руслан к Савчуку домой встревоженный: на стройке простой, цемента не подвезли. Успокоился немного, осмотрелся, а тут — горка пластинок. «Дуэт Одарки Карася у вас есть?» — спрашивает. «А как же! «Запорожец за Дунаем» слушать любим».

— Поставил я пластинку, включил… — продолжал прораб. — Пацан слушает, задумался. Глаза у него, заприметил я, где-то далеко отсюда. Потом говорит: «это моя мама с Юрием Гулым». Мальчик, думаю себе, фантазирует. Сами знаете, какие они, Галина Платоновна, выдумщики!.. Сашенька мой, к примеру скажу, дважды в космос по заданию правительства летал звёзды считать. Сто штук, говорит, их там. Маленький ещё, знает, что сто — много, вот и насчитал столько… Пятьдесят лет мне с хвостиком, а дитенку моему, Галина Платоновна, и шести нет. Курам на смех, разве не так?

— Ну и что? Ничего такого, — доказываю, поглядывая на будильник.

— Ещё две минуты… Да. Так вот, думаю, фантазирует ваш Руслан. Потом вижу — о нет! И другие её арии называет. Тогда я ему вопрос: есть ли, мол, у Галины Платоновны проигрыватель? «Есть», — отвечает. Беру пластинку с дуэтом Одарки и Карася, в газетку аккуратненько её, и говорю: «Вот тебе от меня, Багмут, подарок». А он шарахнулся в сторону, головой замотал. «Нет, — говорит, — не возьму». — «Почему?» — разбирает меня интерес. Руслан в ответ: «Галина Платоновна расстроится, когда слушать будет». Так и не взял…

«Галина Платоновна расстроится, когда слушать будет». Что имел в виду Руслан? То, что за него буду переживать, или другое? В разговоре со мной он отца, бабушку и тётю, Валентину Иларионовну, часто вспоминает, а про мать — ни слова. Разве, если сама о ней заговорю…

— Сидите, сидите, я сам выйму термометр, сам, — машет Виталий Максимович рукой.

Жду. Прораб что-то слишком долго рассматривает ртутный столбик.

— Сорок? Виталий Максимович, сорок?

— Да, многовато. К утру, увидите, всё станет на место. Организм, понимаете, борется. Это, известно, закон…

Как ни тянулось время в ту ночь, но всё же оно шло. Будильник, казалось мне, останавливался только тогда, когда мы с Виталием Максимовичем рассматривали ртутный столбик. Затем оно снова отправлялось в бесконечный путь.

Семь месяцев живёт у меня Руслан. Много это или мало? Трудно сказать, смотря чем измерять. Время… Для философа это длительность бытия, а для меня — дети, уроки, мастерские, Руслан, письма…

Уже без четверти пять. Через часика два-три из райцентра приедет педиатр. Советую Виталию Максимовичу отправиться домой, отдохнуть перед работой — отказывается.

16 января, воскресенье.

Зимние рассветы медлительные. Солнце то пробивается, то тонет в густой мгле. Оттого нежно-белый снег приобретает голубой оттенок.

Посмотришь вдаль — неописуемая красота. Холм, который огибает ручей, кажется, прикрыт прозрачной сеткой из синего тюля, а дальше, у горизонта, чернеет в строгом молчании зубчатый, с розовым верхом лес. Тут и там вьются над крышами дымки — зима, мороз…

Говорят, мир выглядит красивым тогда, когда этого хочет твоё сердце. Я бы не сказала, что всегда так. Вокруг поэтическая красота, а настроение у меня мрачное — стою на улице и жду машину. Только что был врач, поставил новый диагноз: крупозное воспаление лёгких, и потребовал немедленно отправить Руслана в больницу.

Температура перескочила за сорок. Виталий Максимович побежал к председателю колхоза за машиной.

— Оденьте его потеплее, в одеяло закутайте, а я мигом, — сказал он.

— Может быть, подождать, пока подъедет машина? — спросила я, сжимая губы, чтобы не расплакаться. — Он и так весь в поту.

— Пожалуй, — быстро согласился Виталий Максимович уже в дверях. — Машина подождёт.

Руслан после ухода врача не уснул. Лежал с опущенными веками, тяжело дышал.

— Руслан, — нагнулась я к нему. — Доктор настаивает, чтобы тебя поместить в больницу. Слыхал? Денька на два всего…

Мальчик не отозвался. То ли не понимал меня, то ли настолько ослаб, что не в силах был говорить.

— Я буду там с тобой.

Он не отреагировал и на это. Тогда я выбежала на улицу.

Весть о том, что Руслана забирают в больницу, быстро разнеслась по селу. Первой явилась мать Лёни Вереса, Дарья Фоминична. Последнее время её имя в селе упоминалось обязательно с насмешкой — «трижды шестнадцать — шестьдесят четыре». Подошла тихо, как тень, кивнула и, постояв с минуту, протянула мне какой-то белый свёрток.

— Что это, Дарья Фоминична?

— От всего сердца. В больнице кто его знает, какой дают творог, а мой свеженький, — сунула она мне насильно в руки свёрток.

— Спасибо, Дарья Фоминична. Вы очень добры, но всё же…

Женщина настаивала, но уже с обидой в голосе:

— Творог из молока большой жирности. Зорька моя, сами знаете, шестидойка, — сказала она с нескрываемой гордостью.

Да, я знала, что корова у Дарьи Фоминичны одна из лучших в Сулумиевке. Знала и почему «трижды шестнадцать — шестьдесят четыре…» Однажды, сдавая утренний надой, эта колхозница влила в молоко пару кружек воды. Приёмщик тотчас обнаружил обман. «Государство платит по шестнадцати копеек за литр. Неужели тебе мало? — спросил он и, весело подмигнул стоявшим тут женщинам, добавил. — Ишь, как заумничала. Три литра продаёшь за четыре… Трижды шестнадцать у неё шестьдесят четыре!»

— В районную детскую? — осведомилась Дарья Фоминична. — Хорошие там, говорят, доктора. Мальчик ваш, Галина Платоновна, быстренько поправится.

— Надеюсь, — ответила я.

Прибежала Любовь Еремеевна.

— Галя, в больнице детей даже вылечивают, — сказала она.

Неуместная, казалось бы, шутка, но эти слова были произнесены так, что с моей души словно камень свалился.

Пришёл весь закутанный, втянув голову в поднятый воротник пальто, директор школы. «Ему на мороз нельзя — астма», — подумала я.

— Павел Власович, зайдите в хату.

Он сбил веником снег с сапог, отряхнулся и лишь тогда вошёл в переднюю.

— Студёная зимушка-зима пришла, — произнёс Павел Власович, бросил короткий взгляд на Руслана и уже другим тоном добавил: — Вот что, товарищи… Через минуту подъедет машина. Не стойте, помогите Галине Платоновне одеть мальчика. Только, пожалуйста, без суеты.

Вскоре стёкла окон, разукрашенные тонкими кружевными узорами, задребезжали — подъехал «бобик».

— Тише-тише, не торопитесь, — сказал Павел Власович, заметив, что мы всё-таки засуетились. Затем ко мне: — С вами поедет Олег Несторович. Он уже ждёт.

Директор внимательно следил за тем, как одевают Руслана. Я одной рукой застёгиваю ему пуговицы пальто, а другой набиваю кожаную сумку.

— Тряпки ни к чему, а вот тёплые тапочки забыли, — заметил Павел Власович. — Вряд ли там для всех хватает тёплых шлёпанцев. — Затем: — Любовь Еремеевна, и вы собираетесь поехать?

— До обеда я свободна, — поясняет учительница.

Суходол разводит руками:

— Жаль-жаль, я это упустил. И Олега Несторовича обидеть не хочется.

Директор школы негласно опекал молодого математика, мечтал сделать из этого до мозга костей горожанина оседлого жителя Сулумиевки…

Кое-чего он уже добился. Теперь Олег Несторович уже не вздыхает, не морщится, когда выбирает место, чтобы обойти непролазную грязь, не приходит в отчаяние оттого, что печка дымит. Дети, почувствовав в нём верного друга, отвечают искренним, душевным уважением. Вслед за кружком занимательной математики последовали не менее увлекательные занятия: «Сделай сам», «Ану-ка, подумай!», походы по местам боевых действий партизанского отряда «Родина»…

Недилько считает себя повинным в болезни Руслана. За день до болезни маленький Багмут и другие ребята сооружали на стадионе трамплин для прыжков на лыжах. Ребята, узнав, что их наставник ещё и мастер лыжного спорта и что он собирается с ними «брать звуковые барьеры», старались изо всех сил. Работали до пота. Потом сняли верхнюю одежду и… вот результат!

Остапчук ведёт машину по заметённому снегом шоссе.

— Сейчас, Галина Платоновна, выскочим на асфальт, — успокаивает меня Остапчук. — Час и — мы в Каменске.

Зима ли, лето, осень, весна — на асфальте всегда царит гул моторов. Вот и сейчас нам навстречу мчится длинная колонна тяжёлых грузовиков.

У маленького Багмута закрыты глаза. Неужели спит? Щёки у него горят сильнее прежнего. Температура, выходит, продолжает подниматься.

— Нельзя ли, Алексей, побыстрее?

— Скользко очень. Ладно, попробую…

Стрелка спидометра стремительными рывками скачет вверх, показывая больше восьмидесяти километров в час. Лес обрывается неожиданно, словно кто-то отсекает его топором.

Не едем — летим. Уже отчётливо виден Каменск, Башни, товарный состав, труба кирпичного завода, потемневшая сверху, деревья скачут, перегоняя друг друга, навстречу. Они сбиваются в кучу и тут же разбегаются, У переезда Алексей резко тормозит: перед самым нашим носом опускается шлагбаум. Надо же!.. А поезд, которого ждёт женщина с флажком, одетая в ватник и в валенки, всё не показывается. Я уверена, если б эта женщина знала, какого больного ребёнка везём, то непременно пропустила бы нас.

— Кирилл Филиппович, — кивает Остапчук на чёрную «Волгу», застывшую по ту сторону переезда. — Малюк самый беспокойный человек в районе, один бог знает, когда он спит. Не завидую его шофёру — несчастнейший человек этот Вася.

Кирилл Филиппович, вспоминаю, когда приезжал с министром, остался очень доволен нашими делами на стройке, гордился ею. Кивнув на меня, он сказал: «Идея принадлежит вот этой скандалистке и, конечно, её идейному вдохновителю, директору школы Павлу Власовичу». И когда случилось несчастье с Михайликом, когда противники стройки торжествовали, он умерил их пыл, но и нам дал крепкую взбучку…

Спохватываюсь: зачем отвлекаюсь, думаю о постороннем? Сейчас всё, всё, что не относится к Руслану, не имеет значения! «Может, дать телеграмму Трофиму Иларионовичу? — проносится в голове мысль и уже не покидает меня. — Напишу так, как оно есть: «Руслан в детской больнице, диагноз — крупозное воспаление лёгких». Писать «приезжайте» не надо, сам приедет.

Недавно профессор Багмут чистосердечно признался мне, что кое кто из коллег его укоряет: «Какой ты отец, если мог так себе просто отдать на попечение заочницы ребёнка».

Какими же доводами отбивается Трофим Иларионович? Вескими, но главного пока не называет — секрет!

В Каменске на вокзале в ожидании поезда он раскрыл мне эту тайну.

— Руслана я доверяю человеку, который стал для меня не менее дорог, чем мой ребёнок, — сказал профессор. — В мыслях, Галина Платоновна, я вижу вас всегда рядом со своим сыном. — Он помолчал немного, усмехнулся и добавил: — А сегодня задумываюсь над тем, с какой стороны пристроиться третьим.

В санпропускнике Руслана приняла молоденькая симпатичная блондинка. Педиатр измерила мальчику температуру, раздела, выслушала и подтвердила диагноз. После всего этого она принялась, как мне казалось, равнодушно заполнять плотный серый лист. Это и вызвало у меня неприязнь к ней Многое могу простить человеку, но только не равнодушие, тем более, если речь идёт о враче да ещё и педиатре. Сорок минут — я специально поглядывала на часы — заняла процедура приёма в стационар Руслана, сорок минут!

— Значит, вы не мать? — подняла она наконец голову. — Я так и думала — слишком вы юны для такого парня.

Нервы мои держались буквально на волоске, поэтому в слове «парень» мне послышался намёк на то, что Руслан уже большой и не нуждается в опеке. Второе, что меня пугало, — молодость врача. «Назначит «парню», — подумала я, — курс лечения и забудет проверить, заглядывает ли палатная сестра в её записи».

— Где его мать? Отец?

— Мать умерла, а отец живёт в другом месте.

По миловидному лицу врача пробегает тень недовольства.

— Ну и отец!

— Не надо, доктор… брюзжать.

Блондинка явно чем-то раздражена.

— Вы свободны, товарищи.

Я — ни с места.

— Может, надо вызвать отца? — спрашиваю как можно спокойнее.

— Зачем? — пожимает плечами врач. — Зачем? Вы сами вполне справитесь. Вы, очевидно, тоже педагог? — обращается она к Олегу Несторовичу. — Угадала? А в общем, товарищи, решайте сами. Передачи у нас принимаются три раза в неделю. Там, в коридоре, прочтёте — в какие дни и часы…

Она встаёт.

— До свидания, — говорю упавшим голосом, не глядя на неё.

— Минутку, — останавливает она нас. — А вещи? Марья Яковлевна!

Няня возвращает нам всё, во что был одет Руслан. Вспоминаю о тёплых тапочках.

— Доктор, может быть, хотя бы это?

Врач отрицательно качает головой.

— Личные вещи? Ни в коем случае. Дети у нас босыми не ходят.

Тяжело на душе. Больницу покидаю с мыслью, что передала больного ребёнка в руки чёрствого человека.

— Она настоящая зверюга!

— Не говорите глупостей, Галина Платоновна, — протестует Олег Несторович. — Разве так можно? «Чёрствый человек, зверюга»… Во-первых, кроме неё, здесь есть ещё и другие врачи, во-вторых, откуда вы взяли, что у неё холодное сердце? Может, теплее вашего.

— Может, — соглашаюсь механически.

— Поехали домой, — торопит меня Олег Несторович.

Сажусь в машину и тут же выскакиваю из неё обратно.

— Поезжайте сами.

Недилько тоже выбирается из «бобика».

— Я, Галина Платоновна, останусь, — запальчиво объявляет он, выпятив грудь, словно прикрывая меня от пулемётной очереди врага.

— Странный вы какой-то, Олег Несторович. Мне на почту, с Трофимом Иларионовичем связаться хочу. Поезжайте, доберусь автобусом.

18 января, вторник.

Телеграмму дать побоялась: как бы не напугать ею Трофима Иларионовича, а по телефону связаться с институтом не удалось — аппарат в приёмной проректора всё время был занят.

Я решила позвонить Багмуту домой после десяти вечера, тогда уж его застану наверняка. До десяти оставалось много времени. Я не знала, куда деться от волнения. Тем более, что где бы ни находилась, с любой точки Каменска в глаза бросалось здание детской больницы…

Прошло более двух часов, как я сдала Руслана. Предприняли ли врачи какие-то меры, чтобы его вывести из тяжёлого состояния, или он по-прежнему мечется в бреду и это никого не трогает — чужая болячка в боку не сидит?

Моё расстроенное воображение рисует картины одну ужаснее другой. Можно, конечно, позвонить, спросить, но заранее знаю, какой будет ответ: «Не беспокойтесь, всё благополучно». Поэтому начинаю искать какую-нибудь лазейку, чтобы узнать правду о состоянии Руслана.

Ба, вспомнила! Секретарь райкома комсомола Коля Грибаченко недавно женился на какой-то «чужой» медичке и она вроде бы работает в поликлинике. Вот кто поможет!

Прихожу в райком. Грибаченко у себя.

— На ловца и зверь бежит! — обрадованно восклицает он. — Я как раз, понимаешь, звоню в Сулумиевку. Привет, Галка. Постой, почему у тебя такой постный вид! Не узнаю бессменного члена райкома, не узнаю. Нам, понимаешь, Галка, учитель-комсомолец нужен. К грамоте представить собираемся. Из вашей школы кого взять? Весь штат Павла Власовича чуть ли не из одних пенсионеров. Есть молодой математик, но он пока не в счёт. Остаётся кто? Галина Троян…

«Несмотря на то, что на бюро осудили моё «безответственное поведение на школьной стройке», — подумала я.

— Коля, мне не до того…

— Короче, нужна характеристика первичной организации, — продолжает Грибаченко. — Завтра утром она должна лежать у меня вот здесь, — показывает он рукой на стол. — Подожди ну что с тобой?!

— Беда. Помоги, Коля.

— В чём? Что случилось? — выбегает он из-за стола ко мне. — Садись, Галка, и расскажи. Ну, успокойся, — встревожился он сам.

— Коля, твоя жена, говорят, в поликлинике работает…

— Не в поликлинике, а в детской больнице, — поправляет он. — Как раз сегодня дежурит.

— Да?! — прямо не верится мне. — Коля, как я рада!

— Рада? Хорошо. Всё же?..

Прошу Грибаченко, чтобы позвонил жене. Пусть она лично справится, как себя чувствует мальчик Руслан Багмут, привезённый из Сулумиевки.

— Сейчас, — направляется Грибаченко к столику, на котором стоит матово-белый телефон.

А я тем временем продолжаю:

— А то там в санпропускнике сидит какая-то белая выдра, ну и зверюга надменная!..

Грибаченко резко оборачивается ко мне. Его брови дрожат, рот полуоткрыт.

— Белая, говоришь? — переспрашивает он.

— Ну да! Ты её знаешь? Может, ещё и комсомолка?

— Комсомолка.

Секретаря райкома начинает разбирать смех, смеётся до слёз.

— Это же… это же, Галка, моя Катенька!

Замираю. Куда ни кинь, всюду клин! Как теперь быть?

Грибаченко не глуп, понимает, что мне не до смеха.

— Прости, Галка, — произносит он виновато в снова берётся за трубку.

Миг — и он уже разговаривает со своей Катенькой:

— К вам сегодня из Сулумиевки привезли мальчика Багмута.

— Руслана… Крупозное воспаление лёгких, — подсказываю.

— Руслана, крупозное воспаление лёгких, — повторяет машинально Коля. — Как там у него дела?

Всё же подсаживаясь ближе, застываю. Кто-то торопливо заходит в кабинет. Коля, не оборачиваясь, останавливает его рукой.

— Катенька, ты чудачка. Какая тебе разница? Просят — узнай. Ну ты же и…

«Противная, — хочется подсказать. — Бессовестная, учиняет допрос: кто да что…»

— Малюк интересуется, Малюк, — безбожно врёт Грибаченко. — Кирилл Филиппович, понимаешь? Опять двадцать пять! Был у него, вот он и попросил… Отец паренька проректор, член обкома, депутат… — Услышав резкий скрип стула, он подаёт мне знак, чтобы вела себя, как он любит выражаться, в «рамках приличия».

«Славный хлопец и авторитетом пользуется, зарвавшегося молодца мигом на место поставит, а перед Катенькой своей на задних лапках…» — вспыхиваю.

— Грубая, нетактичная? Ай-яй-яй… Послушай, да не о ней же речь! О мальчике… Сообразила? Узнай и сразу же звякни. Да. Всё. — Он оборачивается ко мне. — Ершистая она у меня, принципиальная, — усмехается Коля. — Для нас, говорит, разницы нет, чей ребёнок — высокопоставленной особы или рядового человека. Для нас, говорит, все дети равны. Ты ей, признайся, Галка, нахамила? Я понимаю — нервы, переживания… Нельзя так, нельзя. Ладно, поставим точку. Что у тебя, Валя? — обращается он к инструктору райкома. — Готово? Уже напечатала? Благодарю. — Садится за стол и углубляется в чтение.

Валя подсаживается ко мне, кладёт свою руку на мою, успокаивает: наша детская больница завоевала переходящее Красное знамя, медперсонал знающий, опытный. А об Екатерине Васильевне, жене Грибаченко, девушка отзывается особо тепло: добрая, внимательная, любит детей. Молодая, всего три года как окончила медицинский, а врач прекрасный! Ей предлагали остаться в аспирантуре, она наотрез отказалась. В глушь попросилась, туда, где в ней больше всего нуждаются. Екатерина Васильевна — секретарь комсомольской организации больницы, с медсестёр стружку снимает, а они не обижаются, понимают её.

Слушаю и не верю. Неужели я ошиблась? Грибаченко сказал: «Нервы, переживания…» А у Екатерины Васильевны нервы разве капроновые? У неё разве не бывает переживаний? Разговаривая с детьми, как бы они меня ни сердили, я всё же умею держать себя в руках, почему, же со взрослыми не веду себя так? Кто знает, может, Екатерину Васильевну перед тем, как мы привезли Руслана, расстроил тот, кто считает, что с него взятки гладки, может, перед ней плакала мать больного ребёнка, может, случилось непоправимое — больница ведь… А я налетела чуть ли не с кулаками…

Совесть грызёт: все у меня грешники, все! Но тут же мною овладевает какое-то странное тяжёлое предчувствие. Я больше не слышу, о чём говорит Валя, не слышу, что отвечает Грибаченко. Вижу только матово-белый аппарат на столике. Почему он так долго не звонит? С ума сойдёшь!..

Звонок. Вскакиваю.

— Слушаю, — отзывается Коля. — Юрченко? Здорово, дорогой. Не уговаривай, ничего не выйдет. Ну, слушаю… Подожди, друг, подожди, не бери меня измором. При чём здесь Гегель? Так, ну, ну?.. Что ж, если на то пошло, пригласим и Гегеля… Одну минутку, звякни мне, пожалуйста, немного позже: звонка из больницы жду. — Грибаченко барабанит по столу растопыренными пальцами. Держится спокойно, но я вижу, что и он с нетерпением ждёт весточки от Екатерины Васильевны. — Галка, я закурю.

— Кури.

В прошлом году, вспоминаю, Коля предложил мне новую работу — стать директором районного Дворца пионеров. Я отказалась. Тогда он признался: «И я бы на твоём месте сказал «нет». А два года назад, провожая меня к автобусу, Грибаченко неожиданно изрёк: «Не скрою, нравишься ты мне, Троян. А я тебе?» Я отделалась шуткой: «Очень. Ты самый лучший секретарь райкома». Не обиделся…

Звонок. Наверное, тот же Юрченко, опять что-то выкопал у Гегеля. Нет, доктор! Коля, поглядывая на меня, слушает и то и дело повторяет: «так-так», «ясно», «хорошо».

— Температура, Галка, немного снизилась. Приняты срочные меры, но…

— Коля, что «но»? — тороплю его умоляющим голосом. — Прошу без жалости…

— Состояние больного по-прежнему, можно сказать, неважное. После обеда Катенька займётся им. Она, знаешь, догадалась, что ты сидишь у меня. Просила тебя позвонить ей часиков в пять, перед концом смены.

«Часиков в пять… А сейчас? Двадцать минут первого». «Она уйдёт домой! — Я пришла в ужас от одной мысли об этом. — Какой может быть конец смены, когда ребёнок так мучается? Это же не станок, за который станет другой рабочий, не машина, которую можно остановить, если на работу не вышел сменщик!»

— Она уйдёт домой? — вырывается у меня. — Коля, разве так можно?

У Грибаченко растерянный вид. Ему, вижу, очень неловко, он не знает, что и ответить.

— Понимаешь, — подбирает он слова. — Боюсь, как бы она совсем не свалилась с ног. Трое суток не покидает больницу, трое суток!.. Главный на каких-то курсах, два врача, старшая сестра и няни гриппуют…

«Я сразу обратила внимание, что у неё под глазами тёмные круги», — вспоминаю.

— Да-а, — вздыхает Грибаченко. — Раньше у меня было иное представление об этих вещах, а теперь я воочию убедился, что труд педиатра, Галка, не легче учительского.

Грибаченко по образованию — педагог. Он, правда, до того, как его избрали секретарём, проработал в школе всего один учебный год.

Вхожу в положение Екатерины Васильевны, но от этого боль за Руслана не притупляется. Хочется, чтобы молодая женщина непременно осталась в больнице ещё хотя бы на сутки. Ради моего Руслана.

Коля снова закуривает. На сей раз без спроса. Он стоит у окна, ко мне спиной, пускает в открытую форточку навстречу клубящемуся пару синие петли дыма.

— Я, пожалуй, пойду, — говорю.

— Куда? — спрашивает Грибаченко.

— Пройдусь, не хочу тебе мешать.

— Зайди в ресторан, чего-нибудь перехвати. Там неплохо готовят.

— Не люблю ресторанов.

— Но ты же, я понимаю, голодна! — Он достаёт из кармана ключ, кладёт на стол. — Валяй, Галка, к нам. В холодильнике поройся, что-нибудь найдёшь… Пошёл бы с тобой, да не могу: Малюка из Покотиловки ждём, бюро начинается. Катин телефон 4-17. Иди и не падай духом, наша возьмёт, — подмигивает он мне весело. — Ну, рассеянная же!.. Ключ возьми, ну чего?..

Ровно в пять звоню в больницу. Екатерина Васильевна, отвечают, наверху, советуют позвонить позже. На второй звонок следует такой же ответ. Когда же становлюсь более агрессивной, объясняют: «Она как раз у вашего мальчика».

— А как он себя чувствует?

— Дело идёт к выздоровлению. Улыбается, всё поел, добавки попросил…

— ?!! А с кем я говорю?

— Разница-то вам какая? С санитаркой.

И санитарки знают, что в подобных случаях положено отвечать родителям. В семь часов вечера к телефону подходит сама Екатерина Васильевна. Она со мной откровенна: особых изменений в сторону улучшения пока нет. Подчеркнув «пока», она добавляет: «Завтра к этому времени, надеюсь, обязательно будут».

— А завтра в больнице я вас, конечно, не застану? — замечаю как бы между прочим, мягко, даже угодливо.

— Почему?!

— Трое суток без отдыха…

Приятный звонкий смех.

— Что, Грибаченко уже успел вам нажаловаться? Вот старый кляузник!.. Он сам мне недавно звонил, интересовался, как там Руслан и сказал между прочим, что собирается нас с вами помирить… — С той стороны провода вновь доносится смех. — «Каким образом?» — интересуюсь. Коля советует: «А ты её пригласи на ночлег к нам. Автобуса-то на Сулумиевку сегодня больше не будет».

— Не беспокойтесь, Екатерина Васильевна, доберусь попутной, а нет, дождусь электрички.

— Вот уж напрасно, — голос её становится строгим. — В грузовике холодно, электричкой — поздно, потом… вы же захотите узнать, что с мальчиком… Ключ от нашей квартиры у вас есть… Обещаю к девяти непременно прийти. К тому времени, возможно, и Коля освободится.

Молчу.

— Оставайтесь, прошу вас, — настаивает она. — Пожалуйста, не стесняйтесь.

А я собиралась пересидеть ночь в помещении райкома комсомола.

Спасибо, уговорили, — отвечаю. — Только немного задержусь: в десять отцу Руслана звонить буду.

— Всё же решили?..

— Не советуете?

Пауза. Слышу её дыхание.

— И да, и нет. Болезнь не из лёгких, но надеемся… Тут скорее дело такта. Отец может обидеться, что его-не поставили в известность. Знаете что? Звоните от нас, я его успокою, пусть сам решает.

Я обрадовалась. Отлично, лучше быть не может! И тут же усомнилась: сможем ли мы сказать Трофиму Иларионовичу правду, не встревожив его. Наоборот, то, что я осталась у Екатерины Васильевны, напугает…

— Я, понимаете, заказала вызов с переговорной…

— Вам виднее. Итак, до встречи на Ломоносова.

С квартирой Багмутов меня связали тотчас.

Я держала трубку, слышала его «алло, алло, вас слушают», торопливый возмущённый голос телефонистки: «Вторая кабина! Почему не отзываетесь? Отвечайте, абонент вас слушает» и… продолжала молчать. Лишь опасение, что нас в конце концов разъединят, помогло мне побороть немоту.

— Добрый вечер, Трофим Иларионович. Это я, Галина Троян.

— Добрый вечер, Галочка.

— Вы меня слышите? Алло, слышите? — тянула я время, чтобы подавить застрявший в горле ком. — Да? Как себя чувствуете? Грипповали? Уже прошло? Опасен не так грипп, как осложнения…

Трофим Иларионович догадался, что я хожу вокруг да около.

— Галочка, что с вами? Не нравится мне ваш голос. Вы, вы сами не больны?

— Я? Я здорова, а вот… Руслан прихворнул. Только, пожалуйста, не волнуйтесь, ничего опасного, он в райбольнице, — выпалила я последние слова одним духом. Перевела дыхание и несколько более сдержанно добавила. — Лечащий врач, очень толковая женщина, говорит, что ему уже лучше, температура падает. — И, вспомнив разговор с санитаркой, передаю её спасительную ложь слово в слово. — Дело идёт к выздоровлению, улыбается, всё поел, добавки попросил. Диагноз? Крупозное воспаление лёгких, после гриппа, конечно…

Трофим Иларионович молчит. В чём дело? Не случилось ли с ним чего-нибудь? Разволновался, сердце…

— Галочка, завтра к вечеру буду в Каменске, — заявляет сорванным голосом Трофим Иларионович. — Сегодняшний вечерний поезд уже ушёл.

— А вы не волнуйтесь, ничего страшного, — успокаиваю его. — Я сама… Буду звонить, писать… Честное слово!

— Я вам верю, Галочка, но я всё же приеду.

23 января, воскресенье.

…Екатерина Васильевна и Коля меня уже ждали. Хозяйка, определила я сразу, успела немного поспать. Лицо хозяина, одетого в ситцевый фартух, с большим кухонным ножом в руке, выражало чрезвычайную озабоченность.

— Дозвонились? — спросила Екатерина Васильевна так просто, душевно, словно я её давняя подруга.

— Да. Завтра к вечеру приедет.

— Прекрасно, — сказала она и, в ответ на мой встревоженный взгляд, поторопилась добавить. — Профессор уедет со спокойным сердцем. Когда я уходила, у Руслана было тридцать восемь и одна.

Я кинулась ей на шею, стала целовать.

— Екатерина Васильевна, Катенька, вы, вы… кудесница! — У меня из глаз хлынули слёзы облегчения.

Катенька устало улыбнулась. Коля, глядя со стороны на эту картину, был весьма тронут. Шутка сказать, я так превозносила его супругу, о которой всего несколько часов назад отзывалась далеко не лестно!

Минуту спустя я уже уговаривала Катеньку прилечь, отоспаться как следует.

Она отшучивалась.

— Нас подводит шеф-повар — битый час картофель варит.

— А я ему помогу, — направилась я на кухню. — Коля, иду на вы.

— Не сметь! — отозвался Грибаченко. — Супруга у меня ревнивая, вмиг глаза выцарапает! Тем более, что каким-то образом разведала о наших прошлых отношениях, — добавил он, ставя на стол блюдо с дымящимся картофелем.

— Не сочиняй, Коля, какие отношения? — спросила я, чувствуя, что краснею.

— Так уже и забыла! Вспомни, как я перед тобой на коленях стоял, а ты доказывала, что устраиваю тебя только как секретарь райкома.

Екатерина Васильевна смеялась своим чудесным смехом, а я, не отрывая от неё глаз, думала: счастливая пара!

Потом мы ужинали. Катенька, сидевшая напротив, вдруг посмотрела на меня пытливо.

— Перед тем, как уйти домой, я делала обход и снова заглянула к Руслану. Он открыл глаза. «Как дела, парень?» — интересуюсь. «Мне уже лучше», — отвечает.

— Как?! Руслан с вами разговаривал?!

— Я же говорила, температура немного упала.

— Да, но он…

— Троян, совесть надо иметь! — стукнул Коли вилкой по тарелке, стараясь почему-то «разрядить атмосферу». — Ты не на пленуме, на котором всех перебиваешь. Ешь, картошка — объеденье, пальчики оближешь…

Катенька всё же продолжала:

— «Доктор, а где Галина Платоновна?» — спрашивает парень. А я в свою очередь: «Кто это?» Руслан отвечает: «Моя мама».

Вскоре мы улеглись, но уснуть я не могла: в моих ушах всё время звучали слова Руслана: «Моя мама». Думала, конечно, и о предстоящем приезде Трофима Иларионовича. Ведь и он сейчас не спит, встревожен горькой вестью. Багмут не задавал никаких вопросов. «Еду» — и всё.

Поезд о своём приближении извещает высоким пронзительным гудком, а удаляясь, прощается глухим басом. Впрочем, это только так кажется — скорость меняет тон гудка.

Поезд замедляет ход. Трофим Иларионович, стоящий в тамбуре, спрыгивает на платформу. Иду ему навстречу с улыбкой, сразу давая понять, что есть приятная новость. Я вовсе не притворяюсь: за час до его приезда Екатерина Васильевна разрешила мне «на минутку» повидаться с Русланом. У мальчика был совершенно иной вид. Всплакнул… Я и этому рада.

Зато улыбка Трофима Иларионовича была устало-вымученной. Его глаза приближались к моим, и я поняла, что он мне не верит, думает, будто прикидываюсь весёлой. Подошёл вплотную и, не проронив ни слова, взял мою руку в свою и поцеловал. Меня бросило в жар, я лишилась дара речи, забыла приготовленную фразу, которой собиралась его встретить.

— Как Руслан, Галочка? — спросил он. — Условимся: правда и только правда, ничего не утаивать.

— И не думаю ничего утаивать, — отозвалась я и вспомнила, что собиралась ему сказать: — Зря, Трофим Иларионович, я вас так напутала. Извините. Руслан поправляется, температура падает… Так что зря…

— …Зря приехал? Вы об этом жалеете?

Чувствую, что краснею: ответить прямо «нет» не могу.

— Только-только из больницы… Екатерина Васильевна надеется, что завтра ему будет лучше, а денька через два-три к нему пропустят. Я уже договорилась…

— И всё это правда? — несказанно обрадовался Багмут. — Вот спасибо! А сегодня? Может быть, можно что-нибудь передать?

— Нет, — отвечаю, — уже поздно. Завтра, может, с утра.

— Договорились. Но почему же мы стоим? — рассмеялся Багмут.

Я растерялась, не знала, куда его вести. Кажется, всё предусмотрела, а вот где остановиться Трофиму Иларионовичу хотя бы до утреннего поезда, не подумала.

Он понял моё состояние.

— Есть тут какая-нибудь гостиница?

— А как же! Новая.

— Тогда всё в порядке.

Мы прошли немного.

— И кинотеатр, надеюсь, есть?

— Есть. Тоже недавно построили.

— Прекрасно. Сниму номер и — в кино. Согласны?

— Можно, — кивнула я. — Только…

Багмут остановился, у него вздрогнули брови.

— Фильм, Трофим Иларионович, старый — «Весёлые ребята». Я его смотрела — ого когда! — когда была совсем маленькой.

— Хорошая картина. Классика отечественного кинематографа. Её можно смотреть и смотреть.

— Да, Трофим Иларионович…

Не могу объяснить, почему в начале этой встречи с Багмутом я чувствовала себя гораздо скованнее, чем раньше. Вела себя так робко, будто меня за руку привели записываться в первый класс и со мной беседует сам директор школы!

Кинотеатр понравился гостю.

— Это же, Галочка, бросок в далёкое будущее! В столице, по-моему, редко строят так красиво и умно.

Погас свет. На экране замелькали кадры, и… нас в мгновенье ока отбросило назад, в далёкое прошлое: фильм давний, лента рваная. Особенно раздражал звук; в зал доносилось не пение Утёсова, Орловой, а скрежет, рычание и грохот, будто реактивный самолёт брал звуковой барьер. Зрители возмущённо топали ногами, требовали: «Рам-ку, рам-ку! Зву-ук! Директора на выход!»

— Я же говорила, — склонилась я к профессору, который в тот момент о чём-то думал. В кромешной тьме и гомоне я чувствовала себя смелее: — О чём вы, Трофим Иларионович?

— О вас, — обернулся он ко мне.

Что именно, я побоялась спросить, поэтому предпочла молчать.

— Думаю о том, что вы слишком болезненно воспринимаете этот хаос, — он взял мою руку в свою. — Испытываете неловкость передо мной, словно вы в чём-то виноваты.

Хаос?! Мне вдруг очень захотелось засмеяться и сказать: «Греки, Трофим Иларионович, утверждают, что из Хаоса родилась Любовь и благодаря её великой силе начал создаваться мир». С трудом пересилила это желание.

Мы вышли на улицу. Разыгравшаяся днём вьюга совсем угомонилась. Стояла тихая зимняя погода. Под ногами похрустывал свежевыпавший снег, а над головой висел чёрный, полный звёзд небосвод. По центральному проспекту прохаживались парочки.

Он взял меня под руку.

— Теперь куда?

Вот именно! Куда?.. Не успела я ответить, как Трофим Иларионович, откинув голову назад, задал ещё один вопрос:

— А вы? Где вы, Галочка, ночевать-то собираетесь?

Я ждала этого вопроса и обрадовалась ему.

— У Екатерины Васильевны. Я о ней рассказывала. Её муж Николай Грибаченко секретарь райкома комсомола. Симпатичная пара! Давайте пойдём к ним, хотите? Близко, минут пять ходьбы.

— Удобно ли?

— Ерунда. Свои люди.

Шальной вихрь кружил перед моими глазами весь мир. Трофим Иларионович взял меня под руку! Я испытывала торжествующую радость и одновременно какое-то новое чувство, чувство необъяснимой тоски…

На Ломоносова, 7 мы остановились. Почти во всех окнах этою небольшою дома горел свет, и оттого снег был исчерчен золотыми полосами.

Посмотрела наверх. На втором этаже, в знакомой мне квартире, светилось лишь одно окно. «Катенька, очевидно, ещё не вернулась из больницы, — подумала я, — а «шеф-повар» возится на кухне».

— Здесь, Трофим Иларионович, живёт человек, творя-ший чудеса.

— Вы имеете в виду Екатерину Васильевну?

— Ну да, именно её.

Мы вошли в парадное, поднялись на второй этаж.

— Сейчас. Минутку…

Я ошиблась: на кухне хозяйничала Екатерина Васильевна. Она разделывала большую рыбину и вся была в серебристых чешуйках.

— Руки вам подать, Трофим Иларионович, не могу. Разве что локоть…

Есенин как-то заметил: «Казаться улыбчивым и простым — самое высшее в мире искусство». Нет, Катенька не рисуется. Она и есть такая, такая у неё душа. Своей простотой, шутками и улыбкой она быстро располагает к себе людей. Почему же в первый раз я так ошиблась? Настроение…

Екатерина Васильевна жалуется на мужа:

— Притащил кашалота, оставил записку: «Уезжаю в Малиновку» — и был таков. Трофим Иларионович, пожалуйста, к телевизору, а мы тут с Галиной Платоновной что-нибудь сообразим.

— Могу составить компанию, — предлагает свои услуги гость.

Затаиваю дыхание: уж больно хочется посмотреть, как профессор, проректор института, возится на кухне.

Хозяйка делает строгое, почти суровое лицо. Одни глаза её выдают — в них смешинки.

— Ни в коем случае! — восклицает она. — Я по вполне понятным причинам за возвращение к матриархату, но гость есть гость. Посуду после еды помыть, возможно, разрешим.

У неё всё горит под руками. Накрошила лук, поставила на плиту рыбу и уже подаёт мне из холодильника масло, холодец, сыр, колбасу. Не успеваю всё это расставить на столе — она уже хлеб нарезала тоненькими ломтиками. Проворная!

— Галя, а ведь он вас любит, — шепчет Катенька, высыпая из кулька на тарелочку печенье.

Чувствую жар в щеках, однако притворяюсь очень удивлённой.

— Катенька, что за шутки…

— А я всерьёз, — отзывается она весело, кивая в сторону комнаты. — Представительный, умный…

Хочется слушать её ещё и ещё, поэтому молчу и только пожимаю плечами.

— Не стойте же, как растерявшаяся невеста, — шутливо покрикивает на меня Катенька. — Несите поднос к столу!

Лишь на пятый день Екатерина Васильевна разрешила нам посетить Руслана.

Мальчик встречает нас, сидя в постели. Ведёт себя как взрослый: свою радость он скрывает шутками. Глаза его светятся от счастья.

— Жалобы на Галину Платоновну есть? — спрашивает перед уходом Трофим Иларионович.

— Пока нет, но будут, — отвечает Руслан в тон.

— Тебе трудно говорить, сын?

— Да нет, — взмахивает мальчик рукой.

— Жалобы, значит, будут? — напоминает ему Трофим Иларионович.

— Да, если Галка меня отсюда быстро не заберёт, то опять сяду на двойки, а она провалится на сессии.

Мы с Трофимом Иларионовичем переглядываемся: Руслан беспокоится об отметках!

— Ничего, не подкачаем, — заверяю мальчика. — Ка-ак, нажмём, сразу нагоним.

— Твои опасения, Руслан, мне понятны, меры будут приняты, — весело отзывается отец. — Ну, а какие у тебя желания, просьбы, что тебе ещё купить и передать?

— Мне ничего не надо.

Прощаемся, стоим уже у дверей, вдруг слышим:

— Забыл! Есть у меня желание, папа, — произносит Руслан. — А выполнишь?

— Если выполнимо, обязательно, — твёрдо заверяет Трофим Иларионович.

— Почаще приезжай к нам. А сможешь — насовсем.

Content

Шмушкевич Михаил Юрьевич Я вас жду

Часть первая Любить трудно

Часть вторая Я вас жду