Сахновский Игорь

Ревнивый бог случайностей

Игорь Сахновский

Ревнивый бог случайностей

1

Минут за десять до моей гибели ко мне приблизился специальный агент Вадик Офицеров и сказал на ухо: «Игорь, я описялся. Только никому не говори!» Со стороны специального агента это был знак высшего доверия.

Если вам приходилось уже слышать о высадке первого человека на Венеру, об исчезновении чулок Люды Марченко и о результатах войны Алой и Белой розы, то это наших с Вадиком рук дело – мы этим занимались по-честному каждый день после «тихого часа». И в любом случае Вадик держал марку спецагента. Он, допустим, находил на земле пуговицу или окурок, смотрел в увеличительное стекло и проницательно сообщал: «Ну-ну». Мог ли я не восхищаться такой личностью?

Мне было неполных шесть лет, ему – шесть полных. В то утро, совсем не умея плавать, мы стояли по горло в реке, прыгали на месте, и он имел полное право описаться прямо в реку от радости. А через десять минут я погиб.

Излагаю вкратце хронику событий.

Две юные воспиталки ни свет ни заря пригоняют на пляж подготовительную группу детсада, дают команду «купаться!», а сами быстренько уходят заниматься личной жизнью, которая ждёт поблизости и пьёт пиво.

Дурея от счастья, мы толчёмся табунком посреди зелёной реки.

Река, совершенно безлюдная, занятая собой, уносится под мост, под уклон, куда-нибудь в заграничные страны. Девочки смеются и визжат как резаные. Спецагент сами знаете что. Вода на бегу толкается, подпинывает под коленки, вынимая галечное дно из-под ног.

Я только что взлетал спроста над уровнем восторга – и вдруг остаюсь один внутри огромного мутного изумруда. Там нет никого и нельзя дышать. Мне ещё смешно, я ещё пытаюсь нащупать гальку ногой. Но там даже нет верха и низа.

Проходят неописуемо долгие годы до того момента, как я нахожу себя в полном безразличии с открытыми глазами среди этой текучей зелени. Мне уже всё равно – всё одинаково зелено. Не двигаться даже приятно, когда тебя несёт и крутит, как ветку. Я вижу свою любимую младшую сестру, вечно сопливую хныкалку, мама заплетает ей косички. Наконец, я вижу сквозь воду чей-то белый купальник, худые белые ноги – они-то зачем здесь? – и с разлёта врезаюсь лицом в бедро воспиталки.

Она стояла в воде по грудь, умывая злое заплаканное лицо.

Кроме неё в этой части русла – по всей ширине реки – больше не было ни души. Я мог промчаться на полметра левее-правее и в сладком своём безразличии уплыть под мост, под уклон, в совсем заграничные страны. Она могла не выдёргивать меня на воздух и на свет, а с брезгливым ужасом, как утопленника, оттолкнуть.

Такую ничтожную вероятность жизни честнее было бы назвать невероятностью.

Уже на берегу из меня выливается примерно полреки.

Одна воспитательница глядит на другую страшными, дикими глазами, прижимая ко рту указательный палец. Плюясь и кашляя басом, как подобает морскому волку, я снова иду к воде, в сторону табунка. Здесь главное не опозориться.

– Это круто, – говорит спецагент Вадик. – Я так не умею.

2

В ювелирном магазине на Новом Арбате мне предстоит купить золотое кольцо для моей первой возлюбленной. Почему-то я решаю: кольцо должно быть обручальным. Хотя мы с ней обручаться пока не собирались.

Мне семнадцать лет, на мне ушастая шапка и пальто из «Детского мира» с оттопыренными карманами. В магазине душная толкотня. Под ногами чахнет апрельский снег, занесённый с улицы. На витринах – стерильное сиянье.

Продавщица говорит: «Гладкие кольца сейчас немодно». Рядом со мной дама в серебристой лисе примеряет массивный рубиновый перстень. Ногти у неё длиннее пальцев. «Гладкие совсем немодно, – настаивает продавщица. – Берите с алмазной гранью». Дама всё колдует с перстнем и ногтями.

Тут я слышу громкий маникюрный щелчок – перстень взлетает над моей головой и падает куда-то между нами. «Ни хрена себе!» – говорит дама в мехах, явно восхищённая пусковой силой своего маникюра.

«Коля! Закрывай двери!» – сигнализирует продавщица. Народ расступается, уважительно глядя себе под ноги, изучая слякоть на полу. Это, видимо, надолго. «Ладно. Пусть будет с алмазной», – говорю я продавщице, но ей уже не до моды. Можно сходить покурить. Лезу в карман за сигаретами – и нащупываю там ювелирное изделие. Тоже новости.

В магазине такой переполох, что мне не хватает решимости просто вынуть перстень из кармана. Поэтому делаю вид, что нашёл его на полу. «Охренеть можно!» – восторгается дама.

Я наконец ухожу на волю, согревая в кармане алмазную грань. На коробочку для кольца у меня уже нет денег.

Следующим летом мы сидим с моей возлюбленной у неё дома на полу, возле открытого балкона, и ссоримся насмерть. Это выглядит как спор на темы любви и самолюбия.

По всем раскладам, она старше и хладнокровней, а я моложе и вообще гад. Жара стоит египетская, поэтому оба спорщика почти голые. На ней, к примеру, только моё кольцо и моя же рубашка.

«Раз уж на то пошло, – говорю я, – то и пусть». – «Тогда пусть», – отвечает она. «Даже так?» – «Именно так!»

То есть уже слова звучат прямо непростительные.

«Я вот, – говорю, – гляжусь в тебя, как в зеркало, до головокружения…» – «Да что ты??» – «Давай, – предлагаю, – не видеть мелкого в зеркальном отражении?» – «А кто это у нас мелкий?» Я просто зверею: «Как хочешь, – говорю. – Дело твоё. Любовь бывает долгая, а жизнь ещё длинней».

Тогда она снимает кольцо с пальца и кладёт мне в руку. Что, по идее, должно означать смертельный разрыв. Хотя рубашку не снимает. Правильно, молодец. Так и будем теперь поступать.

Я размахиваюсь и со всей силой швыряю кольцо в проём балконной двери – в солнце, в листву, с высоты шестого этажа.

Золотая пуля дзинькает алмазной гранью в один из редких прутьев балконной решётки и рикошетом выстреливает назад – в меня. Получи, фашист, гранату.
Тут она молча берёт кольцо с пола и снова надевает на палец.

3

Знакомство с Димой случилось ещё в эпоху малиновых пиджаков. Теперь Дима владеет крупной, раскидистой фирмой, и ему нравится делиться со мной драгоценным опытом. Бывают странные разговоры.

– Значит, так. Когда тебя арестуют… – начинает он.

– С какой стати меня вдруг арестуют? Я ничего не нарушал.

– Но если всё-таки арестуют… Ты, главное, не сознавайся! Ни в чём!

– Мне и сознаваться-то не в чем.

– Тогда тем более – не сознавайся!…

Я не занимаюсь коммерцией. Но иногда получаю пышные коммерческие предложения. Однажды приятель моих приятелей, хозяин новенькой чёрной «ауди», предлагает таинственную сделку.

От меня, кроме банального посредничества, требуется: отвезти в Москву некую наличность (вполне астрономическую долларовую сумму) и передать её лично в руки человеку, которого я знаю со времён царя Гороха.

Гонорар за поездку – пятизначный. Суммарный доход от трёх-четырёх поездок обещает разбухнуть до шести знаков.

Своей интуиции я доверяю больше, чем Красному Кресту, Полумесяцу и Совету Безопасности Объединённых Наций.

Тихим простуженным голосом интуиция говорит мне, что я буду очень сильно раскаиваться. От простуды хорошо помогает горячее молоко с мёдом и отжатым туда чесноком. Сижу, обмотав шею шарфом, и колеблюсь.

Короче говоря, в последний момент я отказываюсь. Даже не потому, что знаю ситуации, когда человека, перевозившего чужие деньги, грабили свои же, по специальной наводке, и ограбленный попадал в кабалу ко вчерашним друзьям. А потому, что – тихим простуженным голосом.

Месяц спустя, когда я рассказываю Диме этот неслучившийся случай, он возбуждается до крайности и кричит:

– НЕ ТАК!… Не так надо было сделать!!

Немного успокоившись, Дима поясняет:

– Значит, так. В следующий раз…

– Следующего раза не будет.

– В следующий раз привозишь эти деньги сюда – ко мне!…

Постепенно вникаю в его сногсшибательную версию.

Меня «грабят» свои – то есть его – люди. Наносят на лицо бесспорные следы нападения и моего яростного сопротивления. Роняют на пол. Возможно, даже слегка пинают ногами. Затем Дима укладывает меня на три-четыре недели в комфортабельную больницу. У входа в палату дежурит милицейский пост. По выздоровлении безопасность гарантирована.

– Вряд ли ты получишь три четверти, – благородно заверяет Дима. – Но половина, считай, точно твоя!

Посылаю его к чертям собачьим вместе с его пинающимися коллегами.

– Ну не обижайся! Я ж тебя люблю.

Разговор вступает в задушевную фазу с участием «Remy Martin». Я отстаю ровно на три рюмки. Пользуясь отставанием, начинаю задавать неприличные вопросы. Типа репортажа о людях хороших.

– Ты свой бизнес любишь?

– Не очень.

– Утомляет?

– Типа того.

– Значит – только для денег?

– Конечно. Без базара.

– Какую наибольшую сумму ты держал в руках? Я имею в виду твои собственные деньги.

– Четыреста тысяч баксов.

Мы выпиваем ещё по рюмке.

– А ты ставишь какой-то предел? Ну, допустим, у тебя уже есть миллион. Или два. Что дальше-то?

– Ну… Куплю домик в Чехии где-нибудь. Будем жить с женой, с ребёнком… Буду, типа, на рыбалку ездить. Любовницу неподалёку поселю.

– А сейчас – ты что? Не можешь такой домик купить?

– Могу уже сейчас. Могу даже купить штуки три…

– Так какого чёрта?!.

Дима впадает в тяжёлую задумчивость. Похоже, мой вопрос его застаёт врасплох.

Коньяк уже на исходе.

– Ты, по-моему, на многое способен ради денег.

– Практически на всё, – признаётся Дима.

– Что – и на убийство?

Он смотрит на меня бесконечно долгим, внимательным взглядом, допивает свою рюмку и внятно произносит:

– Цена вопроса.

И, немного подумав, уточняет:
– То есть вопрос цены.
Через три месяца я вижу в теленовостях знакомую мне чёрную «ауди», подробно прошитую пулями вместе с владельцем.

4

Мне до смерти неохота обобщать.

Самая вкусная и питательная мысль, войдя в разговорную моду, становится пустоватой и холестериновой, вроде гамбургера.

Один гениальный античный мужчина в сандалиях на босу ногу, устав покоряться божеским прихотям и холодея от собственной дерзости, заявил открытым текстом раз и навсегда: «Ничто в мире не происходит случайно!» И почесал в кудрявой бороде.

Сегодня любая самопальная астрологиня объяснит вам за три копейки, сколь не случаен кирпич, прилетевший вон с той крыши. А за пять копеек напомнит о троюродном дедушке, чей кровавый порнографический грех вам предстоит искупить своей жизнью по полной программе.

Хочешь показаться тонким, сведущим, глубокомысленным – скажи при удобном случае: «О! Это не случайность!» Беспроигрышная фраза. Частота её употребления уже выходит за рамки бытовых приличий. Ну буквально всё не случайно. А очень даже закономерно.

Но поскольку божеским прихотям и капризам не видно конца, я бы рискнул заметить, что Бог Случайностей ревнив как никто – поэтому нет более тоскливой затеи, чем женить его на Закономерности, которая с умным видом принадлежит всем и каждому.

5

Самолёт вылетает из Лондона меньше чем через два часа, а я до сих пор гуляю на подступах к старинному вокзалу Кингс-Кросс и не тороплюсь идти в подземку. Я уже месяц в Великобритании – за весь месяц ни одного русского слова ни с кем, и я ловлю себя на том, что уже и думаю частично по-английски. Ладно, думаю, I have to go, так можно и опоздать на этот bloody airplane.

Ещё на минуту застреваю у перекрёстка, потому что меня тихо окликает профессионалка средних лет. На высоких оленьих ногах, в коротеньком платье, с измученным лицом. Мне очень знакома эта гримаса. У нас, например, на улицах есть тётки, торгующие сизыми семечками из мешков. Они сидят на улицах в любую погоду, и выражение лиц у них именно такое – терпящих бедствие. Все идут мимо. Ни разу не видел, чтобы кто-нибудь покупал эти семечки. Разве что воробьи прицениваются.

Диалог с профессионалкой у нас происходит изумительно краткий. Хемингуэй бы позавидовал.

– Sex?

– No.

– Why?

– I\'m busy.

– No problem.

Воспитание, блин, такое. Не позволяет сказать женщине в лицо: не хочу я тебя, не грызу я этих семечек.

В аэропорт Хитроу мне ехать подземкой минут сорок.

При переходе от линии Виктория до линии Пикадилли разглядываю пассажиров и замечаю раз в трёхсотый: в «мировой столице моды» люди одеты как попало. Не в том смысле, что плохо (хотя встречаются и очень плохо одетые), а примерно по такому рецепту – завязываем себе глаза, ныряем в шкаф с одеждой (желательно чужой) и быстро-быстро напяливаем всё, что нащупали. Какой там, на фиг, единый стиль и выдержанный тон! Плюнуто и забыто. Лишь бы удобно. Первенство в моём сердце держит один роскошный седовласый джентльмен, катающий детскую коляску по улице Пикадилли в смокинге и лёгких сандалетах.

На каждой остановке громкоговоритель дивным мужским голосом напоминает: «Mind the gap!» Если дословно: «Помни о щели!» Строго говоря, мне советуют не шандарахнуться с края платформы. Или, выходя из поезда, не сунуть ногу в пустоту. Но как минимум две милые русские авторши сумели расслышать в этой фразе про щель – в её тысячекратном повторе – почти ритуальный языческий намёк или циничную подсказку.

Подозреваю, что в аэропорту уже идёт регистрация на рейс. Остаётся ехать совсем недолго. На всякий случай заглядываю в схему подземки – и с ужасом осознаю, что не знаю, на какой станции выходить!

Нет, я, конечно, помню, куда еду. Ещё не совсем сбрендил. Но тёмно-синяя линия Пикадилли заканчивается петлёй из двух остановок:

...

1) Хитроу. Терминалы 1, 2, 3;

2) Хитроу. Терминал 4.

Откуда мне знать, в каком терминале мой самолёт? Билет об этом умалчивает.

В прошлых английских поездках в аэропорт меня доставляли друзья. Как ценный дипломатический груз. Прижимали и обцеловывали. Кое-кто слезу пускал. Говорили: «Never mind», не бери в голову! Сейчас они носятся где-то в Португалии. А я один, и я реально опаздываю.

Выхожу на Хэттон-Кросс (третья от конца остановка) – перекурить и подумать. К счастью, станция наземная: за сигарету не оштрафуют на 200 фунтов. Но там и штрафовать некому. Абсолютно пустая платформа, если не считать худощавой рыжей англичанки, которая ждёт поезда в ту же сторону, что и я. Стоит и как бы невзначай разглядывает меня. Могу тоже поразглядывать. Кого-то она мне напоминает. Ну да, Сьюзан Сэрэндон времён «Тельмы и Луизы». Только лучше.

Пусть даже и Сьюзан. Может, присоветует чего-нибудь.

Подхожу и на своём уникальном английском выражаю печальное сомнение в номере терминала.

Её не смущает мой уникальный английский. Она интересуется: «Which airline?», а затем уверенно сообщает номер. Который я забываю немедленно. Потому что в эту минуту что-то поразительное происходит в глазах. Как бы тихое соглашение. Или сговор. Нет, не в том смысле. Ну представь, ты идёшь один – всю жизнь один – в довольно-таки жёсткой, чужеродной среде, и где-то в пограничной области, на контрольной полосе узнаёшь в лицо своего человека. Настолько своего, что и знакомиться не надо.

В следующую минуту – два одновременных действия: я закуриваю, и приходит поезд. Двери открываются. «Mind the gap!» У рыжей Сьюзан происходит внезапное раздвоение. Ноги направлены к поезду, лицо – ко мне:

– Там ведь не курят! – говорит она, растерянно улыбаясь.

Я киваю: дескать, понятно, следующего поезда подожду. За поездами не бегаем.

Она входит и оглядывается на меня из вагона всё с той же растерянной улыбкой. Как если бы мы собрались ехать вместе, и вот на тебе… Двери закрываются. Она оглядывается ещё раз – в окно. А я стою, держась, как за последнюю соломину, за свою придурошную сигарету, и точно знаю, что бог случайностей (напишу его с маленькой буквы) такого не прощает.

Теперь остаётся грамотно опоздать на самолёт. Поскольку за самолётами не бегаем тоже.

Последняя жизнь готова лететь врассыпную между вторым и третьим терминалами. В одном индусы, арабы и красавицы третьего мира толкают впотьмах пухлые тюки на колёсиках. В другом – лампы дневного света, дистиллированная пустота и прохлада. И таможенная девушка в мундирчике отчаянно машет рукой: скорей, скорей, уже регистрация закончилась!… И тут важнее всего не уронить дыхание, не исказить походку, сохранить дистанцию между собой и собою же.

Воображаю, как ты дочитываешь эту страницу и заявляешь: надо бы тебя немножко убить! А у самой щека оттопырена и груша тает во рту. Что, вообще, за история с географией? Никакого события.

Вот и я о том же – о не-событиях, о непрожитых вариантах. Они молчат, как неродные, почти незаметные за спинами «горячих» новостей. Кто на них обратит внимание? Мы и себя-то почти не слышим.

6

Две недели назад в субботу, ближе к ночи, захожу в Интернет – проверяю почту. Пользуюсь одиночеством. Провожу дефрагментацию. Это когда после раздёрганного дня собираешь себя по фрагментам. Проще выражаясь, никого не трогаю, примус починяю. Тем временем ко мне в «аську» заглядывает некая американская гражданка по имени Анжелина-Криста. Я думал, такие имена только в литературе остались, в дамских романах. Оказалось, нормальная тётенька, уроженка города Шарлотта, живёт в Южной Каролине.

Ума не приложу, о чём с ней говорить. По обе стороны океана – только погода и политика. Улыбаемся, несмотря ни на что. Тотальная вежливость на фоне антиамериканских настроений. Да, погода не очень. Нет, Саддама не люблю. От Буша тоже не в восторге. Да, погода оставляет желать…

Наверно, я какая-то нетипичная, жалуется шарлоттка Анжелина. Слушаю вот грустную музыку. У нас её называют депрессивной, а мне нравится. Муж давно умер. Детей было некогда рожать. Сижу теперь одна в красивом доме, на три спальни, в сорок лет нетипичную музыку слушаю. Хожу иногда океан смотреть.

Да, чуть не забыли: что у нас там с погодой? Погода, знаете, такая вульгарная. Просто похабная погода. Можно сказать, нецензурная. И у вас? И у нас!

И вдруг Анжелина-Криста выдаёт неожиданную мысль:

– А давайте, – говорит, – будем старость вместе проводить?

Я возражаю, весь такой учтивый:

– Криста, вам до старости ещё терпеть лет сорок…

– Но я же не говорю – сейчас. Давайте просто на будущее договоримся, что старость проведём вместе!

Очень осторожно, очень тупо осведомляюсь:

– А что мы будем делать в этой самой старости?

– Ну… Вы чем обычно в уик-энд занимаетесь?

– Сижу вот за компьютером. Пишу кое-что. Дефрагментирую.

– Прекрасно! Значит, вы сидите в доме за компьютером, а я в это время лежу на пляже, загораю. Солнце! Чудно! А потом вы придёте – вместе искупаемся в океане. Вы не рады?

Смотри-ка, думаю, к старости погода заметно улучшается!…

Заметив, что молчу, шарлоттка Анжелина поясняет:

– Вы можете не спешить с ответом! Главное – заранее договориться. И тогда мы уверены в своём будущем… Знаете, ночью был шторм. Я пошла, посмотрела – ну полное безобразие!

Мне нравится эта история с географией своей счастливой шизоидной необязательностью и категорической непреложностью, в силу которой два трезвых, вменяемых человека, никогда не видевших друг друга (и вряд ли увидят!), теперь обязаны дожить до некоего немыслимого срока, чтобы наконец предаться совместному купанию в водах Атлантического океана.

Океан, по крайней мере, уже в полной готовности.

Я накидываю на плечи куртку и выхожу на балкон. К ночи воздушная сырость заледеневает в хрусткую прозрачную сферу. И среди одинокого множества близоруких огней, населяющих горизонт, я выбираю с пристрастием последней детской влюблённости один-единственный, смутно догадываясь, что на самом-то деле не я, а он меня выбрал. И, судя по нарастанию сияющей массы, эта летящая золотая пуля с алмазной гранью уже развила такую сумасшедшую скорость, что я даже не успеваю докурить.

Content

Сахновский Игорь Ревнивый бог случайностей

Игорь Сахновский Ревнивый бог случайностей

1

2

3

4

5

6