Юлия Шолох

Звериный подарок

Часть первая

Глава 1

Моя жизнь

Как не везет! Утро начинается с грохота и громких воплей поварихи, доносящихся из кухни, что прямо под моей комнатой. И, чтоб уж разбудить наверняка, вслед за ними раздаются незнакомые голоса — кто-то на повышенных тонах отвечает. Нечем, что ли, больше заняться с утра?

— Дарька, вставай! — забарабанили в дверь. — Сказали, всем на кухню! Сказали, живо!

Судя по голосу, Маришка. Ничего себе, чего это она вскочила чуть свет, даже раньше меня? Ведь маленьким позволяется спать дольше старших. А она уже на ногах и на кухню зовет! И как я сразу не сообразила, такие крики просто так начаться не могли, значит, есть причина. Неужели что-то интересное намечается? Что?

Я так быстро вскочила, что и не сразу вспомнила про половик, который вчера вытащила на улицу выбивать, да так и оставила во дворе. Так что моим ногам стало не просто холодно, а ХОЛОДНО! Осень в самом разгаре, а в доме не очень-то топили: мы хоть и княжеские дети, но все равно полукровки! Зачем нам тепло? Должны быть рады, что хоть на улицу не выбрасывают.

Так я подумала, когда назад на кровать запрыгнула. Мне когда холодно, я прямо сама на себя не похожа, очень злюсь всегда. Не переношу холод!

Пришлось, сидя на кровати, тянуться за одеждой на кресле, еле достала. Вот говорят, девушка должна быть аккуратна. А будь я аккуратна да положи вчера штаны на место, в сундук, что бы сейчас было? Пришлось бы топать по холодному полу! Аккуратность придумали те, у кого дома много служанок, не иначе!

На кухне опять завопили. Застегивая рубашку на ходу, несусь вниз по лестнице. Заскакиваю на кухню, а там все уже в сборе, и маленьких подняли. Красные кирпичные стены даже на вид теплые, в варочной печи пылает такой сильный огонь, что сквозь открытые заслонки вырываются длинные языки пламени, которым удается подпалить связки чеснока, висящие выше у стены. И все столы и даже пол заставлены посудой — огромными сковородками, котлами, мисками. Никогда такого не видела!

— Какое счастье! Дарька наконец-то соизволила притащить свои прелести! — зашипела Катринка, кухаркина главная помощница.

До чего вредная девка! Терпеть меня не может, с тех самых пор как я ей пощечину влепила. А не надо было маленьких бить, змея! Теперь как видит меня, так вся ядом исходит, да и пусть, мне не жалко. Главное, руку на малышей больше не поднимает, знает, гадина, что опять получит. Пусть родителей у них нет, но это мои братья, и трогать их руками не советую.

— Цыц! — кричит Глаша.

Она обычно добрая, потому что ее со всех сторон много, как всякой прилежной кухарки. Но сейчас, в своем необъятном переднике, с руками, упирающимися в бока, и сверкающими глазами слегка навыкате, она поистине страшна! Быстренько опускаю голову, разглядывая пол, и готовлюсь терпеливо сносить все душераздирающие крики. А может еще и поварешкой запустить, она у нас такая.

Но нет, обошлось.

— Быстро! Все за работу! — кричит раскрасневшаяся от печного жара и переизбытка чувств Глаша. — К обеду надо наготовить самых лучших блюд на сотню человек!

— На сотню?

Оглядываюсь вокруг. А у всех глаза ошарашенные, как и у меня. Не помню ни разу, чтоб на стольких готовили. К нам что, полгорода приезжает?

Глаша раздает указания, и все беспрекословно идут их выполнять. Мальчишки, хотя и с надутыми лицами, но без промедления плетутся за первой партией воды. Маришке приказано чистить морковку и лук. Дойдя до меня, кухарка на редкость долго раздумывает. Ох, сейчас задаст, похоже, задачку!

— Ты, знаешь что, будешь мне помогать. Жди пока. Как рыбу принесут, разделаешь.

— Конечно, как скажете, — тут же отвечаю. По большому счету я хорошо к ней отношусь, обычно она добрая. Ну а когда требуют сделать что-то неожиданно и быстро, кто угодно рассвирепеет.

Вскоре дверь со стороны улицы распахивается, и мальчишки затаскивают рыбу, волоча за хвосты. Несколько судаков, все как на подбор толстенькие, блестящие, значит, свежие. Длиной мне до пояса. Да уж, буду потом чешую неделю из волос вычесывать, но Глаша пристально смотрит, ждет. Эх, все равно чуда не случится, хватаю нож и подхожу к этой сверкающей красоте.

Глаша следит, правильно ли я все делаю, слишком уж ответственная задача. Даже на брюхе ни единой чешуйки остаться не должно и ни одного лишнего разреза, кроме небольшой полоски у головы.

Только когда я взмокла, а нечищенных рыбин осталось всего три, она успокоилась и молча стала мешать что-то в огромном котле. Самое время вопросы задавать, надо же узнать, что происходит? А у кого еще спрашивать, как не у слуг?

— Глашенька, а мы успеем? — начинаю разговор издалека. Если прямо в лоб спросить, упрется и не расскажет.

— Как работать будете, — хмурится и важно мешает, мешает что-то густое и вкусно пахнущее.

— Мы хорошо будем работать, вы же знаете!

— С чего бы это? — смотрит недоверчиво, хотя я всегда веду себя хорошо и делаю, что говорят.

— Мы тебя любим, — отвечаю. Нет, похоже, этого мало, Глаша только нахмурилась и молчит. Эх, терпеть не могу эту фразу повиновения, но как иначе из нее вытянуть новости?

— Мы знаем свое место, — глухо добавляю.

Сработало, улыбается! Еще бы не сработало, кому ж не понравится, когда его ставит выше себя княжеская дочь, пусть и полукровка.

— Конечно, Даренька, успеем! — ласково отвечает. — Мы же только холодное готовим, закуски да сладости. Основное все в замке.

— А зачем так много? — удивляюсь.

— Приказ князя.

— Как — князя? Новости от него? Почему не сказали?

Нож в руках замер, пока я боролась с нахлынувшим волнением. Отец, то есть (мне нельзя его так называть) князь, всего с одним военным отрядом уехал из замка месяц назад, и с тех пор от него никаких вестей. А ведь он отправился к границе со Звериной страной, одно это страшно, о них столько жутких историй ходит, что за раз и не вспомнишь. Сейчас там клан синих волков главный, а они страшнее, чем медведи, при которых вообще затишье было, как говорят. А еще зная отц… князя, его характер взрывной, неизвестно что могло случиться. И вот от него новости, и никто ни слова!

— Да не успели, деточка моя! — Глаша не оборачивается, сыплет в кипящую воду какие-то пахучие травки.

— Так расскажите!

— Да я сама толком ничего не знаю. Примчался гонец на рассвете, привез записку. Приедет князь сегодня после обеда, гостей привезет. Много гостей, а в замке кухню перестраивают, потому на нас столько готовки.

— Приедет? Значит, все хорошо? — Тут я готова ее расцеловать. Если князь будет дома, в замке, в тишине и покое, то не сможет никому дорогу перейти и ни с кем сцепиться. Потому что тут никого нет, кроме своих.

Но я смотрю, у Глаши не очень-то радостное лицо. Почему? Она сказала, он… гостей привезет?

— Кого? — шепчу, а ответ уже знаю. Шансов, что за целый месяц ничего не случится, почти и не было, это скажет любой, кто с князем знаком. Влез все-таки куда-то мой непутевый родитель.

— С волками, — жестко говорит Глаша.

А я только нож сжимаю. Волков везет… Вряд ли по доброй воле.

Только бы ничего не произощло!

Приготовленные закуски и сладости увезли сразу после обеда. Только тогда и нам дали поесть. Меня уже шатало от голода, тарелку каши я проглотила, даже не почувствовав ее вкуса.

Потом мы убирали кухню, вычищали, мыли и скребли. Хорошо хоть вечер свободный оставили, урок шитья отменили. Ради одного этого стоило полдня вкалывать, ненавижу шить! Но нам, полукровкам, в отличие от княжеских детей, не преподают танцы и языки, а только то, что пригодится в жизни, — готовку, счет, шитье, плетение ковров и прочую чепуху.

Когда кухня засверкала чистыми посудой и полами, нас отпустили отдохнуть. Отдохнуть, конечно, неплохо, но у меня есть занятие поважнее. Я зашла в комнату только за плащом и тихонько потопала в конюшню. Смотрю, а Маришка тоже здесь. Сидит у стойла моего Мотылька и хитро улыбается. Делает вид, что совершенно случайно тут оказалась. Ага, как же! Ей хоть и восемь всего, а ума больше, чем у Катринки, змеи кухонной.

— Кататься хочешь? — спрашиваю.

— А возьмешь? — просит и даже дыхание задержала.

Обожает Мотылька чуть ли не больше меня. Мотылька вообще нельзя не обожать, она очень красивой редкой породы лунных лошадей. Единственный подарок моего отц… князя. Нет, отца! Единственный его подарок на мое совершеннолетие. Дал князь такой зарок в молодости — каждому своему ребенку дарить на совершеннолетие то, что сделает его счастливее. И придерживается. Всем известно, что за нарушение зарока бывает. Возьмут боги все то, что обещал, десятикратно, а не хватит добра — заберут жизнь. Так что даже полукровкам иногда что-нибудь да перепадает. Моему старшему брату князь в городе магазинчик купил и разрешил уехать. Мне — самую красивую лошадь, такой даже у княжон нет. Они, кстати, когда про подарок узнали, сразу приехали и очень недовольные были, ругали меня почем зря. А я молчала да улыбалась, пустые слова ветер унесет, а лошадь никто не посмеет отобрать, она — моя по праву, княжеским зароком поддерживаемому.

— Конечно возьму, — отвечаю. И Мотылек тут же ржет тихонько, соглашается.

Обняла я Маришку, маленькую мою сестренку, да так, что она даже пискнула. В восемь лет так ласки хотелось материнской, я помню. А ласки-то и не было. Пусть у Маришки будет хотя бы немного моей.

— Маришка, вырастешь — самой разрешу на Мотыльке кататься.

Обрадовалась! В ладошки хлопает. Представляет уже, наверное, как несется по цветущему лугу, и волосы ветром путаются. В восемь лет даже такая простая картина может сделать счастливой.

Так и стояли, пока мальчишка, который у нас вместо конюха, Мотылька седлал. Я и сама умею, но правила есть правила. Лошадь мне седлать не положено, хорошо хоть кормить разрешают иногда. Ну и чистить тоже нельзя, но мальчишка не против. Он молчит про лошадь, я молчу про то, что он иногда вместо работы дрыхнет на сеновале, такое вот взаимополезное молчание.

Мальчишка быстро справился, он Мотылька тоже любит. Вон как ласково гладит. Меня, если вспомнить, так никто никогда не гладил. И я тут же тискаю Маришку, чтоб ей было, о чем вспомнить.

И потом мы садимся в седло, она впереди, и несемся в сторону леса. Мотылек хорошо знает, куда мы собрались, сразу за воротами сворачивает налево и через дорогу — в поле. В этом году оно отдыхало, так что ровное, спокойное, сухая трава осела на остатки зеленой, а над полем и вокруг — синева. Не такая, как летом, конечно, но все равно — небо чистое, ветер вот только завывает угрожающе, тучи, значит, скоро пригонит. Пусть гонит, пока солнце мягко греет, даже глаз не обжигая, и можно нестись, дразня ветер хохотом, не замечая его шипящих угроз. Маришка крепко схватилась за поводья, пытается помочь. Хорошая у меня сестричка, тоже полукровка. Нас таких шестеро Князь весьма щедр на любовь к женскому обществу. И законных у него четверо. Две дочери, два сына. Их я своими не считаю, они другие, не моя семья. И никогда не станут.

— А поехали к тракту? — вдруг кричит Маришка, подставляя солнцу бледную щечку.

К тракту? Как я сама не додумалась!

Разворачиваю Мотылька в нужную сторону, и снова мчимся по полю, в сторону замка. Там, дальше — большая дорога, тракт. Он тянется от Стольска и через княжеский замок дальше на юг. Князь может ехать домой только этой дорогой.

— Как думаешь, успеем? — Маришка тут же начинает подпрыгивать, не знаю, как так у нее получается — на лошади и прыгать.

— Сиди тихонько, — щипаю ее несильно за бок, в ответ только смех.

Прямо впереди тракт делает петлю, огибая холмик, на вершине которого топорщится редкий лесок. Туда мы и направляемся. Осенью, когда листья опадают, он совсем прозрачный, даже зайцу негде спрятаться. Торчат серые стволы берез, да и только.

Маришка первая увидела, не успели мы даже к деревьям подняться.

— Едут! — вопит изо всех сил. Быстро ей рот закрываю, не хватает еще, чтобы нас услышали, с холма звук ой как хорошо разносится.

— Смотри какие… — говорит сквозь мои пальцы уже шепотом.

Впереди по тракту движется вереница всадников. Первыми княжеские воины, их броня светло-желтая, почти белая, сверкает на солнце металлическим глянцем. Потом княжеский экипаж, с фамильным гербом на боках. Там внутри князь… Если бы хоть на минуту поверила, что он будет рад меня видеть, обязательно бы помахала рукой. За экипажем скачут всадники. Много всадников, все в темной одежде, похоже, вообще без брони. Целая сотня. Это их, что ли, князь кормить собрался как самых дорогих гостей? Надеюсь, они ненадолго, а то сидеть нам на кухне без света белого и вкалывать без продыху. Звериный народ… На вид люди как люди, одеты только по-другому. Флага нет, повозок нет, хотя чему удивляться, наверняка у них своя манера путешествовать. Мы с братом в одной книжке читали, что у каждой расы свои обычаи и традиции, и они так сильно друг от друга отличаются, что и не каждый ученый разберется, чего уж говорить про таких, как я, неучей.

Неожиданно с поля приносится порыв ветра, набрасывается на нас, как на свежепойманную добычу, задувает под плащ, Маришка визжит и хохочет. Под плащом не особо спрячешься, особенно вдвоем, ветер кусает нас за бока и засыпает мелкими сухими листьями. И грозно гудит в ухо. Мотылек топчется на месте, отворачивая морду в сторону.

Фух. Наконец ветер отстает, полетел, похоже, искать себе добычу покрупнее. Мы как на земле валялись: столько мусора, отряхиваешь его, стараешься, а он прилип накрепко и не отстает. Ладно, главное тот, что покрупней, повытаскивать, особенно из волос, вон у Маришки целый букет на голове.

Когда я слышу посторонние звуки и оглядываюсь, всадники так близко, что убегать уже поздно. Поднялись с другой стороны тракта. Вообще-то можно и попробовать ускакать, вот только…

Всадников трое, это волки. Вот первая причина, по которой я остаюсь на месте, — хочется посмотреть поближе, с кем князь связался, подумать и понять, насколько это нехорошо. Двое из волков сидят верхом на лунных жеребцах. Вот вторая причина, по которой я терпеливо жду продолжения, тихо повторяя Маришке на ухо что-то успокаивающее. Очень хочется рассмотреть жеребцов получше, кроме Мотылька я видела лунных всего два раза.

Когда всадники подъезжают ближе, один из них, тот, что на обычном коне серой масти, останавливается за спинами двух других. Мы с Маришкой таращимся на них во все глаза, впрочем, и они на нас тоже. Все трое молодые и сильные, это сразу чувствуется, несмотря на расслабленные, почти ленивые позы. На вороном лунном жеребце сидит светлоглазый парень со светло-русыми волосами, он из них самый мускулистый, огромные руки небрежно держат поводья, ничуть их не натягивая.

Рядом с ним, на вороном в яблоках — темноволосый. Он поменьше и постройнее первого и смотрит более настороженно. Прическа у него смешная, отросшие волосы торчат во все стороны, а по бокам за ушами — выбрито по широкой полосе.

Позади, за их спинами третий — тоже темноволосый, длинный, как палка, но не тощий — перевит мышцами, как и первые двое. Все одеты в необычную кожаную одежду разных оттенков коричневого. Причем одежды мало, ну, штаны, конечно, сапоги, вот почти и все. На двух безрукавки прямо на голое тело, на третьем что-то типа длинного кафтана с капюшоном и тоже без рукавов.

— Как им не холодно? — шепчет Маришка. Я шикаю, нечего болтать.

— Добрый день… дамы, — вдруг говорит первый. Голос такой мурлыкающий, как у кота, который вздумал говорить по-человечески.

Я приветственно киваю, как положено кивать чужакам, с которыми приличия не дозволяют заговаривать.

— Что вы тут делаете? — резко спрашивает второй. У этого голос глубокий и почти рычащий. Звериный народ… Однако каких голосов еще от них ждать?

Так, теперь роли немножко изменились, судя по тону, они видят… Угрозу? Ладно я, а Маришка разве похожа на… воина? В любом случае сейчас можно и говорить.

— Катаемся. Мы тут живем… неподалеку, — беспечно сообщаю. А самой вдруг страшно становится от их лиц. Жесткие и хмурые, смотрят, как будто я и правда представляю какую-то опасность. Ну, а лучший метод борьбы со страхом — про него начисто забыть. Это я еще в детстве опытным путем установила.

— А вы… что тут делаете? — наивно интересуюсь.

Вороной первого вдруг резко идет в нашу сторону. Ого, а я думала, он его не держал! А оказывается, очень даже крепко держал, вон, на секунду отвлекся, и тот сразу к нам ринулся.

Маришка вскрикнула.

— Стой! — вдруг громко сказала я, закрывая сестру обеими руками. — Ты ее пугаешь!

Светловолосый тут же остановился, разглядывая Маришку с каким-то неподдельным удивлением. Его жеребец недовольно и громко фыркал, втягивая воздух тонкими ноздрями.

— Пугаю? — уточнил первый.

Туповат, что ли? Нашим, деревенским, я бы уже без стеснения все высказала, но тут промолчала, они и меня пугали будь здоров.

— Извини, — вдруг сказал светловолосый, неожиданно ласково улыбаясь Мотыльку. — Он просто хотел подойти к твоей… кобыле. Она ему нравится.

— Мало ли кому она нравится, — огрызнулась я и поймала взгляд дальнего, слишком… изучающий.

Не знаю, чего бы решилась наговорить, защищая своих любимых, своих самых дорогих в жизни созданий — Маришку и Мотылька, но тут третий вдруг строго сказал:

— Пора!

Лунные жеребцы махнули хвостами, и вся тройка быстро ускакала к тракту в сторону замка.

Это была моя первая встреча со звериным народом. С волками. Теперь, когда они отъехали далеко, непонятно было, чем же они меня так напугали? Люди как люди, на лошадях ездят, разговаривают по-человечески. Не агрессивные… вроде.

Не успели мы во дворе слезть с лошади, как Маришка бросилась к дому и с порога закричала, что мы видели волков. Ох, что тут началось! Нас окружили, затащили на кухню и давай вопросами засыпать.

— Они на конях… такие, неодетые, — тараторила Маришка.

— Что? — насторожилась Глаша. — Неодетые?!

— Да нет же! — пришлось вмешиваться и объяснять. — Они одетые, просто так… не сильно.

— Что значит несильно? — раздался тонкий голос за спиной.

Воспитательница наша прибежала, Марфутишна. Она к нам, полукровкам, приставлена для надзору, в том числе блюсти девичью честь. Так как я единственная взрослая девушка, Маришка еще слишком мала, то изо всех сил блюдут именно меня. Ну и каково ей было услышать про неодетых волков? Зачем же портить такое представление и сразу разубеждать? Нечасто я вижу у нее такие глаза испуганные. Сколько она мне крови выпила ни за что, никак не могу упустить шанс немножко отомстить! Только когда Глаша схватила меня за руку и дернула пребольно, я соизволила наконец объяснить:

— Да они одетые, только не по сезону. Наши так летом одеваются — штаны и безрукавка. Вот Маришке и интересно стало, почему они не мерзнут.

— Все равно! — кричит Марфутишна. — Ты зачем с ними встречалась?

— Они сами подъехали, не убегать же!

— Надо было извиниться и уехать. Ты же приличная девушка!

— Я так и сделала!

— Но не сразу! — напирала воспитательница.

— Как только, так сразу!

— Вечером ты наказана, — прошипела Марфутишна. — Будешь ткать, пока не упадешь.

Согласно киваю. Если спорить, только хуже будет. Маришка смотрит, как будто извиняется. Маленькая моя, думаешь, рассержусь из-за такой ерунды? Шепчу ей на ушко:

— Неужели веришь, что я бы не проболталась?

Приятно, когда у тебя кто-то есть. Не родители, так сестренка, такая доверчивая и добрая.

— Я приду тебе вечером помочь, — шепчет мне в ответ.

Не тут-то было!

— Я лично прослежу, как ты будешь работать! — строго говорит воспитательница. — И еще напомню нашей непослушной девице о том, что случается с теми, кто забывает о самом главном! А то смотрите-ка, осмелела! С чужаками полуголыми беседует!

Ну вот, чужаки вдруг стали полуголыми, так, глядишь, к вечеру я узнаю, что они вообще были… без ничего. Еще и наставления теперь будет читать полночи. А как хорошо день начинался!

После ужина спускаюсь в мастерскую. Ткацкая машина занимает полкомнаты, остальную половину — сваленные в углу кучи некрашеных ниток. Тканье — одно из тех самых занятий, которые нагоняют на меня безграничную тоску и лишают силы воли. Достаточно полчаса погонять челнок сквозь нити, и уже кажется, что спина горит, а руки отваливаются. И вместо тишины слышишь нудящий голос Марфутишны, рассказывающий ту самую историю, которая мне уже в кошмарах снится.

Историю о моей подруге Стаське, сироте, одного со мной возраста, которая жила с нами, пока за несколько дней до совершеннолетия не сбежала с солдатом из княжеского войска. Он бросил Стаську через неделю и спокойно вернулся на службу. А она теперь живет в доме на той стороне озера. В уютном доме с красными ставнями и очень удобными большими кроватями. Живет там и работает.

Я ненавижу Марфутишну за эту историю. Понятно, конечно, что она обо мне заботится, как может. И думает, если все время талдычить о чести, то эти слова отложатся в моей голове непререкаемой истиной. Представить даже не может, что ее слова — лишнее. Я и сама все знаю. Однажды летом ездила к озеру, на свое обычное место, где люблю купаться. Девушки из дома развлечений никогда так далеко не заходят, а Стаська зашла. Знала, где я бываю, прямо туда и заявилась. Полуодетая, ярко накрашенная и со странной пышной прической. Ничего не говорила, просто стояла за деревьями и на меня смотрела. Я как раз из воды вылезла, так и замерла на берегу, хотя день был не очень теплый и тело тут же покрылось мерзкими мурашками. А потом Стаська легко улыбнулась и тихо отступила в лес.

Эти несколько минут сделали то, чего не сделали годы Марфутишного воспитания. Рассказали правду о жизни.

Волки

Наконец-то они добрались до замка и смогли просто отдохнуть. Тройка пожелала жить в смежных комнатах, и чтобы ужин им подали прямо туда. Все церемонии оставили на следующий день, да и не нужны они были никому — ни им, ни князю.

За ужином они опять припоминали все свидетельства их странной удачи и удивлялись ее неожиданному постоянству.

Получив сообщение, что дивы смогли зарядить один из своих летающих кораблей энергией, достаточной для преодоления полосы Старого леса, пролегающего по границе между лесными и звериными землями, волки были вынуждены быстро изменить все свои планы и увести с северных рубежей почти всю охрану — сотню воинов. Надеялись, что пустая граница подтолкнет дивов на пробный полет и докажет правдивость этого не очень приятного слуха или его несостоятельность — второе было бы куда лучше.

Потом им повезло со временем. Вожаку удалось провести всю сотню быстро и без единой потери по пространственной петле, выведя сразу к границе немного дальше Стольска.

Мало того, удача их снова не оставила, они нос к носу столкнулись в пограничном пункте с князем Невзором. Причем они поймали князя за попыткой подговорить представителей горных пользоваться впредь другим пунктом, находящимся полностью во владениях князя, и сумма налога на провоз товара обещала быть существенно меньше существующей.

Глупо было не воспользоваться таким поводом — воинов нужно было увести подальше, чтобы они не маячали на людской территории близ Стольска, где их легко заметить, и замок князя оказался как нельзя кстати. Отказать он, естественно, не мог. Донос, что он действовал в обход интересов великого князя, может, и не повлечет серьезного наказания, но обеспечит долгосрочное пристальное наблюдение, и тогда торговые сделки, которыми Невзор сейчас промышляет, будут недоступны.

Впервые за две недели тройка смогла спокойно поесть и поспать в нормальных условиях.

Глава 2

Мой отец

Утром в дверь забарабанили так рано, что я даже посмела возмутиться. На улице была темень, ни зги не видно. Еще даже рассвет не наступил, чего опять от меня в такую рань хотят?

— Открывай быстро! — кричала Марфутишна.

Еще и воспитательница лично явилась! Ну точно спать не дадут! Быстро понеслась открывать, хотя руки еле шевелились после вчерашнего тканья. Пальцы с трудом сгибались.

Как только я подняла защелку, дверь распахнулась. В комнату залетела Марфутишна, за ней служанка из замка, потом двое мальчишек, которые волокли сундук и хорошо запакованные бумажные свертки.

Марфутишна указала, куда все это поставить, и тут же заторопила:

— Воды быстро тащите!

Не успела я даже толком проснуться и сообразить, что происходит, как меня стали купать, мыть мне волосы, а потом стричь, делать укладку, красить, затягивать в корсет, одевать в вынутое из сундука платье, а потом еще и драгоценности нацепили.

Что случилось? Вчерашнее утро было не самым обычным, но а сегодняшнее вообще из тех, когда кажется, что все еще спишь. Когда мне наконец пододвинули зеркало, разрешая посмотреть на результат, я себя не узнала. Какая-то ненастоящая, словно красками нарисованная девушка: светлое блестящее платье с низким декольте, неестественно тонкая талия, много прозрачных кружев, где только возможно, тщательно уложенные тугие кудри, неожиданно темнее, чем мой, цвет волос. Только глаза знакомые, серые, да улыбка чем-то похожа. Остальное — кукольное, не я.

— Шевелись! — дернула за рукав Марфутишна. — За мной!

И я быстро последовала за ней, хотя крепко стянутый корсет почти не давал дышать. Позади шла служанка, неся в руке сумку с моими обычными вещами, видимо, в замке мне нужно будет снова переодеться?

На улице ждал княжеский крытый экипаж. За мной прислали экипаж? Марфутишна чуть ли не силой затолкала меня внутрь, быстро уселась рядом и тут же приказала вознице трогать.

— Что случилось-то? — в конце концов спрашиваю. Чего ради из меня сделали эту игрушку и долго ли мне мучиться в этом корсете?

— Князь велел привести тебя в приличный вид и доставить в замок как можно быстрее! Рассчитывает, что ты ему поможешь. Ждет в замке, приедем — сам все объяснит.

— А ты не знаешь?

— Знаю только, это как-то с волками связано, — ответила воспитательница.

Да, зря я спросила. Приходится подавить внезапное желание выскочить из экипажа и убежать в поле. Чего хорошего можно ждать от волков? А от моего отца? Ничего.

Через полчаса колеса экипажа застучали по брусчатке перед входом в замок. Здесь было очень тихо, сотню, наверное, в казармах разместили, длинные такие здания за замком, там я ни разу не была. Ну, или спят, гостей вряд ли станут рано будить.

У входа меня встретил давний личный слуга князя Кузьма. Я его хорошо знала, сколько себя помню, он все такой же был, седой и полусогнутый. Кузьма без разговоров повел меня прямо в небольшую комнату, расположенную за приемным залом. Там князь встречался с гостями, с которыми хотел пообщаться без свидетелей. Он уже сидел за столом, растрепанный и мятый, видимо, не спал совсем или спал очень недолго. Когда я вошла, уши заполнило прерывистое больное дыхание.

«Отец», — хотелось крикнуть, но я опустила голову и поприветствовала его низким поклоном, как князя. Он тут же махнул рукой на кресло рядом с собой:

— Иди, сядь.

Я не привыкла к таким пышным платьям, и понадобилось немало времени, чтобы понять, как в нем лучше сидеть. И еще эти туфли! Они, конечно, красивые, но в них так холодно! Ну ладно, это все мелочи, пусть скажет, чего же от меня нужно. Вот я сижу и готова слушать.

— Ты знаешь, что со мной в замок приехали представители синих волков? — спросил князь. Об этом уже каждая собака знает, киваю.

— Мы заключили мирный договор…

Ага, замялся. Думает, что сказать. Видно, что-то с этим договором не так. Иначе откуда на его лице такое непривычное для него замешательство? И это у человека, которого ничем не смутишь, по крайней мере, я такого выражения раньше не видела.

— Так вот, — продолжил князь, — в знак подтверждения наших намерений волки потребовали себе заложника. Ну, ты знаешь…

— Заложник живет у второй стороны, и, если первая нарушает договор, его убивают… — прошептала я.

— Они… потребовали моего ребенка, — хмуро произнес князь. — Дочь. Захотели поговорить с каждой и выбрать. Уже говорили со старшей, сейчас там младшая. Потом пойдешь ты.

Я непроизвольно сглотнула.

— Их… княжич… Попробуй, в общем, им понравиться. Дочерей я научил, как мог, одел плохонько, а ты… Они должны выбрать тебя, своих дочерей я не отдам!

Я быстро закусила губу. Вот так вот, своих дочерей! А я ему, значит, совсем не дочь. Сердце разрывается, хотя я всегда это знала. Не дочь. Просто полукровка, жизни которой не жалко. Я сдерживаю слезы и кротко киваю:

— Хорошо, мой князь.

— Иди, — кивком отпускает. — Сделай, что должна.

Слуга оставил меня на кушетке перед высокой дубовой дверью. Ранее утро. Вокруг ни души. Тишина. И такой жуткий холод, и главное, ничем не согреться, даже ноги спрятать некуда.

Когда дверь распахнулась и вышла младшая княжна с довольной улыбкой, в удивительно скромном платье и не очень хорошо причесанная, у меня от холода уже зубы стучали.

Я вскочила, как положено при виде княжны. Она коротко кивнула и ушла по коридору. Только тогда я увидела, что у дверей кто-то стоит. Тот самый, растрепанный, со странными полосами на голове парень, один из тройки, встреченной вчера на прогулке. Так вот, значит, кто это были. Волчий княжич собственной персоной, никогда бы не подумала. Княжичи ездят в экипажах и одеваются изящно и богато. Хотя… звериный народ, что с них взять.

Надо же, как он удивился, когда меня увидел! В другое время я бы посмеялась, но не сейчас. Ноги обжигало холодом промерзших камней. А он стоит и молча смотрит.

— Вы меня не ждали? — спрашиваю. Еще чуть-чуть и поджимать ноги начну, то-то будет зрелище!

Но тут он отвечает:

— Мы вас ждем, заходите.

Странно, сейчас я думаю только о холодном поле, а не о том, как мне им понравиться. Как угодить отцу, князю, мужчине, который стал когда-то против воли моим родителем.

В большой, полутемной комнате только один камин, правда, огромный, но огонь в нем почти погас. Каменные стены украшены гобеленами и длинными полосами ткани, а пол зато совсем голый. Слишком красивая каменная мозаика, чтобы прикрывать ее коврами. У камина стоял огромный стол, перед ним кресло с коричневой обивкой. За столом сидел самый высокий. Позади него, у стены, на длинной кушетке — светловолосый, закинув ногу за ногу. Тот, что меня впустил, прошел и сел рядом с ним.

Неужели совсем не мерзнут? Не похоже. Главное — не задрожать, как-то это не вяжется с моим намерением им понравиться. Кстати, знать бы еще, как это сделать.

Вот опять уставились и молчат. Что, интересно, со мной не так? Я поклонилась и осталась стоять посреди комнаты. Без приглашения не могла сесть.

Если у меня когда-нибудь будет дом, в нем не будет ни одного кусочка каменного пола!

Наконец длинный встал из-за стола. Не очень-то торопился!

— Здравствуйте, — сказал. — Разрешите представиться. Я Ждан Радомиров, вожак. По-вашему — княжич народа зверей. Присаживайтесь, прошу.

Ну наконец догадался! Я поблагодарила и быстро уселась в кресло, хотелось залезть с ногами, но пришлось держать марку — сесть на самый краешек, выпрямить спину и гордо задрать подбородок.

Длинный неуверенно посмотрел на меня.

— Как… вас зовут? — спросил.

Тут же вскочила, делая реверанс. Чертов корсет, за что женщинам такая пытка?

— Дарена.

И села быстро назад. Вот вернусь домой, час буду у печи сидеть ногами в огонь!

— Дарена, — повторил Ждан так, будто мое имя его немало удивило.

Вожак, надо же. Если бы не ситуация, не удержалась бы от вопросов. Вожак — это как? А, чего зря голову ломать, сейчас нужно сосредоточиться на другом. Вожак так вожак. Я смотрю ему прямо в глаза и улыбаюсь как можно милее.

— Очень приятно, — говорю самым нежным тоном и отвожу глазки, как будто смутилась.

Не раз видела, как на ярмарках так девчонки делают, и мужчинам это нравится. Только вот эти… волки реагируют как-то не так. Медленно переглядываются и хмурятся.

— Позвольте представить, — наконец продолжает Ждан. — Мои товарищи и защитники. Дынко… — Встает светловолосый, коротко кивает и садится назад, закидывая ногу на ногу. — Радим. — Встает лохматый, серьезно кивает.

Я не знаю, имеют ли они влияние на княжича, слушает ли он их советы, поэтому на всякий случай мило улыбаюсь обоим.

И потом они опять молчат! Нет, мерзнуть тут целый день охоты у меня нету!

— Вы хотели со мной поговорить? — нетерпеливо спрашиваю.

— Да… Да. Вы нас просто немного удивили, придя сегодня в таком неожиданном виде, — задумчиво говорит Ждан.

— Вам не нравится, как я выгляжу? — интересуюсь таким тоном, как будто если он скажет нет, я буду плакать.

— А… вас волнует, нравитесь вы нам или нет? — вдруг громко спрашивает Дынко. Голос у него такой… вкрадчивый.

Задерживаю дыхание, успокаиваясь. Похоже, они не так просты, как я думала после нашей первой встречи. И, наверное, слишком избалованы женскими улыбками. Надо действовать аккуратнее.

— Какой же девушке не хочется нравиться, — говорю смиренно. — Я ведь не знаю, как одеваются женщины вашей страны. Может, по сравнению с их нарядами мое платье выглядит смешным и неуклюжим, — кокетничаю я.

— Нет. Совсем нет, — начинает оправдываться Ждан. Неужели хоть какой-то эффект? Рано радуюсь!

— Нам нравится, когда девицы без одежды, — вдруг резко говорит лохматый, тот, который Радим.

Я невольно хватаюсь руками за края кресла, но улыбку на лице удается сохранить, в этом мне слишком часто приходилось практиковаться. До каких границ я готова дойти, чтобы выполнить приказание князя? Готова ли я… на все? Корсет врезается в ребра, в голове гудит от нехватки воздуха.

— Ну что же, Дарена, — слышу голос Ждана. — Ответьте на несколько моих вопросов.

— Конечно.

— Вы знаете что-нибудь о звериной расе?

— Нет.

— Вам не преподавали историю?

— Нет.

— Почему? — с неподдельным удивлением спрашивает Ждан.

Почему, почему. Кого колышет образование полукровок? Уж точно не нашего князя. Придется прикидываться валенком, это легко — главное, мило улыбаться и смотреть понаивнее, как не очень умные люди.

— Не знаю.

— Ладно. Вам преподавали языки?

— Нет.

— Искусство?

— Нет.

— Магию?

— Нет.

— Почему?

— У меня очень невысокий уровень силы, меня бессмысленно учить.

— Кто сказал?

— Княжеский колдун.

— Княжеский колдун… — задумчиво повторяет Ждан.

Вообще мы с Санькой, когда доступ к библиотеке имели, много чего интересного из книг узнали, но ведь он спрашивал о серьезных систематических занятиях? О звериной расе я и правда ничего не знаю. Ну, кроме того, что известно всем: они умеют перекидываться в животных. Так что нигде не соврала — князь не занимался обучением полукровок. А другой… секрет вообще никого не касается.

— Не понимаю, — говорит Ждан чуть позже. — Вам ничего не преподавали — ни историю, ни языки. Как это может быть. Что…

Его прерывает взрыв громкого хохота. Лохматый вскакивает со своего места и быстро идет к нам.

— Ждан, можно я? — спрашивает и получает разрешающий кивок.

Радим подходит и наклоняется надо мной, нависает сверху, как скала, готовая упасть и раздавить.

— Ее ничему не учили — ни музыке, ни танцам. Она катается на лошади в мужском седле и без корсета. А теперь ее одели в шикарное платье и заставили во всем нам потакать. И она потакает, хотя ей очень страшно и еще что-то не так. Может, голодная? Ну, в общем, я знаю почему. Потому что она — полукровка… — заканчивает он с довольным видом, и эти слова, произнесенные его глухим голосом, вдруг делают мне очень больно. Я упрямо застываю в кресле, задирая голову выше.

— Как мы и думали, — лениво говорит Дынко. — Хочет нас надуть. Хоть бы раз ошибиться…

Как же мне было тяжело в этот момент! Не получилось сделать то, чего от меня хотел князь. Хотя сам виноват, что я могла? Надо было относиться ко мне как к дочери, учить музыке и танцам, глядишь, и смогла бы понравиться.

Но зато можно больше не строить из себя благородную даму. Не нужно мило улыбаться и сидеть, как попугай на насесте. Я падаю глубоко в кресло, откидываюсь на спинку и прячу ноги под свою широкую юбку.

— Я не голодная, мне просто холодно, — равнодушно отвечаю на вопросительный взгляд Радима.

Вообще-то мне тут больше нечего делать, но надо, чтобы вожак разрешил уйти. Жду, но он пока молчит, поджимает губы и качает головой. Осуждает? Что мне его осуждение? Я не выполнила волю князя, вот что страшно.

— Как так можно… с собственной дочерью, — вдруг слышу мрачный голос Радима прямо над ухом. — Отменный мерзавец этот ваш князь.

— Это мой отец, — чеканю, зло смотря в его глаза.

С детства училась искусству двойных фраз. Когда прокручиваешь в голове одно, а говоришь другое. Ему я сказала: «Еще слово про моего отца, и я тебе глаза выцарапаю». И он понял, отошел и вернулся к кушетке.

— Можете идти, — кивает Ждан.

Я хотела встать, но вдруг меня как черт дернул! Раз все равно провалила задание, можно подумать о себе и сделать что-нибудь гадкое другим. Я же полукровка, значит, никого не удивит мое неправильное поведение.

— Нет! — резко говорю. — У меня тоже есть вопрос.

И наслаждаюсь их лицами. Что, получили, в-о-л-к-и?

— С чего ты решила, что мы ответим? — интересуется Ждан.

— А я все равно спрошу, — пожимаю плечами. — Так вот. Вы задавали такие вопросы, наверное, очень важные, очень нужные. И мне так вдруг интересно стало, для чего же заложнице быть столь образованной? Или что, — повышаю я голос, — неужели если она будет красиво петь и на пяти языках болтать, то у вас ее в случае измены рука не поднимется убить?

Ох, какие лица! Искренне наслаждаюсь. Что, съели? Теперь я собой довольна, можно и уходить. Я сделала, что смогла, дальше пусть мой папочка князь сам разбирается со своими соседями. Почему это должно меня заботить? Я же ему… не дочь.

Какой все-таки холодный пол, стоило подняться, как ноги тут же занемели. Ничего, скоро выйду в коридор, а там можно и пробежаться. Точнее, попробовать, в корсете особо не разгонишься.

Дверь открыть я не успела. Передо мной появилась рука Радима, она уперлась в гладкое дерево прямо перед моим лицом.

— Обиделась? — заговорил он за спиной. — Полукровка — это понятие вашей страны, у нас такого нет. У нас все дети законнорожденные, все равные. Просто нас предупредили, что для князя полукровки не представляют… ценности. Сказали, что он наверняка захочет нас обмануть. Так что обижайся не на нас… на ваши обычаи.

Какое странное желание… оглянуться и на него посмотреть.

Рука медленно опустилась ниже, к ручке, и распахнула передо мной дверь.

Корсет почему-то не помешал мне долететь до кабинета князя всего секунд за десять. Он меня ждал и, стоило мне войти, тут же понял, что ничего не получилось.

— Ты… — поджал губы.

— Сделала, что могла. Они догадались, когда узнали, что меня не учили ничему, кроме домашних дел.

Как же хочется домой, в свою комнату. Или на кухню к Глаше, поближе к горячему печному боку, в пряные душные запахи готовящейся еды.

— Сядь. — Князь не глядя махнул в сторону кресла и отвернулся к столу, странными мелкими движениями прикасаясь к лежащей на нем вещице. Как будто решался.

Его губы шевелились, но я ничего не слышала. Наконец предмет оказался в его руке и поплыл ко мне медленно, как птичье перышко на ветру. Какая красивая вещичка, круглая золотая коробочка, кружевная с гладким верхом, на трех изогнутых ножках в форме когтистых звериных лапок.

— Бери. Отнесешь сейчас волкам. Попросишь от моего имени прощения и передашь этот подарок в знак моего глубочайшего раскаяния. Сделаешь все, что скажут. Поняла? Я жду полного послушания, и только посмей ослушаться! Иди!

Шкатулка упала в мою ладонь, инстинктивно заставив пальцы крепко сжаться.

Опять идти к волкам? Еще и прощения за него просить? А еще таким тоном приказал, будто это я виновата в его неудавшемся обмане, а он тут ни при чем. Этакая случайная жертва. Ладно, выбора у меня и правда нет, извинюсь, не в первый раз. Извиняться за свою не такую уж длинную жизнь мне приходилось столько раз, что я легко смогу это сделать, даже ничего внутри не дрогнет. Хорошо, пусть все закончится побыстрее.

Кузьма встретил меня за дверью и повел назад, но оказалось, что в комнате волков уже нет, и я последовала за ним в левое крыло замка, где селили гостей. Члены княжеской семьи занимали правую половину, и ходили слухи, что в окна, расположенные напротив друг друга, можно увидеть множество интересных вещей, и княжеские советники часто подглядывают за гостями. Неужели правда?

Кузьма шел медленно и тяжело вздыхал. Что-то мне это нравится все меньше и меньше. Идти одной в комнату к мужчинам? Но ведь князь приказал, и ослушаться никак нельзя. Наверное, он просто не знал, что они уже поднялись к себе.

Остановившись у одной из дверей, Кузьма нерешительно оглянулся. Чего так странно смотреть? Это просто приказ князя.

— Спасибо, дальше я сама, идите.

Все-таки таким пожилым людям нужно больше отдыхать и меньше таскаться туда-сюда по холодным замковым коридорам, да еще в таком тесном камзоле. В нем, наверное, и не вздохнешь как следует.

Я постучала, уже представляя, как дверь откроет Радим, но ее открыл Дынко, высунув в щель только голову.

— Дарена? — удивился. — Чего тебе?

Низкий реверанс. Как же мне надоел этот корсет!

— Его светлость прислал меня с извинениями.

На круглом лице секундное раздумывание.

— Ладно, заходи.

Дверь открылась. Та-ак, зря я так резко вошла, будет урок на будущее, сначала стоит заглядывать. Волки в одних штанах, с голыми торсами и даже босиком. Та-а-ак, комнаты… смежные, похоже, они вместе живут. А у них тепло, в камине полыхает целая огненная буря. На полах пушистые темные ковры, стены обтянуты синей тканью. Мебель не похожа на изысканные княжеские гарнитуры, ничего изогнутого, никаких рельефных аппликаций. Вроде достаточно времени прошло, чтоб оделись.

Хм, ну хоть вожак рубашку натянул, на остальных можно и не смотреть. По крайней мере, постараться не смотреть, они очень красивы, особенно когда по голой груди скользит огненный зайчик из камина. Хотя, может, это не от камина, а от моего лица, я редко так сильно краснею.

Стоп, что я делаю вообще? Нужно переходить к заданию, Ждан настороженно меня разглядывает, будто ждет неприятностей:

— Я вас слушаю.

Реверанс. Хорошо бы за сегодня последний.

— Его светлость приносит свое искренние извинения по поводу случившегося и просит вас принять в знак прощения этот маленький подарок.

Показываю шкатулку и делаю шаг, чтобы отдать. Тут же мою руку перехватывает Радим. Зря, там нет ничего опасного, она же маленькая и легкая, чего он испугался? Что я запущу ее Ждану в голову с такой силой, что покалечу? Легко щелкнув пальцем, Радим открывает крышку и, резко вздохнув, тут же передает ее Ждану, не отводя от содержимого глаз. Теперь они прилипли к ней вдвоем, Дынко, заинтересовавшись, тоже подходит, заглядывает Ждану через плечо и изумлено присвистывает.

Что там такого любопытного? Раньше, чем успеваю сообразить, ноги уже делают пару шагов, и я, вытянув шею, заглядываю в шкатулку сбоку.

И что это? Розовая тонкая атласная ленточка, а на ней плоская костяная пластинка, круглая, покрашена розовым, посередине — рисунок белого кружевного бантика. Какой странный подарок, зачем волкам розовая ленточка, похожая на те бархотки, которые носят иногда на шее?

— Что это?

Ой, когда на тебя в упор смотрят три пары блестящих глаз, это не очень приятно. Быстро отскакиваю назад, наступив на собственное платье, и чуть из-за этого не сваливаюсь на пол. Наверное, нельзя было подходить так близко к вожаку, только бы не нарушить какое-нибудь их правило. Доказывай потом, что случайно.

— Ты не знаешь, что это? — совершенно спокойно спрашивает Радим.

Фух, похоже, ничего страшного не случилось, и они не восприняли мое приближение как оскорбление или что-нибудь подобное.

— Нет.

И тут на его лице появляется такая ярость, что просто дыхание замирает. Что я сделала не так? Неужели князь и подарок прислал неудачный, но ведь он прощения просит! Могли бы и навстречу пойти!

— И что князь тебе сказал? — интересуется Дынко.

— Сказал извиниться и отдать подарок. Сказал делать, что прикажете.

Вдруг мои ладони становятся такими мокрыми, что я хватаюсь за юбку, пытаясь подавить неожиданные подозрения. Не мог князь иметь в виду ничего неприличного, никак не мог. Я же пусть немного, но его кровь. Нет, это я просто испугалась злости, явно читающейся на их лицах, и оттого всякая гадость в голову лезет.

— И что… что вы мне прикажете? — Голос совсем на мой не похож, в голове пусто, я даже про корсет забыла впервые с тех пор, как его на меня натянули.

— Ничего. — Ждан хлопком закрывает крышку и отдает шкатулку Радиму, а тот тут же сжимает ее в руке. Возвращать, видимо, не собирается. — Скажи князю, мы подумаем и сообщим ему, как и в каком виде он принесет нам свои извинения. Иди.

Упрашивать дважды меня не нужно. В коридоре все еще ждет Кузьма. Вдруг так приятно видеть его светлые, замутненные годами глаза. Он как будто вздыхает спокойней и ведет меня в правое крыло к князю.

Что-то тут явно не так! Князь удивился, меня увидев, а потом даже разозлился. А уж когда я передала слова вожака, так просто рассвирепел.

— Никакого от тебя толку! Иди, и чтобы ни слова никому про подарок! — резко махнул он рукой.

И я ушла, не было желания задерживаться, хотя обычно старалась хоть ненадолго, на минутку, но остаться рядом, чтобы чуть-чуть побыть рядом, помечтать о том, что у меня есть любящий отец. А сегодня, наоборот, вылетела из кабинета с большим удовольствием. И даже фразу повиновения на прощание не произнесла.

Слуга отвел меня в комнату у кухни, где ждала Марфутишна с вещами. С каким удовольствием я сняла это жуткое платье, стащила его, как будто оно грязное! А уж корсет сдирала, как освобожденный каторжник кандалы. Что может быть лучше моей обычной одежды, свободной и удобной?

— Нас отвезут позже, когда экипаж освободится. — Марфутишна уселась на кровать, достав из корзины захваченное с собой вышивание. Запасливая!

— Пешком пойду.

Буду я ждать тут несколько часов, пока кто-нибудь сжалится и домой отправит! Идти-то всего пару верст.

День неплохой, дорога сухая, солнышко уже не греет почти, но идти среди полей всегда теплее, чем сидеть в каменных стенах. Кстати, а если пробежаться? Ребячество, как говорила Марфутишна: «В твоем возрасте не пристало носиться, как мальчишке, пора уже стать серьезнее и следить за своим поведением». Звучало, как будто бы моя жизнь уже закончилась, и осталось только сидеть у окна неподвижно, ожидая неминуемого пришествия смерти.

Но сегодня я побегала в свое удовольствие! Заслужила. И как же мне было тяжело! Как было стыдно за князя… За то, что он такой обманщик. За себя, что я пусть и не по своей воле, но врала. За странный подарок, с которым явно что-то не так. Вот только стоит ли разбираться, что? За наши… обычаи. За все.

Только я во двор вошла, как наружу высыпали мои домочадцы во главе с изнывающей от любопытства Глашей. Наперебой закричали, запричитали, заохали.

Как я их все-таки всех любила! Мою Маришку, которую невозможно не расцеловать в обе щечки. И братьев моих непутевых, кстати, их уже пора ловить и купать, чумазые, как будто в луже валялись. Может, и на самом деле валялись, вполне могу себе представить эту милую картину. И необъемную Глашу, которая иногда, будучи в хорошем настроении, пекла нам булочки и пирожки с вишней. И вздыхала тяжело, смотря, как мы все это поедаем, как будто впроголодь живем. Знала потому что, не на сладости набрасываемся, а на ласку да заботу.

И меня сразу отправили спать, предупредив, что потом придется в подробностях рассказывать, какие ужасы я видела в замке и как мне удалось вырваться оттуда живой и даже не покусанной.

Ха-ха, пусть мечтают, у меня уже есть отговорка. Скажу, что князь запретил болтать, и нарушить его приказ, естественно, никак нельзя.

Волки

На улице уже темнело, а они все еще повторяли план возвращения. Ждан столько раз просчитывал варианты удачно провести сотню по пространственной петле назад, что уже с трудом складывал даже простые числа.

— А если петля закрутится вокруг, вам придется просчитывать все заново прямо посреди перехода, ты помнишь? — замученно переспросил он у Улема.

Тот только поморщился.

— Забудь, сейчас бесполезно голову себе забивать, даже знай ты все точки. О чем можно говорить, не учитывая погоду и передвижение зурпов?

— Да знаю я…

В комнате, выделенной для них в казармах, было по-военному пусто — большой массивный стол, много стульев, стенд с оружием и яркая подробная карта человеческих земель на стене.

Как раз ее и рассматривал Радим, задумчиво отмечая деревни на границе со звериной землей. Всего четыре, и три из них на землях Нестора. Какая жалость, он бы предпочел не иметь с ним ни единой пяди общей пограничной земли. Впрочем, как и с дивами.

— Давайте еще раз, — тяжко вздохнул Дынко. — Улем.

— Повторяю: веду сотню до стольского тракта через Старый лес, не трогая петель. Там отправляю в посольство птицу, никакой магии, чтобы не засекли. Жду Гордогора с новостями и припасами, и тут же уходим на северную границу по лесу и тогда уже по петле. Не волнуйтесь, я рассчитаю. У меня девять медведей в отряде, пущу их первыми. Все.

— Девять маловато, надо больше вводить, вернешься потом в замок, наберешь еще десяток.

— По мне, так и девяти предостаточно, но как скажете, — равнодушно ответил Улем и уставился в окно. Гонять по кругу одно и то же десятки раз уже надоело. Тройка явно была сегодня на взводе.

— Тогда все. — Радим оторвался наконец от карты. — У нас еще два дня, если что забыли, есть время вспомнить.

— Значит, я на ужин. — Улем впервые улыбнулся, правда еле-еле. — Нас тут закармливают, как на убой. Каждая трапеза — сплошной пир, если через два дня не уедем, отъедимся так, что и кони не унесут. Князь-то расщедрился на полную, обхаживает, как самых любимых родственников.

— Да уж, расщедрился… — пробормотал Радим. — Что там еда, дочь собственную не пожалел от щедрот своих.

— В смысле?

— Да Дынко опять с играми своими, — влез Ждан. — Воспитывать, говорит, надо по полной. Ну и воспитали. Прислал князь полукровку в подарок, они тут, конечно, считаются чем-то вроде второго сорта, но все-таки — посметь откупиться собственной дочерью, как тебе?

Улем только плечами пожал:

— Ну и взяли бы, не вам, так другим отдаст.

— Да что ты мелешь-то? — чуть ли не одновременно воскликнули все трое.

— Тем более, — многозначительно добавил Дынко, — Ждан утверждает, что все не так просто. Удача, мол, нас сюда специально привела, чтобы с девчонкой столкнуть.

Улема, впрочем, эта речь никак не заинтересовала.

— Да как хотите. Только успокоиться вам бы не мешало, нервные больно. Для бабы это не самая плохая судьба: кому он ее в следующий раз подарит — неизвестно. Все. Спросите в замке дорогу, тут дом отдыха есть у озера, вам как раз туда. А то к завтрашнему дню еще и слезу пускать будете.

Через секунду дверь за его спиной закрылась.

— Прекрасная идея! — Настроение у Дынко повышалось на глазах, он широко улыбнулся, предвкушая прекрасный вечер, но хохот тут же вывел его из сладких мечтаний.

— Дынко, да ты только что опозорился! Тут недалеко целый дом женщин, и от кого мы узнаем о его существовании? Не от тебя, а от… Улема.

К Радиму присоединился Ждан, и теперь они хохотали вдвоем.

— Неважно, кто первый узнал, важно, кого запомнят, — миролюбиво ответил Дынко и закрыл глаза, погружаясь в свои приятные размышления.

Глава 3

Мои секреты

Следующие два дня пришлось вкалывать почем зря. В кухню спускались на рассвете, получали хлеб с чаем, а потом до обеда готовили на всех этих гостей княжеских бесчисленных. Из замка к нам безостановочно курсировали кареты, привозя продукты и забирая готовые закуски и сладости.

Меня уже тошнило при виде рыбы, я ею вся провоняла! На тело налипло столько чешуи, что еще чуть-чуть и я буду похожа на самую настоящую русалку. Может, это к лучшему и меня тогда отпустят в озеро плескаться, где рыбы не такие… дохлые, как те, что передо мной лежат? Хорошо, хоть мечтать не запрещают, в остальном же Глаша неумолима, очень уж ей понравилось в первый раз, как я судаков почистила.

Зато благодаря постоянному присутствию на кухне я быстро узнавала новости из замка. К примеру, завтра вечером волки уезжают. Наконец-то! Все, кроме троих, которые останутся, пока не решат, кого взять в заложники. Говорят, даже стали рассматривать возможность забрать королевского сына, того, что младше. Неужто и княжны для них оказались недостаточно умны? И еще вопрос возникает, что же такого князь наделал, что волки заложника требуют, а со своей стороны никого не оставляют? Жаль, ответ на этот вопрос в сплетнях не услышишь, а спросить не у кого.

День отъезда волков был для нас просто праздником. Приготовив последнюю порцию сладостей, мы все вышли к телеге, проводить ее в последний путь. И пожелали, чтоб больше она к нам не возвращалась! Ну, пришлось еще вычищать кухню, мыть не только полы, но и стены, не говоря уже обо всей этой бесчисленной посуде. Зато на вечер, обрадованная окончанием всей этой суматохи с приезжими, Глаша назначила чаепитие.

Я спустилась пораньше, чтобы помочь. Как вкусно пахло! Когда в печи стоит что-то для нас, оно всегда пахнет гораздо лучше, чем то, что готовится на вывоз.

Глаша неторопливо вынимала из деревянной коробки засахаренные орехи и раскладывала их на блюдце, напевая при этом что-то очень знакомое.

— Добрый вечер, — киваю.

— Добрый, Дарька, добрый. Споешь со мной? — В толстых пальцах Глаши сладости казались такими маленькими, хрупкими. Орехи нам вообще достаются, только когда Глаша пребывает в самом лучшем своем расположении духа.

Про петь — это она нарочно. Припоминает, как на свое совершеннолетие я стащила из кладовой бутылку вишневой настойки и мы со старшим братом Санькой и подругой Аленкой распили ее в сарае за конюшней. И никто бы не узнал о нашем неподобающем поведении, если бы мне не вздумалось песни петь. Как ни пыталась Аленка меня уговорить, а Санька — просто рот заткнуть, я вырвалась и спела первый куплет: «А луна весной…»

Нас с Санькой после этого на неделю дома заперли и заставили работать с утра до вечера. Но он не злился; каждый раз, когда я на него извиняющимися глазами смотрела, улыбался пошире и коряво напевал: «А как луна весно-о-й…»

Так что с тех пор меня часто все этой песней дразнят. Обычно это значит, что человек находится в хорошем расположении духа.

— Если наливки плеснешь, — серьезно говорю.

— Еще чего! Чаю налью — и то, если поможешь на стол накрыть. Чашки тащи, вон на столе которые.

И я таскаю чашки, расставляю блюдца с орешками и маленькими медовыми коврижками, а Глаша уже вытаскивает из печи румяные ватрушки.

Как только все готово, зовем всех вниз. Мальчишки приносятся самые первые, усаживаются на лавку у стены. Тяжелый деревянный стол сразу же начинает трястись, как будто живой и их испугался. Приходится к тому же следить, чтобы они не таскали сладости и не прятали их в карманы, чтобы съесть попозже, в одиночестве. Мальчишки, они иначе не могут.

Маришка приходит последней, я заняла ей местечко рядом, люблю, когда прижимается теплым боком, и я передаю ей самые сладкие орешки, утаскиваю их прямо из-под рук мальчишек.

Вечером засыпаю счастливая; с утра не придется вкалывать на кухне, и давно уже не было у нас такого душевного чаепития.

Мне снится сон, давний мой сон, сопровождающий меня с самого детства. Во сне я просыпаюсь у озера. Овальное ложе из больших кусков камня под навесом из дерева. Навес держат кривые палки, плотно оплетенные тонкими стеблями, усеянными цветами и листьями. На камнях — огромная мягкая куча пуха, накрытая чем-то прозрачным. Идет дождь.

Я просыпаюсь на пухе, под мягким невесомым одеялом мне тепло, дождь шумит по навесу, льет на землю вокруг, скапливаясь в ручьи, текущие к озеру, окруженному густым лесом. Мне совсем не страшно, хотя лес старый и мрачный, вековые деревья растут очень близко друг к другу, а все оставшееся пространство плотно затянуло плотным, колючим на вид подлеском. Сквозь такой не проберешься, сразу видно, людей здесь не бывает.

Мне не страшно. Вокруг так красиво.

Я чего-то жду. Каждый раз просыпаюсь тут и жду. Чего? Спросить не у кого, но одно знаю точно — это может прийти откуда угодно: из леса, из озера. И почему-то очень важно дождаться.

Потягиваюсь и переворачиваюсь на бок, так удобнее наблюдать за водяными дорожками, летящими с неба, и за поверхностью неспокойной озерной воды.

Я ведь очень часто здесь просыпаюсь, вот только утром опять про это не вспомню. Странная двойная жизнь, там не помню о снах, здесь — зачем просыпаться там.

Я жду.

Меня будит свет за окном. Высоко стоит яркое солнце, обещая один из тех редких осенних дней, которые очень похожи на летние, и, главное, я проведу его не на душной кухне, а так, как захочется. Да еще и ярмарка послезавтра, можно считать, закончились тяжелые будни и наступили праздники. Жизнь прекрасна!

Три дня не каталась верхом и навестить Мотылька смогла всего раз, вчера. Стащила ей пару яблок из погреба, она обрадовалась, конечно, тычется мне в шею щекотным носом, дышит шумно, фыркает. Ей тоже непросто в стойле стоять, лунные — они не могут долго без движения. Но никак нельзя было вчера уезжать. А сегодня зато никто мне не помешает, потому что все спят!

Только мальчишка-конюх дремлет на куче соломы, сваленной у теплой стены. Из-под тулупа, когда-то белого, а сейчас черного как сажа, только пятки торчат и макушка. Впрочем, он сам просыпается, разлепляет глаза и идет седлать Мотылька.

— Хорошо, что пришла, — говорит, — а то она уже вся извелась, по стойлу топчется, ржет, места себе не находит. Жалко ее.

— Тогда седлай быстрее! — смеюсь.

Через несколько минут мы с Мотыльком выскакиваем из ворот и несемся в поле. Как же я люблю такие прогулки, хоть визжи себе во весь голос, не скрывая восторга, ведь вокруг — ни души! Холодный ветер резко хлещет по щекам, но сейчас мне на него плевать! Раздолье, я как будто лечу над землей, чистое голубое небо висит низко-низко, накрыв крышкой широкое поле, окруженное лесом и холмами. Мы скачем по кругу, просто чтобы размяться, пока не решила, куда поедем. Может, к озеру, на мое любимое место, а может, к тракту, посмотреть, не появилось ли там чего интересного.

Сегодня я тоже не сразу замечаю всадников. Все же они еще очень далеко, едут неторопливо, в один ряд.

Нет уж, сегодня мое утро, и я делаю что хочу! Я разворачиваю Мотылька и несусь в обратную от них сторону, подгоняю лошадь коленями, и мне весело. Здесь не мрачный холодный каменный зал, где я чувствую себя как в заточении, здесь мой мир, деревья, поле, трава — все мое! Тем более что приказ князя наверняка больше не действует. А без приказа еще вопрос, хочу ли я снова оказаться в обществе злых физиономий. Вряд ли! Слышу за спиной крик «Сто-о-ой!», а в ответ только хохочу и мчусь дальше. Краем глаза вижу, что они пришпоривают коней и несутся за мной.

Что это? В догонялки хотят поиграть? Надо же, тут, на моей земле, и в догонялки? Какие… самоуверенные. Мне еще смешней. Ну, посмотрим! Повернем пока к лесу, там дорога одна окружная с резким поворотом, где их можно легко провести. Всадники летят за мной, из-под копыт фонтанчиками брызжут комья черной земли. Может, их жеребцы и повыносливее Мотылька, но зато я вешу меньше, да и главное мое преимущество — знание и хитрость.

Сразу на въезде в лес быстро сворачиваю вбок, на узкую тропинку, и аккуратно направляюсь вглубь. Как и задумано, они проносятся мимо, по широкой просеке между деревьями, думают, я уже за поворотом.

Здесь так чудесно пахнет хвоей и сырыми листьями. И еще грибами — один из самых любимых запахов. Мотылек топчется по земле, засыпанной мелкими ветками и сосновыми иголками: покров такой мягкий, что ее движений почти не слышно.

Теперь можно и дальше ехать, выходим с тропинки и несемся к полю. Через пару минут всадники тоже показываются на краю леса, быстро догадались, что я их вокруг пальца обвела. Быстро, да не настолько, чтобы меня поймать. Несусь к тракту, там, за холмами, есть еще одно место, где я их так же легко надую! А потом и домой уже пора будет возвращаться.

Мотылек фыркает, как будто смеется вместе со мной. Тоже довольна: когда еще выпадет шанс поиграть с кем-то в догонялки?

На краю поля нам надо переехать неглубокий длинный овраг, заросший мелким колючим кустарником.

Мотылек вдруг резко останавливается, я с трудом удерживаю ее за шею и одновременно держусь, чтобы не свалиться на землю. Что там впереди ее напугало? Внимательно осматриваюсь, сзади слышится шум приближающихся всадников, но сейчас мне не до игры. Я вижу в траве блестящую полосу, резко скользящую в траве. Змея! Аккуратно подталкиваю ногами Мотылька, чтобы она отступила назад. И вдруг — резкое шипение и странный звук пущенной стрелы.

Я слетаю с Мотылька и наступаю змее на голову, вдавливая в землю. Слишком поздно…

Еще одна змея цапнула мою лошадь за заднюю ногу, чуть выше копыта. Мотылек, отходя от одной змеи, напугала другую. И понесло же меня в этот сырой овраг, в эту змеиную яму! Так заигралась, что забыла, как тут осенью опасно!

Есть, правда, надежда, что змея не ядовитая, но она пропала, как только я подняла ногу. Серая с зигзагом на спине — это гадюка. Да еще здоровая какая, значит, и яда больше.

Мотылек водит головой из стороны в сторону, я сажусь на землю, и она медленно опускается рядом. Времени слишком мало, что теперь делать? Выбор-то небольшой — или дать ей умереть, или волки узнают обо мне кое-что новое. Что ж, Мотыльку умереть я не дам!

Охватываю руками место укуса. Ладони покалывает, и сейчас станет очень холодно, но отступать некуда. Я делаю глубокий вдох и задерживаю дыхание.

Закрыв глаза, направляю себя в кровь Мотылька, теку по ее венам, нахожу черноту и уничтожаю ее, очищаю изнутри, выскабливаю, как грязный кухонный котелок.

Краем уха слышу, как спешиваются всадники, как они подходят и останавливаются вокруг.

Потом резко начинают болеть легкие. Но нельзя дышать, у меня всего один вздох, всего одна попытка вылечить. Вздохну — не смогу больше вернуться в течение ее крови.

Упрямо теку по венам Мотылька, в глазах белеет, а в ушах только грохот, все громче и громче.

— Хватит! — кричит вдруг кто-то яростно над ухом, меня отрывают от лошади и сильно трясут. — Дыши давай!

Я судорожно дышу, сгибаясь. Подняв голову, вижу серьезное лицо Радима, он держит меня за плечи, не давая упасть.

— Ты что, больная? Так можно и умереть! Это же не игрушки! — начинает выговаривать, как маленькому ребенку. В глазах у него… слишком много серого, и эта серость прямо клубится, как мглистые грозовые тучи.

Влез в мое лечение и остановил меня! Если теперь Мотылек умрет, только он один будет в этом виноват! Как… как он посмел?! Гость он там не гость, волк не волк, мне все равно!

— На свете очень мало существ, которыми я дорожу, и я не собираюсь терять ни одного из них! — вдруг кричу ему прямо в лицо! Я готова его ударить, убить, если из-за него лечение не закончено. Если из-за него… Я хочу сделать ему больно! Но… недолго.

Когда он резко обхватывает мою голову руками, так, что ладони закрывают уши, и замирает напротив, глаза в глаза, словно воткнувшись в меня взглядом, я теряю весь боевой пыл. Что-то происходит, вокруг исчезли звуки, краски расплылись, став однотонно-серыми, и даже запах мокрой земли испарился, как не бывало. Вокруг ничего нет, только пустота, беспросветная темень, мрак, холод, стужа. Это окружает меня всю жизнь, это и есть моя жизнь, но сейчас… Я боюсь пошевелиться и вижу только его глаза, только его лицо, сосредоточенное, удивленное и вдруг — растерянное.

Он отпускает меня с глубоким вздохом.

— И что я говорил? — слышу веселый голос Ждана. Они с Дынко стоят прямо за нами, а я только их заметила.

— Не надоело тебе еще все знать? — это уже Дынко.

Мотылек! Что с ней? Как страшно оборачиваться, вдруг… я не смогла помочь? Так, надо посмотреть поближе. Похоже, все обошлось, она ровно дышит, уши подергиваются, и глаза блестящие, здоровые.

Мотылек вдруг поднимается, немного мнется на месте, словно проверяя, все ли работает, и довольно фыркает.

Она здорова! Вот только у меня ноги подкашиваются, сил удержаться не хватает. Меня кто-то подхватывает, и становится так тепло! Терять сознание в тепле, оказывается, совсем не так страшно, как в холоде.

Очнулась я дома, в своей кровати, под своим одеялом. Уже темнело, рядом, на твердом деревянном стуле с прямой спинкой сидела Марфутишна, и лицо у нее было таким серьезным, что сразу захотелось глаза снова закрыть. Неужели они меня… прямо сюда притащили? Неужели не знают наших обычаев? Если они это сделали, моей репутации конец. Никогда никто не поверит, что они не воспользовались моей беспомощностью. И как тут поверишь, если я и сама ничего не помню?

Страх заставляет биться сердце все чаще.

— Вижу, что не спишь уже, — говорит воспитательница. Голос вроде незлой, может, пронесло?

— Что со мной случилось? — На всякий случай делаю вид, что с памятью плохо.

— Как можно быть такой рассеянной? — качает головой. — Если бы не Мотылек, не знаю, когда бы тебя нашли. Прискакала во двор одна, копытами стучит, ржет во весь голос, мы так все испугались! Хорошо, недалеко искали. Ты упала прямо у поля? Мотылек поскользнулась, что ли? И ушибов нет, и ни одной шишки на голове, странно даже. Чем ты ударилась?

— Не помню.

— Повезло. Значит, все обошлось, — говорит, как будто обвиняет, что со мной все в порядке.

— Да, повезло, — соглашаюсь.

Так легко становится. Какие все-таки молодцы! Пожалели полукровку, не стали позорить. А теперь еще и домашние вокруг носятся, надо же, как волнуются, приятно, как ни крути! Приносят прямо в комнату поднос с едой, бульон и булочки, а потом молоко с медом. Маришка залазит под одеяло и остается спать со мной, хотя обычно ей этого не разрешают.

К утру силы восстанавливаются, я иду навестить Мотылька и с восторгом слушаю ее довольное ржание. Укуса почти не видно, остались только слабые следы, похожие на точки.

От радости бегу в погреб и притаскиваю ей целую кучу яблок. Если поймают — ох ругать будут, ну и ладно. Главное — она жива!

Волки

После обеда прилетела птица с посланием. Слух о корабле, способном покрыть такое большое расстояние, оказался, как они и надеялись, ложью. Более того, дивы даже не рискнули залететь на территорию леса, хотя, в отличие от людей и лесных, научились успешно путешествовать в первой полосе Старого леса. Подогнали корабль к лесу, повисели и улетели в сторону своего поселения, значит, не были уверены в собственных силах.

Так что теперь повода праздновать было целых два. Ну, по крайней мере, так считал Ждан, остальные двое, наоборот, раскисли.

— Хватит зубы скалить, — огрызался Дынко. — Ты такой только оттого, что опять случайно угадал про девчонку.

— Это не случайность, а закономерность, пора бы и признать.

— Никогда, так и запомни! Радим, что делать будем?

— Пффф…

— Очень содержательно! Давай тогда я скажу. С кочевниками все решено, до ярмарки дел больше никаких нет, потому желаю отдыхать. Радим, точно с кочевниками решил?

— А почему нет? Если найдем на ярмарке любого из лидеров трех групп, не придется потом тратить время и бегать за ними по пустыне. Это называется «использовать все преимущества сложившихся обстоятельств». Информация лишней не бывает, даже если все закончится хорошо, и то пригодится. А хорошо в нашем случае, как сам понимаешь, под большим вопросом…

— Ладно, ладно, не порти день. Скажи лучше, ты знаешь, что делать?

— Примерно.

Ждан тут же оживился.

— Признаем сразу, чего делать — непонятно, она же человек. Предлагаю пустить все на самотек. И я согласен, надо пользоваться моментом, расслабиться и продолжить отдыхать. Пока дивы не нашли способ быстро перебросить большое количество воинов прямо к столице, нападения можно не ждать. По крайней мере, пока они не узнали нашу новость.

— Так и сделаем, — наконец согласился Радим.

Глава 4

Ярмарка

Ярмарка всегда проходила в пятничный день. В этом году она последняя, после почти сразу начинаются заморозки, а вскоре и снег выпадает. Ярмарка — наше единственное развлечение, особенно первая и последняя в году, они самые большие. Целый день можно ходить, и всего интересного не успеешь увидеть. А вечером после ярмарки бывают танцы, жаль, нас туда не пускают. К этому времени неумолимая Марфутишна выходит за своими подопечными, то есть за мной, на охоту, настигает, с силой утопленника хватает за руки и тащит домой.

Однажды я предложила ей остаться и потанцевать. Надо было видеть эти глаза, испуганные до предела одними представленными картинами!

— Я? В таком месте? — охала воспитательница. — В темноте? Без сопровождения мужчины?

Как будто это не танцы, а шабаш какой-нибудь со всеобщим развратом в конце.

Все равно даже без танцев ярмарочный день — чуть ли не единственное важное событие в нашей жизни.

В ночь на пятницу не очень-то мне спалось, часто будил шум. У дома развлечений, как его у нас прозвали, творилось невесть что. В окно было видно зарево огромных костров, несмотря на расстояние, слышались взрывы фейерверков и доносился дикий хохот. Бывало, конечно, что у них шумели, но такого! Только под утро успокоились, и я наконец заснула. Проснулась к обеду, как раз на ярмарке все закончили главные торговые дела, и сейчас уже можно идти развлекаться. Эх, какое это все-таки наслаждение — спать, сколько хочется, жаль, нечасто удается.

Так, для начала умоемся. Теперь одежда… На ярмарку меня, понятно, пустят только в приличном виде, то есть не в штанах. Мое новое шерстяное темно-серое платье, сшитое собственноручно под присмотром Марфутишны, отлично подойдет и смягчит в случае чего ее гнев, без которого еще ни одна ярмарка не обходилась. Обувь и плащ вычищены с вечера, осталось только соорудить на голове какую-нибудь прическу. Хотя хватит и косы, прически проще и не придумаешь. В общем, вскоре к ярмарке я была полностью готова.

Потом спустилась завтракать. Маришка с братьями давно поели и играли в гостиной у камина. Странная игра, как будто пытались друг друга в этот камин уронить. На кухне Глаша с Катринкой стояли близко друг к другу и о чем-то шептались. Меня как увидели, Глаша даже покраснела. Очень любопытно!

— Что-то случилось? — тут же спрашиваю.

— Нет, что ты, — фальшивым голосом отвечает Глаша.

Точно случилось, и делиться новостями опять никто не спешит! Похоже, придется идти на крайние меры, простыми вопросами не обойтись.

— Скажете, что случилось, расскажу, что в замке было, — без раздумий выпалила я.

Ну, против такого они устоять, конечно, не могли.

— Ночью слышала, что творилось? — спрашивает Глаша.

— Да, шум какой-то все время спать не давал.

— Это волки там веселились вовсю, пили, костры жгли, притащили музыкантов, даже бои устроили.

— Всех девок, говорят, перепробовали, и не по одному разу, — добавляет Катринка с кривой усмешкой.

Тьфу ты, мерзость какая! Я думала, что секрет стоящий, а тут такая ерунда.

— Ты что говоришь-то Дарьке, — тут же одергивает ее Глаша. — За языком-то следи! Она же ребенок совсем!

Да уж, ребенок. У нас каждый ребенок знает, откуда дети берутся, всегда найдутся добрые люди, которые объяснят. После каждой свадьбы в деревне пересказы ходят, как там у молодых все прошло. Глупости рассказывают, но с таким видом, как будто про что-то важное. Что может быть важного в подобном… не знаю.

Но обещание есть обещание, говорю взамен, что в замке было. Ну… почти все. А если совсем честно — только пятую часть, ту, что они и так знают. А что делать, приходится как-то выкручиваться.

Тут как раз приходит Аленка, очень вовремя! Спаси меня быстрее от этих двух любопытных зубастых чудовищ, которые недовольны моей слишком короткой историей.

Аленка — моя единственная подруга в деревне, одна из двух за всю жизнь. Второй Стаська была, но теперь ее как бы и нет вовсе. Остальные девчонки с нами не дружили никогда, мне завидовали, Аленку жалели. Чему завидовать, непонятно, я бы легко променяла мою чудесную жизнь на родителей, которым не все равно, кто я и где. Хотя Аленку жалеть есть за что, у нее всей семьи — одна мать, и та очень больная, не встает, Аленке тяжело приходится самой со всем управляться: и с хозяйством, и с огородом. Она старается, но все равно не справилась бы — ей мы помогаем, да из замка иногда, ну и Аленка шьет хорошо, тоже пусть небольшой, но приработок. Мужа бы ей хорошего, но у нее внешность слишком необычная — бледное лицо, ресницы и брови почти белые, глаза, как у рыбы, прозрачные. Никто ее не сватал, не знает никто, какая она добрая и верная. Какая из нее жена получилась бы хорошая. Так жаль!

С нами напрашивается Маришка, жалобно заглядывая в лица, но мы и без просьб не откажемся от компании ребенка. Меньше приставать будут всякие развеселые личности, на ярмарке это бывает. И с братьями повезло, они собрались идти веселиться попозже. Братья у меня погодки, двенадцать, тринадцать и четырнадцать лет. Пока сидят дома, можно спокойно отдыхать, а как на ярмарку придут, придется глаз с них не спускать. Такой возраст у них шебутной, лезут везде и пакостят. Каждый раз боюсь, что поймает кто-нибудь да так уши надерет, что оторвет вместе с головой. Особенно старшего, Пашку, он младших все время подбивает на воровство, а сам вроде как ни при чем. Так и хочется выпороть! Но не могу, они же, как я, без родительской любви растут, да и четырнадцать лет уже такой возраст, когда взрослыми все себя считают. Нельзя же унижать в нем пусть маленького, но уже мужчину.

Ну все, пара часов у нас пока есть.

— Готовы? — бодро кричу у выхода.

— Да! — отвечает Маришка, и мы идем на ярмарку.

Ах эта ярмарка! Как приятно влиться в ее яркий, шумный, суетливый мир, закружиться вместе с множеством людей, съехавшихся во всех окрестных деревень и городов, утонуть в кипящей смехом толпе. Иногда на ярмарке можно встретить представителей других стран. Частенько мы видели лесных людей, худых и бледных, одетых в закрытые длинные плащи из плотной ткани матовых тонов. Гораздо реже попадались горные люди — коренастые, шумные мужчины, все как один с оружием, обычно таким огромным, что при их росте смотрелось немного нелепо. Но они, похоже, наоборот, думали, что так красивее. Кстати, может, и волки бывали? Если одеть звериных, как наших, то не уверена, что смогла бы их отличить от людей.

Сегодня, правда, чужаков мы не встретили, вокруг были одни люди. Мы шли мимо палаток и прилавков, с трудом пробираясь через толпу. Кругом гудели голоса, сквозь которые прорывались более громкие вопли торговцев, предлагающих свои товары. Торговые ряды нас не интересовали, денег почти не было. Мы искали развлекательную зону, где все веселье, где выступают певцы и танцоры, там еще бывают всякие разные необычные заморские редкости, вроде странных животных или магических артефактов. Хотелось немного повеселиться перед тем, как притащится Марфутишна и загонит домой.

Сегодня было очень много народу, как всегда в последнюю ярмарку года. Многие спешили, ведь надо успеть продать все ненужное и закупить необходимое на долгую зиму.

А еще было много кочевников из свободных пустынных земель, что на юге от человеческих. По твердому убеждению Марфутишны, кочевники — одна из опасностей, поджидающая каждую девушку на пути добродетелей. Сколько слышала, как они воруют красавиц, перекидывают через коня, увозят да продают кочевым торговцам (правда, лично ни об одной не знала, но говорят, значит, так и есть). И хоть я напоминала, что к красавицам того типа, которых хочется утащить в свое логово, не отношусь, да и заработать на мне вряд ли много сумеют, но избежать поучений не удалось. Никогда мне не удавалось избежать ничьих поучений. Ни разу!

Постепенно толпой нас вынесло куда-то на край ярмарки. Тут плотно стояли груженые повозки с привязанными к ним лошадями. На земле лежали кучи мешков, каких-то ящиков, местами горки мусора.

Ну, мы не сразу поняли, что зашли куда-то не туда. А когда развернулись, пришлось долго обходить сплошные ряды повозок. Народу вокруг становилось все меньше. В конце концов мы уперлись в тупик, где посреди дороги горел костер, а вокруг плотным кольцом сидели мужчины. Кочевники с загоревшими дочерна лицами и все как один с кинжалами за поясом.

Упс! Невезение какое, нас быстро увидели, двое мужчин поднялись и широко заулыбались, приглашая к костру. Этого делать никак нельзя, не думаю, что украдут, но проверять как-то неохота. Маришка вот еще цепляется за руку, испугалась, когда они к нам подошли.

Настойчиво просят еще раз. Нет, никак не можем, спешим. Пока еще улыбаюсь, но уже настороженно, не нравятся мне их заискивающие взгляды, и подталкиваю Маришку назад. Ну, догадайся же, развернись и иди, а я пойду за тобой.

А она, как назло, вцепилась теперь в юбку и двигаться мешает. Все равно еще раз громко скажу, что нас ждут, и уйду.

Тут за собой слышу грохот, как будто что-то тяжелое падает на кучу ящиков и они все разваливаются. А потом за спиной становится так тепло, будто там камин разожгли.

— Вот вы где, — услышала я знакомый голос.

Дынко стоял прямо за моим плечом. Дынко здесь? Как вовремя… Надо же, как я ему обрадовалась! Волки в нашем случае однозначно лучше, чем кочевники.

Маришкины пальцы отрываются от моего подола, Дынко берет ее на руки, но смотрит вперед, на мужчин.

— Вы пошли не в ту сторону, — равнодушный голос справа.

Ждан стоит поближе к Аленке, но смотрит тоже вперед. Предостерегающе.

Лица кочевников теряют улыбки и превращаются в равнодушные маски. Они разворачиваются и уходят, даже спинами выражая полное презрение.

Маришка не спешит слезать с рук Дынко, и он, похоже, не против, тащит ее и даже слушает, что та болтает.

Я иду за ними возле Радима и делаю вид, что не удивлена их присутствием и ничуть не рада.

Сзади идет Аленка с Жданом. И двух минут не прошло, а они как старые знакомые беседуют о… Рукоделии? Не может быть! Что Ждан может понимать в рукоделии? Похоже, ничего, но слушает внимательно и даже вопросы наводящие задает. Интересно, узнала бы моя подружка, что рядом с ней идет вожак, сильно бы удивилась?

— Чему улыбаешься? — тут же спрашивает Радим.

— Да вот думаю, говорить или нет Аленке, что она рассказывает о способах вышивать двусторонней гладью вожаку.

— Да уж, — и тоже улыбается.

— Вежливый он у вас. А как это кстати, вожак?

— Э-э-э, ну, это сложно объяснить не… волку. Вожак — это тот, кто за собой ведет в случае войны или опасности. Тот, чья воля сильнее воли других. Ну, в общем, как-то так. — Радим растерянно оглянулся на Ждана и замолчал.

Ну нет, так легко он от меня не отделается! Когда еще будет возможность пройтись рядом с волком, да еще и который на вопросы отвечает?

— А разве вожак не самый сильный?

— Самый сильный, — согласно кивает лохматый.

— А среди вас разве не Дынко самый сильный?

Та-ак, до чего-то докопалась: Радим раздумывает, как будто не решается ответить. Не ожидал от меня подобных вопросов?

— Да вот, понимаешь ли… Да, Дынко самый сильный. — Радим искоса скользит по мне глазами и отворачивается. — В человеческом… обличье.

В… человеческом? Я как в стену врезаюсь, останавливаюсь на одном месте. Радим хватает меня за руку и молча тащит за собой. Навстречу идет толпа крестьян, видимо, из одной деревни, потому что они громко переругиваются и тут же хохочут. Когда их шумная компания остается за спиной, Радим спрашивает:

— Что, не рада уже, что спросила?

Почему не рада? Просто прозвучало как-то вдруг, хотя я знаю, что звериный народ в зверей перекидывается. Это же очень… любопытно.

— Нет, просто неожиданно. Хочу… посмотреть.

— Чего?

— На ваше… нечеловеческое обличье.

— Это не развлечение, а боевая форма! — сухо отвечает парень и тут же меня отпускает.

Надулся, что ли? Он уходит вперед и, поравнявшись с Дынко, что-то тому говорит. Тут Маришкино счастье заканчивается, и она оказывается на своих двоих.

Наверное, им пора уходить? Надо Маришку забирать, чтобы не мешала.

Не тут-то было! Заберешь ее теперь! Я даже пару шагов не сделала, а она как схватила Дынко за руку! Тянет в мою сторону и пищит:

— Ну пойдемте на колдунов посмотрим, ну пожалуйста!

Интересно, почему они ей поддаются? Кивают и идут к высокому фиолетовому шатру, на постаменте перед которым обычно выступают колдуны. Хотя на самом деле там в основном одни фокусники бывают. Но при нашей скуке и фокусниками пренебрегать глупо.

Выступления колдунов всегда привлекают много народа, Дынко идет через толпу, затем Маришка, я, Радим последний. Аленка с Жданом идти к помосту не пожелали, а остались вдалеке, оттуда, кстати, тоже можно выступление разглядеть, правда, не так подробно.

Почти у самого помоста Дынко раздвигает боками народ, освобождая нам место. Радим вдруг подхватывает Маришку и сажает на шею. А та визжит от восторга, сверху-то все лучше видать. Хорошо все-таки быть маленькой. Иногда. Вон на руках таскают, на шею посадили и потакают всячески.

— Твоя сестра? — кивает на нее Дынко.

— Да.

— А сколько вас… таких?

— В смысле полукровок? — спокойно спрашиваю.

— Ага, предпочитаю слово «незаконнорожденные».

— Нас шестеро: я, Маришка и четыре брата. Пока.

— Пока? — глупо спрашивает Дынко.

Смотрю — тут же краснеет, понял, что значит пока. Надо же, и это тот, кто всю ночь в доме развлечений веселился? Смешно так, что я не сдерживаюсь и совершенно невежливо хохочу во весь голос. Даже Радим с Маришкой оглядываются посмотреть, что такое у нас происходит. Потом они проходят дальше, почти до места, где начинаются доски помоста.

— Слушай, — Дынко нервно проводит по своим волосам рукой, — я никак не могу понять… Не знаю до конца, что у вас прилично, что нет. Что… стыдно. Как с тобой разговаривать, чтобы не смутить?

— Меня?

— Да, тебя! Предположим, мне нужно о тебе что-то узнать. Что-то, не относящееся к уборке, готовке и шитью. Что-то личное. Как мне с тобой говорить?

Ничего себе вопрос! Даже… представить страшно, что он там хочет обо мне узнать. Зачем, интересно?

Пи-и-и-иффф! Над помостом взлетел небольшой огненный голубь и растаял в вышине дымом. Колдун! На помосте настоящий колдун, не подделка! Я ахаю вместе с толпой и подаюсь вперед.

Вот он, в длинном черном плаще, на который наклеены глупые золотые и серебряные звезды. Обычно колдуны так, конечно, не ходят, но на выступлениях это такой же необходимый атрибут, как черный кот. Вот и кот, толстенный и пушистый, сидит у его ног, отвернувшись в сторону и презрительно топорща усы. Через пару минут колдун выхватывает из рукава длинную ярко-розовую ленту и взмахивает ею. Лента взлетает и… расплывается блестящим туманом.

Тут я вспоминаю про Дынко. Невежливо вроде, на вопрос ведь я не ответила. Хотя не знаю, что на такое можно ответить? В любом случае надо сначала подумать.

Но когда оборачиваюсь, он улыбается, видит, что сейчас от меня мало толку.

— Потом поговорим, — наклоняется ко мне. — А пока постой спокойно, хорошо?

И он заходит мне за спину и крепко… обнимает двумя руками, одной — под грудью, держа мои руки прижатыми к телу, второй — за плечи. И утыкается лицом в шею.

Сверкающий туман пускает щупальца, завиваясь кольцами, как змея, и я вздыхаю вместе со всеми зрителями. Но по разным причинам. Они — от увиденного представления. А я… я оттого, что он делает. Белым днем среди множества людей обнимает меня, как будто так и надо! Хорошо, что вокруг нет знакомых, но ведь могли быть! И что еще странно, он обнимает, а мне… не страшно. Ничуть! Ведь если бы хотел сделать что-то плохое, сделал бы, когда я без сознания валялась после лечения Мотылька. Разве не так?

— Зачем ты? — спрашиваю шепотом.

Он даже не шевелится, только щекотно дышит. Потом, правда, говорит, отчего кожа начинает сильно зудеть, так что хочется почесать:

— Мне нужно запомнить твой запах.

— Запах? Зачем?

— Чтобы в случае чего я мог тебя найти. — Его горячее дыхание просто обжигает. А о том, что он говорит, вообще, похоже, лучше не думать. — Вот сейчас, например, я уже изучил твой запах и смогу тебя найти на расстоянии примерно в полмили. Через несколько минут я запомню его достаточно хорошо и смогу найти тебя на расстоянии двух-трех миль.

Колдун машет руками в воздухе и создает зелено-серое полупрозрачное привидение. Оно зависает над помостом и яростно машет подобием рук в сторону людей. Мужчина вызывает второе привидение, красно-коричневое, в платье. Он машет рукой, и привидения разыгрывают встречу двух влюбленных. Сильный колдун, создать картинку очень сложно, а еще сложнее удержать ее устойчивой. И добрый, вон как выкладывается, хотя это мало кто понимает. Денег он особо не заработает, значит, просто искренне хочет народ чудесами порадовать. Толпа хохочет от удовольствия, я слышу, как визжит от восторга Маришка. Радим изредка оглядывается на нас, но сразу отворачивается.

Когда привидения, взявшись за руки, тают, Дынко меня отпускает. Колдун как раз готовит новый номер.

— Так зачем тебе запах-то мой? — пользуясь передышкой, спрашиваю. Чего это он так смутился, как будто ему пять лет и его застукали за воровством конфет?

— Ну-у, вдруг опять кочевники попадутся. Или еще кто-нибудь.

— Да, кстати, спасибо. Как это вы там оказались так вовремя? Случайно мимо шли?

— Да, да! Шли мимо, а тут… вы.

Врать не умеет. Интересно, что они там делали? Что там можно делать? Да на скрытый рынок ходить! На подпольный рынок, где торгуют всякими запрещенными товарами вроде кристального порошка, способного всего за пару дней превратить человека в подобие слизняка, будет лежать и слюни пускать, разучившись двигаться и даже говорить. Так рассказывают, сама-то я ничего подобного ни разу не видела. А еще поговаривают, там даже людьми торгуют.

Так, что-то я отвлеклась. На чем мы там остановились?

— Дынко, тебе нужен мой запах, чтобы охранять от кочевников? — Кто в такое поверит? Вообще это как-то все… странно.

— Ну, нам может лечение твое понадобиться. Ты ведь… поможешь, если что?

Почему я так быстро киваю, даже не успев подумать? Лечение выматывает меня, делает больно, холодно и страшно. Но для них я это сделаю, совершенно точно. Почему? Может, потому что они меня пожалели тогда, на улице, не стали позорить, привезя в дом. Или потому, что Маришку таскают и терпят все проявления ее детского восторга. Кстати, надо будет ей напомнить, что нельзя дергать людей за нос и отрывать уши, что она пытается проделать с Радимом, даже если он стойко молчит и не сопротивляется.

— Да, вот еще чего хочу спросить. Ты зачем нам соврала, что тебя магии не учили?

— Это был не мой секрет.

— А чей?

Вообще секрет-то уже ничей. Старик Атис почти полтора года как умер. Так что данное ему обещание молчать можно считать выполненным. Смерть деда я очень тяжело пережила, да и пережила ли? Ведь и сейчас вспоминаю — слезы на глазах. Так с волками и делюсь впервые после его смерти своим секретом, рассказываю о нем… чужаку.

— Когда мне было тринадцать, в нашей деревне поселился старый чернокнижник. Ему разрешили жить с условием, что он не будет пользоваться магией, а тем более ее преподавать. Нас тогда пугали, что злые чернокнижники крадут детей и приносят их в жертву демонам. Однажды мы с ним встретились в лесу, разговорились, он, помнится, долго смеялся, когда я попросила принести меня кому-нибудь в жертву, мол, надоела мне уже жизнь, ничего нет в ней хорошего. Так мы и подружились. Стала я к нему в гости ходить, а он меня учил втайне от всех. Смешной был, борода длинная-длинная, седая, и вокруг пояса толстенная цепь с огромным ржавым замком. Я все время представляла, что он мой дед.

И я прямо увидела его, моего старика. Дедушкой его называла. Иногда он гладил меня по голове, и это были такие редкие счастливые минуты, что я их все наперечет помню. И помню, как нашла ключ от его замка, подобралась к спящему и попыталась открыть. Что было! Повезло, что он проснулся вовремя и успел захлопнуть замок до того, как полезли демоны. Это я потом узнала, что за замок такой дед носил, от чего закрывался. И нас всех закрывал.

— Он учил тебя только… лечению? — осторожно интересуется Дынко. Знает, значит, кто такие чернокнижники и чему могут научить.

— Только лечению, правда. Он… не хотел подвергать меня никакой опасности. Помню, долго уговаривала его научить вызову демонов, и однажды он сдался, посадил меня на стул у стены, сказал, покажет, как это делается. Вынес из комнаты все ценное и вытащил из низшего мира самого маленького и слабого беса.

— И как? — Какой настороженный все-таки голос у него.

— Это существо сожгло все в комнате, кроме деда, меня и стула. Больше с просьбами завести себе зверушку я не приставала.

И слышу облегченный вздох.

— А… кроме магии? Учил?

— То есть?

— Ну, если уж он нарушил запрет о магическом обучении и так к тебе привязался, то не мог оставить… безоружной. Предположим, танцы и пение не были его сильными сторонами, но, может, историю, языки? Философию, колдуны это любят. Да?

Хм, а Дынко не так прост, как кажется на первый взгляд.

— Ну, он любил разные занудные истории, правда. Говорил, что учит меня… думать.

— Думать? И как, научил?

— Вряд ли, слишком часто повторял, что я то ли маленькая еще, то ли от природы ленивая. Никак не мог решить, а потом уже и неважно стало.

— Где он сейчас?

Отвечаю коротко:

— Умер.

И он больше не задает никаких вопросов.

Вскоре представление заканчивается, чему я рада. Настроение немного изменилось, деда нет, и обстоятельства его смерти тоже не самые прозрачные. Однажды в одной из каменных комнат его дома нашли расплавленные остатки замка и небольшие кучки пепла. Как будто бес вырвался и сжег все вокруг. И деда тоже.

Радим протягивает Маришке монетки, чтобы она бросила плату за представление, и они по одной летят на помост, под ноги колдуну, и почти все попадают в подставленную огромную черную шляпу. Молодец, когда только натренировалась? Наверное, в той детской игре камешками, которые они кидают целыми днями, без сна и отдыха.

Народ вокруг расходится, тут же появляются торговцы. Не успел Радим подойти и поставить Маришку на ноги, как рядом уже закрутился торговец сладостями, держа в руках деревянный лоток с сахарными петухами на палочках, орехами и конфетами из сушеных фруктов. Маришка смотрит просительно, но я только плечами пожимаю, денег хватит на что-то одно, и мы уже решили, что это будет гадание.

Впрочем, тут же все решается без моего участия — Радим подзывает лоточника и разрешает Маришке выбрать себе угощение. Приятно видеть, какими глазами она смотрит на полный сокровищ лоток, как раздумывает, что же из всего этого самое лучшее, и в конце концов выбирает большого ярко-желтого петуха.

— А ты что будешь? — вдруг обращается ко мне Радим, и от неожиданности я резко краснею. Надо же, застал врасплох! А ведь могла бы угадать, они же не местные.

— Ничего, спасибо.

— Не любишь сладкого? — удивляется.

— У нас парни девушкам сладости покупают, когда хотят их замуж позвать, — важным тоном поясняет Маришка, заставив меня поморщиться. Вот мелкая болтушка, могла бы и промолчать. Вон как лицо у Радима изменилось, да и Дынко с трудом смех сдерживает.

— А у нас угощают сладким, когда хотят сделать приятное, — вдруг очень строго говорит Радим. — Выбирай.

С другой стороны, чего зря голову забивать? Они же правда не местные, ну купит конфету и ладно… Даже приятно немного. Когда мне еще сладости парень купит? Может, никогда! Выбираю ореховую палочку в меду, а тут и Дынко с хитрым видом берет такую же и тащит по направлению к Ждану с Аленкой. Я сразу понимаю: сейчас будет угощать — и с трудом сдерживаюсь, чтобы не захохотать раньше времени и не испортить момент.

И правда, зрелище того стоит! Аленка с недоумением смотрит на протянутую конфету, почти невидимо розовеет, но я-то знаю — в ее случае это самая сильная степень смущения. Находит меня глазами, а у меня в руках… такая же.

— Они не местные, — поясняю сквозь смех.

Надо же, ее эта фраза мгновенно успокаивает, Аленка берет конфету и тихо благодарит Дынко.

— Какие у вас еще есть обычаи, о которых лучше знать заранее, чтобы не оказаться женатым раньше времени? — интересуется Радим.

Нас с Аленкой выручает Маришка, без всякой задней мысли начинающая перечислять, чего нельзя делать девушке, как то: оставаться в комнате наедине с мужчиной, принимать от мужчины подарки, разговаривать с незнакомцами, в темное время суток разговаривать на улице даже со знакомыми мужчинами, ну и так далее…

Ага, а это у нас кто? Пашка шныряет в толпе, два других оболтуса тоже недалеко. И, судя по глазам, уже что-то задумали.

— Паша, подойдите, пожалуйста, — кричу.

А они, наоборот, услышав мой голос, собираются дать стрекача, знают, что если я их поймаю, веселиться не дам. Чуть не срываюсь в погоню, но вдруг Пашка замечает, с кем я в компании. С волками! Нет, такого он пропустить не может и разворачивается прямо к нам. Подходит, косясь прищуренными глазами, и потом делает что-то такое, что у меня просто челюсть отваливается.

Он загораживает меня собой и зло смотрит на волков.

— Они к тебе пристают? — спрашивает с угрозой в голосе. С угрозой! Мой маленький брат, бездельник и баловник. Защищает меня, вот уж не ожидала, даже не знаю, что сказать.

— Пашка, — шепчу с нежностью, он хмурится, но взгляда от них не отводит.

Тут Ждан резко протягивает ему руку.

— Разрешите представиться, молодой человек. Ждан.

Пашка исподлобья смотрит на него.

— И я никогда бы не посмел обижать вашу сестру, — серьезно добавляет волк.

Видимо решив, что это правда, Пашка кивает и пожимает протянутую ему ладонь. Они еще минут пять все друг другу представляются, и волки пожимают руку даже самому маленькому, как бы признавая и его мужчиной. А я пытаюсь понять, как же получилось, что мой маленький брат вырос, причем таким смелым, а я и не заметила. Как время летит, я ведь тоже уже не ребенок. Мне восемнадцать, уже два года как я совершеннолетняя, а ничего в жизни не меняется. И не изменится, так и буду жить до старости в доме полукровкой, замуж вряд ли кто меня возьмет, а когда князь новый объявится, вообще могут убить, так, на всякий случай.

Грустные мысли какие-то, что за манера у меня такая — портить такой чудесный день? Вон Маришка как рада, такого праздника у нее никогда не было. И вряд ли будет. Ведь волки уедут.

Волки… уедут. И… ничего не будет. Вот это новость! Мне что, жалко? Почему? Они… хорошие. Да, мне жалко, что они уедут, и все будет, как раньше, — любой шаг в сторону от принятых правил поведения, и считай свою репутацию испорченной раз и навсегда. И… конфету никто не купит.

— Дарька, мы на бои идем, — врывается в мои размышления важный Пашкин голос.

— На какие такие бои? Я вас одних не отпущу!

— Туда Маришке нельзя, там морды бьют.

— Ничего себе! Не пущу одних, сказала!

Сцепиться с ним я не успеваю, между нами вклинивается Ждан.

— Дарена, мы с ними сходим, а потом приведем к тебе. Обещаю.

И Пашка ухмыляется. Вот поросенок, понимает, что Ждану отказать не получится.

— Где встретимся? — уточняет Ждан.

— У гадального шатра, конечно, — фыркает Пашка. — Девки всегда там толкутся.

— Совершенно верно, — важно киваю. — Там и будем. Чтобы через час и ты там был, уже темнеет, домой пора.

Волки

Ждан чувствовал себя нянькой. И вовсе не из-за Дарькиных братьев, они-то как раз вели себя весьма предсказуемо — свистели, визжали от восторга и охали, когда особо резвый боец успевал врезать противнику под дых или в лицо, утопив кулак в теле с хлестким резким звуком. Нет, причина была в Дынко, который жаждал немедленно поучаствовать в боях, и только холодное замечание Радима, напомнившего о целях визита на ярмарку, заставило его угомониться и ограничиться наблюдением.

Хотя наблюдение его тоже не устроило. Тогда Дынко занялся тотализатором. Он сделал три ставки подряд и все три проиграл, убедившись, что разобраться в силе людей по внешним признакам у него все так же не получается.

Глава 5

Холодные слова

Народу у гадального шатра толпилось много. В основном женщины всех возрастов, но и без мужчин не обошлось. Некоторые люди бывают настолько доверчивы, что без совета гадалки не спешат заключать какие-нибудь серьезные сделки. Смешные. Настоящую гадалку найти сложнее, чем демона приручить.

Быстро темнело. Как хорошо на улице, ветра нет и небо такое чистое, на осеннее не похоже совсем. Зачем мне идти в этот шатер? Зачем слушать какие-то пустые обещания, щедро расточаемые уставшей гадалкой, которой и дела нет, что со мной случится на самом деле.

Я отдала деньги Аленке и отправила ее к гадалке вместо себя. Как только Аленка исчезла за грязным, когда-то полосатым пологом, Маришка начала рассказывать новые считалки, которые появились в кругу детворы, и развлекала меня, пока Аленка не вернулась. Вернулась она быстро и на мой молчаливый вопрос только плечами пожала:

— Все то же: суженый, дом полная чаша и куча детей.

Аленка грустно улыбается. Моя чудная, странная, милая Аленка.

— Если бы я была мужиком, женилась бы на тебе прямо завтра! — сообщаю ей.

— Что ты такое говоришь? — краснеет, как будто это уже случилось и я ей предложение делаю.

— Это вы про что? — влезает Маришка.

Когда наш смех начинает привлекать внимание окружающих, приходится отойти в сторону, Аленка наклоняется завязать шнурок своего ботинка, Маришка смотрит на это дело, как на нечто крайне интересное. Кстати, самое время братьям объявиться, лучше не ждать, пока разъяренная Марфутишна примчится, а тихонько прийти домой пораньше. Нет, ни братьев, ни волков пока не видно.

Но что это там? Там, за шатрами, за сваленными кучами бесформенных мешков и коробок быстро мелькает чья-то тень. Уже сумерки, может, показалось? Нет… Я вижу Стаську, прячущуюся за повозкой, и она старательно мне подмигивает. Стаська… Что она тут делает? Похоже, меня зовет, причем очень настойчиво. Быстро киваю и, чтобы Маришка не услышала, шепчу Аленке на ухо:

— Аленка, будь добра, подожди тут, пока братья придут, если раньше меня — веди их всех домой. Мне нужно ненадолго отойти, хорошо?

— А куда тебе надо?

— Потом расскажу, ладно?

На Аленку всегда можно положиться, она без дальнейших вопросов кивает.

— Маришка, жди меня тут и слушайся, — по привычке напоминаю, уже направляясь в сторону шатра, за которым прячется Стаська.

Убедившись, что я поняла все правильно, она отворачивается и быстро идет к смутно виднеющимся вдалеке домам. Я — за ней, выдерживая расстояние. Чего она хочет, уводит от ярмарки туда… где никого нет. Где нас никто не увидит, вот куда! Она хочет со мной поговорить, причем так, чтобы об этом никто не узнал. Вполне понятно: если нас увидят вместе, я могу смело переселяться в дом развлечений. Что же такое случилось, если, несмотря на риск, хочет со мной говорить?

Стаська торопливо сворачивает в поле за первым в деревне домом, обходит кругом длинный сарай, заползающий одним краем прямо на грядки, за ним простой навес — крыша на подпорках над кучей сена, заготовленного на зиму. Прячется в щель между ними и ждет.

Вот и я. С жадностью разглядываю Стаську, она так изменилась, сердце щемит. Хотя сейчас в обычном платье и даже не накрашенная, но на лице такая жуткая смесь усталости, и презрения, и скуки. Профессиональное выражение лица легкодоступной женщины. Как больно видеть ее… такой. А этот солдат ее женился, говорят, недавно, и слова ему никто поперек не сказал. За что? Смотря на меня, она вдруг меняется, лицо оплывает, как свеча, теряя всю свою защитную маску.

— Стаська…

Впервые после побега обнимаемся, крепко-крепко. Пахнет сладкими духами и чем-то острым.

— Стаська… — удается сдержать обычный вопрос «Как ты?». Глупый вопрос, который, кроме боли, ничего не вызовет.

— Дарька. — Она отстраняется и крепко хватает мои руки чуть ниже предплечья. — Мне нужно тебе кое-что сказать.

— Что?

Она волнуется, очень волнуется. Почему?

— Ночью у нас были волки, — говорит просто, и я краснею. Не потому, что их осуждаю, всем известно, что мужчины не могут долго обходиться без плотской любви. А потому, что там была… Стаська.

— Я слышала их разговор, — тяжело говорит она. — Берегись, Дарька, они что-то задумали. Помнишь, ты мне бусы подарила? Те, из мелких серебряных шариков? Это наверняка знамение, упали они вчера с шеи прямо перед дверью, где волки пили, упали и рассыпались. Стала я бусины подбирать, это же память о тебе, единственное дорогое, что осталось. Тут их и услышала. Один говорил: «…с кочевниками договоримся, и все. Не тяни, забирай Дарьку и едем, сам знаешь, и так слишком долго в замке отсутствуем, а время сложное». А второй ответил: «Как я могу, не разбудив? По принуждению?». А первый как фыркнет так презрительно: «Тут, похоже, только так и принято. Выбора все равно нет. Хотя вот могу вариант предложить — может, ты хочешь люна-са тут оставить, пусть живет себе под крылом… заботливого папаши?» А в ответ, я так испугалась, просто рычание глухое, ни единого слова. Рычание и тишина… Дарька, они хотят забрать тебя с собой!

— Они хотят взять в заложницы меня? — не укладывается в голове.

— Какая заложница! — сердится Стаська. — Им не нужна заложница!

— Как… Я не понимаю.

— Они потом еще говорили, решили, что заложницей тебя нужно объявить. Мол, и князь останется доволен, подумает, что они согласились принять извинения. И ты, Дарька, сделаешь, что князь скажет, и поедешь с ними. И никто остановить не сможет, потому как по воле князя. Дарька, — шепчет, обнимая мое тело, вдруг такое безвольное, руки опустились, — берегись…

Вокруг сгущается темнота, так тихо, что уши режет, и от земли вверх по телу поднимается зябкий холод. Стаськи как и не бывало, улизнула, легко, как лисица, проскользнув между досками и перепрыгнув кучу камней, собранных с поля. Только край платья мелькнул во тьме. Оставила после себя тягостные мысли, засыпала с головой темными вестями, сердце никак теперь не успокаивается, и руки дрожат. Что же теперь будет?

Вдруг за спиной раздается тихий вкрадчивый голос:

— Что ты тут делаешь?

Радим стоит буквально в двух метрах, подошел так близко, совсем неслышно, подкрался, как… зверь. И глаза у него вдруг сверкают, как будто добычу увидел. Темно, край деревни, если орать во всю глотку, народ, конечно, прибежит, но нескоро. Прибежит слишком поздно! Можно попробовать, как Стаська, если он сделает хоть один шаг, хоть движение…

А он вдруг отступает назад.

— Я думал, ты меня уже не боишься, — еле слышно шелестят слова, — иди за мной, домой провожу. Твои уже там.

Отсюда и правда пора выбираться, секунду раздумываю, не пойти ли тропинкой, которой Стаська ушла, но странное напряжение внутри убеждает, что лучше держать волка на виду. Держусь подальше, но Радим и правда идет в сторону моего дома, по крайней мере, в сторону людей. В воздухе все слышнее музыкальные переливы, сопровождающие веселый мужской голос, зазывающий народ на начавшиеся танцы. Где-то смеются люди, болтают и веселятся. А я тут в обществе зверя попала в какую-то неизвестную и оттого еще более страшную ловушку.

Он останавливается у забора, сразу за углом калитка во двор. Кивает мне и вдруг смотрит прямо в глаза, и у него такое лицо, как будто я сделала что-то плохое и жестокое. Как будто ударила слабого или смеялась над калекой. Как будто…

Нет! Стаська рисковала многим, чтобы меня предупредить, и напугала больше, чем хочется признаваться. Не прощаясь, иду к калитке, оттуда меня уже видит Марфутишна. Она тут же громко вскрикивает и начинает раскручивать свой голос, разворачивает его как веер, чтобы отхлопать меня побольнее. Я самая несносная, глупая, непослушная и испорченная. Собственно, даже не слушаю, она часто произносит эту тираду, которая уже воспринимается просто как фон, без смысла. Слышу только, как в конце Марфутишна добавляет:

— Неделю дома, завтра с рассвета на кухню!

Вот так безобразно закончился день, который всего час назад я считала чуть ли не самым лучшим в своей жизни.

Волки

Убедившись, что вся детвора во дворе, Ждан облегченно вздохнул, и они с Дынко пошли провожать Аленку. На улицах совсем никого, взрослые все выселятся, дети уже по домам сидят. У калитки рядом с домом, который Аленка указала, как свой, они вежливо раскланялись и остались убедиться, что Аленка войдет без происшествий внутрь.

— А она неглупая, — сказал Ждан, следя за светлой фигуркой, идущей по тропинке к пятну освещенных окон. — Думаю, она меня раскусила.

Дынко безобразно захохотал:

— Ждан, да тебя любой ребенок раскусит, не то что молодая, сообразительная девушка. С чего ты решил, будто обладаешь даром интриганства?

— Нет, правда, неглупа. Дарене бы у нее поучиться. В смысле, не уму, с этим вроде проблем нет, а вот наивности перебор. Каждому слову верит.

— Это да, — охотно согласился Дынко. — Пошли, может? Пора уже.

— А Радим? Ждать не будем?

— Не, дай ему со своими делами разобраться, а мы сами пока.

Ждан вдруг быстро оглянулся и придвинулся ближе, чтобы никто не услышал, хотя вокруг было совсем пусто. В темноте заблестели любопытные глаза.

— А думаешь, уже действует?

— А ты не заметил? Еще как действует, только он пока держится хорошо. Ну, пошли.

Через несколько минут они стояли у повозок на краю опустевшего ярмарочного поля напротив кочевника в серой протертой рубахе и мешковатых штанах.

— К Трофиму, волки. — Короткой фразы оказалось достаточно, и кочевник, с пониманием кивнув, повел их за собой.

Лагерь Трофима, главы Красных повязок, располагался у самого леса. Несколько шатров, поставленных кругом и огороженных повозками, посередине — большой костер. Глава сидел на почетном месте — массивной табуретке, в окружении множества суровых охранников, особо приближенных за заслуги мужчин и нескольких ярко одетых женщин. Слух главы услаждался игрой парочки гармонистов и пением двух молодых девушек с гаремными ошейниками на шеях. Красный бантик — из разряда любимых наложниц. Ждан вежливо кланяется им сразу же после приветствия самого Трофима. Дынко не забывает восхититься их неземной красотой и вкусом хозяина, подбирающего себе таких потрясающих женщин. Кочевой народ не интересуется долгими изощренными беседами, ему ближе грубая и прямая лесть, что и волков вполне устраивает — времени на разговоры тратится куда меньше.

Тем временем к ним подводят серого жеребца, отданного волками на осмотр Трофиму перед началом ярмарки. Ждан улыбается, наблюдая за настороженными лицами кочевников, план удался, и теперь можно переходить к договору.

— Чего вы хотите? — ровный голос Трофима хорошо скрывает интерес, который все-таки проскакивает в глазах. — Кристальную дурь? Заказать чье-то убийство? Украсть какую-то редкую женщину?

Волки лучезарно улыбаются:

— Что ты, уважаемый! Мы покупаем только то, с чем не можем справиться сами.

Подождав еще минуту, Трофим наконец встает и приглашает волков внутрь своего шатра, где они могут поговорить без свидетелей. Все усаживаются прямо на застеленный множеством ковров пол и терпеливо ждут, пока женщины расставят на низком столике закуски и крошечные чашечки с пустынным чаем, покрытым слоем жира. Мерзость редкостная, но Трофим старательно наблюдает за лицами волков, которые, не оттягивая, пьют чай, и на лицах только глубокое удовлетворение, ни тени недовольства.

— Я готов выслушать ваше предложение. — Трофим доволен пришедшими гостями. С такими можно иметь дело и даже получить от этого удовольствие.

Ждан допивает чай до дна, стараясь не замечать, как горло обволакивает липкая густая жировая масса.

— Нам нужна информация. Полная. Все касательно пустынных земель.

— Поясни.

— Хорошо, разложу по пунктам. Первое: территория пустыни, как далеко она вами исследована, истории и слухи про то, что там за пустыней дальше. Второе: животный мир, кто водится, в каких количествах, ядовитые твари, хищники, безобидные животные, пригодные для разведения, способные выживать в климате пустынных земель. Какие были попытки и чем закончились. Третье: растительный мир, что выращивают и что пытались вырастить. Все растения и их характеристики, даже, на ваш взгляд, неважные. Четвертое: население, количество и месторасположение обжитых станиц. Социальный строй и структура управления, законы. Пятое: почва, насколько глубок плодородный слой, месторасположение песочных рек и озер. И конечно же вода. Источники, количество осадков, способы поиска и способы поддержания влажности. Шестое: искусство путешествия, строительство временных убежищ, одежда, транспортировка воды. Вся информация, даже самая незначительная, список вопросов оставлю. Взамен получишь полдюжины жеребцов, таких же, как серый.

— Дюжина, — тут же выпалил Трофим, на смуглом узкоглазом лице шевельнулись только узкие губы.

— Полдюжины и грамота на проход до Стольска, — так же одними губами ответил Ждан.

Трофим задумался, отвлекшись только на секунду, щелкнул пальцами. Вошедшая девушка принесла тыквенный сосуд с квасом и кружки, молча расставила перед гостями, разлила и так же неслышно удалилась.

— Согласен, — резко ответил Трофим. — Сколько у меня времени?

Ждан пожал плечами и позволил себе смыть квасом остатки пустынного чая.

— Мы не спешим, нам важна полная информация. Грамота на проезд со мной, как все соберешь, поезжай в Стольск и обратись в посольство, там и обменяетесь согласно договору.

Скрученная в трубочку бумажная грамота, которую с большой неохотой подписал этим утром князь, перекочевала в руки Трофима. Тот быстро смекнул, что такая бумажка сама по себе царский подарок — Трофим сможет провезти с ней в Стольск парочку возов товара, не платя никаких налогов князю и не подвергаясь проверкам. А еще и новая порода лошадей, выведенная волками… Таких еще ни у кого нет, они даже лучше лунных, которые, несомненно, очень умны, красивы и преданны, но до серых не дотягивают. Те способны без особого труда бегать по вязкому песку, перепрыгивать расстояния почти в два раза больше лунных и обходиться без воды почти двое суток, не теряя при этом скорости и силы. Лучший конь для пустыни, как ни крути.

— Договорились.

Трофим был весьма доволен сегодняшним днем, все и так шло неплохо, но такой договор под вечер давал огромное преимущество перед двумя другими лидерами, а быть сильнее других — единственное, что его интересовало в жизни. Поднявшись, Трофим раскланялся с волками. Потом крикнул одного из помощников, приказав вывести гостей к деревне. Когда они уже подошли к выходу из шатра, глава кочевников вдруг негромко сказал:

— Вы не выживете в пустыне, — сказал как будто сам себе, тихо и смотря в сторону.

Волки замерли у входа, хмуро разглядывая друг друга. Губы Ждана шевельнулись, словно он хотел что-то ответить, но он так ничего и не произнес.

Глава 6

Странности

Я ушла спать без ужина. Закуталась в два одеяла, больше не было, сверху плащ накинула и все равно мерзла ужасно. Это Стаськины слова меня леденили, сдавливали шею круглыми студеными шариками.

Посреди ночи в полной тишине я вскочила и начала одеваться. Не знаю почему, просто поднялась, схватила одежду и быстро ее натянула. И понеслась на конюшню, как только никого не разбудила своим топотом? В это время все крепко спали.

Даже мальчишки на конюшне не было, хотя обычно он там, в углу и ночевал. Мотылек меня как будто ждала. Терпела, пока я неуклюже ее седлала с непривычки долго. Зато радостно заржала, выехав за ворота. И сама рысью сорвалась к лесу, к моему тайному уголку у озера, как почувствовала, что мне туда надо.

Свет почти полной луны разбавлял мрак, делая его безлично-серым. В лесу, конечно, темнее, но зато вода озера… сверкала, как огромная рыбина, покрытая бесчисленными крошечными чешуйками. Я спешилась на пологом берегу, там, где огромное бревно наполовину упало в воду, корнями все еще цепляясь за землю. Жаль, слишком холодно, чтобы купаться, я бы до утра из воды не вылезла, будь сейчас лето. Всегда сюда приезжаю, деревенские здесь не ходят, от тракта далеко, от дома развлечений — тоже. Он на той стороне, прямо напротив места, где сейчас сижу. Огромное озеро разделяет нас и делает дом таким маленьким, игрушечным, неопасным.

Сегодня там тоже веселье, я вижу огромный костер и гирлянды огоньков на деревьях вокруг. Иногда доносятся обрывки голосов, песен и смеха.

Ночной осенний лес пахнет, как большая корзина грибов, собранная холодным утром. Всегда мечтала, чтобы в моей комнате так пахло, жаль, это невозможно.

Я слышу, как плещется вода, ровно и звонко. А потом — сильнее, по нарастающей, постепенно перекрывая все другие звуки. Рыбина поворачивается с боку на бок, заливая берег волнами. А после — звук, как будто собака отряхивает мокрую шерсть.

Тогда я вскочила и пошла туда, где начинался лес. Дошла до первого дерева, положила на него ладонь, обнимая ствол, и нос к носу столкнулась с Радимом…

На нем были только холщовые кальсоны до колен и черный кожаный шнурок на шее. Без обуви. С мокрых волос, торчавших во все стороны, вниз по лицу и телу текли капли воды, оставляя на коже блестящие дорожки, сверкающие под лунным светом матовым блеском.

Оказалось, что он выше меня на полголовы. У него было очень сосредоточенное лицо, он смотрел на меня не мигая, но в глубине глаз мерцал огонек, как маяк, к которому нужно плыть.

Я немножко его поразглядывала — плечи, грудь, живот, руки, одной он держался, как я, за дерево. Шея, контуры ушей и полосы на голове, в темноте почти неразличимые, лицо.

А он вдруг поднял вторую руку и кончиками пальцев очень осторожно прикоснулся к моей щеке. Очень легко погладил, как будто мягким перышком провел.

Все замерло. В мире не осталось ничего более важного, чем лицо напротив, ничего более правильного, чем быть рядом с этим теплым существом, словно излучающим притягивающую ласковую волну. Время вокруг застыло…

Резко взвывшим порывом ветра из-за озера донесся громкий взрыв фейерверка. С меня как пелена спала, я резко посмотрела на тот берег, а потом на Радима.

Почему я раньше не подумала, откуда он тут взялся? Ладно, пусть не сразу, но теперь пора понять откуда. Оттуда, из дома развлечений, стоит тут неодетый, и глаза горят. И неизвестно, в каком он настроении.

Что я делаю? Стою и разглядываю полуголого чужака? Я так резко отшатнулась и попятилась назад, что его рука осталась висеть в воздухе. И что вообще делаю… тут? Он тоже оглянулся в сторону дома, наверно, поэтому без удивления смотрел, как я пячусь назад, а потом несусь к Мотыльку, заскакиваю в седло и тут же срываюсь с места. И всю дорогу скачу галопом, хотя в темноте это и опасно.

А потом, пробравшись в комнату и укутавшись одеялами, на самой границе сна вздрагиваю, ощущая его нежные пальцы.

Поспать не получилось. Слишком много всего вдруг окружило, требуя ответов. Как, откуда в моем потайном месте взялся Радим? Как нашел вечером, за сараем? По запаху? Но ведь только Дынко его… запоминал? Или нет? Они могли тоже запомнить тогда, в поле… Как… неприятно о таком думать. Ну а почему я думаю о них хорошо? Ну, не притащили в дом, так, может, у них свои какие-то причины были, а на мой позор было плевать? Дед Атис всегда вздыхал, что я слишком доверчивая. Говорил, что же ты веришь всегда не в то, во что нужно. Вот стоило Дынко проявить немного заботы о Маришке, и я уже в волках души не чаю. Почему? Так нельзя, я же совсем ничего про них не знаю. Стаськины слова тому доказательство. Что же они задумали? Страшно…

Спорить со своим страхом среди холодной ночи так же бессмысленно, как греться у погасшего огня. Поделать ничего не могу, объяснений моему поведению нет, значит, надо просто забыть, не думать, забыть, вычеркнуть как небылицу. Никто не должен знать, ни единая живая душа, даже… Аленка. Это был просто сон. Все.

Рассвет не принес с собой никакого облегчения. Иногда я проводила ладонью по коже, убеждаясь, что на ней не выступил иней, как мне виделось, стоило только глаза закрыть. И в костях как будто льдинки создались, пальцы не хотели сгибаться. Сон так и не приходил, из окна лилась серость, топила меня в себе, рассвет сегодня был так бледен, что не принес окружающему миру ни капли румянца.

Погреться можно только на кухне, там уже должны были разжечь печку, и она, наверное, пыхтит и стонет, переваривая сухие плотные поленья в потоки жаркого воздуха.

Кто бы знал, скольких сил мне стоило одеться! Старик Атис говорил, что холод во мне не от окружающей температуры зависит, а идет изнутри. Изнутри, как же! Откуда он там берется, пыталась я спросить, а он только губы поджимал, мала, говорит, еще, чтобы такое понять. Потом жалел, наверное, что не рассказал, помер раньше времени. Обещал письмо оставить прощальное, да, видимо, нет такой бумаги, чтобы пеплом не стала, когда бес огнем дышать начинает.

Резко распахнувшаяся дверь стукнулась о стену. Марфутишна.

Увидев ее, я вдруг стала молиться всем богам одновременно. Только не это! Пусть на месяц меня запрет, на всю зиму, на год, только не это!

Тщетно.

— Одевайся быстрее, тебя экипаж ждет, — строго сказала воспитательница.

Ах, Стаська, Стаська! Зачем ты со мной говорила, о чем хотела предостеречь? Что я могу сделать? Пойти против воли князя? Отказаться? Убежать? Знаешь же, это невозможно.

Марфутишна шла за мной по коридору, словно боялась, что я дорогу забуду. Спускалась по лестнице, а у двери собственноручно плащ помогла надеть и застегнула пуговицу. Усадив в экипаж, смотрела с крыльца вслед, странно прижимая руки к груди.

Какое серое утро, совсем без красок. Да еще возница так гнал, что твердое сиденье оставило немало синяков на моем теле.

Экипаж остановился прямо у парадной двери, где переминался с ноги на ногу старичок-дворецкий. Он встретил меня с явным облегчением и сразу повел в парадный зал. Хорошо хоть к тому входу, что со стороны трона, не придется долго идти по огромному залу и каждый шаг думать, что добровольно направляешься в пасть зверя. Зверей.

— Входите, вас ждут, — быстро распахнул дверь слуга.

Я вошла. Князь был в церемониальной золотой одежде, предназначенной для случаев, когда правитель официально встречается с представителями другого народа. Сидел на троне со скучающим видом. По другую сторону от него, у стены, на длинной лавке расположились волки.

— Предатели, — вот что я им сказала!

Только Ждан не отвел глаз, двое других отвернулись, хотя на их лицах была совершенная невозмутимость и даже, пожалуй, скука.

— Подойди, — коротко приказал князь.

Перед ним я сделала реверанс, не поднимая головы, как того требуют правила. Мелькнула отчаянная надежда — может, не отдаст? Может, пожалеет?

Голова поднялась сама собой. Такое чужое, почти незнакомое лицо, крупные властные черты, уверенный взгляд и еле сдерживаемая усмешка. Мой отец… Так жадно рассматривать князя я не позволяла себе ни разу. Смотреть так пристально, пытаясь в последний раз сказать о самом важном. О том, как я все-таки его люблю.

— Я вызвал тебя, чтобы сообщить о своем решении. Наши гости определились с заложницей. Ею станешь ты. Как человек взрослый и рассудительный, ты понимаешь необходимость такого шага, так что, надеюсь, выполнишь свой долг, как подобает послушной дочери.

— Да, мой князь.

Решение далось ему так легко… Он был доволен, как все обернулось, обеих дочерей сохранил, а я… Что ему я?

— Выезжаете завтра на рассвете. Лошадь, конечно, можешь забрать с собой, а из вещей бери только необходимое, наши гости, — вежливый кивок в сторону волков, — привыкли путешествовать налегке и быстро, постарайся не доставлять им лишних хлопот и не задерживать в дороге. Они о тебе позаботятся.

— Да, мой князь, — убито шепчу я, как вдруг до меня доходят его слова. Они… позаботятся? От удивления даже не успеваю остановить протест. — Вы… хотите меня отправить в дорогу одну, с тремя мужчинами?!

Не может быть, что он сотворит такое с дочерью, пусть и полукровной. Даже совсем чужой человек не сделает такого с девушкой, которая от него зависит.

— Да, они не хотят ждать, пока я смогу собрать тебе в дорогу сопровождение. Да и лишние люди для них обуза, так что поедешь с ними одна, — равнодушно говорит князь и словно убивает во мне что-то светлое. Его пальцы шевелятся, будто растирают в пыль нечто невидимое. Может, часть меня?

— Вы… не можете! — кричу. Мой голос отчаянием разносится по огромному залу, прячась в самые дальние уголки. Он что, не понимает, что моя репутация будет окончательно погублена? — Вы…

— Знай свое место! — рявкает князь. Мой… отец. Отец ли?

Впереди вырастает стена, кто-то загородил меня спиной.

— Довольно, ваша светлость, — сухо говорит Ждан. — Вы ей сообщили, она согласилась. Дальше мы сами разберемся.

Пару минут тишины, и князь уходит, тяжело таща за собой длинные полы толстого вышитого золотом кафтана. Я тоже эту ткань вышивала…

— Садись, — говорят, и я опускаюсь на подставленный стул.

Зачем они меня окружили и стоят так близко? Куда ни отвернись, все равно утыкаешься в их ноги. Не могу их сейчас видеть, никого не могу.

Меньше всего сейчас хочется показывать свои слабости, но только что мой отец что-то убил во мне. Что-то важное, долгое время придававшее мне силы. Я закрываю лицо руками и плачу навзрыд. Рыдаю так сильно, так горько, что сама этих слез пугаюсь.

Меня поднимают, подхватывают на руки и сажают на колени, крепко обнимая. Теперь я рыдаю у кого-то на плече и даже не думаю вскакивать. Зачем? Завтра утром наступит конец тому, что я так долго пыталась уберечь. Моей репутации, единственному, что я могла сделать для своего отца, чтобы он мной гордился. А он взял… и убил ее собственноручно.

— Предатели! — выдавливаю, когда горло перестает судорожно сжиматься от слез. — Зачем вы так со мной?! За что?!

А сама цепляюсь за кого-то теплого, такого теплого, что нет сил оторваться.

— Дарька, — вдруг растерянно говорит он, по голосу узнаю Радима. — Ну что ты рыдаешь-то?

— Ничего себе что! Да моей репутации теперь конец! Одна шаталась по лесу с тремя мужиками!

— Ты что… боишься? — изумляется Радим. — Не бойся, никто из нас не тронет женщину против ее воли.

— Ага, и кто мне поверит? — злюсь я. — Кто меня будет слушать, когда я вернусь? Все будут думать по-своему!

Наконец нахожу в себе силы и встаю, отрываю от себя его руки. Чего это они так странно переглядываются? Как будто глупость услышали.

— Может, ты вовсе и не вернешься, — задумчиво произносит Ждан.

Не вернусь? Это он о чем? О… заложнице. И правда, почему я не подумала, что и такой вариант возможен? От изумления даже дыхание перехватывает.

— Вы… Вы… О, меня даже везти далеко не придется! Можете прибить прямо за околицей! И всем будет плевать!

— Ждан, ну ты ее успокоил! — фыркает Дынко. — Дарька, он имел в виду, что ты не захочешь возвращаться. Вдруг тебе у нас понравится?

— Твоей жизни ничего не угрожает, — глухо произносит Радим, так и оставшийся сидеть на стуле. — Независимо от действий князя.

— Понимаешь, даже наоборот, — говорит Ждан, странно кривя губы. — Мы решили, что твой… отец не сможет тебя к нам доставить, не рискуя твоей жизнью. Поэтому безопаснее забрать тебя с собой.

— А как же моя репутация?

— Это не имеет никакого значения.

Вот так вот, никакого значения? И о чем можно с ними говорить, чурбанами дикими? Они о репутации, поди, и не знают, что это такое! И слово-то, наверное, только тут у нас первый раз услышали. Спина сама собой распрямляется, подбородок упрямо взлетает вверх.

— Я буду готова на рассвете, — чеканю в его бесстыжие глаза и быстро разворачиваюсь. Пойду отсюда, пока мой приступ гордости, надо признать, совсем бесполезный, резко не закончился.

— Да что ж такое-то! — восклицает за спиной Дынко. — Дарька, как с тобой все-таки сложно! Дарька! Да мы понимаем, что для тебя это важно, но мы решили… Мы не верим, что твой отец позаботится о твоей безопасности в дороге. А когда речь идет о твоей жизни или здоровье, какая-то там репутация не имеет по сравнению с этим никакого значения! Тем более забывай уже все ваши глупые обычаи, ты едешь к нам, а там все по-другому! Там и в голову никому не придет тебя осуждать за то, что ты с… друзьями путешествовала.

Но я уже ухожу, упрямо кусая губы. Мужики умею прекрасно зубы заговаривать, когда им это надо.

— Будем в лесу ночевать, возьми какой-нибудь спальный мешок, еду можешь не брать, — кричат мне вслед.

Что это был за день! Сколько слез, воплей и стонов! Сколько раз у меня просили прощения за прошлое, признавались в любви и жалели. Марфутишна рыдала, почти как я утром, и впервые стало понятно, что она меня пусть по-своему, пусть странно, но любила.

— Не уберегла, — выла она. — Девочку мою не уберегла!

Как будто все самое страшное уже случилось. Тяжело было ее слушать, но тяжелее всего было прощаться с Маришкой. Сестренка тихонько плакала, размазывая слезы грязной ладошкой. Мы спрятались с ней в конюшне, сидели в сене, обнявшись, и вспоминали, как здорово у нас летом, можно купаться, объедаться разными ягодами и фруктами, да еще и цыплята маленькие вылупляются.

— Ты вернешься? — всхлипывала Маришка.

— Да, — твердо отвечала я. Никогда нельзя точно сказать о своем будущем, но Маришке пока рано это знать.

Вечером Глаша устроила общий ужин, язык не позволял назвать его праздничным, но обычно так готовили только на праздники. И мои любимые яйца с печенью, и рыба, и морс, и конечно же вишневый пирог.

Аленка пришла под самый конец, когда мы уже пили чай, и ее лицо было очень не похоже на лица всех остальных. Она даже как будто… улыбалась. Сидела молча рядом, рассеянно трогая свою чашку, а когда Марфутишна в очередной раз начинала причитать, словно меня хоронила, губу прикусывала.

Когда затянувшееся чаепитие порядком мне надоело, Аленка внезапно поднялась, попрощалась и попросила проводить до дому. За воротами свернула вдруг в другую сторону, там, где мелкая река делила деревню на две части. Этой дорогой тоже можно к ней попасть, но идти дольше. Впрочем, у моста Аленка остановилась и порывисто меня обняла, тихонько вздрагивая. Я думала, все-таки расплакалась, но смотрю — а она смеется.

— Какая ты счастливая, Дарька, — говорит.

Прямо как в лоб дала.

— Что?

— Ты будешь счастлива, — еле шепчет и снова обнимает. — Не знаю, что там за история такая с заложницами, да и не важно. Ты, наверное, сможешь представить, сколько мне пришлось в жизни милостыни принимать, чтобы живой остаться? Так что людей теперь я хорошо вижу. В год, когда мама слегла, без помощи мы бы не выжили. Помнишь? Тогда-то я и узнала, что люди разные бывают. Такие, кто много говорят, слезливо жалеют и обещают, а на деле и корки сухой не протянут. И другие, которые только молчат, а если и скажут что, то все больше грубое. Они-то нам жизнь и спасли. Твои волки как раз такие, Дарька.

— Ты что, серьезно? Даже если такие, они же меня опозорят, когда завтра увезут! Мне не будет дороги назад!

— А что тебя тут ждет? Вечная кабала условностей? — неожиданно горячится Аленка. — Ожидание до глубокой старости, не соизволит ли князь тебе слова доброго сказать? Да я бы на твоем месте сама с ними попросилась, потому что тут ни тебе, ни мне не будет счастья!

— А там будет? Ты же не знаешь, Аленка, я со Стаськой говорила.

Путаясь в словах, передаю ей, что сама знаю. На Аленкином лице застывает выражение интереса, но чуть позже она отбрасывает все сомнения одним презрительным движением плеча.

— Это ничего не меняет, — спокойно сообщает. — Я тебе тоже не рассказала еще. Там, на ярмарке Ждан, когда со мной говорил, он же про тебя хотел узнать. Спрашивает о чем-то, слушает, а потом добавляет: а Дарька как? Тоже любит смородину? Тоже никуда не ездила дальше замка? Тоже… нет возлюбленного?

Ничего себе! Даже так? Волки ворвались в мою жизнь, как буря огромной силы, затягивая в самый центр. И непонятно, оставит ли эта буря после себя хоть что-то от моей прошлой жизни. Оставит ли целыми руки-ноги или вовсе задавит насмерть?

— И что, по-твоему, это значит? — лепечу.

— Это значит, что ему было важно знать о тебе, и поверь, если бы они хотели с тобой просто позабавиться, как со Стаськой вышло, то сделали бы это безо всяких сложностей. Кто бы им помешал? Пашка? Марфутишна? Я? Князь, может? И потом, Стаську не слушай, она, как трава, примята и изломана, не верит ничему. Так что, Дарька, если и ждет тебя в жизни что-то хорошее, то скорее у них, чем у нас. Все, дальше сама пойду.

Аленка… Увидимся ли мы еще раз? Как ты тут будешь совсем одна и словом не с кем перекинуться? Отпускать не хочется, если бы не больная мать, я бы тебя с собой забрала. Так бы и сказала — одна не поеду, делайте что хотите.

— Увидимся еще, верю, — говорит в последний момент. — Прощай.

Что же такое с моей жизнью творится? Хорошо, ноги сами к дому идут, думать не мешают. Не дает мне покоя вопрос, не могу понять, что правильно, что нет? Аленка, может, и верит в то, что говорит, но Стаська жизнь лучше знает. Хотя какая разница, кто прав? Выбора-то нет, завишу я теперь только от волков.

Дома мне еще долго пришлось сидеть на кухне, с тоской слушая причитания, от которых я уже порядком устала. Что толку-то теперь от них? Разошлись только глубоко за полночь. Маришка спала со мной, прижимаясь маленьким телом. Теплая.

Ночью мне приснился тот сон, в котором я у озера просыпаюсь на мягком ложе под навесом, укрытая пушистым одеялом. Мне он иногда снится, то чаще, то реже. И почти один и тот же — я просыпаюсь и открываю глаза. Правда, бывает, что вокруг весна, бывает лето, а бывает, осень засыпает желтыми листьями. Только зимы никогда нет. И холода нет, даже если на улице мерзлый дождь, мне тепло и уютно.

В этот раз была весна, травка только-только прорезалась сквозь согревшуюся землю, деревья покрылись легкой дымкой зеленой листвы. Раннее утро, солнце сквозь легкие тучки посылало первые золотистые лучи, лаская землю. Они скользили по воде озера, прыгая по легкой зяби, выхватывали из воздуха пыль и прятались в лесу среди деревьев.

А когда по воде пошла рябь, лучики запрыгали еще сильнее, а потом словно врассыпную бросились.

Я даже привстала, чтобы посмотреть, что там в озере такое. Волны становились сильнее, вода хлестала на берег, утаскивая в озеро мелкий мусор, оставляя за собой мокрый след на земле.

Потянувшись вперед и за миг до того, как в волнах показался тот, кто создал такое волнение, я… проснулась.

Волки

День перед отъездом волки провели в тренировке. Во-первых, слишком расслабились за эти несколько дней, а за формой нужно следить постоянно. Во-вторых, жизнь князя была под реальной угрозой, хотя тот этого так и не понял.

Умение уклоняться от летящих предметов в любом столкновении с врагами — самое сложное дело, так сказать, вершина мастерства. Ножи летают шумно и не очень быстро, с ними сложности возникали, только если их летело сразу несколько. А вот от арбалетного болта уклониться почти невозможно, в этом случае остается только попытаться повернутся так, чтобы не задело жизненно важных органов. Волки использовали вместо стрел тупые овальные куски дерева, но даже они били достаточно сильно, чтобы оставить в шкуре дыру. Тем не менее волки носились по тренировочной площадке до самого вечера, собрав множество зрителей из числа княжеского войска. Это было весьма кстати, и тренировка одновременно стала демонстрацией того, с кем им придется иметь дело, вздумай князь влезть в конфликт между волками и дивами.

Вечером Ждан встретился с князем и вежливо дал понять, что, поймав его еще раз за подобным занятием, с ним даже разговаривать не станут, а сразу доложат великому князю, от которого дочерей не хватит откупиться. И что волки усилят наблюдение за своей частью границы и посоветуют сделать то же самое горным.

Это все, что он мог сделать, оба понимали, что руки у князя все так же развязаны, можно найти другие источники дохода, не трогая пограничные пункты. Раскланиваясь в конце беседы, князь даже позволил себе слегка улыбнуться.

Расстались они так же, как и встретились, врагами.

Глава 7

Новое

За окном рассвет. Правда, совсем не такой красивый, как во сне, какой-то колючий, злой, холодный. Надо же, как давно мне этот сон не снился, а в детстве, помнится, очень часто его видела.

Маришка тоже подскочила и вызвалась мне помогать. Но я укутала ее в одеяло и вставать не дала. Вещи еще вчера были собраны, хотя какие там вещи, самое важное — спальный мешок и одеяло для ночевки в лесу. Осенью за ночь можно так замерзнуть, что помрешь от лихорадки дня за три.

И главное мое сокровище, не считая всяких памятных мелочей, которыми меня вчера засыпали, — белый мутный камешек на толстой нитке. Подарок деда Атиса. Я его никогда не доставала, хранила в выемке пола под кроватью, там самое безопасное место. А сейчас, надеюсь, самое безопасное на шее. Вряд ли кто на него позарится, камешек совсем простенький. Да и амулетом его вряд ли можно считать, все, что он делает, — это позволяет слушать, что говорят люди вдалеке. Подслушивает. Жаль только, редко можно пользоваться и недолго, а потом еще и заряжать невесть сколько, нося на теле. Хотя мне и такой пригодится.

Маришка прямо в одеяле плетется за мной, когда я с вещами спускаюсь по лестнице на кухню. А там… уже все мое семейство в сборе: и братья, и Глаша с Марфутишной. Сидят очень тихо, не сводя глаз с окон.

— Ждут уже, — с ненавистью кивает Марфутишна.

И правда, стоят прямо за воротами, болтают. Веселые какие, ну Дынко всегда улыбается, как будто его с улыбкой и родили. Но сегодня даже Радим выглядит довольным, а это уже нечто! Ну что же, пусть веселятся, сажусь за стол и требую завтрак. Сегодня Глаша сразу же дает мне тарелку с кашей, чай и булочки. И еще засахаренные орехи, целую тарелку. Как будто я столько за раз съем.

Заставила себя съесть всю кашу, неизвестно, как волки питаются. Может, раз в день сырым мысом? Это я от злости так говорю, знаю, что питаются, как мы, сама же несколько дней на кухне торчала, приготавливая для них еду.

Пора! Последний раз всех обнимаю, очень быстро. Чтобы слез опять не началось. Они бесполезны и меня не спасут.

Во дворе тут же вижу Мотылька, уже оседланную, с моими вещами, притороченными к седлу, мальчишка-конюх держит ее за поводья. Интересно, по кому из нас двоих он будет скучать?

А когда я уже готова залезть на лошадь, ко мне, откинув одеяло, бросается Маришка, с громким криком хватает мертвой хваткой за шею и визжит со всей силы. Ничего себе!

— Доброе утро, уважаемые! — вдруг раздается громкий веселый голос от ворот.

Дынко улыбается, осматривая моих домашних, и наклоняет голову, приветствуя.

— Пашка, — кричит он радостно, хотя у Пашки такое лицо, что смеяться не очень охота. — Когда подрастешь, приезжай к нам в гости. Навестишь сестру и убедишься, что ее никто не обижал. Обязательно приезжай и… Маришку захвати. Обещаешь?

Удивленную таким разговором Маришку быстро передаю воспитательнице и уже без помех сажусь в седло.

— Обещаешь? — задорно повторяет Дынко.

— Да, — твердо отвечает Пашка, сжимая зубы.

— Вот и отлично! Прощайте!

Дынко пришпоривает коня и отъезжает. А я, в последний раз оглянувшись, — за ним.

Ждан кивком головы зовет за собой, и мы скачем к тракту. По знакомому полю, где я столько раз каталась, через овраг, где настоящее змеиное царство, мимо холма с редким леском на вершине, где впервые увидела волков. Еду в последний раз, жадно впитывая эту привычную красоту, пытаясь запомнить ее, заманить в свое сердце и оставить там навсегда. Оставить рядом с Маришкой, братьями и даже Марфутишной.

Почти получается. Когда извилистая полоса тракта уводит нас в незнакомый край, закрыв глаза, я все еще могу увидеть свои родные места, четко, как на картинке.

Никогда раньше я не ездила так далеко от дома. Пару раз с Санькой на два дня уезжали до соседней деревни, но это на юг, а мы едем на север. И едем даже не в город, а в другую страну! Если подумать, это же очень интересно… Здорово! Не попадись на пути волки, смогла бы я когда-нибудь посмотреть, что там дальше, за землями князя? Смогла бы попасть пусть не к другим народам, а хотя бы к великому князю в людскую столицу? Вряд ли. Так бы всю жизнь и просидела в деревне. Ну, может, когда-нибудь в город отпустили к брату в гости. И то не уверена.

Через пару часов вокруг не остается вообще ничего знакомого, глазу не за что зацепиться, какой-то хутор сбоку чужой, дома расположены непривычно, кучками. Поля разграничены узкими полосами, как и у нас. Река вдалеке виднеется, широкая, по такой, наверное, и суда ходят. Здорово!

Только я улыбнулась, а они тут как тут, окружили и скалятся в ответ.

— Не была тут раньше? — спрашивает Дынко.

Мотаю головой.

— Интересно?

— Угу.

— Ну, там дальше еще насмотришься на всякие чудеса. Правда, мы через лес поедем, там не так интересно, зато быстрее, через два дня уже будем в Стольске.

Ждан разворачивается к тракту. Какой у него конь необычный. Впервые он от меня настолько близко, сразу видно, что вместо шерсти покрыт чем-то вроде узких перьев. Или кажется? Может, плохо чистили и шерсть свалялась?

Пока раздумываю, волки уже далеко. Может, сделать вид, что потерялась, и домой вернуться? Ведь не поедут же назад, искать? Эх, помечать не вредно, но что-то подсказывает, что поедут.

К обеду, впрочем, вся радость от нового иссякает, испаряется, как лужа на жаре. На горизонте поднимается неровными линиями лес, не видно, где начинается, где заканчивается, похоже, бескрайний. Значит, через него волки и собираются идти. Зачем, интересно, неужели это быстрее, чем верхом и по ровному тракту? Обязательно спрошу… попозже. Я так жутко устала, чувствую каждую мышцу, и все ноют. Оказывается, их у меня очень много, и даже самая маленькая может сделать жизнь невыносимой.

Жаловаться я, конечно, не буду, но вот как бы еще с лошади не свалиться. Волки поглядывают на меня все чаще. Не хотят, что ли, пропустить это занимательное зрелище?

Впереди тракт уходит влево, открывая широкий луг, расстилающийся до самого леса. Примерно посередине в поле клином врезаются деревья, вонзаются, словно идут в наступление. Если им не будут мешать, через сотню лет от поля и следа не останется, сосны и дубы будут нависать над трактом, раздумывая, как бы и его к корням прибрать. Ну, это если тракт к тому времени еще будет существовать.

— Там привал сделаем, — сообщают волки, сворачивая с дороги.

Привал — это прекрасно. Если привал не сделают они, я скоро сделаю его сама совершенно точно. Непросто, оказывается, путешествовать верхом. Пятая точка как огнем горит, и еще (неудобно, конечно, говорить) ноги у меня, похоже, навсегда останутся в форме колеса, не смогут разогнуться назад, в прямое положение.

Жалость к моим ногам, которые я, как всякая молодая девушка, люблю и ценю, значительно сократила последний кусок пути. Вот первые деревья, совсем молодые, редкий подлесок и много места, заросшего травой. Когда волки объявили привал, я просто сползла с Мотылька и даже привязывать ее не стала. Да и вряд ли она куда пойдет — тоже не привыкла к таким долгим походам.

Место для привала самое подходящее, достаточно закрытое, чтобы ветер с поля не задувал, и площадка удобная — ровная, почти круглая, посреди нее кострище.

Слезть с лошади было, как оказывается, проще всего. Сделав первый шаг, я поняла, что лучше бы его не делала. Но и на месте стоять глупо, хорошо, что внимания на меня никто не обращал. Кое-как я доковыляла до поваленного дерева, уселась на него и тут же сползла прямо на землю. Главное, чтобы они меня ничего делать не заставили. Надеюсь, не ждут, что я брошусь готовить, костер разводить и обихаживать их всячески?

Оказалось, не ждут.

Как будто и не устали вовсе, молча стащили вещи к кострищу, Радим выудил из них котелок и пошел за водой, Дынко за дровами, только Ждан остался, задумчиво разглядывая вытащенный из-за седла топорик. Надеюсь… они меня не съедят? Когда Дынко приволок из лесу пару бревен, я поняла, что если и съедят, то не сейчас. Смотрю, как они работают, приятно. И главное, довольные какие, у нас пока гостили, что-то с такими лицам сияющими не ходили. Все больше со скучающими да равнодушными.

Из обрывков фраз я поняла, что будет только горячий чай и то, что взяли в дорогу, а готовят они только вечером, перед сном.

Тут Радим вернулся с котелком воды.

— Ты чего на земле сидишь холодной? — спрашивает.

Притащил мне одеяло и опять к лошадям пошел. Возвращается с каким-то свертком, лицо загадочное, хватается за края, и сверток разворачивается вниз. Это плащ, мехом внутрь, а сверху черная плотная материя. Непромокаемый. И капюшон есть. Радим оборачивает плащ вокруг меня, а капюшон натягивает до самого носа.

— Это тебе, — улыбается. — Самый теплый выбрали.

Капюшон я снимаю, и вот еще вопрос, что мне с плащом делать? Он очень теплый, отказаться от настоящего мехового плаща выше моих сил, но подарок… от мужчины не родственника?

Радим с тревогой смотрит на меня:

— Не нравится?

Что, интересно, ему ответить? Скажу правду, вдруг назад отберет? А совру, вдруг кто-нибудь про подарок узнает? Или поздно уже бояться, я с ними полдня вместе, может, этого достаточно, чтобы раз и навсегда упасть в глазах приличного общества? Или пока бояться нужно, мы же просто ехали белым днем по дороге, а вот завтра утром можно будет считать репутацию окончательно загубленной?

Пока я думаю, Ждан отрывается от разделывания бревна на части.

— Подарок от мужчины… — глубокомысленно изрекает, хорошо слушал Маришкины пересказы, запомнил.

Радим вдруг садится передо мной на корточки и все с той же улыбкой заглядывает в лицо снизу.

— Дарька, знаешь, ты все-таки такая… глупая.

Ничего себе!

— Чего это?

— У тебя голова забита такой ерундой, что в ней совсем не осталось места для чего-нибудь важного. Забита какими-то правилами, условностями, обычаями так, что ты даже разницы не видишь, не можешь разобраться, когда с людьми на самом деле не стоит дела иметь, а когда… стоит. Твои навязанные представления о чести тебе жить мешают. Ты знаешь, что сделай? Выкинь все из головы, забудь, посиди просто в тишине, послушай, как ветер шумит, как он с деревьями говорит, как… птицы летают. Может, и… еще что-нибудь услышишь, — заканчивает с загадочным видом.

— Ну да! — Я хоть и устала, но защититься могу. Больше-то не от кого защиты ждать. — Отличная речь, спасибо! Отличная для… мужика! Вам-то, конечно, очень удобно, когда женщину не заботит ее репутация! Тогда с ней проще во всех отношениях, я уверена! А я уж как-нибудь без вашей помощи разберусь, что мне делать со своей честью!

— Далась тебе эта твоя честь! — повышает голос. — Чего ты за нее цепляешь, учитывая, что никто и не посягает?

— Да потому что… — Я вдруг вскакиваю. — Потому что… — Перед глазами отец, который меня так предал, а я… — Потому что у меня больше ничего нет! — ору на Радима, как будто он в этом виноват.

Он тут же вскакивает вслед за мной, выпячивает грудь, как будто намерен толкаться, и, делая шаг, подходит ко мне вплотную.

— Ничего нет? — вдруг неожиданно глухо говорит. — Это у тебя нет? Ты даже не представляешь, сколько всего у тебя есть! Даже… не поймешь, если я перечислю. А ведь достаточно просто забыть о всякой чепухе, расслабиться и послушать… Может, помечтать немного, всего чуть-чуть…

Его лицо вдруг снова становится таким странным, как тогда, когда он меня оттащил от Мотылька. И еще тогда… Нет, ничем хорошим это не закончится!

Я отворачиваюсь:

— Не смотри на меня так!

Через минуту шаги Радима затихают где-то в лесу, а вокруг все еще летает труха и куски мха от старого пня, который он по дороге молча пнул со всей дури.

Что-то не так сделала. Навязчиво прилипает неожиданная мысль, я сделала что-то неправильно! В мимолетных взглядах остальных я уловила… угрозу? Наверное, показалось, потому что теперь они как ни в чем не бывало продолжают разжигать огонь, а Дынко уже развалился прямо на земле, поближе к костру. Вон Ждан к нему наклонился и что-то на ухо прошептал. Так, а этот хохот явно надо мной. Как дети малые, что спрятались в уголок и шушукаются о чем-то неприличном. Сквозь смех я четко разобрала свое имя!

Если бы не страх за Радима, я бы, честное слово, этого так не оставила!

И Радим, тоже мне неженка какой, куда вот ушел? Почему я теперь должна переживать, не съест ли там его кто? Лес настолько редкий, что видно далеко, и его нигде нет! Мы вроде тут остановились, чтобы получше отдохнуть перед дорогой, а не устраивать представлений!

Это я от страха повторяла, но было не по себе. Волки отличаются от людей, не знаю, что для них опасно. Может, даже в таком молодом лесу бродят какие-то страшные неведомые звери и он сейчас на них наткнется? Или… заблудится.

Ждала я долго, не находя сил выкинуть из головы страшную картину, в которой на Радима кто-то нападает сзади, или сверху, или даже из-под земли.

Он появился с другой стороны… мокрый. Неужели купался? Волосы влажные, и одежду хоть выжимай. Кожа блестит от потоков воды, как… тогда. Нет, это воспоминание я вырываю на корню, не давая шанса закрепиться.

— Ничего, я не злюсь, — вдруг громко говорит мне Радим и идет к остальным.

О, прекрасное решение я только что придумала! Ну их всех, сделаю вид, что я тут одна. Гуляла себе по лесу, устала и села у дерева отдохнуть. Ведь и правда красиво, когда никто не нависает над душой с нотациями, я это и сама прекрасно вижу. Золотистые березы склоняются друг к другу, как пары лебедей, сплетаясь ветвями, будто ласкают друг друга. Высокие ели раскинули тяжелые мохнатые лапы, ловя в них капризный ветерок. Я как раз под такой сижу, если бы точно не знала, что так не бывает, подумала бы, что она надо мной смеется. Такой тихий скрип сверху доносится, очень похожий на добродушный смех.

Так и хочется спросить у елки: «Смеешься?» Но слишком глупо, эти мои… попутчики и так вон потешаются надо мной. А если я еще и с деревьями начну говорить…

Совсем неожиданно передо мной возникает кружка с травяным чаем и кусок хлеба с сыром.

— Пойдем к костру, там теплее, — зовет Ждан.

Елка шелестит, давая свое разрешение. Иду к костру в плаще, который как-то неожиданно стал моим, теперь глупо было бы его назад отдавать.

Пока я жевала кусок хлеба, они уже умяли по нескольку, не считая мяса и сыра. И так, с набитыми ртами, еще пытались рассуждать, какой дорогой идти.

— Надо Дарьку спросить сначала, — странно выпучил глаза Ждан. — Ну, кто рискнет?

Как-то это все меня быстро настораживает. Интересно, бывают случаи, когда от них нет никаких проблем? Или это только у меня все наперекосяк, когда волки рядом?

— Я могу, — одновременно отвечают остальные двое.

И хохочут. Совсем недавно были мрачные, как будто в трауре, а теперь веселятся без причины. Не понимаю я их. И это, кстати, обидно!

— Дарька, когда у тебя эти… женские дни начнутся? — очень быстро выпаливает Дынко, и все трое скромно опускают глаза в землю.

Вот я так и знала, что не дадут мне жить спокойно! Может, удовольствие получают, меня дергая все время? Бывают, говорят, такие отклонения в голове.

— Зачем?

— Мы хотим сократить дорогу и пойти через Старый лес.

— На границе со звериными землями? — уточняю.

— Да.

— А там разве можно?

Сколько помню рассказов про Старый лес на границе с волками, там не только дикие звери плодятся, как хотят, но и всякие редкие существа все еще водятся, в том числе смертельно опасные. Старый лес — особый мир, кто заходит туда, тот уже не выходит, как сказывают.

— Нам можно, — важно кивает Ждан, — если… ну в общем, если ты не будешь много внимания привлекать.

Как именно я могу привлечь внимание, думать не собираюсь.

— Дней через десять.

— Чудесно!

Из последующей беседы мне удается узнать план: мы срезаем половину дороги через Старый лес и через две ночи выходим прямо к Стольску. Там отдыхаем, посещаем звериное посольство, волки выясняют, как дела на северо-восточной границе, где было неспокойно, когда они отвлеклись на князя. А потом можно ехать по тракту или снова пойти по Старому лесу, так быстрее доберемся до дома! То есть они — до дома, а я еще неизвестно докуда.

Надо же, как радуются, тоже дом… любят. Только у них есть дом, а у меня теперь нет.

Даже не заметила, когда они закончили болтать и удивленно замолчали.

— Дарька, а ты чего не рада? Брата не хочешь разве повидать?

Брата? А где живет брат? Помню, говорил название города мне перед отъездом. Точно, Стольск! А мне и в голову не приходило… Всегда казалось, это так далеко, что я туда попасть никак не могу. А теперь я буду в Стольске через два дня! Санька…

— Хочу…

— Значит, повидаешь!

И откуда силы берутся? Я готова идти дальше прямо сейчас! Еле дождалась, пока соберутся. И не обошлось, конечно, без еще одной неприятности. Совершенно мимоходом мне говорят:

— Дарька, когда тебе надо пойти в туалет, говори нам, мы будем показывать, в какую сторону идти, где зверей нет. Хорошо?

Утром бы еще краснела после таких слов, как маков цвет! А сейчас даже ничто не колышется внутри, как ни странно.

— Хорошо, — спокойно отвечаю.

Волки

Отъезд домой вызвал огромное облегчение несмотря на то, что впереди ждали опять все те же старые проблемы, вопросы и конфликты.

Еще к тому же неясно, как Дарена перенесет переход по лесу, людей они водили очень редко, и некоторые из них до выхода не доживали. К тому же водили они только здоровых мужчин, а тут девчонка, хотя считается, что разницы никакой нет. Значит, петлю нужно искать очень короткую, чтобы в случае чего сразу выйти. Вот только короткая петля выведет в самую середину леса, где любят устраиваться зурпы, а взрослого зурпа они даже втроем осилят только при большом везении.

В общем, переход ожидался не из легких.

Глава 8

Старый лес

Вначале мы едем верхом, лес редкий, ровный, как поле, местами совсем плешивый.

Граница со Старым лесом заметна издалека. Похоже, эти деревья видели не только моих предков, а, пожалуй, и само сотворение мира. Огромные корни сплетены так плотно, что земли не видать. Подлеска почти совсем нет, только стволы деревьев да заросшие травой и мхом корни.

В этом лесу пришлось идти пешком, ведя Мотылька за поводья. Вначале я боялась, что вскоре мы просто переломаем ноги, не я, так лошадь и на этом наше путешествие закончится. Но земля оказалось очень ровной, между корнями плотно забились мелкие сухие ветки, труха и мох. Идти было даже приятно, как будто мягкий ковер под ногами. А вот Мотыльку здесь не нравилось, она шумно фыркала и отмахивалась хвостом от чего-то невидимого, но очень неприятного.

И в этом странном лесу волки недолго искали повод для смеха. Когда жеребец Дынко подошел к Мотыльку слишком близко, шумно вздыхая у ее головы, вспомнилось, что он к ней неравнодушен, и я тут же потянула поводья, отводя свою лошадь подальше.

Могла бы и догадаться, какой получу результат. Может, Дынко это даже специально устроил.

— Данька собирается беречь честь своей кобылы пуще своей собственной! — кто-то пробормотал сквозь хохот.

А я даже не обиделась. Вообще неприятно, когда над тобой смеются, но к их смеху, наоборот, так и тянуло присоединиться. И потом, хоть и обзываю их про себя предателями, но, если честно, думаю, они все-таки неплохие люди. То есть волки. Ведь… не тронули же, заботятся, хотя мало кто стал бы терпеть меня и быстро бы на место поставил с помощью силы. Я же полностью в их власти, в мрачном лесу, где вокруг ни души.

Та-ак, вот сейчас стоит подумать о чем-нибудь другом. Например, что скоро я увижу Саньку. Сильно ли он изменился за два года? Помню, уезжал вскоре после моего дня рождения, тощий был, нестриженый, но сиял, как новая монета. Конечно, свое дело и полная свобода! Всего два дня и я его увижу!

Остановились мы только один раз, у небольшого узкого стоячего озера, с совершенно недвижимой поверхностью, затянутой пленкой желтеющей ряски.

Радим поманил меня пальцем и сделал знак идти тихо. Что-то хочет показать, наверное, интересное, раз улыбается.

Его палец указывал куда-то за озеро, на ветки низко склонившихся елей.

Что это там, я даже не сразу разглядела. На большом камне, нависающим пологим, густо заросшим мхом боком прямо над водой, виднелась какая-то маленькая зеленоватая… фигурка? Как будто ребенок. Хотя нет… размером с ребенка, а фигура-то недетская. Женская, хотя и бедра узкие, и грудь маленькая, но явно женская! Сидит на камне, ноги по колено в воде и по волосам рукой водит.

Волчий вой за моей спиной испугал не столько меня, сколько существо на камне. Я-то почти сразу поняла по хохоту, что это ребята выселяться. А она, похоже, не знала. Камень мгновенно опустел, а по озеру только круги шли.

— Мавка, у вас таких уже нет, — пояснил Радим. — У вас, у людей вообще мало нечисти осталось, всю извели. Напридумывали страшилок, кого ни возьми, все сплошь пакостники да злыдни. А они ведь совсем безобидные. Ну, поймает мавка кого, ну, пощекочет немного, и все! А топить — нужны ей в соседях злые утопленники, как же!

И правда, на вид совсем безобидная. Как такая маленькая может кого-нибудь поймать? Интересно, тут в лесу еще много таких же существ? Вдруг лесные бабочки водятся? Вот бы поймать!

На ночлег мы остановились, когда начало темнеть. Радим опять ушел в одиночку за водой, и, пока не вернулся, я глаз не могла оторвать от леса. А он снова появился с другой стороны.

Теперь они собрались готовить кашу с мясом и салом. И опять делают все спокойно и быстро, как будто не шли целый день и совсем не устали. В этот раз за дровами ходил Ждан, а Дынко рассматривал топорик. Это что, обряд какой-то, рассматривать его каждый раз перед использованием?

Когда затрещал костер, глаза сами собой начали закрываться. Мне надо было в лес, но заставить себя встать я не смогла. Так и терпела, отгоняя сон, пока еда не была готова, а потом без остатка съедена. Радим собрал посуду и потащил в лес, наверное, к воде мыть.

Теперь уже тянуть было некуда, поэтому я, как и положено, поинтересовалась, в какую сторону идти.

— Туда, — после недолгого мотания головой показывает за спину Дынко.

— А там что? — киваю налево.

— Там… зверушки всякие, далеко правда, но мало ли куда они соберутся пойти погулять.

— А слева?

— Тоже зверушки, лучше и не знать.

— А впереди?

— Там… Радим, — ухмыляется Дынко.

— Не, я уже тут, — раздается за спиной голос.

— Так что там теперь? — уточняю.

— Уже ничего, можешь туда идти, там ручей недалеко, — говорит Радим. — Кстати, давай свой мешок, мы тебя посередине положим, ночь холодная будет.

Я ослышалась, интересно?

— Куда ты меня положишь? — наивно переспрашиваю.

— В лесу в холод нужно спать рядом, чтобы не замерзнуть.

— Вот и спите! Я и сама обойдусь!

— Да замерзнешь же! Холодно будет ночью! — И опять голос повышает. Почему, интересно, другие на меня никогда не орут? А этот как будто… как будто право имеет на меня кричать! Второй раз за день уже!

— Не ори на меня, ты мне не отец, не брат и не муж! — заявляю ему в ответ.

Крыть нечем, Радим молчит, но Дынко опять гогочет во весь голос, а Ждан еще сдерживается, но, видно, уже с большим трудом.

И пусть зубоскалят, дети великовозрастные! Я вообще в лес собиралась. Даже все равно теперь, если ли в нем какие-нибудь страшилища и не сожрут ли они меня.

А впрочем, далеко я не отхожу, потому что вспоминаю… про амулет. Сейчас и проверим, работает ли он, как дедуля обещал, а может, заодно и выясним, что они задумали.

Я достаю из-за пазухи камень, внутри которого медленно плавает очень бледный, слегка светящийся густой туман. Прижимаю ко лбу, представляя волков у костра. Перед глазами плывет белое марево, из которого вылетают слова, похожие на длинные полупрозрачные ленты.

— …так и не сказал, — голос Ждана.

— И почему она тебя боится? — Дынко.

Голоса очень серьезные, ни тени смеха, даже странно. Радим отвечает не сразу:

— Я видел ее в ночь после ярмарки… на берегу озера. И она поняла, откуда я пришел.

— В смысле из дома, где женщины живут?

— Да.

— Объяснил бы, что ты там только пил да песни орал, а когда к тебе подходили девки, в воду от них нырял. — Ждан.

— Чего это я буду оправдываться? — огрызается Радим.

— А кому оправдываться, мне? Думаешь, ей будет интересно, начни я извиняться за свое поведение, неважно чего оно касается? — Дынко.

Молчание. Они перестали говорить? Наверное, камень выдохся, его ненадолго хватает. Почти решила убрать, когда услышала кое-что еще.

— Ждан! — Голос у Радима теперь очень странный, как будто у него что-то болит. — Что… делать? Ты можешь что-нибудь увидеть?

— Жди, до дома доберемся, там у старейшин узнаем. Что… совсем плохо?

Ответа нет, камень гаснет, теперь по-настоящему.

Можно уже и возвращаться, но хочется подумать.

Они от меня чего-то ждут. И это связано с Радимом. Разве с ним что-то не так? Я хоть и слабенький лекарь, но точно знаю, что он здоров. Ну, злой немного, но это не лечится. Так чего они ждут? Еще утром я бы подумала, что они хотят просто со мной поразвлечься. Но не сейчас. Они не смотрят на меня так, как смотрели иногда мужчины в деревне и на ярмарке, прежде чем сделать заманчивое, на их взгляд, предложение. Волки смотрят, как будто… как будто я одна из них. Кроме Радима, его странного взгляда я вообще понять не могу, но желания там точно нет. По крайней мере, на поверхности, а глубже… заглядывать… боюсь.

Там, глубже… огоньки. Как будто показывают заблудившемуся дорогу. Или… наоборот, в лес заводят, где бросят погибать ради собственного веселья.

— Дарька, — кричат от костра, — ты заблудилась?

На сегодня, впрочем, хватит догадок и происшествий, надо отдохнуть. Голова тяжелая, все равно ничего путного не решу.

У костра я молча заворачиваюсь в одеяло и новый плащ под мрачным взглядом Радима. Они все сидят с другой стороны костра и смотрят с ожиданием, как будто я выступать перед ними собираюсь.

— Вам сплясать? — не выдерживаю.

Хоть бы хны! И глазом не моргнули. Ну и ладно, сейчас мне все равно, пусть хоть в упор таращатся.

— Ну, как хотите. Тогда спокойной ночи, — улыбаюсь.

— Замерзнешь! — напоминает Дынко.

Отвечать я не собираюсь. Закрываю глаза и засыпаю почти мгновенно. Даже ничего не снится, ночь пролетает быстро, как будто длится всего несколько минут.

А когда просыпаюсь, мне тепло. А говорили, замерзнешь! Ненамного тут холоднее, чем в моей комнате зимой. Это, наверное, из-за плаща, действительно самый теплый.

Хотя… Я так завизжала, что сама испугалась. Вот почему мне тепло! Потому что меня кто-то обнимает!

Через секунду остальные стояли рядом, смотря сверху, как я с немалым удивлением пялюсь на спящего рядом Дынко. Мне, честно говоря, казалось, что если кто-то и рискнет лечь рядом, то это будет Радим. А вот и он стоит. Ох и лицо у него! В глазах что-то такое острое мелькает, что я пугаюсь… За Дынко.

— Я от неожиданности кричала, — говорю быстро. — Просто не думала, что тут кто-то рядом, он ничего не сделал.

— И что происходит? — отстраненно спрашивает Радим.

Ждан делает шаг вперед и хватает меня за руку, а потом тащит за собой, мимо костра к лесу, оставляя Радима стоящим над Дынко, который, впрочем, подниматься не собирается, а все так же невозмутимо валяется на земле.

— Я не дам ей замерзнуть, — спокойно говорит Дынко.

Радима я не слышу.

— В следующий раз сам что-нибудь сделай, — так же невозмутимо отвечает Дынко.

Мы с Жданом немножко гуляем по лесу, а когда возвращаемся, на полянке уже мир и покой, горит, потрескивая, костер, у которого можно погреться и вздохнуть спокойно.

Идти по лесу, оказывается, не так уж и скучно. С утра вокруг все затянуто серым рваным туманом, сквозь него огромные сосны и ели похожи на темно-зеленые, отливающие синевой горы.

Сегодня я говорю больше, чем они все, вместе взятые, и не могу остановиться. Я расспрашиваю про все вокруг, про незнакомые цветы и ягоды, про странных еле видимых птиц и зверушек. Про звуки, доносящиеся откуда-то издалека, сбоку, сверху и даже снизу. Мне все интересно, к обеду устаю болтать и замолкаю. Все вокруг облегченно вздыхают. Смешные, языку надо гораздо меньше отдыха, чем ногам! Чуть позже они в этом убеждаются.

Еще через пару часов усталость все-таки до меня добирается. Постепенно ноги начинают заплетаться, и теперь я тщательно за ними слежу. Только поэтому удалось не свалиться в странную развороченную в корнях яму, как будто кто-то прорывался изнутри, и кто-то очень немаленький и очень неслабый.

И зачем меня сразу тащить назад? Ведь понятно, тут давно никого нет, иначе я была бы уж неживая. Если это… существо так легко разворотило корни, то меня и не заметит.

— Старая нора, даже запаса нет.

— Мы вроде должны обходить? — хмуро спрашивает Радим. — Кто следит?

Дынко поджимает губы.

— За старыми не слежу, новые бы не пропустить, и так уже три петли сделали, пока их обходили. Под ноги просто смотрите, и все.

— Ладно, Дарька, под ноги смотри, — повторяет Радим, хотя я и так их прекрасно слышу. — И не вздумай это есть! — кричит.

Кому-то точно надо нервы лечить! Если я сорвала гроздь незнакомых ягод, это не значит, что я тут же брошусь их есть. Просто они красивые, прозрачные, на солнце блестят и переливаются. Неужели ядовитые?

Не отвязались, пока ягоды не выбросила, а потом еще у родника заставили руки с мылом мыть.

К вечеру Мотылька уже не надо было вести, она сама шла следом, как кони волков. Не хотела, наверное, в одиночестве тут заблудиться, слишком необычный был лес, совсем непохожий на наш.

Перед сном Радим, даже не спрашивая, забирает мои вещи, и я без споров ложусь спать между ним и Дынко. Тут действительно теплее, чем одной, и, когда Радим обнимает меня одной рукой и тесно прижимается к спине, даже в голову не приходит, что намерения у него дурные. Я почему-то знаю, что это не так.

Волки

Ждан с удовольствием наблюдал, как его друзья поссорились впервые лет за пятнадцать. На его памяти так друг на друга они последний раз шипели, когда спорили, кого именно Билуг признает лучшим воином. Хитрый наставник мальчишек не останавливал, так и оттягивал с окончательным решением до тех пор, пока они не выросли и спор не решился сам собой. Ждану вообще всегда нравилось, когда они препирались, старательно что-то друг другу втолковывая, он любил угадать, кто окажется прав. Но в этот раз изначально считал, что прав Дынко, Радима не мешало как следует встряхнуть, хотя им и сложно было представить, в каком он сейчас состоянии.

А потом начались петли, которыми занимался Ждан. Дынко шел вперед и следил за норами, которых оказалось столько, что, даже специально не присматриваясь, то и дело можно было разглядеть входы.

Главное, что Дарена хорошо себя чувствовала и даже не поняла, когда они ушли в петлю. Еще в замке волки спорили, стоит ли ей говорить всю правду, и решили, что нет. Судя по реакции на нору зурпа, правильно сделали, ей и так за последние дни досталось, зачем лишний раз пугать? Хотя, с другой стороны, она умудрилась найти где-то кристальные ягоды и, похоже, собиралась их пробовать. Непоправимого бы не случилось, даже было бы приятно первые пару часов, но с того количества, которое она держала в руках память бы отбило начисто. Тащи потом к колдуну застывшую куклу и жди пару недель, пока она в себя придет.

К вечеру они вышли на первую полосу в сторону Стольска. Можно было вздохнуть спокойно, пространственные петли Старого леса образовывались случайно, и, можно сказать, повезло, что они смогли так быстро найти нужные и просчитать точку выхода.

Глава 9

Чужая жизнь

С утра день ничем не отличался от предыдущего.

За пару часов до обеда мы выбрались из Старого леса в обычный, молодой. Хотя некоторые деревья в нем были такой толщины, что мне не обхватить, после деревьев в Старом все равно смотрелись как тонкие тростинки.

Тут уже можно было ехать верхом, а еще через часик прямо перед носом, выскочив из-под крутой горки, появился тракт. Насколько я помню из книг, тракт у Стольска делит земли моего отца и соседнего князя Бронута, и даже сам город стоит прямо на границе.

По тракту двигался караван из нескольких повозок и пара десятков всадников. Наше появление вызвало несколько косых взглядов, но волки с невозмутимыми лицами быстро обогнали караван по обочине, и косые взгляды превратились в любопытные и были направлены в основном на меня. Двое молодых всадников возле самой первой повозки даже широко улыбнулись, я так и не поняла почему. То ли действительно им понравилась, то ли, наоборот, после путешествия по лесу на меня без смеха не взглянешь.

В любом случае было неожиданно приятно.

Поверхность тракта покрывали мелкие камешки, Мотылек двигалась почти без моего участия, и можно было в свое удовольствие разглядывать, что вокруг. Какие интересные деревни! Дома почти все деревянные, а у нас в основном каменные. У нас принято разрисовывать ставни разными птицами и цветами, тут они просто однотонные, крашенные в красный или желтый цвет. Приглашение солнышку войти? Что-то я читала подобное, но с ходу не припомнишь.

И люди немножко по-другому одеты, а повозки такие же.

Как раз когда живот угрожающе забурчал, требуя еды, впереди показалась очередная деревенька, но не в стороне, как все предыдущие. Эту прямо посередине тракт делил на две части. Чьими, интересно, тут себя считают жители? Какому князю подданными? И как им живется рядом с такой оживленной дорогой?

Без трактира придорожная деревня никак обойтись не могла. Дома жителей стояли подальше от дороги и были огорожены высокими сплошными заборами, а перед ними еще и кустами сирени. А трактир было видно издалека — крепкое здание, прислонившееся к самому тракту. С одного бока расположилось несколько повозок с товарами, слева от входа крытый навес для лошадей, а еще дальше — конюшня, видимо, ей пользуются во время морозов.

Волки прямиком к таверне и направились, тоже собирались поесть как положено. Вслед за ними я спешилась и отдала поводья чумазому мальчишке, вышедшему из-под навеса. И даже не стала возражать, когда он привязал Мотылька рядом с жеребцом Дынко. Если подумать, почему я должна им мешать? Проще пустить все на самотек, природа сама разберется, а я не буду решать за Мотылька, что ей делать, как никому не позволю решать за себя.

Таверна была небольшая — всего несколько столов, насквозь прокуренная, но чистая. Все вокруг деревянное, столы и лавки вытерты до блеска, с балок потолка свисают маленькие круглые подсвечники, похожие на одуванчики.

Не успели мы усесться за первый попавшийся стол, как рядом уже появилась крупная женщина в фартуке, монотонно перечисляя, чем сегодня у них кормят. Как можно произносить слова «сахарные трубочки» таким равнодушным тоном? Мой желудок требовал каждое блюдо, ею названное.

Кроме нашего занято было всего два стола — за ними сидели торговцы, следующие с обозами в Стольск.

Внутри было почти жарко, я с удовольствием сняла жакет, оставшись в одной рубашке. Не люблю, когда на мне много всякой тяжелой, сковывающей движения одежды. Я бы, пожалуй, без ничего ходила, если бы была единственным в мире человеком. Ну и если бы было вечное лето.

Рубашки у нас шьются под сарафаны, с глубоким круглым вырезом на груди. Других у меня нет, хотя жаль, что камень теперь видать, он явно стал привлекать внимание волков. Или… не камень?

— Что? — Уже знаю, когда они так взгляд отводят, нужно готовиться услышать какую-нибудь гадость!

— Одежда у тебя слишком… откровенная для этих мест, — нехотя произносит Радим.

— Вы еще и одежду мою намерены обсуждать? Может, оставите мне немного личного?

— Ладно, Радим, оставь, — ухмыляется Дынко. — Вспомни, в каком платье она заявилась к нам в замке, и порадуйся, что на ней не оно.

И опять со смеху покатываются.

Что, интересно, было не так в моем платье? Хорошее платье, плечи открыты, конечно, как и частично грудь, но зато до самого пола! Княжны всегда так ходят.

— Ох, тоже мне спецы по женской одежде! Вы в ней разбираетесь так же, как… как…

— Как в репутации благородных девиц? — подсказывает с умным видом Ждан.

Вообще они так заразительно смеются, что я сдаюсь и улыбаюсь. С ними очень хорошо смеяться, легко и просто становится.

— Да, примерно так же! — говорю. — Вы сами-то тоже не шибко одеты!

Вскоре нам притащили огромное блюдо с печеным картофелем, посередине горкой лежали огромные куски мяса, и все это было щедро полито густой подливкой. От запаха желудок скрутился в узелок и заурчал. Причем у всех нас и почти одновременно, это было смешно. Тут же появилась тарелка с хлебом и еще одна с овощами, и кто-то поставил передо мной еще пустую, я даже не заметила кто.

Примерно минут через пять блюдо сверкало чистым дном. Почти сразу женщина принесла второе такое же, и на этот раз еда стала исчезать гораздо медленнее и без моего участия. Живот теперь требовал теплого одеяла и долгого сна. Жаль, стол твердый, на такой подушке только синяки набивать. А волки, конечно, мягкие, но не могу же я к ним прислонятся, когда вокруг люди? И что, меня только присутствие чужих людей останавливает? Это я просто сонная, поэтому плохо соображаю. И думать ни о чем не буду!

Слова Ждана быстро развеивают мой такой приятный полусон.

— Впереди что-то странное, может, плохое.

Дынко и Радим тут же поворачиваются к двери, ну и я, понятно, тоже. Примерно знаю уже о способности Ждана иногда предугадывать грядущие события, точнее, большую вероятность их происшествия.

Ждать долго не пришлось. Судя по шуму во дворе, приехали очередные посетители. Так и оказалось, через пару минут в таверну вошли трое лесных — двое мужчин и девчонка. Ни разу не видела девчонок, к нам приезжали, конечно, лесные, но только мужчины. Говорят, лесным женщинам и детям вообще запрещено выезжать за пределы своей страны. Почему, не знаю, но если они все столько внимания привлекают, то понятно тогда, отчего их прячут.

Мой взгляд к ней как приклеился. Под плащом, который она сняла удивительно мягким и плавным движением, оказалось длинное, до пят, платье, очень похожее на те, что носят их мужчины, но более изящное. Закрывает шею и руки до самых пальцев. Не может же быть, чтобы они всегда так ходили. Ведь бывает жарко?

Хотя что платье, оно было далеко не самым главным. У девчонки было острое узкое личико, огромные глаза ярко-голубого цвета и копна шикарнейших серебристых волос. В них — хитро переплетенные нитки белых и зеленых бусинок. На шее и запястьях широкие полосы сверкающих голубых и зеленых камней. Все это смотрелось так красиво, что просто завораживало.

— Дарька, хватит пялиться, — дернули меня за рукав.

— А? — Что они говорят? Не пялиться? Ну да, я и правда слишком навязчиво ее разглядываю. Еще разок оглянусь и все! Во-о-от, теперь я уже не виновата, теперь она сама на меня смотрит.

Ждан не успел горестно вздохнуть, а лесная девчонка уже перед нашим столом стоит, глаз не отводя от моего выреза. Ее голос конечно же тоже не похож на обычный — журчит, как весенний полноводный ручей.

— Девушка, хочу с тобой поговорить. Не откажешься с нами посидеть?

Я даже рот не успела открыть.

— Откажется, — отвечает за меня Радим. Надо же, как равнодушно переносит ее взгляд, вдруг такой суровый и внимательный.

— Она с вами?

— Да.

— С вами или… под покровительством?

— Второе, — без раздумий отвечает Радим. Это они про что, интересно?

Некоторое время они молча сверлят друг друга глазами.

— В Стольск? — прерывает молчание девчонка. Хотя… не такая уж и девчонка, когда она близко, можно разглядеть небольшие морщинки у глаз.

— Да.

— Нам нужно поговорить с этой девушкой. Завтра утром в нашем посольстве. — На меня даже не смотрят, как будто я ничего не решаю. Хотя так и есть, как можно решать, если даже не понимаешь, о чем речь?

— Можете поговорить с ней завтра утром в нашем, — великодушно разрешает Радим.

Лесная очень медленно и задумчиво оглядывает остальных.

— Альфы?

В ответ молчание. Дынко смотрит совершено безмятежно, как блаженный, Ждан тоже спокоен, а вот Радим… Почему он такой нервный все время? Или злой. Как он умудрился вообще с таким характером неуравновешенным стать соратником вожака, совершенно непонятно. Лесная тоже молчит, но потом как будто что-то слышит, потому что резко морщится:

— Хорошо. Утром в вашем.

И уходит.

С трудом удается сдержать множество вопросов. Хорошо, что все уже наелись, отдыхать под странным взглядом лесной мне не кажется хорошей идеей, мы выпиваем квасу и выходим на улицу.

Любопытство, как оказалось, мучает не меня одну. Как только последний деревенский дом оказывается позади и на пару верст во все стороны по тракту никого нет, Радим сразу спрашивает:

— Ждан, и что это было? Что им надо?

Тот только плечами пожимает:

— Даже представить не могу. Сильного магического дара у нее нет, иначе князь бы не отдал так просто. Из-за наложницы не стали бы дело до посольства доводить. О наших… проблемах они пока знать никак не могут. Разве что… камень.

— Дарь, что у тебя за камень на шее висит?

— Это дед Атис мне подарил.

— Тот, который лечению учил? Чернокнижник?

— Да. Он сам его сделал, это не столько амулет, сколько просто красивый камешек. Дед не рискнул бы мне дарить что-нибудь опасное, мне четырнадцать лет было, да я бы всех вокруг покалечила, если бы этот амулет хоть что-то мог.

— Камень не похож на что-то ценное, вряд ли из-за него. Тогда не знаю, — сдается Ждан.

— Ладно, завтра выясним.

И волки замолкают, словно сразу про все забыли. А я так не могу, встреча с лесной меня будоражит, не давая ехать спокойно. Девчонка, в отличие от меня, прекрасно знала, к кому обращается. Они как будто на другом языке говорили, половины слов из которого я совсем не понимала. Ладно, все равно ведь не удержусь и спрошу, кстати, почему бы и нет, должна же я как-то в их звериной расе разбираться, можно в книгах читать, но разве не лучше первоисточник?

— Под покровительством — это как?

— Это значит, мы будем тебя защищать, если дело дойдет до драки.

Вот как? Будут меня защищать, какая неожиданность… приятная. Только… неужели лесные собирались драться? Зачем? Чтоб со мной поговорить? Глупость какая-то.

— Не зря же мы тебя тащили два дня через лес, чтобы так просто отдать, — задумчиво добавляет Дынко.

— А зачем тогда тащили? — пользуюсь моментом. Может, объяснят наконец, зачем брать заложницу, жизнь которой ни для кого не важна?

— Таких любопытных, как ты, продают задорого в гарем к лесной знати, — охотно отвечает Дынко.

В шутку опять переводит, не хочет отвечать. Какой гарем, когда у лесных такие женщины? Кто такую променяет… на меня? Ладно, не хотят говорить обо мне, может, хоть про себя расскажут?

— Альфы — это что?

Они даже не кочевряжатся.

— Это самые сильные самцы, — важно поясняет Ждан.

Самцы! Ну и словечко, подумала вначале, что послышалось. Какое точное! Почти единственный случай, когда я смеюсь одна, а они, наоборот, недоуменно на меня косятся.

— Что смешного?

Не могу же я сказать, что у нас самцами называют животных мужского пола, главное назначение которых — размножаться. Как только они эту функцию перестают исполнять, сразу в расход идут. Нет, такое им рассказать я никак не могу, приходится выкручиваться.

— А почему же вожак и самые сильные… самцы оставили свои земли и поперлись к ляду на рога за заложницей? — сдержаться не удается и в конце фразы я хохочу в полный голос.

— По-моему, она над нами смеется, — задумчиво сообщает Дынко.

— Ты смеешься… над альфами? — с притворной угрозой интересуется Ждан. — Радим, а ну дай-ка мне плетку, она у тебя подлиннее.

Радим с удовольствием протягивает плетку, но я уже далеко.

— Поймай сначала попробуй! — кричу. — В прошлый раз не очень-то получилось!

Конечно, они меня не поймали. Хотя и не ловили особо, чем ближе к городу, тем больше по тракту ехало разного народу, и верхом, и в экипажах. Иногда попадались пешие паломники, все сплошь закутанные в серые грубые полотнища, с маленькими котомками на плечах и с крючковатыми длиннющими палками в руках. Но все равно я немного впереди ехала, потому что когда оглядывалась, Ждан хоть и с улыбкой, но грозил плеткой.

Перестал, только когда охранный пункт впереди показался. Я остановилась их подождать, там были солдаты и несколько всадников, вооруженных арбалетами. Подумают еще, что я одна тут катаюсь.

Хотя неужто лучше, если подумают что с волками? Фу-ух, два дня в лесу и уже с ходу не могу вспомнить, как положено себя вести, и определить, так ли я себя веду, как положено, или же нет. Вот как разобраться в такой путанице?

Плеткой мне больше не грозили, кивком позвали за собой. Солдаты не обратили на нас никакого внимания.

Чуть позже Дынко серьезно говорит:

— Ты спрашивала, почему вожак и альфы оставили свои земли?

Неужели хочет рассказать? Это, конечно, не так интересно, как про самцов, но тоже неплохо.

— Так вот, там остался правитель, который князь по-вашему, и еще четверо альф. И еще парочка на подходе, так что нас отпустили развеяться и отдохнуть.

— Еще парочка на подходе? А как это?

— Ну, еще подрастают двое, которые заявят себя альфами.

— Как заявят? Это обряд какой-то?

— Нет, это значит, они будут… драться за это звание.

— С кем? — Ничего не понимаю, как странно все у них там устроено. И любопытно.

— С другими альфами, — задумчиво поясняет Дынко.

— С вами то есть?

— Да, и с нами.

— Надо же… А зачем?

Фыркают. И чего фыркать, это им все известно о своей стране с рождения, а я впервые волков-то увидела дней десять назад. Кстати, неужели всего десять дней? Так мало… В любом случае новое узнавать всегда, между прочим, непросто. Ждан, похоже, единственный это понимает, отвечает:

— У нас так принято. Если подросшие самцы хотят стать альфами, то есть общепризнанно самыми сильными, то вызывают настоящих альф на бой. Могут победить и занять место побежденного, могут просто продержаться достаточно долго, чтобы альфы признали их равными и закрепили за новичком право на звание. Сейчас альф шесть. Побежденные звание теряют, если… остаются живыми.

Если остаются? Ничего себе… дрались. Как-то жутковато становится.

— А… и вы дрались?

— А как же, — спокойно отвечает Дынко, но таким тоном, что вопросов задавать больше не хочется.

Мы едем дальше, петляя между повозок. Пару раз я оглядываюсь на Радима и вижу на его лице тот самый странный, замерший взгляд.

Просила же так не смотреть! Теперь я старательно отвожу глаза, чтобы случайно опять его не увидеть.

Мы подъезжаем к городу, когда солнце начинает садиться. Спускаясь с высокого холма, мне удалось его немножко рассмотреть. Никогда раньше я не видела таких огромных городов, а ведь наверняка столицы куда больше! Примерно в центре Стольска виднелась почти круглая площадь, ее окружали огромные дома на просторных зеленых участках. Потом ряд домов поменьше и стоящих друг к другу куда ближе. Чем дальше от центра, тем дома становились меньше и стояли теснее. Никаких защитных стен у города не было, дороги вливались с разных сторон и заканчивались у самой центральной площади. Когда было решено, что брат переселяется в Стольск, мы с ним постарались узнать о городе побольше и выяснили, что он стоит поблизости от границ с Лесной и Звериной странами, сквозь него идут практически все торговые пути, и в нем же часто решаются многие спорные вопросы, возникающие между расами.

Итак, вот он город, Санька где-то тут, но вот где именно? Как его искать? Я ничего о нем не знаю, кроме имени, и что у него какой-то магазинчик, вроде одежды.

Волки о чем-то заговорили. Что там по их плану, посольство? Или отдохнуть дадут до утра? В темноте вряд ли я смогу найти дом брата. Почему, кстати, я еду впереди? Между прочим, дороги я не знаю!

— Отвезем сначала? — спрашивает Ждан.

— Да, сначала Дарьку, там где-нибудь поблизости таверну найдем, неохота в посольстве селиться, там жить не дадут: ни выпить, ни… — Радим хмуро замолчал.

— Пить будешь? — с интересом спрашивает Дынко.

— Не знаю, — сквозь зубы цедит Радим.

Если вспомнить, дед Атис учил меня чему-то похожему на лечение зависимости к спиртному. Еще говорил тогда, что это редко срабатывает, потому что вместо одной зависимости нужно прививать другую, а вот какую, попробуй выбери. Но можно же попробовать, например, желание ездить верхом? Ведь это даже полезно. С такими мыслями я разворачиваю Мотылька к волкам:

— Слушай, Радим. Я могу попробовать снять… твою тягу к спиртному. Заменить ее чем-то другим. Хотя у меня нет опыта… но дед Атис говорил…

Чего это они на меня так уставились, как будто я на другом языке заговорила? Дынко вообще быстро в себя пришел, только губу закусил, а Радим… вдруг резко отвернулся.

— Дынко, уберите ее, сил больше нет никаких. — Пришпоривает коня и, несмотря на дорогу, забитую людьми, несется вперед.

А что я сделала? Хотела же помочь!

— Я… не хотела никого обидеть, — оправдываюсь перед Дынко. — Я хотела как лучше… Я…

Дынко меня внимательно и молча выслушивает, не меняясь в лице и не пошевельнув даже пальцем. Только глазами хлопает.

— Поехали быстрее, — торопит Ждан. — Дарька, поспеши, скоро стемнеет. А нам еще искать его теперь…

— Я не хотела… — пищу, но они уже тронулись вперед, ловко лавируя между повозками.

Похоже, они знают, куда ехать. В отличие от меня, но это давно не удивляет. Я все время вертелась по сторонам, высматривала Радима, но его не было. Даже не заметила, как Ждан остановился перед каким-то домом на узкой улице, по обе стороны которой располагались небольшие магазинчики, вплотную друг к другу, так что между ними не протиснешься. Мы остановились перед каменным двухэтажным зданием с вывеской «Одежда». Неужели… Санькин? Магазин был заперт, окна и дверь закрыты крепкими железными ставнями. А как они узнали, где он? Неужели у князя спрашивали?

— Объедем.

Ждан скачет вверх по улице, там перекресток, по которому мы выезжаем на задние дворы. Вот и двор магазинчика, который они считают Санькиным. Огорожен высоким забором. Ворота открыты, внутри дворовые постройки, какой-то мальчишка таскает в конюшню сено. Сено здесь хранят в строениях со стенами, не так, как у нас, под простым навесом.

— Эй, хозяин дома? — спрашивает Дынко у мальчишки.

Пока тот раздумывает, я уже вижу его… хозяина.

— Санька!

Никогда раньше не удавалось так быстро спрыгнуть с лошади! Никогда раньше я не бросалась на шею мужчине с таким удовольствием! Ну, хотя я вообще никогда не бросалась никому на шею. Санька! Как я его люблю! Старший брат, какое это счастье, когда он есть! И когда он рядом!

— Дарька? Ты, что ли? Как? Откуда? — Неужели я так изменилась, что не узнать? И столько сразу вопросов, похоже, не верит, что я тут, а вовсе ему не мерещусь.

— Дарена, завтра после завтрака заедем, будь готова! — Ждан вежливо кивает брату и мгновенно пропадает из виду вслед за Дынко.

Санькины глаза становятся размером с блюдце.

— А это… кто?

— Это волки, их княжич с охраной, я у них заложница, ну, знаешь, они меня взяли, чтоб договор не нарушался.

— Зал… Заложница? — Такая реакция у него неожиданная. Хотя… если не знать всех деталей.

— Не бойся Сань, они хорошие и меня не обидят.

— Заложницу не обидят? — Зачем на меня так смотреть, как будто я смертельно заболела? Как будто собрался меня оплакивать и хоронить?

Вечер впереди долгий, все ему еще расскажу, пока же мне хочется только одного.

— Сань, мне тут можно где-нибудь помыться?

Через час я, чистая и счастливая, сижу рядом с Санькой на кухне за столом, рядом с горячей печкой и сияю от удовольствия, как новая монета. Санька все еще хмурится, сколько ни убеждала, что волки меня не тронут, он не верит.

Нам прислуживает девушка с толстой косой и веснушками на носу. Ее зовут Настасья, и она краснеет каждый раз, когда смотрит на Саньку, а меня вообще боится как огня. Как будто я не обычная полукровка, а, по крайней мере, настоящая княжна, которая тщательно следит за выбором невесты для брата. Глупая, я-то никогда не буду против такой золовки, будь она хоть сто раз служанкой, главное, чтоб Саньку любила. Да и вообще, не мне решать.

Санька наливает мне вина, как будто теперь я взрослая! Никогда мы вместе не пили, кроме того злополучного дня рождения.

Но даже попытка напомнить ему о чем-то веселом не удается. Санька такой же смурной.

Когда Настасья говорит, что гостевая комната готова, я уже почти сплю прямо на столе, как всегда бывает после сытного ужина, а тут еще и вино добавилось.

— Можно я спать?

— Иди. — Санька вдруг хватает меня за подбородок. — Отдыхай. И еще, я тебя не отдам в заложницы! Пусть там папаша наш шибко умный по-своему решает, а я по-своему решу! Иди.

Чего это он задумал? Как он может не отдать меня волкам? Князь сказал свое слово, перечить ему уже поздно. Да и кто ему может перечить? Полукровный сын?

Настасья провожает меня в комнату и хочет помочь раздеться.

— Ну что ты, я сама привыкла. — Жаль, она так и не рискнула на меня посмотреть, сразу ушла, не дав возможности завести разговор и узнать ее получше.

Кстати, пока все не так страшно, как рисовалось в моем воображении раньше. Здесь, в доме брата стало так спокойно, что я засыпала с улыбкой.

Волки

Когда Ждан и Дынко добрались до посольства, там их уже ждал накрытый стол. Тритей сидел в широком кресле сбоку, ближе к столику с курительными принадлежностями, с удовольствием наблюдая, как пустеют тарелки, а на лицах ребят появляется почти сонная сытость. Только Радим, приехавший раньше остальных, особым аппетитом не выделялся, но после сообщенной новости это не удивляло.

Тритея немного насторожило желание тройки жить в гостинице, но, подумав, он допустил право молодежи на развлечения, не так часто им это удается. Пока же сообщил, что хорошие новости закончились на невозможности дивов перелететь лес, а начались те, которые бывали обычно. В Стольске появились белоглазые, они посетили всех торговцев Колдовской гильдии, скупающих у волков рудиментную крошку, усиливающую запас магических сил почти в два раза. Звериная раса практически не обладала магией и мало ей поддавалась. Но залежи рудиментной крошки при этом почти целиком находились на звериной территории, и доход от ее продажи составлял почти треть всех доходов казны. И вот дивы предлагают покупателям аналог, какой-то концентрат из трав, семена которой, по рассказам, были привезены ими с собой и выращены на выделенной лесными земле. Качество такое же, а цену запрашивают в три раза меньше. Если они и правда научились делать аналог крошки и он обходится так дешево, то этот источник доходов вскоре безвозвратно иссякнет. Конечно, есть недавно выведенная новая порода лошадей, частично потери она компенсирует, но не настолько, как хотелось бы.

Потом они пытались понять, чем Дарена могла заинтересовать лесных, да еще до такой степени, что они чуть не устроили бойню в таверне, но никаких вразумительных объяснений не находили. Даже знай лесные все детали, а они их знать не могли, и то это бы не объяснило их поведения.

Охрану тем не менее завтра было решено усилить.

Глава 10

Лесные

Утром я проснулась, когда солнце уже стояло высоко. Надо же ехать в посольство! Кстати, а где же моя одежда? Вечером тут оставляла, прямо на сундуке.

— Настасья — робко кричу, высунув нос в коридор.

Вот она идет, несет мне… платье.

— Санька сказал для вас выбрать, я не знаю точно, какие вы любите, но это вроде красивое… — Настасья неуверенно теребит в руках темно-шоколадное однотонное платье. — Но если хотите яркое…

— Да нет же, такое подойдет! Поможешь надеть? — Платье непривычного фасона, какие-то завязки на спине, самой точно не разобраться.

Настасья быстро натягивает его на меня, ловкими пальчиками завязывая и застегивая ткань в нужных местах. Всего минут пять на одевание потратили. И вот уже я несусь на кухню, где пытаюсь найти что-то съестное, заодно выглядывая в окно, чтобы не пропустить приезд волков.

Да и лошадь уже пора седлать, бегу на конюшню звать мальчишку.

— Ай, черт! Ведь я в платье, а седло мужское! — сталкиваюсь с Санькой у выхода на кухню так сильно, что он к стене отлетает.

— Я в платье! — пытаюсь ему пояснить.

— Понял уже, ты на весь дом орешь и топаешь, как табун лошадей!

— Седло мужское! — добавляю я.

— У меня женского нет!

— Где моя одежда?

— Сохнет, — робко произносит Настасья. — Я постирала, хотела как лучше, она же грязная была совсем.

— Что же делать? — Мы с Настасьей с мольбой смотрим на Саньку, и надо же, мои взгляды ему нипочем, а под ее краснеет.

— Ладно, у соседа пойду возьму, — бурчит.

Волки приезжают, когда мальчишка уже седлает Мотылька женским седлом. Останавливаются за воротами, невозмутимые и хмурые, вежливо кивают Саньке, привалившемуся к стене конюшне. Брат не отвечает, только в ответ зло глазами сверкает.

Наконец Мотылек готова, Санька подсаживает меня и хватается рукой за поводья.

— Не вернешься до обеда — искать пойду, — серьезно говорит.

К обеду я совершенно точно собираюсь вернуться, и, хотя Санькино волнение мне понятно, сейчас мне не до этого.

Радим такой хмурый, надо извиниться. Я чем-то обидела его вчера, не знаю чем, но ведь обидела?

Мотылек как чувствует, идет прямо к волкам. Глаза у него сегодня такие темные, как вечернее затянутое тучами небо. И еще как будто ждет от меня опять каких-то неприятностей, как будто ждет… что я его ударю. Как будто точно знает, что ударю и… все равно ждет.

— Извини.

Впереди мелькают хвосты других лошадей, Ждан и Дынко удаляются, оставляя нас наедине.

— Я обидела тебя вчера, не знаю чем. Просто чувствую, что обидела. Извини, я не хотела.

— Ничего… я уже почти привык. — Глаза немного светлеют, но это неудобное седло, и вообще на лошади слишком я от них далеко. Если бы… если бы была ближе, то заглянула бы в них сейчас, не побоялась. Если бы… Мотылек нетерпеливо переступает, отвлекает всего на секунду, но Радим уже отвернулся. Хлопает своего жеребца по шее, успокаивая, и едет за остальными.

Без волков я, пожалуй, запуталась бы в этих улицах минут за пять. А они уверенно едут куда-то, сворачивая в стороны и временами, кажется, даже назад.

Я так и думала, что посольство окажется в первом ряду зданий. Оно похоже на небольшой замок, спрятанный от площади рядами густого кустарника, почти в конце огромной зеленой лужайки с длинными закручивающимися петлями клумбами. Как будто огромное растение пускает побеги, стараясь разрастись подальше. Все помещения обслуживания — в стороне от здания, там же конюшня и пристройка для повозок.

Мы спешиваемся у входа и поднимаемся по высоким ступеням из странного камня, черного с серебряными прожилками, к высокой двери тоже почти из черного дерева, на вид непробиваемой. По обе стороны двойной двери висят тяжелые кованые фонари, все закопченные.

Не заперто, мы заходим внутрь и попадем в круглый высокий зал, весь из такого же красивого камня, только светло-серого с золотыми прожилками.

— Горный мрамор, — поясняет кто-то, а слева уже слышатся тяжелые шаги.

Из бокового коридора, вход которого занавешен темными портьерами, выходят двое. Я сразу узнаю волков. Что-то в лицах необъяснимо знакомое. На них темно-серые прямые кафтаны, расшитые по краям синими узорами, отлично подчеркивающие хладнокровные выражения лиц и жесткую выправку. Хотя, увидев своих, тут же улыбаются. А подойдя ко мне… вдруг смотрят так, как будто я их ранее потерянный и вновь обретенный ребенок. Даже сглатываю от неожиданности.

— Старейшина Тритей рода Чадориных и его помощник Гордогор, — представляет Ждан.

Вежливо киваю обоим, не разобралась, кто из них кто, на вид они очень похожи, почти как близнецы.

Вдруг один из них подходит ближе и берет меня за плечи, заглядывая в лицо.

— Значит… люна-са? — хитро скалится, вдруг превратившись в какое-то забавное, решившее подурачится животное.

Люна-са. Это то, про что Статька говорила, о чем хотела предупредить. То, как они меня называли. Этим самым словом.

— Что? — Может, он мне сейчас объяснит, о чем речь? Нет, не похоже, его лицо быстро меняется, когда он что-то видит за моей спиной, где волки.

— Тебя ждут. — Снова официальный взгляд и голос. Ну вот, опять секрет, только душу разбередил!

— Кто?

— Лесные.

— А, да, вчерашние. — Чуть не забыла про лесных, надо же. Все из головы вылетело от их люна-са. Красивое слово, мне нравится, но что значит?

— Дарена, — один из послов с серьезным лицом показывает, что надо прислушаться к его словам, — постарайся им не врать, но… лишнего тоже не стоит говорить, в случае, когда можно промолчать. Хорошо?

— Да, хорошо.

Я иду вслед за ними по длинному коридору. Мне здесь нравится, этот… горный мрамор такой красивый. По одной стороне в стене окна, занавешенные необычной тканью, белой с голубой вязью, по другой — одинаковые на вид двери. Так засмотрелась, что пришлось извиняться перед послом, на которого я налетела, когда они вдруг остановились перед одной из них.

— Готова?

Киваю. Почему нет?

Дверь распахивают, пропуская меня вперед. В комнате с бежевыми теплыми стенами за длинным столом сидят лесные. Пятеро? Трое же было. К вчерашним присоединился парень, ничем не отличимый от остальных, и пожилой мужчина с очень серьезным лицом, видимо, их старейшина. Ну или как у них называется подобный титул, не знаю. При виде меня лесные плавно как один поднялись, кланяясь, и тут же опустились обратно. Я тоже поклонилась, краем глаза оглядывая комнату, вот это кресло напротив стола наверняка для меня. Как будто назад в прошлое попала, надеюсь, хоть в заложницы второй раз никто не возьмет.

За спиной волки усаживаются на стоящие у стены мягкие диванчики цвета вишни. Все пятеро. Похоже, я попала между двух огней, они пожирают друг друга злыми глазами, а я как раз на пути всех этих раскаленных добела взглядов, что никак не может быть приятно. Судя по всему, тут дело не во мне, они и раньше были не очень большими друзьями.

Наконец пожилой лесной отводит глаза от того, что его так сильно раздражает за моей спиной, и останавливает взгляд на мне:

— Разрешите представиться, Дарена. Магистр Левитан, посол лесного народа.

Вскакиваю, кивая. Очень приятно. Титул у него какой интересный, Магистр. Потом надо узнать, что значит.

— Нам бы хотелось задать вам несколько вопросов. Но для начала давайте выясним другое. Вы находитесь в компании волков, звериной расы. Вам это известно?

— Да. — Похоже, принимают меня за деревенскую дуру, которая даже не знает, с кем в одной комнате находится.

— Общество волков не очень обычно для человеческой девушки. Оно… добровольно?

— Что? — даже не поняла сразу.

— Вы путешествуете с ними добровольно?

Ах, вот что! Вообще такой вопрос и правда должен приходить в голову. Какая же девушка в здравом уме будет путешествовать с представителями чужого народа?

Секунда моего молчания тут же подталкивает Левитана к дальнейшему разговору. Волков он открыто игнорирует.

— Не бойтесь, Дарена. Если вас к чему-то принуждают, скажите. Мы сразу вас увезем, и никто больше не будет вам угрожать. Они ничего не сделают.

За спиной раздается глухое рычание. Еще как сделают, понимаю я. По крайней мере, попытаются.

— Я путешествую с ними по собственной воле, — быстро отвечаю.

Не потому, что испугалась рычания. Потому что в нем была не столько угроза, сколько боль. Ну и потому, что я не очень-то верила этому Левитану, так же как и лесной девушке. Выглядела такой милой, а такой… жесткой оказалась. Вот сидит, даже не улыбнулась ни разу. Так что из двух зол — волков и лесных, я выберу уже известное. Волки, по крайней мере, ни разу не пытались мной манипулировать, как этот магистр. Хитрый. Сомневаюсь, что его на самом деле интересует моя судьба. Скорее всего, просто хочет волкам насолить.

— Хорошо. — Судя по голосу, ничего хорошего в моем ответе он не видит. — Для начала я хотел бы объяснить, насколько нам важно получить от вас правдивые ответы.

Магистр поднимается, обходит стол и, заложив руки за спину, начинает неторопливо прохаживаться передо мной, еле слышно ступая по полу, покрытому толстым ковром, коричневым с белым узором.

— Мой народ считает, что вначале существовали только бессмертные. Когда им надоела бесконечность, боги создали для себя этот мир. Поделили его и заселили разными расами, а перед тем, как прийти в него, что означало перерождение и потерю всех знаний и силы, решили себе немного помочь. На землю были сброшены… оставлены некоторые из принадлежавших им золотых предметов. Секира, плуг, лук и круглая бляха. Переродившись, бессмертные нашли эти предметы, которые являлись доказательством их божественного происхождения. Это легенда. — Левиталь остановился прямо передо мной. Какой высокий! И не такой уж и худой, как казалось вначале. — А теперь быль. У каждого народа есть предмет, подтверждающий его божественное начало, кроме… зверей. — Левиталь довольно и хищно ухмыльнулся. Наверняка рассчитывал их задеть, но сзади было все так же тихо. — Теперь вы понимаете, насколько эти предметы важны. Так вот, вещь, о которой пойдет речь, значит для лесного народа почти столько же. Это единственная священная регалия нашего Трехлицего бога, сменившего, согласно нашей вере, ушедших бессмертных. Несколько лет назад регалию украли прямо… из храма. Вором был чернокнижник, который до сих пор находится в розыске. За все годы нам не удалось найти ни единого следа злоумышленника, так он… умен. Но вот теперь я вижу вас и на вашей шее — амулет, им созданный. Причем весьма свежий амулет, значит, вы должны знать этого… человека лично.

— Атис? — Рука непроизвольно хватается за камень. Неужели… Атис?

В этот момент окончательно и бесповоротно эти лесные становятся моими врагами. Они назвали Атиса вором! Моего… деда! Ладно, я им не нравлюсь, и пожалуйста! Но трогать тех, кого я люблю!

— Где он? — резко наклоняется Левиталь, прямым равнодушным взглядом встречая мою новорожденную ненависть. Ну что же, сейчас я вас порадую!

— Умер!

— Когда?

— Полтора года назад.

— Как?

— Остатки его вещей нашли оплавленными в обгоревшей комнате.

Левиталь резко отстраняется от меня и начинает снова ходить.

— Этот Атис… я вижу, был вам дорог?

Неужели надеется, буду ему отвечать? Даже не подумаю!

— Учил вас чему-нибудь?

— Лечению, — теперь в моем голосе вызов. Проверить мои слова никак невозможно, даже если буду врать с три короба, придется верить на слово.

— И все?

— Все.

— Другие ученики у него были?

— Нет, князь запретил.

— Родственники?

— Нет, он был одинок.

— Друзья, знакомые?

— Нет, он жил уединенно и почти ни с кем не общался.

Опять заметался.

— Этот… амулет что делает?

— Очень редко он может подслушивать разговор вдалеке.

— Могу я посмотреть?

Почему нет? Снимаю камень и опускаю в протянутую ладонь. Пару минут магистр вертит его перед собой, а после несет к столу. Остальные по очереди внимательно всматриваются в камень и все как один недовольно морщатся.

— И правда, ничего необычного. Даже странно, зачем Атису понадобилось создавать такой слабый амулет.

Левиталь неохотно отдает камень назад. Теперь он почти нервным движением складывает руки ладонями вместе, будто молиться собирается. Очень медленно, почти незаметно магистр наклоняется к моему лицу, напряженным взглядом, словно приказывая слушать внимательно. Вокруг его головы расплывается еле заметное радужное сияние.

— Дарена, — с таким величием в голосе должно быть говорят только боги, — вы сказали мне всю правду?

— Магистр! Попридержите ваши чары для более подходящего случая! — неожиданно взрывается голос посла, и он настолько оглушительно громкий, что только тогда я понимаю, как тихо задал магистр последний вопрос.

До того как лесной недовольно от меня отпрянул, успеваю все же ответить:

— Я сказала правду.

И эти слова как будто ломают тщательно возведенную между нами стену безразличия, окатывая меня почти ледяной волной чистейшей ненависти. Этот человек меня ненавидит так сильно, что почти готов убить прямо на месте. Или все-таки показалось? Просто тень по лицу промелькнула, а я, как всегда, напридумывала много всяких ужасов. Магистр совершенно спокоен и даже слегка улыбается.

— Нам нужно посоветоваться с нашими правителями. Как вас найти?

— Она будет в Сантании, в волчьем замке, — раздается голос за спиной.

Левиталь туда даже не смотрит. В выражении его лица проскальзывает что-то грубое, и надо мной нависает уже ухмыляющаяся маска.

— И что вы там собираетесь делать, Дарена? В волчьем-то замке?

И так мерзко улыбается, а в глазах что-то проплывает… похотливое. Вот как это называется. А что я могу ответить? Мне даже крыть нечем!

Рычание заставляет Левиталя отпрянуть и вернуться за стол. Но его физиономия довольная, сказанные вслух слова меня не просто напугали, они заставили… задуматься. Ведь лесные лучше знают звериную расу, в этом уже убедилась.

Кто-то поднимает меня за руку, и я покорно иду к двери, краем глаза улавливая странный взгляд лесной девчонки. Слегка злорадный. Но что я ей сделала? Неужели так оскорбила одним своим восхищенным взглядом?

Радим вытолкнул меня в коридор и потащил к выходу. Вел недалеко, вскоре резко дернул и прижал к стене:

— Ты нас подслушивала? — Сколько злости в глазах. После слов Левиталя еще и это бешенство. Неужели не видит, что мне итак страшно, зачем кричать? — Ты нас подслушивала? — повторяет.

— Да! — отвечаю на повышенных тонах. Он не оставил мне выхода, когда загоняют в угол, приходится защищаться. Особенно когда больше не на кого положиться.

— И что ты слышала? — рычит, прямо как на лесных только что. А я вдруг изо всех сил выкручиваю руки, вырываясь из его хватки.

— Я слышала, что вам не нужна заложница! Любой дурак знает, что моему… князю плевать на мою жизнь! Вы взяли меня для чего-то другого, и я не знаю, для чего! Вы все время переглядываетесь и на что-то намекаете, вместо того чтобы просто сказать, что вам от меня надо! Ты хоть представляешь, как это страшно, ехать неизвестно куда и каждый день представлять, какой ужас тебя может ждать впереди?

Получил? Думал, если теперь я от вас во всем завишу, значит, не смогу и слово против сказать? Даже испугался, похоже. А нечего был орать. Я ведь живая!

— Я… — Он вдруг странно осунулся, опустил руки. — Я…

— Ну что ты?

Молчит. Опять молчит! Теперь меня уже не остановить. Бывают такие моменты, когда все равно становится, что будет дальше. Все равно, ударят тебя, убьют или просто отступят.

Я несусь по коридору, и волки расступаются. Они же частично животные, понимают, поди, что сейчас меня ничто не остановит, разве что силой держать, а для этого придется как минимум покалечить.

Хотя и одну отпустить не могут, за мной идет Дынко, а потом, когда я сажусь верхом на Мотылька и направляюсь домой к Саньке, едет следом. Только убедившись, что во дворе мальчишка забрал поводья и ведет в конюшню, разворачивается назад.

Целый час брожу, как дикий зверь, кругами по двору, не обращая внимания ни на Настасью, с интересом выглядывающую из окна кухни, ни на брата, невозмутимо сидящего на бревне у конюшни.

Передо мной, как живой, стоит Радим. Куда ни обернись, стоит, осунувшись, и глаза, как вечернее небо. И никуда от него не денешься.

Волки

Тритей вернулся в комнату с лесными и несколько минут задерживал общими вопросами, ожидая, пока Дарена покинет территорию посольства. Потом проводил гостей до входа, обещая всяческое сотрудничество в поиске потерянной реликвии. И конечно же он понимает, как ценна она для лесного народа, и конечно же если Дарена вспомнит хоть какую-то новую, пусть даже самую крошечную деталь, волки тут же о ней сообщат. И не может быть никаких сомнений, лесные в любое время могут посетить Сантанию и поговорить с Дареной еще раз. Правда, в следующий раз, совершено мимоходом сообщил Тритей, при разговоре будет присутствовать волхв племени волков. Конечно же не потому, что лесные заслужили недоверие, а просто чтобы Дарена чувствовала себя спокойнее.

На вопрос о причине, побудившей везти человеческую девушку в Сантанию, Тритей не моргнув глазом охотно сообщил, что она является заложницей договора между волками и лицом, имени которого он, естественно, назвать не может.

Выпроводив наконец гостей, Тритей вернулся в гостевую комнату с камином, где рядом с его любимым креслом стоял столик с самыми пахучими сортами курительной смеси. Шикарная коллекция, позволяющая отвлечься от забот и хотя бы на несколько минут обо всем забыть.

Радим сидел рядом со Жданом на диванчике напротив Тритея, но, судя по лицу, почти полностью тут отсутствовал. Тем не менее его ждала еще одна неприятность. Тритей протянул лист с доносом приходившего утром человека, полностью подтверждающим подозрения Радима.

В партию вступил новый игрок, и, несмотря на результат, которого игрок добивался, его действия вызывали искреннее уважение.

Глава 11

Санька

Когда Настасья обедать позвала, я вошла на кухню вслед за братом и уселась у печки, на теплую деревянную скамью.

— Поговорим? — Санька сел напротив и невозмутимо уставился поверх моей головы. Он так смотрит, когда что-то серьезное происходит, в детстве меня это сильно пугало.

— Давай.

Слушая его план, я даже не могу решить, плох он или хорош. Санька не намерен отдавать меня волкам, а хочет завтра отправить с обозом в речной порт, а оттуда на судне в соседнее княжество, на самый запад, как можно дальше от звериных земель.

— Как я буду там одна?

Не знаю, что меня пугает больше, остаться одной или остаться… без волков? Я к ним почти привыкла. Хотя какие там волки, после сегодняшнего полуобъяснения невозможно даже представить, что все может закончиться хорошо. Если они до сих пор молчат, значит, меня ждет что-то настолько страшное, что лучше не знать. Даже если они сейчас хорошо ко мне относятся, это не помешает им сделать то, что задумали. Вот я читала книгу, где каждый год в жертву морю девушку отдавали. Родители собственноручно со слезами связывали да с обрыва бросали. А ведь любили родную-то дочь. А тут… какая-то полукровка.

— Я тут быстро все продам и приеду к тебе.

Продам? Сорваться с насиженного места и начинать все заново в неизвестном краю? Мой брат… готов на такое ради меня?

— Санька, но ты…

— Я не отдам тебя в заложницы. Мы оба знаем, что твоя жизнь ничего не стоит. Завтра на закате обоз отходит к реке, послезавтра на рассвете — судно.

— Но завтра утром мы должны ехать дальше.

— Значит, тебе придется сходить к волкам и попросить на день задержаться. Скажешь, у меня праздник. Помолвка…

Надо же, как прекрасно продумано! Получается, теперь моя очередь решать, что и как делать. Варианта всего два: оставить все, как есть, идти дальше с волками и неизвестно, чем это закончится. Или дорога в одиночестве, это страшно, но в результате меня ждет жизнь с братом. Выбор очевиден, я не думала и двух минут:

— Да! Я согласна.

Настасья ставит перед нами тарелки с густой капустной похлебкой.

— С Настасьей помолвка? — вылетает из меня раньше, чем успеваю остановиться.

Как неудобно, что ж такое-то, когда уже научусь думать до того, как языком болтать? Вон Настасья как смутилась, вылетела из кухни, красная вся. Да и Санька насупился.

— Нет, что ли? — Надо понаивнее спросить, чтобы решил, будто я нечаянно сболтнула. Хотя так и есть, нечаянно.

— Про помолвку я придумал.

— Извини, я не знала. Просто смотрю, как Настасья на тебя заглядывается, думала, у вас что-то есть.

— В смысле, есть? Она девушка честная!

— Да не кричи ты. Я думала, ты на ней жениться собрался!

Он тут же за ложку схватился и давай усердно наворачивать за обе щеки. Пока все не съел, не остановился.

— Так что у тебя с ней? — повторяю.

Даже приятно видеть, как он дернулся от удивления. Это, наверное, волки на меня так повлияли, вряд ли бы раньше я посмела задать такой вопрос… мужчине. Да еще и так уверенно.

— Она мне отказала, — спокойно говорит.

— Почему?

— Не знаю.

Я только хмыкаю:

— Глупый ты какой, Санька. Еще раз предложи, она же тебя любит, я вижу.

Его лицо нервно дергается, знаю такую привычку. Хотел что-то спросить, но не решился. Наверняка подумал, что такой взрослый и самостоятельный мужчина, как он, и так должен знать все, что нужно для жизни.

Как и раньше в таких случаях, оставляю его одного. К вечеру, может, рискнет спросить.

А мне надо… к волкам. И побыстрее, пока внутри много уверенности после разговора с братом. Все будет хорошо и зависит во многом от меня самой.

В комнате переодеваюсь в свою одежду. Как же приятно сидеть в седле нормально, а не ногами набок болтаться, как в платье!

Дорогу до таверны, где остановились волки, я вчера запомнила — два поворота налево, за зданием шляпной мастерской, мы вчера мимо проезжали по пути в посольство.

Эта таверна сильно отличалась от придорожной у тракта. Высокое трехэтажное здание, чистое, как будто его с мылом моют. Большая литая вывеска с одной стороны двери и гербовый флаг с другой. У входа ждал мальчишка, без вопросов подхвативший поводья. Про волков сразу ответил, да, живут тут такие и сейчас у себя в комнатах.

Уехать завтра. Жить с Санькой. Вдвоем, без удушающего надсмотра Марфутишны. Может, и остальных удастся забрать? Какая прекрасная мечта, но лучше не развивать, пока нужно со своей судьбой разобраться. Все, я решила, настроилась и готова встретиться лицом к лицу с волками.

По лестнице взлетела за мгновение, вторая дверь справа. Всего пару глубоких вздохов, последнее пожелание удачи, стучу.

Дверь открывает Дынко, смотрит безо всякого удивления. А, ну да, запах… Две версты? Надо не забыть Саньку предупредить. Ждан валяется на кровати, застеленной огромным пушистым покрывалом цвета молодой травы в окружении большого количества подушечек разного размера и цвета. Когда он встает, подушки сыплются дождем на пол. Уморительное зрелище, жаль, не то настроение, чтобы этим воспользоваться. А вот Радим… сидит в кресле перед камином, так близко к огню, что на лице оранжевые тени гуляют. Когда он оборачивается, тени пляшут в глазах кровавым пламенем.

По всем правилам я обращаюсь к Ждану, как к вожаку. Я многословно извиняюсь за свое утреннее поведение, несколько раз повторяю, что мне стыдно, что я была не в себе и вела себя недостойно.

Потом жду ответа, как того предписывает этикет. Ждан должен так же многословно меня простить и предложить оставить все в забытом прошлом. Конечно, он этого не делает, я бы удивилась, если б сделал. Он смотрит на Радима. Хорошо, я тоже жду ответа от него. Наверно, у волков принято оставлять последнее слово за участником ссоры, а не за вожаком. Не очень удачно, но ладно.

На меня смотрят огненные глаза.

— Ты знаешь, Ждан, единственный ответ, который я могу дать, — отворачивается к огню.

— Извинения приняты, — вежливо кланяется Ждан.

Как будто одолжение сделали! Ни капли вины не чувствую, не стала бы извиняться, если бы не отсрочка, которая мне нужна!

— Я рада, — улыбаюсь. — И еще у меня маленькая просьба. Завтра у моего брата… помолвка. Не могли бы мы задержаться на день дольше, чтобы я могла побыть рядом с ним в этот радостный день?

Голова Радима буквально падает на руки, когда он с шипением сгибается в кресле. Что опять не так? Может, болен?

— Радим, ты болен? Давай посмотрю?

Мое великодушное предложение остается безо всякого внимания, волки застывают вокруг него, как будто про меня забыли. Хотя нет, не забыли, Ждан прислоняет палец к губам, показывая мне, чтобы вела себя тихо.

Еще вчера в это время мы ехали по тракту, и мне было спокойно и весело. А сейчас неуютно и… холодно. Впервые после отъезда по-настоящему холодно. Почему мне не разрешают посмотреть, что с ним не так?

Радим выпрямляется и хватается за кочергу. Резко ворошит угли в камине, подняв облако сверкающих искр.

— Пусть идет, — говорит еле слышно, и вокруг гаснут, умирая, крошечные огоньки жара.

— Иди, Дарь. — Дынко берет меня под локоть и ведет к двери. — Можешь завтра остаться… на помолвку.

Почти выталкивает в коридор. В этот раз провожать меня, похоже, никто не собирается.

Почти закрыв дверь, он все-таки высовывается в щель и участливо смотрит внимательными зеленоватыми глазами:

— Не умеешь ты, Дарька, врать. Это брат, что ли, тебя подговорил?

Ответа не ждет, сразу дверь закрывает. Сейчас бы узнать, о чем они говорят. Может, попробовать подслушать? Нет, зная про камень, они вряд ли теперь так просто попадутся. Да еще и народу кругом полно, сложно расслышать их голоса среди остальных звуков. Ладно, нет так нет.

Врать я, видите ли, не умею! Может, у них всем молодым девушкам положено врать уметь без запинки? Вот пусть к ним и отправляются! А я… собираюсь жить с людьми, чье поведение мне понятно.

Сообщив Саньке, что все прошло хорошо и мне дали еще день, выбираю в гостиной одну из книг и лезу на сеновал. Тут здорово, в доме, конечно, теплее, но теперь у меня есть плащ. Я провожу по темно-рыжему, коротко подстриженному меху ладонью. Подарок от мужчины, не родственника. Подарок волков. Радима. Это будет моя память о них. Когда-нибудь, живя в западных краях, я буду помнить только о хорошем: ярмарке, купленной мне конфете и плаще.

Гладкий мех дрожит под ладошкой, как будто зверек радуется ласке.

Потом берусь за чтение. В детстве Санька частенько таскал нам книги из княжеской библиотеки. Сказки о прекрасных княжнах и храбрых воинах. О злых чернокнижниках и добрых магах. О горном народе, нашедшем в каменных недрах своих земель несколько странных статуй. Это, кстати, была не сказка, а историческая книга, Санька потом рассказал. Теперь эти статуи, вынутые из камня, украшают замок горного короля, и за право их изучать главы других народов платят большие деньги. И платят вот за что — у статуй есть особенности, они изображают немного необычных существ: людей, стройных и высоких, как лесные, но с копытами вместо ног и со сплошными зрачками. Кроме того, статуи разукрашены и выглядят как живые. А неизвестный камень, из которого они сделаны, поглощает все виды магии, хотя обычный камень на нее просто никак не реагирует.

Тогда с Санькой мы долго рассматривали картинки статуй, их было пять, и они казались такими смешными! Козлиные ноги, надо же! Как на таких ходить?

И как ему потом влетело от князя! Книга оказалась такой дорогой и редкой, что даже князь, сам не читающий, любил изредка достать ее перед гостями и показать изображение странных существ.

В этот раз повезло меньше, и мне попалась любовная история. Настроение не самое подходящее, но поздно — начало прочитано и уже любопытно, что дальше. Молодой человек, получив отказ от родителей возлюбленной, собирается выкрасть любимую из отчего дома, где ее собираются выдать замуж за богатого торговца. Как водится, толстого и безобразного. И вот, когда побег почти готов, торговец очень вовремя является прямо к девушке и делает неприличное предложение. Оказывается, он и не собирался идти к ее родителям, которым положено узнать все самыми первыми, а сразу отправился с признаниями к ней, то есть прямо предложил внебрачные отношения. Девушка с трудом вырывается из цепких рук толстого торговца и бежит к отцу рассказывать, что случилось. А тот не верит, говорит, сама все придумала и хочешь опорочить честного человека, лишь бы замуж не идти. Ну и папаша! Как можно не верить собственной дочери?

Кстати… Я быстро посмотрела на последнюю страницу. Книга написана и напечатана в Стольске. Глупый братец! Полез, поди, с предложением к девушке, а не к ее родителям! Не изучил, как тут принято, а бросился, как у нас, сразу в любви объясняться. Как странно, вроде люди такие же, как у нас, а обычаи вон насколько отличаются. Причем те обычаи, от которых человеческое счастье зависит. Что уж тогда говорить о волках…

Надо, наверное, Саньке сказать. Ладно, до ужина потерпит, я тут пригрелась и вставать желания нет. Тем более он у нас весь такой взрослый, умный, самостоятельный. Должен и сам обойтись, без советов маленькой глупой сестры.

Зачитавшись дальше этой, надо признать, глупой историей, я почти заснула, когда во дворе раздался лошадиный топот и ржание. Через несколько секунд я уже стояла у входа, наблюдая, как спешиваются волки.

Неужели… собрались уехать без меня?! Заехали попрощаться? Мне как будто горло сжали, несколько секунд я вздохнуть не могла, пока не увидела, что они без вещей.

Значит, не уезжают. А что тогда?

— Хозяин дома? — раздается зычный рев Дынко.

Радим, не глядя, протягивает поводья конюху и замирает прямо у дверей, не обращая на меня никакого внимания. Остальные сами ведут коней в конюшню.

Во дворе среди странной тишины разворачивается неожиданная, непонятная и оттого немного страшная картина.

Дверь дома открывается, и на порог выходит Сашка. Руки сложены на груди, и взгляд мрачный, не хуже, чем у самого Радима. Тот быстро подходит к Саньке и резко кланяется.

— Разрешите представиться, Радомир, представитель клана Синих волков. Я должен был представиться раньше… Мне нет оправдания. Но сейчас я по другому делу. Нам с вами нужно поговорить. Разговор важный и непростой, я решил, вам будет проще в вашем доме. Сейчас вы свободны?

Санька молча кивает и глазом не моргнув. Разворачивается и заходит в дом. За ним Радим и Дынко.

Тут я вспоминаю слова Дынко про мое неумение врать. Вопрос, не брат ли меня подучил. Они… знают?

Я бросаюсь к дому, там мой брат, и страх за него вдруг целиком захватывает все мои мысли. Там с ним альфы, дерущиеся за свое место под солнцем до самой смерти. Что им пусть не слабый, но один мирный парень?

Ждан перехватывает меня по дороге и крепко держит, пока я стараюсь вырваться. Все изощренные попытки выскользнуть из его рук остаются совсем без внимания.

— Отпусти, — шиплю в конце концов.

— Зачем?

— Там мой брат!

— Не надо им мешать.

— Что значит не надо? Что они с ним собрались сделать? — в отчаянии шепчу я. — Вы знаете? Он не виноват, я сама согласилась! Он просто хотел помочь!

— Да ты что, Дарька! Ничего с ним никто не сделает.

Он разворачивает меня лицом к себе:

— Ты как будто нас первый день знаешь! Что за страхи такие нездоровые?

— Правда, ничего? Обещай!

— Обещаю! — моментально отвечает. Даже не задумался, значит, правда.

— И вообще, — серьезно добавляет Ждан, — твой брат заслуживает уважения. Явно не в отца пошел. За такой короткий срок развить такую бурную деятельность, все подготовить и столько денег на это потратить. А ведь он не богат, чтобы такими суммами разбрасываться. Твой брат молодец, никто и не думает винить его за попытки спасти сестру. Серьезно.

Еще немного я из упрямства дергаюсь:

— То есть меня все же надо спасать?

Ждан наконец отпускает.

— Невозможно спасти человека от самого себя. Как далеко ни прячь.

Ну конечно! Полный вразумительный ответ на вопрос. Понятный даже младенцу! Чего еще можно было ждать?

Ждан задумчиво меня оглядывает:

— Дай им спокойно поговорить. Хочешь погулять? У нас в таверне появились артисты, отлично поют, пошли послушаем?

Какие певцы? Там наверху мой брат, и происходит что-то необычное, чего я опять не понимаю.

Окно второго этажа вдруг распахивается и оттуда выглядывает хмурый Санька. Ищет что-то во дворе, натыкается взглядом на меня.

— Дарька, чего ты тут орешь? — Вдруг морщится. — Найти Настасью, пусть она нам притащит вина побольше и закуски какой-нибудь. А потом иди погуляй, от тебя слишком много шуму.

Вот вам и братец! Я тут переживаю за него, готова подраться с альфой… если бы сил хватило, а для него это просто шум! Хотя он не похож на человека, которого хотят пытать или убить, а, наоборот, совсем спокойный. Ладно, если и Санька считает, что все в порядке, тогда мне и правда нужно как-то отвлечься от происходящего в доме. Иначе любопытство заставит в конце концов, подслушивать, а с Санькой я так поступать не хочу. Брат все-таки, и далеко не самый худший. Что же, хорошие песни всегда приятно послушать, пожалуй, пойду с Жданом в таверну.

Забежав на кухню, передаю Настасье приказание Саньки, но сначала прошу помочь надеть платье. Раз уж мы идем гулять, можно поменять мятые штаны на что-нибудь более подходящее.

Через пять минут мы с Жданом выходим за ворота. Спешить некуда, идем пешком по краю дороги, вдоль заборов, пока не выходим на мощенную булыжником улицу. Тут нет ни всадников, ни экипажей, мимо магазинов неторопливо прохаживаются люди, просто гуляют, как мы. Вот мужчина горного народа, хотя еще не мужчина, слишком юный. Ждан молча дергает меня за рукав, напоминая, что нельзя так пристально разглядывать незнакомцев. Да уж, одна лесная девчонка могла бы многому научить, так нет, я опять туда же!

Пешком до таверны, оказывается, не так уж и близко. Мне нравится идти по дороге, вымощенной камнями, а вокруг множество людей и никаких деревьев, никакой травы, ни одного лежащего поперек дороги бревна или ложбины, которую нужно обходить.

Ждан широко распахивает дверь таверны, но внутри столик выбирает сам. Поближе к углу, в котором расположились певцы. Их трое: девушка с лютней, парень со свирелью и пожилой мужчина с незнакомым мне инструментом, похожим на квадратную доску с наклеенными разноцветными палочками. Явно магическая штука.

Ждан заказывает нам пиво и какую-то еду.

— Я не пью, — пытаюсь сопротивляться, но он только отмахивается.

— Тебе надо расслабиться. От пива ничего не будет, если сильно не налегать.

В общем, почему нет? Я не дома, про репутацию свою давно можно забыть, тут она вообще никого не интересует. Ждан широко улыбается, наблюдая, как смело я отпиваю из кружки пенный напиток. Удивительный вкус у этого пива, хлебный, похожий на квас. Очень приятный и не горький совсем.

Вскоре певцы начинают выступление. Поют девушка и парень, вместе или по очереди. Так красиво поют, я облокачиваюсь на локоть и стараюсь не пропустить ни слова. Песни о разных историях, в основном о любви или о войне. Или о том и другом вместе.

Когда музыканты останавливаются отдохнуть, моя кружка становится пустой.

— Еще, — требую.

Полный сомнения взгляд Ждана игнорирую:

— Еще!

— Ну ладно, но это последняя! У меня нет цели тебя спаивать.

— Да-а? А какая у тебя цель?

— Задержать, чтоб разговору не мешала.

Ничего себе! Он ответил на вопрос! Да еще и правду! Да я его почти люблю за такое!

— Жданчик, — я вынуждена поддерживать голову ладонью упирающейся в стол руки, — расскажешь мне кое-что?

— Попробую. Только съешь чего-нибудь, неохота тащить тебя пьяную всю дорогу назад.

— Я не пьяная!

— И сердитую.

— Я… почти не сержусь.

— Ладно уже, спрашивай.

Приносят пиво. Я обхватываю кружку обеими ладонями. Ждан настойчиво пододвигает тарелку с кусками жареного чесночного хлеба, мяса в кляре и золотистыми ароматными сырными шариками. Они еще горячие, обжигая язык, съедаю парочку, чтобы он перестал так подозрительно меня разглядывать. Я вовсе не пьяная! Меня просто мучает любопытство. Спросить? А хочу ли я знать правду? Может, лучше не знать? Но так тоже нельзя, спрошу.

— Что такое… люна-са? — выдыхаю осторожно.

Вопросу он не удивляется, но вот что странно… краснеет! Может, вопрос неприличный? Ну я же не знала! Не страшно, сделаю вид, что не понимаю ничего. Хотя… какой там вид, я ведь и правда ничего не понимаю.

— Люна-са, — Ждан смотрит в сторону, но в голосе смущения нет, только что-то странно нежное, — это… самый драгоценный подарок, который только может быть в жизни. Самый прекрасный. Но это так же противовес силе — воплощенная слабость. Люна-са лишает воли.

— Лишает воли? Как?

— Это другой вопрос, по пьяни не стоит даже начинать.

— Вот опять, — морщусь, — не стоит, не поймешь, не знаешь. А, ну и черт с вами!

Ловко подняв кружку, выпиваю примерно треть. Какое веселое занятие — пиво пить! И люди вокруг не такие уж скучные, как мне показалось вначале. Вон через стол сидит симпатичный парень, черноволосый и спина широкая, прямая, обтянутая красной рубашкой. Вот он оборачивается. А лицо у него… красивое, да, но… Это не Радим. Конечно нет, Радим пьет сейчас с моим братом и о чем-то говорит. Ему говорит, не мне! Мне ничего сказать не хочет, ни разу не пробовал! Только смотрит странно или кричит, вот и все общение.

И этот побег мой. Что теперь будет? Горестно вздыхаю.

Музыканты опять начинают петь.

Потом кружка опять становится пустой, но Ждан больше не поддается и отказывается покупать третью. Он платит за пиво и за песни и выводит меня на улицу.

Тут уже вечереет, народу меньше, а блестящая брусчатка дороги серебрится, как поверхность воды. Красиво. Только… очень какая-то она неровная.

— Я так и знал, — бурчит Ждан, подхватывая меня за талию.

— Я сама могу, — упираюсь.

Он тут же отпускает и с интересом наблюдает за моими телодвижениями. Через пару минут спотыканий я сдаюсь и разрешаю меня держать.

Вскоре я совсем отдавила ему ногу. Ждан только горестно вздыхает и угрожает меня бросить прямо на дороге, если я не перестану с глупым хихиканьем глазеть на прохожих. Один раз ему приходится меня почти оттаскивать от маленького мужичка в ужасно смешном смокинге до земли, таком пушистом, что хочется пощупать.

— Больше никакого пива! — угрожает Ждан.

— Да ладно тебе! Ты, кстати, петь умеешь?

Ждан петь отказывается, и до самого дома я старательно его уговариваю не стесняться и спеть мне что-нибудь веселое. Он облегченно вздыхает только во дворе дома, но рано. Мне становится плохо, и ему приходится идти за водой, чтобы я могла прополоскать рот и умыться. Зато после холодного умывания в голове наконец-то проясняется.

— Ничего себе повеселились.

Ждан только молча кивает.

— Пить ты не умеешь.

— Еще бы! Я врать не умею и пить не умею. А должна?

— Э-э-э, не знаю, по мне, так не помешает.

— О, чудная бы девушка получилась. Желаю тебе на такой жениться. Чтоб о репутации не заботилась, пила, как мужик, и врала не краснея!

Мы еще хихикаем немного, теперь на улице совсем темно, и я едва его различаю. Только глаза и зубы сверкают.

Вдруг от дома осторожно приближается белая фигура.

— Дарька, это ты? — Голос Настин.

— Да.

— Там… Санька с гостями напился совсем. Мне неудобно его спать укладывать, я же…

— Сейчас разберемся, — уверенно отвечает Ждан и идет в дом. Я за ним.

Картина, конечно, потрясающая — стол заставлен посудой, кучей кружек, частично битых, пустыми кувшинами из-под вина, завален какими-то огрызками, посередине красуется большая обглоданная кость от свиного окорока. Радим спит, уткнувшись лицом в сложенные на столе руки, Санька, развалившись в кресле во главе стола, пытается что-то сказать Дынко, который с трудом пробует поднять голову, тщетно.

— Красавцы! — Голос у Ждана однако довольный, как будто происходящее его очень радует.

— А-а-а… Д… Дарь… Дарька, — радостно говорит Санька. — А вот и ты!

— Да. Вот и я, спать тебя положить собираюсь.

— Спать? — изумляется и немного думает. — Ну ладно.

Дотащить его, конечно, я не могу, поэтому просто помогаю Ждану, который схватил брата поперек туловища и повел в спальню. На пороге Санька хватается рукой за дверной косяк.

— Дарька! Гостей не обижай… моих.

Открываю перед Жданом дверь в комнату Саньки, затаскиваем почти заснувшее по дороге тело на кровать, раздевать его не буду, слишком сложно, только сапоги сниму.

Теперь назад в кабинет, где еще остались двое. Мы задумчиво стоим напротив них, Дынко нам широко невидяще улыбается.

— Может, на сеновал? — предлагаю.

— Точно! — Ждан тут же хватает Дынко и тащит его к дверям. Тот глупо хихикает.

А я остаюсь с Радимом. Нечасто остаюсь с ним наедине, да еще когда он в состоянии, что не сможет меня остановить. Надо проверить, не болен ли.

Тихо сажусь рядом и кладу ему ладони на голову. Вдыхаю. Не всегда легко найти и уловить болезнь, а бывают и такие, что вообще не найдешь, хорошо, их очень мало. С Радимом все в порядке, ни единого намека на немощь, даже наоборот, все необыкновенно чисто.

На выдохе он вдруг крепко хватает рукой меня за предплечье. Молчит.

— Радим, тебе нужно поспать. Можешь идти, я тебя отведу?

Он кивает и медленно встает, не отпуская моей руки. Немного больно, попытке убрать пальцы не сопротивляется, аккуратно отнимаю их по одному.

Тяжело опираясь на мое плечо, Радим вылезает из-за стола. Надо довести его до двери, но вдруг… он останавливается и теперь уже сам меня удерживает за плечи, наваливается сзади, прижимаясь лицом к моей шее, дыша неожиданно горячо.

И говорит:

— Ты… зачем, ты… зачем это делаешь? Ты же… только думаешь, а у меня вокруг все чернеет. Только… планы строишь, а вокруг меня словно все умирает. Зачем? Ты… правда считаешь, что… без меня будет лучше? Зачем…

Я даже дышать не решаюсь, слушаю его голос и то, как он меня обнимает. Это… приятно. И то, что он говорит, неужели говорит мне? Может, перепутал с кем-то? С пьяных глаз неудивительно. А если нет? Что это значит?

Разобраться не успеваю, рядом возникает Ждан и быстро его от меня отрывает.

— А-а-а, Ждан, — радостно тянет Радим. — Брат, как ты вовремя… не вовремя. Жаль, тебя с нами не было.

— Я уже тут.

Ждан тащит его к входу, по лестнице вниз и на сеновал. Там уже развалился Дынко, Ждан укладывает Радима рядом. А я… не могу уйти. Неважно, что тут Ждан, даже это меня не останавливает, обойдя его вокруг, опускаюсь на колени рядом с Радимом. Несмотря на темноту, четко вижу его лицо, он кривится, как будто зуб болит. Ждан тихо выходит на улицу.

Дотрагиваюсь до его щеки, глажу пальцами, как он… тогда, на берегу. До сих пор не разрешала себе вспоминать тот случай, слишком дикий для воспитанной девушки. Но ведь… это было. Ведь я стояла там, ничуть его не боясь, и рассматривала… с интересом. Рассматривала, как что-то… свое.

Я глажу его лицо, пытаясь стереть эти хмурые больные морщинки. И мне удается, через какое-то время оно разглаживается, Радим шумно вздыхает, и уголки его губ приподнимаются в легкой улыбке.

— Дарька… — тихо шепчет сквозь сон.

Не знаю, сколько так сидела. Особенно после того, что услышала. Не могла понять, что этот парень для меня значит, что за странные чувства у меня вызывает. И что… с этим делать.

Поднялась, только когда спать захотелось так, что, начав зевать, я долго не могла остановиться. Ноги совсем затекли, такое мерзкое ощущение, будто внутри что-то мелкое и живое бегает.

Ждан сидел у порога, прислонившись к стене.

— Спокойной ночи. — Я не очень хорошо себя сегодня вела, пила, глазела на прохожих и смеялась над ними и вот еще… сидела у Радима.

Ждан молча кивает и идет на сеновал. Значит, будет с друзьями ночевать, хотя мог и в таверну уйти. Хорошо им троим, я бы тоже не отказалась от такой дружбы. Жаль, не волк.

Еле доползаю до кровати и с трудом раздеваюсь. Одежду бросаю прямо на пол, завтра мне будет стыдно за свою неряшливость, но сегодня я лишний раз и пальцем не пошевелю!

Так устала, что даже ничего не снилось.

Волки

Ждан давно не ночевал на сеновале. А в детстве они любили так спать, залезали втроем поглубже в сено и болтали о чем-то до полуночи. Хорошее было время.

В деревне у северо-восточной границы, где расположилось звериное войско, день не задался. Уставший Улем вышел из дома, приспособленного под тюрьму, и быстро крикнул подручного:

— Птицу! Самую выносливую, немедленно!

Написать донесение Улем успел до того, как птицу подготовили. Выбрали сокола, он выносливей, и шанс, что его съедят по дороге, меньше, чем когда летит голубь. Хотя когда птица летит над Старым лесом, неважно, какого она размера.

Прикрепив записку к лапе, Улем выпустил сокола, надеясь, что успел. Если бы он верил в богов, пожалуй, даже попросил бы у них помощи. Если бы верил.

Глава 12

Девчонка волчьего народа

С утра уже проснулась, ощущая жгучий стыд. И не только за брошенную кучей на полу одежду. За то, что мне стало плохо на глазах у Ждана. За то, что я пила. За то, что к Радиму приставала безо всякого повода. Ведь мое поведение можно оценить как приставание? Он, скорее всего, не помнит, но ведь Ждан видел, значит, расскажет друзьям-то.

Ох, эти волки! Все началось, когда они появились в моей жизни! Разве я могла подумать когда-нибудь, что за вечер сделаю столько постыдного одновременно? Все из-за них наперекосяк, не знаю уже, что правильно, что нет!

Кстати, волки! Я одеваюсь быстро, хотя получается не очень, и несусь вниз по лестнице.

На сеновале никого нет и коней в конюшне тоже. Почему мне вдруг так грустно? А еще почему так… страшно? Страшно оттого, что они могли уехать, совсем уехать, без меня? Нет, не могли они меня оставить! Точнее, если бы оставили, то это ведь хорошо, я ведь сама хотела? Ведь только вчера жизнь с братом казалась мне лучшей из всех возможных.

Так, пока думать ни о чем не буду. Надо поесть. На кухне Настасья режет овощи для похлебки. Отложила нож на минутку, налила мне чаю и хлеба с сыром дала. Поглядывает с улыбкой, и так стыдно, что она меня видела пьяной, да еще и ночью наедине с Жданом.

— Извини, — вдруг говорю.

— За что? — У нее чуть морковка из рук не вывалилась, была поймана за самый хвостик.

— За мое поведение.

— Тоже мне поведение, тебе далеко… до брата.

— Да? О чем ты?

Она тут же краснеет и молчит. Похмелье сделало меня немного глупее, и не сразу понимаю, о чем речь. О Санькином предложении, которое она восприняла, как неприличное! Но… осталась рядом, работает на него. Неужели так любит?

— Насть, я тебе скажу кое-что, а ты можешь даже не отвечать. Там, где Санька вырос, парень, полюбивший девушку, никогда не посмеет просить у ее родителей руки, не заручившись предварительно согласием любимой. К родителям идут, когда неважно, хочет девушка замуж или нет. Когда насильно выдают.

Настасья не глупа и сразу все понимает. Резко хватается за все подряд — картошку, свеклу, хлеб, посуду. Хватается и тут же бросает. Наконец замирает, с надеждой смотря мне в лицо:

— И что делать?

— Скажи ему, что согласна. Или скажи, пусть к родителям твоим сразу идет.

— Но… столько времени прошло. Может, он…

— Но он же тебя не выгнал.

— Да, но…

— Ну, как хочешь. Можешь вести себя, как дура, и продолжать не замечать очевидного.

Она вдруг фыркает и та-ак смотрит на меня.

— Судя по всему, — голосок у нее, оказывается, бывает весьма едким, — я тут не одна такая… дура.

— Ты о чем?

— Да так… слышала вчера кое-что, когда вино им таскала. А таскала часто.

— И что ты слышала?

— Не скажу. Они с Саньки слово взяли молчать, и я буду делать все, как он обещал.

— Ну, скажи, — вдруг прошу, — помоги мне, я ведь тебе помогла.

Вдруг в ее глазах появляются слезы.

— Так нечестно, — шепчет.

Через пару секунд отступаю. И правда, нечестно, сделать что-то хорошее, а потом плату за это просить. Даже в такой сложной ситуации, как моя. Как не повезло, знала бы заранее, что она что-то слышала, поменялась бы секретом на секрет. Но так…

Я сразу извиняюсь, а тут и топот с лестницы раздается, вперемешку с жалобными стонами. Санька вваливается на кухню, натыкаясь на стены и ревя, как медведь-шатун.

Смеха удержать не удается. Он падает рядом на лавку, а Настасья уже тащит кружку холодного кваса. Одной мало, брат выпивает за один присест и тогда получает сразу целый кувшин.

Вот третья кружка кваса привела Саньку в более-менее устойчивое состояние, глаза прояснились и смотрят вполне осознано. Зачем же морщиться и отворачиваться? Думает, пожалею? Как бы не так!

— Сань, и что вчера творилось? — невинно спрашиваю. — Чего они от тебя хотели?

— Только не сейчас, — стонет мой несчастный брат. Зря!

— Сейчас. Во сколько обоз, который меня должен забрать? Они все знают?

Он немного молчит, смотрит уже серьезно.

— Да, они все знают. Ты не поедешь с обозом, а поедешь дальше с волками.

Вначале я не верю. Ждала, конечно, какой-то гадости, но такого! Мой брат переметнулся на другую сторону?

— Сань, я не понимаю! Вчера еще ты меня всеми силами уговаривал бежать, пока не поздно, а сегодня? Что случилось?

— Был не прав. — Санька задумчиво щупает левый глаз, как будто проверяет, на месте ли тот.

— Объясни, почему.

— Не могу, я обещал.

— Да что значит не могу? Дело меня касается! — вдруг злюсь я. — Что вы все сговорились, передают туда-сюда, как предмет, и даже не спрашивают! Как… ты мог?!

— Ой, Дарь, — невозмутимо вздыхает Санька, укладывая голову в ладонь. — Послушай меня, я ведь тебя люблю. Слушай: верь им, как мне. Все, что волки говорят, я одобряю. Каждое слово. Поняла? А после завтрака тебя приоденем, отправишься в таверну и скажешь, что согласна ехать с ними дальше.

Брат очень внимательно смотрит на меня:

— Поверь мне, Дарь.

И я… верю ему. Никогда никто не заботился обо мне больше. Продать свое дело, чтобы попытаться спасти сестру от ужасной чужеродной напасти, способен далеко не каждый. Кому же еще верить? И кроме этого, я не хочу, чтобы из моей жизни исчез он… исчез Радим. Вчера ночью представила, что его не будет рядом, и… это было страшно.

Ну а с остальным все равно разберусь рано или поздно. Нет такого секрета, о котором в конце концов кто-нибудь не проболтается.

Хорошо, сделаю, как сказал Санька. Киваю.

Настасья ставит перед ним тарелку с молочной кашей, как будто он маленький. Санька с детства такую не любит, но надо же, ест! Жует тщательно, хотя и без удовольствия.

Прилежно очистив тарелку и запив чаем, отрывает наконец от Настасьи глаза и ведет меня в магазин. Я сюда только разок заглянула, когда приехала, а теперь можно и осмотреться. Магазин как магазин, по крайней мере, как я их себе представляла. Прилавок, заваленный тканями, диванчики для ожидающих, примерочные. Продавец — молодой парень, юркий, как ящерица, и на вид хитрый. Наверное, у других не покупают.

Санька объясняет ему, что за вещи надо принести. Тот сразу скачет в подсобное помещение и шумно там копается.

Вообще одежды у меня достаточно, лишнее тащить через лес не хочется, так что не понятно, к чему все эти сложности.

— Санька, может, не надо? Ты мне уже одно платье подарил.

— А это не для тебя. Это… для волков подарок.

Ну, ладно.

Паренек притаскивает несколько свертков и привычно быстро их разворачивает. Ничего себе!

Передо мной костюм, как у волков, штаны и жилет, только явно женские. Кожа темно-коричневая, матовая, мягкая и так пахнет! Куча застежек, хлястиков, полосок, явно для красоты. Простой ремень с тонкой металлической пряжкой.

Пока я рассматриваю всю эту прелесть, парень приносит высокие сапоги из кожи тоном светлее. Санька отправляет его за рубашками.

— Случайно в партию затесался, а теперь думаю, может, судьба? Давай, надевай все это, самому любопытно, что получится.

С размером тоже повезло, только сапоги пришлось менять на меньшие. Когда все надела, увидела в зеркале… девушку волчьего народа. Вообще, не знаю точно, как они одеваются, но другого костюма просто представить не могу. А еще… мне понравилось, какая я теперь.

— Спасибо!

Санька довольно кивает.

— И правда, неплохо. Езжай уже, я приказал Мотылька седлать.

Выведший лошадь мальчишка меня не сразу узнал. Только когда вблизи увидел, улыбнулся.

За ворота я вылетела, уже красочно представляя лица моих волков. Моих… Моих волков? А пусть бы и так, вылетело изнутри и ладно! Они и правда уже мои, почти такая же семья, как Санька. И уж гораздо более семья, чем папа князь. Я с ними пила, спала рядом, сорилась и смеялась. Санька человек далеко не глупый, а им поверил. Чем не семья?

Спешившись у таверны, я оставляю мальчишке Мотылька, а он, окинув меня взглядом, сразу сообщает, что волки внизу завтракают. Хм, кроме красоты и удобства у этой одежды и другие полезности имеются!

Смеясь, даю ему монетку за сообразительность.

Скидываю плащ и захожу внутрь. Что ж, они меня заметили раньше, и результатом я довольна. Никогда не видела у Дынко губ в форме буквы О и чтобы Ждан так быстро хлопал глазами. Конечно, реакция Радима мне приятнее всего — он просто замирает, легко улыбаясь.

Впрочем, когда я подхожу к столу, настроение немного портится, перед Радимом тарелка еды, нетронутая. Кто же так завтракает? Завтрак положено класть в рот, жевать и глотать.

Опускаюсь на лавку поближе к Радиму, сидящему, откинувшись на спинку стула во главе стола.

— Невкусно? — спрашиваю.

Мой голос как будто выводит их из оцепенения. Дынко задумчиво чешет нос, Радим молча начинает рассматривать жареные яйца и тонкие колбаски на своей тарелке. Похоже, они не настроены поддерживать беседу. Ладно, тогда я вроде как тоже по делу.

— Я поеду с вами завтра утром.

По дороге вдруг поняла, каким-то шестым чувством догадалась, зачем Санька меня в таверну отправил — если я откажусь ехать, меня не станут заставлять. Просто оставят у брата, и все. Вот почему понадобилось мое личное согласие.

— Вы не удивились?

— Нет. — У Ждана интуиция, похоже, работает во всех направлениях. — Я вчера еще понял, что поедешь.

И смотрит на меня со значением, а я краснею. Легко понять, о чем речь, — о том, как я сидела с Радимом, не в силах подняться и уйти.

— Почему ты понял? — вдруг спрашивает Радим.

Надо же, неужели не знает ничего? Неужели Ждан промолчал? Вон как улыбается, вижу, что действительно не рассказал, и вздыхаю свободней.

— Секрет. Мой и ее, — невозмутимо отвечает.

Радим нервно хватает вилку.

— Будешь есть? — интересуюсь.

— Нет.

— Почему?

— Потому что не хочется, — зло отвечает.

— Мне тоже много чего не хочется. Но я это делаю, потому что все вокруг говорят, что так надо! И ты, будь любезен, поверь мне просто на слово, без объяснений, что есть надо!

Теперь смотрит уже с интересом.

— Да, да, именно так! Поверь на слово и не задавай никаких вопросов, потому что даже если я соизволю ответить, все равно не поймешь! — с явной издевкой говорю. Уже завелась, как быстро, сама даже не ожидала.

Краем глаза вижу, как Дынко и Ждан располагаются поудобнее, как будто собираются смотреть интересное представление. Главное, чтобы молчали и не лезли!

— И что это значит? — неуверенно спрашивает Радим.

— Ничего, кроме того, что я сказала! Выкинь все из головы, прислушайся к окружающему миру и сам поймешь, что есть надо!

— Ты… издеваешься, что ли? — неверяще.

— С чего бы это? Я хочу как лучше! Я же знаю, как тебе лучше, разве нет?

Он только молча вилку сжимает, да на напряженных скулах желваки ходят.

— Молчишь? Видишь, я честнее! Прямо тебе все говорю, не заставляю придумывать всякую всячину. Чего только в голову не приходит, ты даже не представляешь! Что я за жуткое существо такое, лишающее воли? Я не хочу никого ничего лишать! А вы… ты вместо того, чтобы все объяснить, только хуже делаешь! Замучил меня уже!

Ну вот, все и сказала. После злости осталась одна обида. И Радим тут же успокоился, невозмутимо копается в тарелке, но не ест. Потом бросает и вовсе руки опускает.

— Вот как с тобой говорить? Ты жалуешься, что ничего не объясняем. Тебе вчера сказали, что такое люна-са? Тебе сказали: самый драгоценный подарок в жизни, но есть такой побочный эффект — лишает воли. И что ты из этого объяснения запомнила? Только вторую часть! А если я возьму и все тебе сейчас выложу, что ты услышишь? Только самое плохое! — Он сердито сжимает губы.

— А ты попробуй! — говорю с вызовом.

— Я… решил, Дарька. — Пристально смотрит. — Как приедем в замок, все тебе расскажу. Все, что захочешь, прямо в тот же вечер. Но раньше… не спрашивай.

Что же, судя по всему, спорить бесполезно, но хоть чего-то я добилась. Столько дней прошло в неизвестности, подожду еще несколько, ничего страшного. Так что можно считать, мы договорились и мир восстановлен. Мне их… не хватало.

— И когда мы приедем?

— Четыре-пять ночей.

— Хорошо. Столько я еще потерплю. Но если ты не сделаешь, что сейчас обещаешь, то на следующий же день возьму и уеду домой! Нет, к Саньке! Нет! Ну, в общем, там решу. — Даже теряюсь, куда именно можно уехать. Санька, поди, назад отправит, домой неохота уже.

Дынко не выдерживает и хохочет.

— Ждан, — с трудом выговаривает, — она угрожает… альфам. Будем пороть?

— Пользуетесь, что я не верхом? — укоряю. Дети великовозрастные, опять дразнятся.

— Нам Санька разрешил тебя воспитывать, как мы сочнем нужным, — сообщает довольный Дынко.

— Ч… что?

— Да, да, так и сказал — будет дурить, хворостиной ей по заду!

Я вскакиваю.

— А он не сказал, как бежал за мной с хворостиной, поскользнулся и в навоз упал? С тех пор сам боится, дураков на замену ищет!

— Сейчас проверим, — Дынко начинает подниматься, и ничего не остается, как бежать к выходу. Не думаю, что и правда соберется пороть, но лучше поостеречься.

Гарцуя на Мотыльке перед входом, я победоносно улыбаюсь вышедшим волкам.

— Поймали? — дразнюсь.

Но они уже успокоились и ловить меня не собираются. Довольные даже, Радим с улыбкой опирается на привязь для лошадей:

— Пойдем вечером на площадь театральное представление смотреть?

— А что это?

— Актеры будут показывать какую-нибудь историю в действии, вроде как все было.

— Пойдем, — тут же соглашаюсь.

На самом деле даже неважно, что это, я пошла бы куда угодно, если он позвал. Только… страшно мне от этого, вдруг заметят? Сейчас, пока неизвестно, для чего меня везут в звериный замок, даже думать нельзя ни о чем подобном. И я не думаю.

— Ладно, мне пора, — быстро разворачиваюсь домой. Вдруг не смогу уйти, как ночью? Ждан так и улыбается, как утром, только бы не рассказал!

— Мы зайдем… — доносится сзади.

Когда именно они зайдут, я не знаю, поэтому готовлюсь уже после обеда. Заодно зазываю Саньку на сеновал поговорить. Пока он занимается своими делами, успеваю дочитать вчерашнюю книгу. Обычная сказка, в жизни так хорошо подобные истории не заканчиваются. Родители разочаровались в торговце и согласились на брак по любви. Да еще и довольны были. Вранье, как ни крути. В жизни бы отдали торговцу, будь он хоть сто раз подлец, и никакая любовь бы им не помешала. Я такое пару раз собственными глазами видела в нашей деревне.

Когда наконец приходит Санька, то с удовольствием падает рядом на солому и лежит неподвижно. Расслабился? Ну сейчас я ему отдых подпорчу!

— Ты чего там волкам вчера наразрешал? Что это за хворостиной по заду?

— Э-э-э, не было такого, — невнятно оправдывается брат. Значит, точно было, иначе бы он стал возмущаться, что я о нем плохо думаю.

— Да-а? А я уж собиралась объяснить, почему тебе Настасья отказала. Но раз не было… — задумчиво смотрю куда-то вдаль.

Он выдерживает две минуты. Еще минут пять я слушаю его маловразумительные извинения, хотя они звучат очень неискренне. Потом, смилостивившись, брат все-таки, рассказываю, как тут в Стольске обстоят дела со сватовством.

Удивленный Санька что-то медленно прокручивает в голове, не такой сообразительный, как Настасья, та сразу поняла. Потом, видимо приняв решение, смотрит мне в глаза открытым детским взглядом. Знаю я такой взгляд, он значит, что меня обманули!

— Знаешь, — сползая с кучи сена, Санька кряхтит, а потом, стоя на ногах, быстро отряхивается, — я разрешил им тебя воспитывать и… не жалею!

И вылетает с хохотом с сеновала, а я сползаю вслед за ним, чтобы догнать и намять бока. Так, вся в сене, мятая и злая выскакиваю во двор, где, ну кто бы сомневался, меня уже ждут волки.

Санька доволен, пожимает им руки, улыбается, уверен, что при гостях я не буду его колотить. Куда там, хоть бы привести себя незаметно в подходящий вид. Судорожно стряхивая солому, обещаю Саньке взглядом много неприятностей.

— Чтобы до темноты дома была, — важно приказывает мой братец и неторопливо идет в дом.

Если сейчас сделать пару шагов прямо и быстро развернуться в сторону крыльца, то успею схватить его за ухо. Хотя что мне это даст? Нельзя же позорить брата перед волками, хотя и очень хочется.

Теплая рука так неожиданно оказывается у моего лица, что, только увидев соломинку, я понимаю, что происходит. Радим разжимает пальцы, и она летит вниз, на землю, а его рука снова возвращается к моим волосам. Волк вытаскивает из них солому, медленно и с очень довольным видом. Смотрит своими серыми глазами на соломинки так, как будто лично с каждой знаком.

Опустив очередную, спрашивает:

— Пойдем?

— А вы… без плетки на этот раз? — дрогнувшим голосом спрашиваю.

Может, решат, что голос дрожит от страха, и не поймут, что это оттого, что Радим делает.

— Конечно, без. — Он отступает, освобождая дорогу.

Выходя из ворот, я еще успеваю незаметно погрозить ухмыляющемуся в окне Саньке. «Я вернусь!» — обещаю ему взглядом.

До центральной площади города идти дальше, чем до таверны. Мы проходим мимо посольства волков, а за ним мне показывают посольство лесных. Очень красивое здание, необычное, издалека похожее на большое количество сросшихся вместе деревьев. Вверху горят неяркие синие огоньки, красиво спрятанные в извилистых зарослях какого-то плетущегося по стенам растения.

Великолепные, наверное, у них города, если дома в них похожи на этот. Было бы интересно посмотреть на лесную столицу, впрочем, как и на столицу горных. С тех пор как волки забрали меня из деревни, появилось желание везде побывать и все увидеть.

Посольство остается позади, дорожка становится узкой, вокруг все больше гуляющих людей. Тут, в городе, жизнь не такая скучная, как у нас была, тут, смотрите, и театр, и посольства всякие, и магазины, и дороги во все стороны света. Даже речной порт недалеко. Только народу слишком много, попробуй всех запомни.

Мы вышли на круглую центральную площадь, где с краю, перед фасадом единственного близко расположенного здания, был построен помост. По нему расхаживали ярко одетые люди и громко друг с другом разговаривали. Представление уже началось, но волки объяснили, что ничего страшного, оно состоит из многих коротких историй, потому что театр уличный, неорганизованный. Как же, неорганизованный, вон лоточники снуют туда-сюда. Например, у того орехи в меду, это мои любимые.

Когда лоточник подходит достаточно близко, Радим покупает мне целую кучу сладостей, которые продавец насыпает в бумажный лист, свернутый конусом.

— Только пива ей не покупайте, — советует Ждан.

Дынко тут же оживляется:

— А почему нет? Может, она нам споет свою коронную, ну, про луну. — Он утаскивает из моего пакета орех и очень быстро его съедает, как будто боится, что я наброшусь и отберу.

Споет? Значит, мой брат даже про песню проболтался? Ну вот за что? Знала бы, ничего бы не сказала про Настасью, чтоб ему!

— Дынко, — тихо говорит Радим, — может, тебе тоже купить… сладостей?

Народ вокруг оглядывается на нашу странную компанию, где вокруг густо покрасневшего волка сгибаются от хохота еще трое. Кое-кто даже шипит, намекая, что мы мешаем слушать представление.

На сцене ученик мага попал в очередную неприятность, случайно создав огненного змия, и теперь отбивался от него толстой книгой заклинаний. Вместо змия использовали утыканную перьями подушку, насаженную на палку.

Рассказ из книги про школу магии, в детстве мы с Санькой зачитали ее до дыр. Особенно места, где маг получал от учителей наказание в виде длительных нравоучений, нам эти наказания казались очень правильными.

Живьем все выглядело не хуже, ученик мага кое-как одолел подушку и упал ниц пред сухоньким старцем, который стоял, поглаживая длинную бороду, и картинно вздыхал.

Представление просто великолепное, детские истории оживают самым правдивым для меня образом. Но постепенно что-то мешает, отвлекает внимание. Что-то слева тянет меня, как будто заставляет повернуться. И что я там вижу? Даже не пришлось долго искать.

Лесную девчонку! На самом деле она совсем не девчонка, старше меня раз в пять, но я уже привыкла, пусть останется в памяти моей ровесницей.

Лесная смотрит почти как в посольстве, но кроме злорадства теперь в ее взгляде интерес. Как две бездонные ямы, эти зрачки проглатывают все мое сопротивление, отметают нежелание в них глядеть и чего-то от меня требуют. В животе застывает колючий лед, склеиваясь в огромный, шипастый клубок. Получается вздохнуть, только когда она переводит взгляд с лица ниже, не знаю, что лесной больше не нравится — я сама или моя новая одежда. Не знаю, чего она хочет, неужели ждет, что подойду? Нет уж, можешь сверлить глазами, сколько влезет, желание знакомиться с тобой ближе у меня от этого вряд ли появится.

Подошедшая компания любителей театрального представления занимает места рядом со мной, отрезая взгляд лесной. Становится не так интересно следить за неуклюжим учеником, рядом только Ждан. А где, кстати, остальные?

Приходится аккуратно оглядываться, пока в толпе удается их найти. На другой стороне площади, подальше от сцены они разговаривают с волками, которых я видела в посольстве. Похоже, тут весь город собрался, всего-то десяток знакомств завела, а они почти все уже тут.

Домой меня приводят рано, только начинает темнеть. Надо бы проведать Мотылька, напомнить, что завтра нам с ней предстоит дальняя дорога. И еще я собиралась стащить для нее яблок из погреба. Надо бы сразу этим заняться, по привычке крадусь за дом, где у забора вход в погреб, и неожиданная картина путает все мои планы — Санька с Настей целуются прямо как подростки, спрятавшись за угол.

Извини, Мотылек, завтра утром получишь свое лакомство. А сегодня пойду отдыхать, раз уж так все сложилось.

Волки

Донесение Улема подтвердило все худшие опасения Тритея и сразу прибавило головной боли. Посол отправился за ребятами на представление, где их легко нашел. А заодно убедился, что оснований для беспокойства более чем достаточно. Неожиданное озарение о роли Дарены прямо застыло на лице инфанты, весьма красноречиво предупреждая о грядущих неприятностях. Итак, лесные теперь знают, кто она, а чья, догадаться проще простого по поведению во время встречи. Теперь надо было решать, как безопаснее добраться до столицы.

Ребята провели Дарену домой и усилили охрану вдвое. Даже учитывая время, необходимое на подготовку нападения, лесные могли решиться на него уже этой ночью.

По возвращении в посольство спорили волки недолго, выход действительно был только один — как можно быстрее попасть на вторую полосу Старого леса, где в данное время самое безопасное для них место.

Глава 13

Белоглазые

Было еще темно, когда в дверь забарабанили. Ну конечно, начинается! Вещи я предусмотрительно собрала с вечера, благо времени было предостаточно, так что осталось только одеться и спуститься с мешком на кухню. Там была полная идиллия — Настасья с обожанием в глазах накрывала стол к завтраку, а слегка покрасневший Санька сидел за столом, нервно подергивая ногой.

— Как спалось? — интересуюсь. Ба, сколько эмоций! — Хорошо, что ли? — удивляюсь.

Санька тут же вытаскивает деревянную шкатулку, которую держал на коленях. Хочет отвлечь мое внимание от своей особы, между прочим, со вчерашнего дня так и не получившей по заслугам за свои выходки! Хочет… отвлечь.

И у него получается! Какая интересная вещица и… очень знакомая.

— Санька, это то, о чем я думаю?

— Не знаю, не умею мыслей читать, — серьезно отвечает брат.

— Хорошо, просто скажи, что это.

Он хватается руками за шкатулку и резко откидывает кривую крышку. Внутри — бумажный сверток, запечатанный алой сургучной магической массой. Оттиска печати нет, только имя нацарапано.

Немедленно становится холодно. Запах книг и еле слышное покашливание. Глоток воздуха, направленный на изучение внутренностей пойманного по дворе кота. Маленькое существо, двигающееся так быстро, что только полоса огня за ним. Остатки расплавленного железа. Глаза лесной. Допрос в посольстве.

Передо мной на алом сургуче такое родное имя. Атис.

— Я обещал деду Атису кое-что сделать, — заговорил брат. — Когда определился с переездом, он пришел, отдал шкатулку и взял с меня одно обещание. Убедил, что так будет лучше… для тебя. Итак: я передаю тебе этот свиток, а ты должна вскрыть его после того, как выйдешь замуж. Но до того, как будешь беременной. Если ты откроешь его в другое время — свиток просто сгорит дотла, на нем магическое заклятие. Сейчас я тебе его отдаю.

— Почему сейчас?

— Раньше… два года назад ты была еще маленькая, не понимала многого. Атис потому и отдал на хранение, думал, что у тебя не хватит сил ждать и ты попытаешься его сразу открыть, придумаешь какой-нибудь способ обойти его указания. А способа нет — только исполнить условие. Замужество и без беременности.

Сказать, что я была удивлена, — ничего не сказать. Атис оставил мне… послание. Мне, своей ученице. Столько времени злиться на деда, так неожиданно бросившего меня совсем одну, без объяснений и поддержки. А он… Оставил что-то на память. И был совершенно прав, раньше я бы не выдержала и быстренько вскрыла эту бумажку. Но не сейчас, когда вокруг столько всего происходит и нет никакой возможности разобраться. Сейчас загадка свитка опускается чуть ли не в самый конец списка вопросов без ответа.

— Но… замужество. Когда я еще выйду замуж, если вообще выйду… И столько ждать! Жестокий Атис.

— Ну, выйди замуж только для того, чтобы прочитать, — уверенно советует Санька.

Прекрасный совет! И это говорит любящий брат, желающий мне всяческого счастья!

— Так и сделаю!

— Так и сделай!

— Как только найду какого-нибудь лопуха!

— А чего искать-то? Вон их вокруг тебя целых… трое.

— Не поняла? — Я даже привстала. — Что это я слышу? Так меня, оказывается, окружают не достойные всяческого доверия альфы, как ты сам вчера доказывал, а лопухи?

Свожу на шутку. А как иначе, невозможно сейчас говорить ни о чем важном, он просто не мог сказать это всерьез. Санька шутит, шутит, дразнится.

Шкатулка ложится в мои ладони, оказываясь очень легкой и теплой. Грубая работа, царапины по всей поверхности и нет замка на крышке. Но какая разница, ведь это вещь Атиса, память о деде.

Почти все длительное прощание Настасья обнимала меня и так плакала, как будто мы знакомы с детства. И когда волки приехали, с ними тоже прощалась, как с родными. Кажется, они даже смутились.

Мотылек все время пыталась сорваться в галоп и когда наконец мы свернули с тракта на обычную дорогу, я больше не стала ее удерживать. Мы неслись среди бескрайних полей, и холодный ветер ничуть не мешал мне наслаждаться быстрой ездой.

Сегодня все молчали. Мне было нечего сказать, а волки были какие-то мрачные, посторонний подумал бы, злые, но я теперь не совсем посторонняя. Знаю, просто что-то идет не так, как надо, наверное, это связано со вчерашним разговором с послами. Уж слишком быстро мы после этого покинули представление и разошлись по домам.

Вскоре после обеда мы въехали в Старый лес. Вначале он казался гораздо моложе того, через который мы шли в прошлый раз. Но только сначала. Под вечер мы зашли в такие дебри, что деревья терялись в вышине, вообще не пуская внутрь лучи солнца. Тем не менее было достаточно светло. Может, какие-нибудь растения светятся?

На ночевку остановились раньше обычного, волки выбрали небольшую полянку, как будто специально оставленную лесом для путников. Очень красивая, гладкая лужайка, поросшая осенней невысокой травой, все еще зеленой, и окруженная гигантами.

Когда костер был разведен, ужин готов и съеден, волки сильно занервничали, стали переглядываться и неуверенно на меня коситься, отчего тут же стало не по себе.

— Лучше сразу говорите! — предупреждаю.

Как будто разрешения моего ждали. Радим тут же подходит и садится рядом. Немного подвигаюсь, чтобы ему хватило место на моем одеяле. На холодной земле нельзя сидеть, даже если ты волк. Наверное.

— Дарь, в этом лесу может быть опасно. Особенно ночью. Ты не бойся! — тут же добавляет, как будто я уже кричу от страха.

— Я не боюсь.

— Нам нужно быть наготове, а одежда сильно замедляет перекидывание в боевую форму. Мы будем спать без нее. Ну, не совсем без нее, — тут же пытается меня успокоить, хотя я все еще совершенно спокойна. — В общем, это нужно для дела и никаких других намерений у нас нет. Хорошо?

— Хорошо.

Так эта вся паника оттого, что им нужно спать без одежды? Я-то уже напридумывала ужасов всяких. Что меня хотят назад отправить и с собой не брать. Что… дальше пойдут одни.

Я кутаюсь в плащ от ветра, который смог сюда пролезть сквозь стену зарослей.

— А вы не замерзнете?

— Нет, звериный народ вообще почти не мерзнет, особенности крови. — Радим так и сидит рядом, задумчиво огонь рассматривает. — Ты, главное, ничего не бойся, хорошо?

— Да не боюсь я ничего!

— Я не только про нас. Если… что-нибудь случится, не бойся ничего и не лезь, поняла?

А вот этих слов я сразу испугалась! Что-то случится, куда мне лучше не лезть? Это может быть только… драка или что-то подобное. Меня прямо передернуло.

— Ну вот, — обреченно вздыхает Радим.

— Обратный эффект? — интересуются восхищенные зрители.

Когда читаешь книги о приключениях, всегда кажется, что герои никогда ничего не боятся и делают только то, что действительно надо было сделать. В общем, герои всегда сообразительные и бесстрашные. А тут всего-то один намек и так меня испугал! Похоже, далеко мне до книжных героинь. Хотя иногда простой намек страшнее самой правды.

— Расскажи, что происходит?

Радим задумчиво смотрит, и опять эти огненные сполохи на лице.

— Что, этого мне тоже знать нельзя? Расскажи, проще будет!

— Хорошо. Вчера узнали, что наши враги, белоглазые, стали с недавних пор часто появляться у звериных земель, и несколько их групп заметили рядом с границей, как раз в этом лесу, через который идем.

Так. Враги какие-то. Вот оно, началось приключение, за которое книжные герои хватаются, как за бесплатныйсыр.

— Почему мы не пошли другой дорогой? — А я не книжный герой, я жизнь люблю. И свою, и… волков.

— Это почти две недели. Похоже, белоглазые что-то задумали, так что лучше побыстрее добраться домой. И еще, мы не знаем, что именно они замышляют, поэтому ждем нападения.

— Почему?

Фырканье. Неужели я должна просто взять и догадаться обо всем сама? Первый раз слышу о каких-то белоглазых и вообще о каких-то врагах. Ни в политике, ни в войне я не разбираюсь! Зачем нападать?

— У нас тут вожак, — поясняет Радим. — Убрать вожака в любой распре первое и главное дело. Земля остается без охраны, и пока не появится новый глава, звериный народ будет гораздо слабее.

— И они… могут напасть? Но… Ждан же поймет? — с надеждой смотрю на Ждана, он же все знает.

— Ты слишком высокого обо мне мнения, — пожимает плечами. — Когда я сплю, ничего не чувствую. Но даже днем это все спорно. Это же не пророчество, просто подобие хорошо развитой интуиции. Да и… если почувствую, чем это поможет, когда нападение уже начнется?

— Ладно.

Прекрасная новость перед сном! Это мне что, вместо сказки, чтобы спалось лучше?

Мое хихиканье, похоже, подтверждает их догадки о слабости женской психики. Наверное, их переглядывание — это попытка быстро придумать что-то, что приведет меня в чувство.

— Да ничего страшного, — говорю. — Вспомнила, как в детстве страшилки на ночь друг другу рассказывали. А вы так делали?

Дынко тут же округляет глаза до страшного размера.

— Нас пугали человеческими девушками, которые приходят и зазывают в лес, а потом… насильничают.

Ну вот как с ним общаться? Из всего сделает не шутку, так пошлость! А то и сразу и то и другое!

— Так что, Дарька, когда я раздет, не приближайся, я с детства вас боюсь! — серьезно под смешки волков заканчивает Дынко.

— Я подумаю.

Пока они хохочут, от чего сидящий рядом Радим прижимается к моему плечу, вспоминается еще одна важная вещь. У них совсем нет оружия, короткие ножи за поясами и все. Ни луков, ни мечей. Нетрудно понять, почему — они же волки.

— А вы… будете… меняться?

— Да, Дарь, для нас это единственный способ выжить.

— Хочу посмотреть! — вдруг говорю, причем не прошу, а требую.

Сейчас начнутся отговорки и забалтывание зубов, помню реакцию Радима на ярмарке. Готовлюсь спорить и придумывать разные причины, по которым должна видеть зверя именно сейчас и никак иначе.

А Радим спокойно говорит: «Ладно», встает и начинает… раздеваться.

— Лучше и правда сразу показать, — успевает снять только свой странный кафтан без рукавов и жилетку, бросает рядом на землю, а я под насмешливыми взглядами волков и особенно под ухмылкой Дынко, который дня не может прожить, меня не донимая, уже краснею и отворачиваюсь.

Разглядывая лес слева, слышу только шуршание одежды, потом тишину и странный треск, будто кости ломаются. Сколько времени уходит на превращение? Это больно? Помню, читала где-то, что это очень мучительно, как будто тебя наизнанку выворачивает. Только сейчас вспомнила. Может, не нужно было его просить, если это так… неприятно?

Мое запоздавшее раскаяние прерывается из-за фырканья над самым ухом. Так фыркают животные. Оборачиваясь, я встречаюсь глазами прямо с глазами зверя, нависающего надо мной. Всего несколько минут прошло, так быстро…

Страшно совсем не было. Наоборот, было очень интересно, как это… существо может быть… Радимом.

Не особо-то он на волка похож. Тело больше и длиннее, морда короткая, черные блестящие глаза, небольшие полукруглые уши. Разве что шерсть темно-серая и густая. В конце концов, не удержавшись, протянула руку… и остановила ее перед мордой. Хотелось потрогать, но может, нельзя?

Пасть зверя приоткрылась, обнажая клыки, и мои пальцы тут же лизнул мокрый шершавый язык.

Минут пять я хватала его за уши, ощупывала морду, мокрый нос и толстую шею. На голове зверя были две темные полосы. Такие же, как у Радима.

— Здорово… — удалось мне выдавить.

Отпускать зверя не хотелось, гладкая блестящая шерсть была такой мягкой, а сам он был горячий, как грелка. И не пах… собакой. Пах явно животным, но другим. Какой-то более терпкий и соленый запах. Приятный.

Когда мои руки добрались до спины, зверь просто свалился на землю, словно приглашал погладить.

Хвоста не было. Еще я осмотрела протянутую мне огромную лапу. Самая длинная шерсть на шее, на лапах — не больше пары миллиметров. Под кожей перекатывались тугие мышцы, по которым, оказалось, очень приятно водить пальцами.

— Какое… эротичное представление, — вдруг сказал Дынко, в его голосе звучало неподдельное уважение.

Ничего себе! Я отпрянула от зверя, как ошпаренная. Что это значит? Дынко опять хихикал, а волк поднялся, рыкнул коротко и одним прыжком оказался у одежды. Я поняла и отвернулась.

Пока он перекидывался и одевался, я старалась думать о чем-нибудь нейтральном, чтобы щеки успокоились и перестали пылать.

— Не страшно? — спросил вскоре Радим.

— Нет, очень… красиво. Это… больно?

— Совсем чуть-чуть, — голос очень уверенный, но мне почему-то кажется, что он врет.

Я легла спать почти сразу, оставив волков сидящими у костра чуть в стороне. Они улыбались и тихо о чем-то говорили, строго по очереди.

Если бы видела, как изменились их лица после того, как я заснула, тогда бы по-настоящему узнала, что такое страх.

Не знаю, в каком виде спали волки. Меня никто не обнимал, утром я проснулась и первым делом об этом подумала. Как жаль!

Весь следующий день мы шли очень быстро и почти не отдыхали. Я очень устала и заснула мгновенно.

А потом приснился кошмар. По крайней мере, я думала, что приснился. Сначала.

Тишину раскололи крики, свист, лязг и грохот. Подскочив, я села на месте. Развернувшаяся передо мной картина долго потом повторялась в долгих душных от ужаса снах. Справа, между деревьями носились светлые и темные тени. Темных было меньше, и их теснили к поляне. В руках белых существ, высоких, полуодетых и очень быстрых сверкали длинные парные кинжалы. Я смотрела, не в силах пошевельнутся, как иногда эти кинжалы задевали волков… моих волков, оставляя темные полосы на звериных телах. То, что делали волки с нападающими, меня не волновало. Они держались рядом, постепенно по одному выводя из строя белых. Белые, видимо, поняли, что сила не на их стороне, потому что резко перегруппировались, переглянулись, как будто что-то решив, и встали полукругом, плотно друг к другу.

Потом мое внимание сосредоточилось на одном из светлых, отпрыгнувшем за спины остальных и повернувшемся… ко мне. В его руке был только один кинжал, блеснувший чернотой, когда он слегка повернул лезвие, будто к чему-то примеряясь. Дальше все происходило очень медленно. Светлый сделал всего один прыжок и оказался прямо надо мной. Инстинкты сработали раньше, чем я успела подумать. Руки просто выставили вперед плащ, немного натянув, благодаря чему кинжал запутался в меховой подкладке, затем я быстро бросила плащ в узкое лицо с яркой красной полосой на лбу и еще попыталась пнуть нападающего, но промазала.

Врагу понадобилось всего мгновение, чтобы отбросить плащ, освободив кинжал, но надо мной уже стоял волк, тяжелой лапой он прижимал меня к земле и рычал так, что кровь из пасти брызгала маленькими фонтанчиками. Светлый пригнулся, готовясь к нападению.

Зверь очень уверенно и настойчиво надавил сверху лапой, не давая встать. На его голове отчетливо выделялись две полосы.

Там у леса двое волков придерживали троих светлых.

Вдруг один из белых бросился на волков, стараясь напасть сверху и, видимо, сбить с ног — просто свалился, даже кинжалы не выставлял. А двое других рванули к нам. Один из зверей выскочил из-под тела светлого и успел ухватить одного из убегавших за ногу. В этот же момент светлый с красной полосой кинулся на Радима, все так же прижимающего меня к земле. Позади уже очень близко летел светлый, улизнувший от волков.

Только тогда я поняла, что не сплю. Радим ринулся к белому, и они встретились в прыжке. И все было бы хорошо, волк перехватил руку с кинжалом, заставив врага разжать пальцы и выпустить оружие, а потом сразу вцепился ему в горло.

А сзади прыгнул второй. Противник Радима сделал перед смертью что-то странное — развернулся боком, как будто спиной видел своего человека, замахивающегося кинжалом. И когда занесенный кинжал уже был над Радимом, когда во мне взрывался оглушительный крик, в самый последний миг между ними вклинился черной молнией другой зверь, принявший лезвие во всю его глубину. Третий волк неслышно возник сзади, оттащив за шею последнего светлого назад. Тот не выпустил кинжал, вытащил его из волка и вслед за тем из тела хлынула кровь. Много темной, густой крови.

Волк тяжело упал на месте и застыл.

Звуки неторопливо расплылись вокруг, как капля молока в воде. Все потом. Крики и рвущийся звук за спиной. Кровавые лужи и мертвые тела вокруг. Первые лучи встающего солнца, рубиновые от последствий бойни на поляне.

Я стояла на коленях перед зверем, не знаю, кем, неважно кем. Внутренние органы должны быть как у обычного животного, как у человека, они у всех одинаковые. Надеюсь, это так. Я водила над раной руками, прикидывая, как удачнее их приложить. Так, чтобы все захватить.

— Ты можешь что-нибудь сделать? — Какой больной голос за плечом. Не уставший, а полумертвый. Страшный. Безнадежный.

— Да, но я не знаю, сколько на него дадут вздохов. На животного — один, человеку — три. Ему… ему, надеюсь, два. Или он умрет.

— Попробуй кровь остановить, это главное. С остальным регенерация справится. Останови кровь, слышишь?

Времени больше не было, я глубоко вздохнула и закрыла глаза.

Крови вышло много, и даже искать не пришлось, откуда. Вот она, артерия, перерезанная почти полностью. И вена наполовину. Обе надо восстанавливать, и времени ни на что больше нет. Если искать другие повреждения, не успею ничего сделать. Останови кровь, он сказал, это главное. Я поверила голосу и не стала больше ни на что отвлекаться. Сдавила вену призрачными ладонями и застыла, отпуская силу. Тело зверя должно быстро регенерировать, это действительно помогло. К тому времени, как голова закружилась без кислорода, вена держалась достаточно крепко.

Потом я судорожно дышала, не отнимая от раны рук, и кто-то гладил меня по спине. Самое сложное — артерия. Только бы два дыхания! Только бы два!

Вдохнув, снова ныряю внутрь, и у меня получается. Два, все-таки не просто животные! Даже рассмеялась бы, не будь так ценен воздух. Я сдавливаю артерию, уже зная, что с ним все будет хорошо. По крайней мере, в этот раз.

Меня оттаскивают, как тогда от Мотылька, когда голова начинает опускаться от мельтешащих вокруг белых пятен.

— Дыши, — шепчет голос. Вокруг сгущается тепло, мягко окутывает, успокаивая, и даже запах крови отступает куда-то назад.

— Нужно попробовать еще раз. — Как только позволяет голос, я возвращаюсь к волку и вдыхаю.

Ничего. Третьего раза не дано. Полуживотные. Полулюди. По крайней мере, в такой ипостаси.

Зверь уже выглядит не так безнадежно. Разрез мокрый, но не кровоточит, грудина почти не дергается и поднимается все ровнее.

— Иди сюда. — Теплые руки притягивают меня назад, Радим снова меня обнимает.

Где-то справа один из светлых резко вздрагивает и вдруг тонко стонет. А через мгновение над ним сидит Ждан и вдруг, делая полный размах рукой, резко проводит где-то внизу кинжалом, отчего светлый дергается и замирает.

«Значит, это был Дынко», — равнодушно думаю, проваливаясь в черноту. Там только одна картина: Ждан, смешливый, разумный Ждан, с доброй, уверенной улыбкой, безо всяких раздумий убивающий раненого.

Волки

Белоглазые напали, когда уже светало. Радим почуял их раньше, но едва успел предупредить остальных, как дивы, не теряя времени на попытку использовать арбалеты, сразу бросились врукопашную.

Шансов у белоглазых не было, даже трое обычных зверей одолеют десяток дивов без потерь, не говоря об альфах. На что они рассчитывали? Когда Радим увидел взгляд поводыря, направленный в сторону Дарены, только тогда понял, на что. Единственная их слабость…

И все же обошлось. Но только это не стало их заслугой, а было чистым везением. Чистое везение, что у Дарены получилось остановить первый удар, что, ранив Дынко, не задели ничего слишком важного, и что Дарене вообще удалось его вылечить. Слишком много везения, на которое в таких делах никогда нельзя рассчитывать. Плохо, очень плохо.

Пока Радим стирал с Дарены кровь, насколько это было возможно, а после закутывал в плащ, Ждан зашивал рану Дынко. Потом быстро собрали вещи.

Напоследок проверили тела белоглазых, нашли и добили еще двоих раненых. Лучше, чем оставить их на съедение зурпам, которые скоро прибудут на запах крови. После недолгого колебания сняли с предплечий всех тел браслеты памяти, где магически записывалась информация о владельце: имя, возраст, место рождения, воинское звание, уровень магии и навыки. По неписаному кодексу чести эти браслеты считались чем-то священным, что должно вернуться родным погибших, и снять их — все равно что перекрыть путь к перерождению. Обычно волки браслеты не трогали, но сейчас… Сейчас дивы перешли какую-то невидимую границу того самого священного и потеряли право на уважение своих традиций.

Хорошо, что Мотылек сама пошла за Радимом, несшим Дарену, иначе ее пришлось бы просто оставить, следить еще и за лошадью не было ни сил, ни времени.

Потом стали попадаться петли, и Радим почти решился уйти вперед, оставив Ждана прикрывать отход, потому что никакого подходящего коридора не встречалось, а сзади мог приближаться еще один десяток белоглазых. Радим ждал до последнего, потому что точно знал, чем закончится дело, встреться Ждан на руках с Дынко с группой поводыря. И не зря, им все-таки попался достаточно широкий коридор, где можно было переждать сутки. Войдя в мерцание перехода, они немного отдышались и отправились искать воду.

У воды волки долго отмывали все, что можно было отмыть. Даже малейший запах крови способен привлечь нежелательных гостей, а гости это последнее, что им сейчас требовалось. Дынко просто опустили в воду, отчего тот очнулся и перекинулся назад в человека, которого тащить было значительно легче. С Дареной сложнее, но опять повезло — на ней оказалось удивительно мало крови, Радим отмыл ее, даже одежду сильно не намочив.

Недалеко от воды нашлось подходящее для лагеря место, где они и устроились. Теперь оставалось только ждать, пока окрепнет Дынко и Дарена придет в себя. С первым сложностей не предвиделось, но вот Дарена… Ее обморок перешел в сон, причем, судя по всхлипываниям, сон не очень приятный. Радим все время сидел рядом, чтобы не пропустить момент, когда она очнется, и пытался понять, как совсем юная девчонка, которая, скорее всего, даже не видела, как свиней режут, отреагирует на нападение и чем ей можно помочь.

Глава 14

Мой новый мир

Я просыпаюсь с криком. Что лучше — видеть кошмар во сне или наяву? Какой изматывающий выбор. Ужас окутывает меня холодной, темной пеленой, не пропускающей света, лишает тепла, которого и так почти нет, словно вокруг сугроб намело. Я поднимаюсь так резко, будто от этого зависит моя жизнь.

— Радим! — слышу отчаянный крик. Свой собственный.

Если бы он сразу не оказался рядом, позвать еще раз я бы не смогла. Меня начинает трясти так сильно, что Радим еле успевает обнять меня и с трудом удерживает, не давая вырваться.

— Тише… тише… Это просто реакция на шок. Твой разум не привык… к таким зрелищам и сейчас протестует. Хочет сообщить, что произошедшее ему не нравится и что больше ни в чем подобном он участвовать не желает. Просто шок. Ты никогда раньше не видела, как убивают людей… или почти людей. Никогда не видела, как неожиданно приходит смерть. Даже если знала, что такое бывает, видеть своими глазами, участвовать — испытание не каждому по силам. Это все пройдет. Сознание смирится с новым знанием, сживется с ним и примет как неизбежное. Тише… Не бойся ничего, больше никто не подберется так близко. Никто не… Я даже шанса такого не дам. Уже все хорошо, уже все прошло. Слушай меня. Все сейчас пройдет…

Не знаю, сколько он со мной говорил. Постепенно вокруг появились другие предметы, соткались из темноты и обрели форму. Деревья, низкие пушистые кусты, трава. Кривой, поросший мхом камень. Где-то сбоку фыркала лошадь. Мотылек? Очень похоже.

Потом рядом с нами показались ноги в высоких сапогах. Ждан. Почему же я кричу опять и от кого пытаюсь спрятаться?

— Ждан, не подходи пока, — быстро говорит Радим, и ноги исчезают, а волк продолжает — В таких случаях нет никаких правил чести. Никаких. Ждан никого не убивал, этот… раненый все равно бы не выжил. Он просто прекратил его мучения быстро, понимаешь? Ждан… Не раз спасал мне жизнь. Он друг.

Я что, испугалась Ждана? Человека, которому совсем недавно была благодарна за молчание? Которому доверяла? Или… зверя? Испугалась в нем зверя, жестокого незнакомого животного. Не знала, каким он бывает, когда близко опасность. Убийцей? Или так должно быть? Одно движение руки — и теперь передо мной вопрос, не решив который двигаться дальше нет сил. Кто же он для меня теперь? Герой, сумевший отбить нападение и спасти наши жизни, или убийца беззащитных? А ведь он не один там был…

— Вы… все? Все такие?

— Мы все такие, какими нужно быть, чтобы выжить, — строго говорит Радим. Не отпирается. Это хорошо.

Потом я вспоминаю лицо белоглазого, прямо над ножом, торчащим из моего плаща, лицо безо всяких эмоций, ровное, как будто неживое.

Нет, никто из них не станет для меня убийцей. Я слишком хорошо знаю, какими они бывают, если не нападать посреди ночи с кинжалами в руках. Все время думала о волках хуже, чем они того заслуживали. Сейчас я доверю им свою жизнь. Все, что они делают, правильно и честно, никак иначе. Все, что делают, верно и справедливо. Все хорошо.

— Все хорошо, — повторяет Радим, как будто мы думаем вместе.

Потом уже проще. Разглядывая руки, чистые, слушаю, что мы были у ручья, и они отмыли все, что можно было отмыть. Не помню точно, сколько крови на мне было, но я нашла на себе только плохо различимый след волчьей лапы над левой грудью. Когда доберемся до жилья, первым делом залезу в ванну целиком, вместе со всей одеждой.

Радим приносит мне тарелку с едой, Ждан сидит напротив, между нами костер. Вспомнив о Дынко, я сразу его вижу — человек, спит, укутанный одеялами, и даже уверенно сопит во сне. Живой.

— Раньше тебя очнулся. Сожрал все, что было, пришлось заново готовить, — беспечно поясняет Радим. — Боишься… Ждана?

— Нет.

Несколько секунд он осторожно меня изучает.

— Мне… жаль, что так случилось. Твой мир теперь стал другим, в том числе и по нашей вине. За это извини. Но за Ждана, за любой из его поступков извинений не будет. Я сделал бы то же самое.

— Я поняла. Не говори больше ничего, все хорошо, правда.

Мир стал другим. Как же он прав! Мир разбился на острые осколки и рассыпался прямо у моих ног, так и лежит… несобранный. Одно только радует — не придется составлять его назад. Похоже, дед Атис оставил-таки в моей голове некоторые полезные знания — изменяясь, мир создает сам себя без нашего прямого участия, и, когда я проснусь в следующий раз, он просто вернется ко мне немного другим. Или намного другим, как повезет.

Пусть пока лежит. Вероятно, какие-то из осколков потеряются, а какие-то заменятся новыми. Главное, чтобы прежним осталось все, что связано с волками. С… Радимом.

Сейчас в его глазах плохо скрываемый страх. Чего он боится? Что поблизости еще окажутся белоглазые? Очередного нападения, когда Дынко выведен из строя? Еле слышу свой вопрос:

— Чего ты боишься?

Тут же отвечает:

— Тебя.

Меня? Неужели я страшнее десятка вооруженных, натасканных на убийство врагов?

— Не понимаю… На вас, на нас могут напасть и убить, а ты боишься… меня?

— Долго объяснять, но это место совершенно безопасно, нас здесь никто даже не увидит. Если забыть про страх повторного нападения, чего боишься ты сама?

Я? Если вспомнить, о чем я беспокоилась, когда тем утром уезжала из дома, хочется горько усмехнутся своим таким детским страхам. Опасалась бесчестия, надо же. А теперь чего боюсь? Того… что их рядом не будет, вот чего! Странно, но это единственный страх, который приходит в голову. Страх, в котором признаваться не стоит.

— Сейчас мне сложно решить. Но… не вас. И то, что случилось, уже случилось.

Не знаю, что в моих словах прозвучало, но Радим значительно успокоился:

— Значит, можно поздравить с первым боевым крещением?

— Как поздравить? Пить будем?

— А как же!

Ждан вдруг оказывается рядом, садится, почти прижимаясь боком, и протягивает Радиму бутылку из мутного зеленого стекла, а мне — кружки. Разливают что-то настолько вонючее, что приходится быстро и не дыша опрокидывать эту жидкость в себя. Мерзость редкостная, но согревает, последняя дрожь успокаивается, а все вокруг становится приятно-расплывчатым.

Сразу хочется спать, еда, выпивка и воспоминания лишают сил, вскоре я укладываюсь рядом с Дынко. Почти сразу ложатся остальные. Радим осторожно меня обнимает, отчего спится гораздо спокойнее.

На рассвете он выскальзывает из-под одеяла, вскоре трещит костер, потом появляется запах еды. Тогда я все-таки просыпаюсь, есть хочется больше, чем спать. Это хорошо, значит, восстанавливаются силы, потраченные на лечение, и восстанавливаются быстро.

Мы уже позавтракали и частично сложили вещи, а Дынко только зашевелился. Открыл один глаз и потребовал пищи, много пищи. Выдумывать не стали и отдали ему сразу котелок со всей оставшейся кашей. А когда я принесла еще хлеба и огурцов, он быстро вытащил руку, натянул до носа одеяло и слабым голосом сказал:

— Так и знал, что все истории про человеческих девушек — чистая правда. Хочешь воспользоваться моей беспомощностью?

Шут гороховый! Еле говорит, а все туда же. Я вдруг взяла за край одеяла да как дернула на себя! Вот теперь взгляд у него по-настоящему удивленный, без притворства. Дошутился?

Повезло ему, что больных нельзя бить и волновать. Хватит с него наказания смехом. Дынко, впрочем, не обижается, быстро, с довольным видом съедает все, что дали, и, зевая, прячется обратно под одеяло. Это хорошо, насколько я поняла, их регенерация во многом зависит от питания, много ест — значит, много энергии уходит, стало быть, быстрее выздоравливает. Как я, только у меня — восстановление сил, а у него — тканей. Удобно, наверное, когда раны заживают быстро и без последствий.

Спать ему, конечно, больше не дают, вскоре он уже одет и почти самостоятельно стоит на ногах. Дынко достаточно окреп, чтобы залезть на лошадь, но недостаточно, чтобы много болтать. Не знаю даже, радует это меня или огорчает.

Мы идем допоздна, главная цель — как можно быстрее добраться до города. Трое суток проходят, как один день. Всех моих сил хватает на то, чтобы не стать для волков обузой. Дынко оправился быстрее меня и уверенно шел пешком уже к вечеру того дня, как на лошадь залез. Значит, я единственная, кто их задерживает. Но я, честно, делаю, что могу, большего от меня требовать глупо, я ведь даже в себя не успела прийти после лечения, а оно вытягивает все силы, оставляя тебя слабым и разбитым, как после долгой тяжелой болезни. Кажется, от усталости у меня даже возникают видения — иногда вокруг словно воздух плывет, размывая окружающий лес, будто мы идем по коридору, где вместо стен — подвижные картинки деревьев.

Когда объявляют привал, я бездумно опускаюсь и сижу на месте, пока волки обустраивают лагерь и готовят, а потом ем, падаю и засыпаю.

Радим спит рядом каждую ночь. Мне даже неудобно об этом думать, но то, что он ложится, когда я уже сплю, а поднимается, когда я еще сплю, дает мне зыбкую иллюзию, что никто ничего не замечает. Хотя кому тут замечать? Я на самом деле единственная, кто видит в этом что-то необычное. И эта усталость, она окончательно забивает заученные за мою долгую жизнь правила поведения. Что там правильно? Замерзнуть, но не позволять чужаку прижиматься к тебе, согревая? Как-то так. Подумаю, когда сил хватит.

По вечерам, когда все дела закончены, Радим садится подальше от меня, у костра или у самой кромки леса и смотрит. Смотрит так странно, полузастывшим, упрямым взглядом. Может, колдует что-то? Может, я должна взлететь и зависнуть над землей?

Если в голову начинают лезть всякие нелепости, а они начинают рано или поздно, потому что понять этот взгляд я не в силах, ничего не остается, как улыбаться, и тогда он разочарованно вздыхает и отводит глаза. Как будто опять что-то не так, но он, собственно, особо и не надеялся, что получится. Так, очередная попытка.

То последнее утро в лесу было самым прекрасным за все наше путешествие. Еще сквозь сон я поняла, что погода будет отличная, солнце доставало до меня лучами, теплыми и мягкими.

Что? Солнце? Но сколько времени, почему мы еще спим? И Радим… рядом. Я повернулась, оказавшись напротив серых внимательных глаз.

— Сегодня нам не надо спешить, отдыхай, — сказал он.

Отдыхай, как здорово! Не надо подхватываться и топать по осточертевшему лесу, спотыкаясь о вездесущие корни, с волосами, полными листьев и мошек. И смотреть, как бы не наступить на вонючий гриб или не провалиться в нору лесной мыши.

Да, день будет прекрасным, теплым и безветренным. Хотя там, наверху, легкий ветерок, совсем слабый и даже почти не холодный. Он не завывает в верхушках деревьев, а тихонько дует. Играет. Дышит.

Таким чудесным утром здорово услышать щебетание птиц, и ветер, и жужжание жуков, и как белка по веткам прыгает. Здорово, но не так… как услышать зов.

Я смотрела ему в глаза, в серые озера, по которым от центра к краям расходились волны, и услышала что-то странное. Легкий полуголос-полушепот, такой слабый серебристый смех и неслышимую свирель, можно только догадаться, что она звучит. Незнакомые слова, то ли радостные, то ли суровые, разные, совсем разные и все одновременно.

Что это? Как легко в них тонуть. Мир вокруг стал другим, совсем безмятежным, прекрасным, солнечным, теплым миром. Невыносимо трогательным из-за глаз напротив. Радим.

Эти полосы на голове. Это же не просто прическа такая странная? На ощупь отличаются от волос, на ощупь они больше похожи на шерсть. Гладкую шерсть зверя, которым он становится. Как интересно, почему же они не меняются?

Под звук звенящего шепота моя рука опустилась к его щеке, а я снова вернулась к глазам. Как поверхность воды, поверхность меняющегося под солнцем бездонного чистого озера.

Я сделала то, что мне показалось самым естественным в этот момент. Приподнялась на локте и… поцеловала его, прикоснувшись к губам. Прижалась к щеке, колючей после стольких дней путешествия, вдохнула запах. Поцеловала снова. Его губы поддались, приоткрываясь, и по моим быстро скользнул горячий язык, заставив застыть в изумлении. И правда, я же тоже могу попробовать его на вкус! Тут же пробую. На затылок легла рука, отрезая пути назад. А я совсем не собираюсь назад. Мне нравится все — его вкус, его запах, его тепло. То, как его рука придерживает мою голову, то, как смирно он лежит, как будто боится… спугнуть? То, как самый чудесный мир вокруг звенит, и шепчет, и кричит, и плачет, и смеется, и визжит от восторга, и мрачно прощается, соединяясь вместе и воплощаясь зовом.

Мы целуемся.

— Ничего себе! — Громкий голос мгновенно расколол и разорвал окружающую меня красоту. Я подскочила и моментально оказалась на ногах.

Ждан оттаскивал от нас Дынко, и вид у того был… виноватый? А у Радима, уже стоявшего рядом, очень спокойный.

Что я сделала? Как могла? Набросилась на парня, как какая-нибудь легкодоступная женщина?

— Извини, — быстро говорю, — не знаю, что на меня нашло. Я никогда… Обычно я… Не знаю…

Что теперь они обо мне подумают? Чуть пальцы себе не свернула, заламывая руки в бесполезном уже жесте отчаяния. Почему он опять так странно смотрит? Если он сейчас засмеется, я, пожалуй, развернусь и пойду назад в Стольск. Просто не смогу больше смотреть в эти глаза.

Но он не смеется. И даже, кажется, понимает, что сейчас единственное, чего мне хочется, — побыть одной, не видеть никого, забыть. Просто кивает немного расстроенно и идет за остальными.

Не знала, куда мне деваться, не прятаться же, в самом деле, в лесу? Было так стыдно. Почему я это сделала? Первый в жизни поцелуй я буквально навязала парню. Хотя какой первый? Как минимум десяток первых. Этого просто… не может быть!

Как теперь на них смотреть? Не могу. И что делать? Нельзя же все время отводить глаза, краснеть и отворачиваться. И так все время, пока они готовили завтрак, просидела, уставившись в сторону. Там, в кустах, лежал поваленный трухлявый ствол дерева, поросший мхом, и я придумывала, на что оно похоже, всякие нелепости, что угодно, только бы не вспоминать свою необъяснимую выходку. Дома меня давно уже посчитали бы испорченной. И почему? Не потому, что ко мне приставали, а потому что приставала я!

Даже Радима заметила, только когда он сел рядом. Принес мне еду, как мило. Надеюсь, не в виде поощрения, с надеждой продолжить утреннее пробуждение? Не могу на него смотреть.

— Дарь, — сказал тихо-тихо, уловив мой нервный взгляд. — Успокойся, ничего не случилось… необычного. Все хорошо, просто… не думай. Ладно?

Не дожидаясь ответа, рассказал, что сегодня к вечеру мы выйдем наконец из лесу и остановимся в охотничьем доме их клана. А послезавтра будем уже дома, в Сантании.

— Там ты сможешь задать все десять тысяч вопросов, которые только придумаешь, — сказал напоследок.

Десять тысяч? Сейчас меня волновал только один, и вряд ли можно внятно на него ответить: что я вытворяю?

Впрочем, его совет пришелся кстати. Если я не желаю слушать зубоскальство Дынко всю оставшуюся дорогу, придется сделать вид, что ничего не случилось. Так, спросонья что-то показалось, вот и перепутала Радима… с кем-нибудь.

Этой легенды я придерживалась пару часов, потом мы вышли в обжитые леса с крошечными деревцами, а через час лес стал таким редким, что вообще смогли поехать верхом. Ни одной шутки, насмешки или косого взгляда я так и не дождалась. Наоборот, когда украдкой косилась на волков, все были совершенно собраны, спокойны и… ни капли не удивлены, как будто я вовсе и не набрасывалась с утра на одного из них или как будто я так каждое утро делаю и они уже привыкли.

А уж когда мы выехали к болоту, я и вовсе забыла об утреннем происшествии. Трясина тянулась на многие версты, но как-то странно — полосой, по обе стороны ограниченной деревьями. Слева, прямо у воды, виднелась сухая протоптанная тропинка, теряющаяся в высоких кустах, покрытых желтыми увядшими цветами. Пахло неприятно, гнилью и сыростью, но не это меня насторожило. Над тонкой низкой дымкой тумана, прямо над водой, роились комары, часть которых уже почуяла жертву издалека и быстро направлялась в мою сторону. Надо бы развернутся и укатить отсюда, пока не поздно, я заставила Мотылька попятиться под удивленными взглядами волков. Или они…

— Вы сюда ехать собрались? — изумилась я.

— Самый короткий путь. А что не так?

— Да меня тут сожрут! — Как раз доказательства прилетели. Всего несколько, но уже неприятно. Звенят мерзко, и главное — не отгонишь и не прихлопнешь, пока на тело не сели. — Я уж лучше тут останусь!

Волки задумчиво переглянулись.

— И правда, она же человек, — важно сказал Дынко. Как будто что-то новое открыл!

— Дарька слазь, поедем вдвоем на моем жеребце. — Радим уже рядом. Смотрит, как от его слов я опять краснею. О, какой эффект! С болота теперь несется целая куча.

— Быстрее, — торопит Радим, протягивает руку к моему лицу. И… мошкара останавливается, вьется вокруг, но больше не приближается. — Они нашу кровь не любят.

Через пять секунд я уже сижу перед ним, блаженно наблюдая, как вокруг летает комариная толпа, не рискуя пересечь невидимую мне линию. И Радим… такой мягкий, теплый и меня обнимает. От этого я даже комаров немного люблю.

Мы, оказывается, почти у тракта. Ждан показывает во все стороны рукой, рассказывая, что там, справа, небольшая деревенька, почти на границе, а недалеко от нее, сзади — такая же человеческая, как раз на землях моего отца. Они так и говорят спокойно — отца, я уже привыкла. Даже в голову однажды пришло, будь он все еще моим идолом, каким был почти всю жизнь, не посмела бы так его называть. А теперь… Да, отец, а какой — пусть небо судит.

От отца мысли плавно переходят к двум деревням разных рас, так близко друг от друга живущим. К любопытству, разговорам и сплетням. Не зря же я жила в доме, полном женщин всех возрастов? В двух соседних деревнях всегда есть общие браки, будь супруги хоть сто раз из разного народа. Браки и дети. Любопытно!

— А какие дети получаются у людей и волков?

Вот повод для смеха нашли.

Дынко важно кивает:

— Надо же, Дарька вдруг начала задавать правильные вопросы!

Уже интереснее.

— Почему этот вопрос правильный? — тут же переспрашиваю.

И они быстренько делают вид, что не слышат!

Позже мне Радим все-таки рассказывает, что дети от смешанных пар рождаются очень редко и всегда или люди, или волки. Полукровных не получается. Как и с лесными. На вопрос про горных он задумывается и не сразу поясняет, что о таких браках он вообще-то и не слышал.

Еще часть дороги проходит в комментариях Дынко по поводу браков с горным народом, и почти все они говорятся шепотом, так, чтобы я не слышала.

Охотничий дом виден издалека. До заката еще долго, воздух прозрачный и очень свежий. Наверное, из-за покрытых темно-махровым лесом гор, которые поднимаются прямо за озером. Дом из цельных бревен, выкрашенных черным, стоит на крутом обрыве над водой. Тут почти так же красиво, как на моем любимом месте, оставшемся в прошлом. Может, однажды я смогу так же сильно привязаться к этому новому, но не менее прекрасному уголку. Влюбиться в тонкие сосны, разложившие на крыше свои ветки, в веранду, полукругом нависающую над самым краем обрыва, в каменные дорожки, бегущие от нее к воде, в прозрачную, слегка зеленоватую глубину. Наверное, смогу. Попозже.

Когда мы вместо кухни ужинали в столовой, на чем настояла пожилая женщина, вместе с мужем и дочерью следившая за порядком в доме, начался ужасный ливень. Дождевая вода заливала окна, как будто размыв все, что было снаружи, и шумела так громко, что можно было расслышать только довольный хохот Дынко.

— Купаться! — орал он, но женщина нахмурилась, и все быстро прекратили таращиться в окно и вернулись к еде.

После ужина Ждан со сторожем отправились наверх подготовить птицу с новостью о нашем приезде, а я ждала, пока нагреется вода для ванной, потому что теперь единственным моим желанием было наконец смыть с себя всю грязь.

Как много в жизни значит горячая ванна, способен понять только человек, неделю проведший в лесу, да еще успевший за это время вымазаться по локоть в крови. Я сидела в воде, пока она совсем не остыла, голову вымыла два раза и кожу терла так тщательно, что стала красной, как после бани. Девчонка, помогающая матери по хозяйству, еле меня дождалась. С трудом подавив улыбку, повела на второй этаж, в выделенную мне комнату. Как бы мне хотелось, чтобы в замке у меня была точно такая же комнатка! Маленькая, так что кровать занимает почти все место, но зато у стены огромный камин, а окно выходит прямо на озеро. Было так жарко натоплено, что, пожалуй, можно спать голой и ничуть не замерзнуть.

— Вожак сказал взять самую теплую комнату и прогреть как можно лучше. Эта подойдет? — неуверенно уточнила девушка.

— Еще как! Передайте ему мою огромную благодарность! — не оттягивая дальше, я упала на кровать и тут же осталась в одиночестве.

Позже я наблюдала из окна, как, несмотря на дождь, волки купались в озере. Мальчишки — они в любом возрасте мальчишки! Фыркали, брызгались друг на друга, хохотали и плавали наперегонки. Кстати, быстро плавали. Может, они еще и в рыб превращаются?

Хорошо им, кровь такая горячая, что не холодно осенью плескаться в воде. Жаль, нельзя к ним присоединиться, для меня это закончится в лучшем случае затяжной болезнью. Наблюдать за волками было очень интересно, даже не заметила, как начало темнеть. Пора и поспать. Настоящая, мягкая, с подушкой и одеялом кровать, на которую сверху посреди ночи не свалится шишка, и холод не займется случайно высунувшейся из-под одеяла ногой. Красота! Закинуть пару поленьев в камин, в углу их целая горка, надолго хватит. Ну и еще одно… на двери точно должна быть защелка. Вот она, на вид весьма крепкая. Закроем. Воровать у меня нечего, и тех, кто в доме, я не боюсь. Просто хочу обезопасить себя… от себя самой.

Ночью я проснулась. Показалось, что кто-то приходил, но ушел, как только понял, что дверь заперта. Наверное, померещилось. Кому надо ко мне тихо пробираться? Глупости.

Волки

После ужина Улему принесли послание от вожака — приказ о замене его на Никона, а самому Улему предписывалось возвратиться как можно быстрее в замок.

По большому счету без разницы, где быть. Улем равнодушно приказал подготовить к утру его вещи и занялся последним нерешенным вопросом. Нужный человек еще не приехал, и Улем вызвал помощника и передал задание через него. Звери не занимались морскими путешествиями и перевозками, флота у них просто не было, поэтому пришлось обращаться за помощью к одному из одиночек. Нужно было проверить слух о том, что дивы заняли те пустынные пляжи за северными горами, на которые можно попасть только с воды. Гряду северных гор перейти невозможно, но если белоглазые соорудят за ними один из своих летающих кораблей, то легко смогут преодолеть горы, вне зависимости от их высоты. А судя по тому, что Старый лес им оказался не по зубам, перелет через горы — единственное, на что сейчас будут брошены все силы дивов. Улем был в этом совершено уверен, но для отчета требовались серьезные доказательства, например свидетельство доверенного очевидца. Именно этого и ждали от капитана самого быстроходного на побережье судна.

Глава 15

Чужой дом

Боги, как приятно проснуться в тепле, в мягкой кровати! Надеть вычищенную одежду, расчесать вымытую голову и спуститься за настоящим горячим завтраком — что может быть лучше?

Задерживаться мы не стали и после еды сразу выехали дальше. Я оглянулась попрощаться с озером и пообещала когда-нибудь его навестить.

Мотыльку окрестности нравились. Несмотря на такую же, как у нас, погоду, здесь вокруг было еще очень много зелени. Вроде это зависит от влажности воздуха, хотя, может, тут просто другие растения, только внешне похожие на наши. В любом случае она не желала ехать неторопливо, как волки, а умчала меня далеко вперед, потом вернулась к ним и снова вперед. Так и катались туда-сюда. Подъезжая близко, я дразнилась, что они какие-то сонные, что надо было спать, а не плескаться до полуночи в озере, как оставленные без присмотра малые дети.

На обед останавливаться не стали, и вскоре я поняла почему. Поднявшись на очередной высокий холм, замерла от увиденного — впереди лежала звериная столица Сантания. Мне, не видевшей ничего, кроме Стольска, город показался просто сказочным. Изогнутые линии улиц расходились от центральной площади, как лепестки огромного цветка. Как будто землю сверху расчертили перед тем, как застраивать. Много зеленых кусочков, похоже на парки. Да и вообще Сантания напоминала светлое, дивное, крепко устроившееся на месте живое существо.

Догнавшие меня волки даже не спросили, понравился ли мне их город. По лицу поняли, что иначе и быть не может. Молча ждали, пока я налюбуюсь, и только потом показали, в какой стороне замок.

До замка было всего пару верст, но заросших густым лесом. Жаль, через город не поехали, хотелось познакомиться с ним поближе, но с другой стороны, я же не на день? Все равно одна быстрая поездка ничего не даст, для этого надо выделить несколько дней и целенаправленно тратить их на изучение. Надеюсь, меня отпустят? И ведь не это сейчас самое важное? Вон Радим улыбается, сегодня вечером все мне расскажет. «Правда?» — спрашиваю одними глазами, он кивает и даже, как ни странно, отвечает: «Быстрее бы».

После видов Сантинии, кажется, меня ничем не удивишь, но замок поражает не меньше. Он не совсем похож на замок. Больше на несколько однотипных домов разного размера из светлого серого камня, стоящих рядом почти кругом и соединенных друг с другом переходами. Самый большой из них, скорее всего, и есть замок, а остальные не знаю для чего. Может, для гостей, для слуг, для занятий? Кстати, интересная идея, это удобно.

Дома окружает не очень высокая, но довольно толстая стена из огромных кусков камня. Кроме зданий она охватывает небольшой парк позади, сразу за которым начинается склон высокого холма, покрытого до самой верхушки лесом, с других сторон открытое пространство, за которым опять же лес. И не скажешь, что тут недалеко огромный город. Похоже на спрятанное от посторонних глаз место для отдыха, простое, удобное и не призванное пускать пыль в глаза ненужной роскошью. Здесь так… уютно. Даже в Сантанию расхотелось.

Хотя стена не такой уж маленькой оказалась, примерно полтора моих роста. Сквозь массивные ворота мы попали на вымощенную булыжником площадку между зданиями, где у главного входа, на широком крыльце, волнами спускающемся к земле, нас уже ждали несколько человек. Вон как волки быстро спрыгнули и понеслись здороваться и обниматься с людьми, которых они, похоже, давно знают и очень любят. А я первый раз вижу. Постою пока в стороне, рядом с Мотыльком, некрасиво как-то лезть, когда родные встречаются. Если бы я домой вернулась, меня бы так встретили? Разве что Маришка да братья, а Глаша уже вряд ли бы обрадовалась. Не после того, как волки меня увезли совсем одну. Про князя и думать не хочется. Так, вот теперь и про меня вспомнили, причем сразу все трое. Зачем меня так тащить, я пока ходить не разучилась. Неужели настолько хотят познакомить? Не очень приятно, когда все внимание незнакомых людей вокруг принадлежит тебе. И зачем меня ставить на верхнюю ступеньку крыльца, где я от этого внимания так близко? Еще и сзади подпирают, как будто думают, что попытаюсь сбежать. Поздно бежать-то уже. Да и некуда. Да и… не хочется.

— Это Дарена, — представляют меня, но люди напротив, видимо, и так уже знают мое имя.

— Билуг Радомиров, наш военный учитель. — Седой волк с внимательными голубыми глазами кивает, ни на миг не утратив своей прямой выправки.

— Колот Воленной, старейшина клана. Это почетное звание, — добавляют шепотом прямо на ухо, но старейшина слышит и хмыкает.

— Полян, наш волхв. — Кланяюсь, как положено, сразу всем.

Остальных уже не запоминаю, двое альф, две пожилые женщины и девушка — все вокруг вдруг начинают говорить почти одновременно, чем совершенно сбивают меня с толку и окончательно запутывают.

— Вот еще, Верея. — Девушка смотрит на меня настойчиво и глаз не отводит. — Твоя горничная.

— Зачем? — удивляюсь, но меня никто не слушает. В жизни не было горничной, даже как-то неудобно.

— Пошли-ка, — говорит Верея, без смущения хватает меня за руку и тащит за собой внутрь. — Покажу сразу комнату твою, а потом отведу ужинать.

— Правитель с женой прибудут завтра, а княжна уже выехала, хотела успеть встретить, но вы слишком быстро добрались. — Продолжается разговор за спиной.

Верея затаскивает меня в холл, неожиданно высокий, у дальней стены целых две полукруглых лестницы наверх. Везде много дерева, с потолка свисают тяжелые гроздья кованых светильников. Собственно, осмотреться толком моя горничная не дала, а сразу потащила по лестнице, потом по коридору налево, вниз, направо, вверх, пока не завела так далеко, что дорогу назад я сама точно не найду.

Толкает какую-то дверь, затаскивает внутрь. Моя челюсть тут же отпадает.

— Это моя комната?

Пол деревянный, одно это может вызвать мою преданную любовь. Не говоря о деревянных панелях, камине и столе, заваленном… книгами. И этот серо-фиолетовый балдахин над кроватью… Красиво. Да я отсюда и выходить не буду!

— Слушай, Дарена, — вдруг строго говорит Верея. — Я тут хоть и служанка, но какой-то девчонке человеческой не дам себе на шею садиться, поняла? Наслышана про ваши капризы да истерики. На меня как сядешь, так и слезешь, поняла? И жалуйся сколько хочешь, у нас все такие, как я.

Я так и села, где стояла. Попала на сундук у кровати. Смешно было до слез. Верея даже испугалась. Хорошего же моя горничная мнения о людях, ничего не скажешь.

— Да уж, тебе сядешь… на шею.

— Ладно уж, — смилостивилась Верея, — завтра прибудет портной, займемся одеждой, других дел тебе пока не придумали. Вон на столе фрукты и булочки, если захочется есть. Вечером отведу на ужин, а пока отдыхай.

Окно комнаты выходит на площадку перед входом. Значит, я в соседнем с главным здании. На улице уже пусто, все разошлись. Что ж, и правда можно отдохнуть.

…Вроде я спала, но точно не скажу. В любом случае, больше отдыхать не хочется, настроение замечательное, Вереи только до сих пор нет, и неизвестно, сколько еще ее ждать. Что же, рискну выйти и поискать дорогу, к примеру, на кухню. Не могу же я всегда и везде ходить только в сопровождении горничной? Так, вначале точно налево, вот за этим углом поворот, а потом дальше по коридору. Главное, не заблудиться настолько, чтобы меня пришлось искать. Неудобно получится.

Совершенно случайно я зацепилась за какой-то столик и только поэтому не вылетела в следующий коридор, а сначала выглянула. И… то, что увидела, впервые в жизни заставило меня испытать настоящую боль. Огромную, злую и беспощадную. Даже смерть деда Атиса, даже она не была такой неожиданной и сокрушительной.

В конце коридора Радим обнимал девчонку. Она прижималась к нему и что-то радостно и быстро говорила, а он так улыбался, так внимательно слушал, так нежно смотрел, что я не смогла долго этого видеть. Я… Ведь я… любила его. Так… не вовремя, зачем мне нужно было понять, что я его люблю? Так неправильно, почему сейчас? Конечно, ничего бы не изменилось, но хотя бы навалилось по частям, не целиком.

Хотя кого я обманываю? Сейчас я это не поняла, а просто призналась. Призналась в том, что давно пыталась не замечать. Я пошла в звериные земли только из-за него. Потому что иногда, пусть редко и всего на пару мгновений, но позволяла думать себе, будто у меня есть шанс. Верила где-то глубоко внутри, что нас связывает что-то общее, что-то хорошее.

Всегда… я всегда была глупой! Будет мне прекрасным уроком. «Знай свое место», — научил меня князь, и зря я не верила в истинность этого знания. Пора бы и вспомнить.

Дорогу назад я нашла без труда, разделась и залезла под одеяло.

Хлипкая задвижка сильно дрожала, когда вечером Верея начала стучать в дверь. Повторила три раза, что устала и не буду ужинать. И хочу, чтоб меня не беспокоили. Только тогда она ушла.

Что мне делать со своей жизнью? С глупостью и наивностью, с верой в чудеса? С пустотой?

Задвижку все-таки сломал Радим, когда уже в темноте колотил в дверь, не обращая внимания на мои просьбы оставить меня в одиночестве. Дверь отлетела и с силой стукнула о стену. Пришлось вскакивать и заворачиваться в одеяло, я ведь была неодета. И вот он стоит напротив и принес еще один приступ боли, даже не дал отойти от первого.

Оглядывает комнату, как будто ищет тут еще кого-то, кроме меня.

— Ты что, больше не хочешь задавать вопросы? — неожиданно спрашивает.

Вопросы? Ах да. Всякие жуткие тайны о моей дальнейшей судьбе. Какая разница, какова она? Никакой. Столько времени думала, что главное — все узнать, а оказалось, наоборот, это совсем и не важно.

— Не сегодня.

Бросив смотреть по сторонам, он поворачивается ко мне и вдруг мягко берет за плечи, как будто собирается обнимать. Зачем?

— Скажи, Дарь, что случилось? — и улыбается так хорошо, как будто он… Он что, всем так улыбается? Неужели местный женский любимчик? Ну, тогда можно понять, отчего меня так к нему тянет, но я была о себе лучшего мнения.

Хотя о чем я? Какой там… любимчик. Это же волк, тот самый, разорвавший при мне горло живому существу, пусть и врагу. Зверь, позволявший себя рассматривать. Человек, которого я целовала. Я целовала, не он. Вот ключевое слово. Напрашивалась. Вешалась на шею. Давала повод.

Шаг в сторону освобождает меня от его близости. Такой желанной… Не надо!

— Хочу побыть одна.

Его ладони охватывают мою голову, и глаза смотрят очень близко в упор.

— Дарька… — шепчет Радим, но я тут же глаза закрываю. Не знаю, что опять хочет внушить, только больше играть с собой я не позволю.

— Хочу побыть одна, — повторяю. И слушаю, так и не открывая глаз, как его резкие шаги затихают вдали, словно темнота теперь может проглотить даже звуки. Защелка теперь не работает, но какая разница? Я закрываю дверь и возвращаюсь в кровать. К боли, которая, похоже, надолго облюбовала место рядом.

В обед следующего дня мое одиночество прервали резко и так громко, что оставалось только мечтать о возвращении в кровать, где, спрятавшись под одеялом от света из окна, можно застыть и ни о чем не думать. Верея резво перечислила мне список дел — обед, портной, подготовка к приезду правителя с женой, немного истории и правил местного этикета.

Я кивала, соглашаясь сразу со всем. Буду максимально стараться и приложу все усилия. И сделаю, что скажут, только веди и приказывай. Верея даже слегка растерялась от такой моей покорности, видимо неожиданной.

Потом меня ждала пытка. Стук в дверь — и… девчонка. Та самая, как оказалось, сама княжна Власта. Как в общем-то я сразу и подумала. Красивая и умная, и наверняка добрая и веселая. Настоящая княжна, не то что мои сестры. Отличная пара для него. Никто не знает, скольких сил мне стоило улыбаться и отвечать на вопросы. Не очень хорошо получилось, судя по тому, что они продолжались очень недолго. Власта пригласила меня на урок истории и оставила с Вереей наедине. Та, помедлив пару секунд, неожиданно предложила мне помощь лекаря. Зачем? Потому что мой вид не очень похож на тот, которого от меня ждут. Я извинилась. За что? За вид, даже реверанс Верее сделала. Это ее немного охладило, и ко мне был допущен портной с помощником, с которыми, к моему огромному облегчению, разговаривать было не нужно. Потом принесли обед, прямо в комнату. Идти к Власте я наотрез отказалась, и после обеда прибыл преподаватель этикета, любезно отпущенный ею помочь мне освоиться при зверином дворе. Он долго и цветисто перечислял всякие правила, и я ничего не запомнила. Потом Верея организовала ванну, сделала мне прическу и одела в платье, единственное, подогнанное под меня портным сразу на месте.

Когда вечером Верея вела меня в кабинет правителя представить ему и его жене, повторяла как заведенная:

— Поклонись, первой не заговаривай, на вопросы отвечай, без спроса не уходи.

Это все я и так знала, у нас было то же самое. Только еще было положено добавить фразу повиновения, чего здесь не требовалось. Что-то внутри настойчиво подталкивало ее произнести. Почувствовать сладость унижения. Напомнить о своем месте в этой жизни. Сделать себе больно, ранить как можно глубже. Убить себя.

Зачем меня представлять? Ну, привезли девчонку-полукровку, без рода, без племени, без наследства и магического дара. Что во мне показывать? По дороге каждый выступающий предмет предлагал свою помощь — схватиться и не идти. Верея, как угадала, оттаскивала меня от всего, за что можно уцепиться. Буквально втолкнула в комнату, где в углу у камина на тонконогих изящных креслах сидела пара волков. Я сразу поняла, что передо мной правитель Литовай Радомирский, глава рода Синих волков. Сереброгривый, с волевым лицом и прямым взглядом, который, я уверена, мог стать очень жесткими. А рядом его жена, мать Омелия Радомирская, выплыли титулы и имена из памяти. Не зря все-таки преподаватель этикета потрудился. Очень светлые глаза матери почти сливались с бледным лицом. Ее платье было таким же простым, как мое.

Фраза повиновения рвалась наружу. Уставившись в лица венценосной пары я открыла рот и… промолчала.

Они… мне улыбались. Почему?

— Правитель, мать. — Я поклонилась, как научила Верея, и замерла. Не понимала, что их так… обрадовало?

Слева у стены сидели волки. Мрачные, даже не поворачиваясь, можно ощутить излучаемый ими холод. Я не оглянулась.

Правитель Литовай поднялся и медленно поклонился:

— Здравствуйте, Дарена. Вижу, мы уже заочно знакомы?

— Да, правитель. Мне сообщили ваши имена и правила поведения.

От тут же уселся назад, непроницаемый, как будто кресло окружала стена, отрезающая от окружающего мира. Лицо матери вдруг стало меняться, от радости к удивлению. Видимо, ей не приходится часто следить за проявлениями своих эмоций и нет почти неосознанной привычки скрывать мысли, как у правителя. Мать коротко указала на небольшое пустое кресло рядом с ней, куда я, предварительно поблагодарив за оказанную честь, уселась.

— Дарена, задам вопрос за рамками этикета. Вы выглядите… не очень счастливой. Вам у нас не понравилось?

— Что вы, очень понравилось. Мне выделили комнату, о которой можно только мечтать, портной собирается сшить мне полный гардероб, княжна любезно предложила присоединиться к своим урокам. И даже Верея… У меня никогда не было служанки. Вы очень добры ко мне.

Все это я проговорила на едином дыхании. Видимо, мое лицо не очень соответствовало словам. Главное — не расплакаться, не сейчас. Не прощу себе слез! Даже не вздумай, зло ругала себя и помогло — слезы отступили.

Мать тем временем внимательно смотрела на волков.

— Дарена, может, мальчишки вас обидели? — спросила наконец. — Вели себя… нетактично?

— Что вы! Они спасли мне жизнь. И всегда были предельно вежливы.

Не сообщать же, в самом деле, что нетактично вела себя именно я.

Правду говорят — никогда не поймешь соседа. Что уж загадывать о совсем чужом народе. Что не так? Они ждали чего-то другого, мать явно удивлена моим поведением. Правитель глубоко задумался, замкнулся, спрятался в коконе внутри кресла. Может, я должна что-то сделать? Пытаюсь вспомнить слова преподавателя, Вереи. Нет, вроде ничего не забыла. Что же не так?

— Вы, наверное, очень скучаете по своим родным? — мягко спросила мать, как будто решив какую-то загадку.

С удовольствием киваю. Отличная причина моего странного, на их взгляд, поведения. Я, конечно, очень скучаю по братьям и Маришке, по Аленке, но боль по ним — ничто по сравнению… с другой.

— Возможно, ваши родственники согласятся приехать к нам в гости или даже остаться здесь насовсем? Поговорим об этом немножко позже, когда решится один назревающий военный конфликт. — Мать как будто погладила своим голосом. — Я вижу, вам сейчас тяжело переносить формальные встречи. Можете идти.

Даже вздох облегчения не удалось сдержать, не очень вежливо получилось. Ничего, пусть спишут на мою тоску по дому.

Волки за все время аудиенции не сказали ни слова. Можно представить, что их там и не было.

Верея ждала меня на выходе и пошла впереди, но у комнаты я ее остановила. Сказала, что ужинать не хочу, и захлопнула за собой дверь.

Задвижка была как новая, кто-то потрудился ее починить, заодно сделав гораздо крепче. Спасибо этому человеку, с закрытой дверью мне как-то спокойнее.

Прошло несколько дней. Мне привезли первую партию одежды. Я взяла в руки платье, совершено простое, без изысков, какие все здесь носили. Ни пышных юбок, ни корсетов, без бантов и бисера, без единой ленты или кусочка кружева. Совершено неприхотливый покрой. Взглянуть было бы не на что, если бы не материал. Гладкая матовая легкая ткань, усыпанная мелким выпуклым рисунком, ничего подобного в жизни не видела. Из такой ткани и мешок будет смотреться произведением искусства. На моих руках лежала мелкая ветвистая красота, живая вьющаяся травяная стена. Тогда, держа в руках это платье, я впервые за эти дни плакала.

На приглашения Власты присоединиться к урокам я отвечала твердым отказом. Подаренную мне энциклопедию флоры и фауны звериных земель я оставила на столе и больше к ней не прикасалась. На следующий после аудиенции у правителя день княжна пришла ко мне и сказала прямо:

— Дарена, мне бы хотелось стать вашей подругой. Но вижу, мое общество не очень-то вам приятно. Скажите, что я делаю не так?

Дома мое окружение любило общаться намеками да двусмысленностями, не говоря уже о княжеской семье. А тут, как я давно убедилась, предпочитают объясняться напрямик и ждут таких же откровенных ответов. Иногда это очень неудобно, это вынуждает пользоваться привычными дома методами. Сказать ей правду я не могу. Вру.

— Дома осталась единственная близкая подруга, которую я пока не готова никем заменить.

— Я подожду, — строго говорит Власта, коротко кивает и удаляется.

Придет время, и она вернется. И эта отговорка уже не поможет. Как же все решить? Надо собраться с силами и выяснить, в конце концов, зачем меня привезли. Но не у Радима. А может… меня отпустят? Может, если я попрошу мать, меня просто отпустят домой? Объясню, как здесь тяжело, скажу почти правду, столько правды, сколько смогу, а остальное придумаю? Обману… Даже так, пусть даже так!

Уехать. Отпустят. Какая сладкая мысль. И какая… страшная. Ведь Радима рядом уже не будет, даже принадлежащего другой.

Радим. Он приходит каждую ночь. Сидит на полу под дверью, прислонившись к дереву спиной, и молчит. Слышу только дыхание. А иногда разговаривает… со мной. Говорит такие слова, так ласково меня называет, не думала, что мое имя можно так переиначить. Повторяет и повторяет его без конца.

Комната становится очень маленькой, голос очень тихий, но все равно достает в любом уголке. Мечусь между стен, не в силах перестать слушать, и все время хочется крикнуть: «Уйди, ты разве не понимаешь, что уже ночь и я сплю!» И не могу. Меня изматывают эти ночные баталии, стыд оттого, что я дала ему повод (а теперь чего удивляться, что он хочет воспользоваться моим предложением), — единственное, что не дает открыть дверь.

Он уходит только под утро, когда сил совсем не остается, и я все-таки возвращаюсь к кровати, забираюсь под одеяло и проваливаюсь в полусон.

Верея не понимает, почему я с трудом поднимаюсь только к обеду. Думает, наверное, что все человеческие девушки такие ленивые да ко всему равнодушные. Без увлечений. Полумертвые. Так и рождается уверенность в неполноценности чужих рас.

Когда мы с волками пересекаемся в замке, на меня даже не смотрят. Стараются быстрее уйти. Дынко не произнес ни одной пошлости, именно это удивляет больше всего. Казалось, ни одна трудность не способна потягаться с его умением потешаться над всем. Тем страшнее.

По вечерам я пытаюсь что-то решить. Сколько времени я помнила деда Атиса? До сих пор. Как долго мне было больно? До сих пор. Но все равно теперь он просто живет в памяти и не разбивает каждым своим появлением жизнь вдребезги. Значит, и с потерями можно научиться существовать. Пусть не сразу, и не так просто, как с дедом, но можно. Если… если Радим перестанет ко мне приходить, я смогу со временем прийти в себя. Но как это сделать? Не жаловаться же матери или правителю? Не говорить же ему напрямик? Мол, не приходи больше, ты меня убиваешь. А он скажет, ты о чем вообще? И близко не подходил. Ведь может… и правда не подходил, а все это лишь мое воображение. Может, и дверь потому не открываю, боюсь увидеть… пустоту.

Волки

Три следующих после приезда дня правитель провел с тройкой и старейшинами, пытаясь построить план встречи делегации дивов, прибывающей через несколько дней.

Радим слушал их разговоры и очень старательно пытался разобраться в словах. Теперь он каждое утро с завидным упорством повторял все те действия, которыми был заполнен в прошлом почти каждый день его жизни: встать, одеться, умыться, спуститься к завтраку, переговорить с теми, кто ждет в кабинете. Тренировка или занятие, о котором приняли решение в кабинете. Обед, снова дела, ужин, обсуждение с другими планов на завтрашний день, сон.

Ни на чьи вопросы он не отвечал. Когда Ждан и Дынко в очередной раз спорили, не лез. Со Жданом вообще не разговаривал.

Мысли текли удивительно неспешно.

Глава 16

Люна-са

Однажды Верея пришла раньше обычного. Подобрала какой-то крючок к защелке на двери и теперь может открыть ее снаружи. Заходит, как к себе домой, и стягивает с меня одеяло.

— После обеда приезжает делегация белоглазых, — возбужденно сообщает, вытаскивая меня из кровати в холод и сырость комнаты. — Куча аристократов во главе с самим паа, это личный советник императора. Так что будут давить сильнее обычного.

— В смысле? — проявляю интерес. А то вдруг замолчит, и не будет такого журчащего фона, как ее голос?

— Белоглазые всегда едут с одной целью — получить то, что хотят. Будут наседать и душить, пока наши не сдадутся и не выполнят всех их требований. Раньше у белоглазых не очень-то получалось, а сейчас даже никто не знает, как все закончится. Все вокруг слишком нервные… Ты еще тут. Спишь.

— Я уже проснулась, видишь же.

— Я не о том. Вообще, знаешь, — она вдруг посуровела, — так и хочется иногда тебе… врезать.

Ничего себе утро ясное! Моя служанка хочет мне… врезать?

— А, забудь, — резко говорит. — Я помню, что ты всего лишь человек. Хотя и люна-са.

А что? Сама виновата, предлагали же рассказать, так нет, все оттягиваю со своими тайными страданиями. Может, из меня получится отличная жертва, которую с благосклонностью примут боги, и на звериной земле наконец воцарится мир и покой. И во мне, может, воцарится… на том свете.

— Верея, иди-ка ты отсюда!

Представленное зрелище, где я, закутанная в их неповторимую ткань, вхожу в темную пещеру к какому-нибудь чудовищу, придало моему голосу новые свирепые нотки. Верея бросила мои вещи на кровать и вышла. У двери, правда, отчетливо пробурчала: «Дура».

— И дверь за собой закрой! — крикнула ей вслед.

А постель-то еще не успела остыть, одело только найду. Вот оно, больше ничего не помешает спать дальше. Надо бы дверь подпереть, но вставать уже лень. Надеюсь, она нескоро придет.

Верея вернулась в обед с подносом еды и с надутым видом решительно сдернула с меня одеяло. Я молча сопротивлялась, но она оказалась сильнее и в конце концов стащила меня на пол, так что ничего не оставалось, кроме как одеться и пообедать.

Когда приходит посланец от правителя, мы с Вереей хмуро переглядываемся. Она как раз заявила, что намерена занять меня чем-то полезным и затащить на урок географии к Власте, а я предупреждаю, что буду драться до последнего и все равно не пойду.

Правитель решил все по-своему. Наши планы, конечно, ничто по сравнению с его приглашением на приватную беседу.

— Ничего, впереди еще много времени, — не сдается Верея, с грохотом захлопывая за мной мою собственную дверь! Что ж за служанка такая? Хочет врезать, дерется и воспитывать пытается. Такую бы… подругу. Да уж, горничная из нее никакая, а подруга очень даже ничего получится.

Правитель один, в той самой комнате, где я встречалась с ними впервые, стоит спиной к двери и смотрит на огонь в камине.

— Правитель Литовай, — приседаю.

— Дарена, — кивает и приглашает сесть.

Опускается в то же самое кресло, которое и в этот раз превращает его в отсутствующего здесь человека.

— У меня не очень много времени. Вы не против, если мы обойдем разговоры о здоровье и погоде и сразу приступим к делу?

— Конечно, я только за.

— Прекрасно! Итак, Дарена, сегодня к нам прибывает делегация дивов. Крупная делегация, серьезная и опасная. Они будут требовать для себя определенных уступок, на которые мы никак не можем пойти. Дивы тщательно выбирают время приезда, отлично чувствуют чужие слабости и, не раздумывая, ими пользуются. Я вынужден сделать все возможное, как вы понимаете, чтобы защитить наши интересы.

— Да, конечно, я понимаю.

Внезапно кресло перестает его отгораживать. В серых глазах мелькает какая-то странная неуверенность, которую он тут же приглушает. Каждое его слово теперь звучит так, словно ему приходится заставлять себя их произносить.

— Я должен лишить их веры в нашу главную слабость. Сегодня вечером, в крайнем случае завтра утром, я представлю им невесту вожака. Выберите себя платье попроще, Дарена, это их… злит. Сын говорит, вы еще не готовы, но я решил дальше не тянуть. Дивы должны понять, что в этот раз серьезно просчитались. Не сможете подготовиться к вечеру — ничего страшного. Но завтра утром вы будете представлены делегации. Все понятно?

Он… Что он только что сказал? Я буду представлена как… невеста? Я? Но какая же из меня невеста вожака? Невеста Ждана?! Неужели мне недостаточно?

Ничего сказать не могу. Правитель молча кивает, резко поднимается и уходит. Поставил меня в известность. Не может быть, что меня из-за этого сюда везли, я не верю. Какая из меня невеста? Я же… полукровка, никто!

Заходит Верея и ведет в комнату. Вот и комната. За окном дождь, его шелест должен успокаивать, если слушать долго. Под ногами твердое дерево, но, кажется, я вот-вот провалюсь куда-то вниз. Меня везли, чтобы выдать замуж? Не может быть. Такого просто не может быть!

Дождь меняется, становясь то сильнее, то, наоборот, почти совсем прекращаясь. Приезжает делегация, несколько роскошных экипажей, украшенных золотыми гербами, всадники в одинаковых блестящих темной зеленью плащах. Их встречают какие-то люди, лиц отсюда не разглядеть. Я не верю. Все быстро мельтешит перед глазами, как будто ускоряется. За что? Дождь — единственное, что не пропадает, так и оставаясь за окном. Не верю. Постепенно на улице темнеет, все труднее разглядеть, как вода ручьями течет по булыжникам, скапливаясь в разного размера лужи. Нет…

— Я слышал, правитель с тобой говорил? — раздается голос за спиной. Такой… невозмутимый. Равнодушный.

— Ждан! — Бросаюсь к нему, как будто это последнее, что не дает утонуть в дожде за окном. Он даже вздрагивает, но поддерживает рукой, чтобы я не упала.

— Ждан, скажи что это… неправда?

— Правда, — жестко отвечает.

— Зачем? Но зачем? Я же… никто! Полукровка, без денег, власти, важных родственников. Зачем я тебе?

— Ты люна-са. Ты можешь быть только женой. Никакие деньги, власть, ничего не идет в сравнение с тем, что может сделать люна-са. — Такой голос безжалостный. Почему?

— Что я могу?

— Хм, ну примерно отвечу. Можешь… сделать счастливым. А можешь… замучить. Иссушить. Убить.

— Это неправда! Я не могу ничего такого. Ждан, зачем тебе этот брак? Я знаю, ты меня не любишь. Мы не будем счастливы! Я тебя не люблю!

Он тут же крепко хватает меня за локоть, выворачивая чуть ли не до боли.

— А кого ты… любишь? — шипит, голос совсем не похож на голос Ждана. Он же… хороший, никогда не видела его таким страшным. Даже когда убивал. Не верю, не такой!

— Никого.

Он нервничает, сглатывает:

— Прекрасно, значит, все получится. Вот если бы твое сердце было занято, я бы подумал. Теперь уверен, из нас выйдет отличная пара. Со временем привыкнем друг к другу. Дети пойдут, тоже неплохо. Вижу, ты сейчас не готова показываться делегации. До утра еще есть время, отдыхай.

Ждан резко отпускает мою руку и уходит. Все вокруг поднимается ввысь, и вот я на коленях, как будто самое время молиться. Не верю, что это был он. Совсем другой, чужой… злой.

За что? В комнату заглядывает Верея и вылетает, увидав меня на полу, встать сил просто нет.

Убежать! Вот что я сделаю. Прямо сейчас.

Ноги вот только отказываются вставать. И лицо правителя. Он сказал, это очень важно, настолько важно, что ему пришлось приказать. И это было нелегко, видела, как сложно ему дались эти слова. Каждое слово. Мог бы — меня не трогал бы, точно знаю.

— Вот она. — Верея залетает и прижимается к стене. За ней Дынко.

— Рыдает. Конечно же, — спокойно говорит, безо всяких усилий поднимая меня на ноги. Правда, приходится держать, чтобы я не опустилась назад.

Разве я рыдаю? Слезы, может, и есть, но так, ничего серьезного. Они давно уже все закончились.

— Со всех сторон какой-то цирк, хожу и поражаюсь. К чему все эти сложности? Выдумали столько ерундовых планов, неведомо чей глупее. — Дынко сажает меня на кровать и начинает вытирать лицо рукавом своей рубашки. Что в этом жесте такое… милое, отчего слез становится только больше. — Верея, воды дай!

Та выбегает.

— Сейчас мы с тобой пойдем и посмотрим на весьма интересное зрелище. Только рыдать не надо больше. А еще намекают, что это я простофиля! — доверчиво обращается к вернувшейся Верее, выхватывая стакан с водой из рук.

— На, пей. Все? Погоди пока рыдать. Ох, влетит же мне! Пошли.

Он поднимает меня и тащит к двери. А там, оглядываясь по сторонам, аккуратно куда-то ведет. Прячет за спиной, как будто мы задумали что-то нехорошее.

— Верея, вернись в комнату, — рявкает Дынко. — А лучше вообще в свою! Дарька, а ты тихо чтоб себя вела. Чтоб ни звука, слышишь?

Я киваю, хотя он уже не смотрит. Поднимаемся выше, мимо коридора, где толпятся несколько охранников, обходим по соседнему, мимо высокой, разукрашенной плавными узорами двери, пока не попадаем в темный узкий угол с небольшой дверцей, спрятанной за выцветшими портьерами. Дынко жестом фокусника выхватывает из кармана ключ и прижимает палец к губам.

— Тихо мне, — говорит, поворачивая ключ в замке и медленно приоткрывая дверь.

В узкую щель сразу лезут незнакомые голоса, слишком тихие, чтобы расслышать, о чем речь. Дынко тянет меня за руку и медленно отходит в сторону. Мы на балкончике тронного зала, передо мной большое круглое помещение, выложенное горным мрамором, по периметру вогнутый потолок поддерживают колоны. Прямо подо мной куча людей, белоглазые! Такие, как в лесу напали, цепляюсь руками за перила балкона, крепкое дерево чуть ли не стонет под моими пальцами.

— Да нет же, левее, — нетерпеливо говорит Ждан.

Левее? Я поворачиваю голову. Левее помост, церемониальные места для княжеской семьи. На троне из такого же камня, как вокруг, правда отделанного серебряным металлом, сидит прямой Литовай, а рядом… рядом стоит Радим, на нем странная одежда, не кожа, как обычно, а из ткани, что-то вроде длинного кафтана, наглухо застегнутого. Радим?

— Поняла? — тихо шепчет Дынко прямо в ухо. — Мы всегда кого-то другого за вожака выдаем, когда едем в чужую страну. И его меньше донимают, и нам проще защищать.

Радим… Вожак… Так вот за кого меня собираются выдать замуж. Но… разве так бывает? Разве может все сложиться настолько хорошо, что даже сказочник такого не выдумает? И даже если правда, ведь есть еще… Власта? Но это же… сестра.

В этот миг он стал моим. Я отпустила свою любовь. Разрешила ей жить. Вокруг мгновенно взорвалась яркая вспышка, буквально приподняв меня над полом.

Дынко поймал меня, когда я почти вывалилась с балкона. Белоглазые с интересом наблюдали за происходящим над их головами: как Дынко, схватив меня в охапку, тащит наружу, за дверь. Не забыв ее запереть, почти несет дальше по коридору, причитая:

— Что за невезение! Теперь точно влетит по самый не балуйся! Не могла как-нибудь тише себя вести или предупредить, что ли, что сигать вниз собираешься. Кстати, я тебе только что жизнь спас, так что мы квиты. Спас точно. Если б ты свалилась белоглазым на голову, они бы решили, что это нападение, и тебя точно сразу бы пришибли. Не посмотрели бы на твой статус.

Так и затащил в комнату, где Верея, скромно потупив глазки, пристроилась в углу на сундуке. Дынко ставит меня у кровати, осматривает и поправляет закрутившееся вокруг ног платье. Как будто я сама этого сделать больше не могу.

— Все, сиди тихо. Если что, я ничего тебе не говорил, ясно?

Дынко пятится к двери, а я стою напротив, как будто вросла в пол. Моя любовь растекается вокруг.

До двери Дынко не дошел, она распахнулась, и инстинкт самосохранения быстро подсказал ему, что лучше переждать в углу.

Радим влетел, как молния, через секунду мое лицо обжигали его горячие ладони. Заглянул в глаза и позвал. Голоса окружили, заглушив все остальные звуки. Шепот и плач, смех и пение, как тогда на поляне. Вот что это было — он меня звал. Тогда среди ночи, встретив у озера, — звал. Каждый раз, когда смотрел в лесу у костра, — звал. Каждый раз, оказываясь рядом, — звал. И по ночам, у двери… Так… прекрасно.

В глазах напротив появилось настороженное ожидание.

— Ты слышишь?

— Да. — Я ответила, и в голоса вплелась почти неуловимая воздушная нотка. Моя мелодия. — Люблю тебя.

Как можно было не услышать его раньше? Настолько бояться? Закрываться? Настолько не доверять себе?

— Моя люна-са. — От его жаркого шепота сердце почти останавливается. Теперь он меня целует, как и хотела. Теперь стало совсем неважно, кто кого. — Моя любовь…

Буду ли я когда-нибудь счастливей, чем в этот момент? Неподражаемо близкий голос заставляет дрожать.

— Думал, что ты можешь совсем не проснуться. Почти отчаялся, не знал, что еще сделать. Ты же человек… может, вам это недоступно. Но теперь ты… со мной. Моя единственная…

Его губы делают что-то такое, отчего ноги просто подкашиваются. Хорошо, что он крепко меня держит. И снова целует…

Потом очень неожиданно он отодвинулся.

— Мне пора. Я убежал, как полоумный, когда тебя увидел, прямо посреди приветственной речи правителя. Надо возвращаться, отцу одному будет сложно долго их сдерживать. Приду, когда все закончится. Ты мне… откроешь сегодня?

— Я буду тебя ждать…

Дверь за Радимом закрывается, он уходит так же быстро, как и пришел. Как со мной случилось такое чудо? Я получила единственное, что необходимо для совершенного счастья, получила просто так, ни за что. Получила Радима. Целиком и полностью, без остатка.

— Надеюсь, они не собираются повторять этого каждый раз? Тошнотворное зрелище, — комментирует из угла Дынко. Верея только фыркает.

Зрители? Пусть смотрят, неважно, сейчас меня интересует другое. Я не могу сойти с места, вокруг меня тает, расходясь, слой плотного снега. Под ним прорастает зеленая травка, быстро густея, покрывает ковром все освободившееся от сугробов место. А потом над ней поднимаются, распускаясь, бутоны. Крошечные белые и голубые, мелко, почти невидимо подрагивающие цветы раскрываются навстречу небу. Это цветет моя любовь, цветет необыкновенно быстро, и полянка разрастается все дальше и дальше. Кроме меня, этого никто не видит.

От двери несмелый голос. Власта.

— Можно?

— Здравствуй, — говорю и опять наблюдаю, как расползается зелень. Неожиданно, но очень вовремя начинают щебетать птички, и на траву опускаются мягкие солнечные лучи.

— Иди сюда, к нам. — Верея.

Власта исчезает с поля зрения.

— Я не ошиблась? Она больше не спит?

— Как видишь. — Дынко, похоже, уходить больше не собирается. Голос довольный, есть чем гордиться, у него получилось сделать то, чего не смогли остальные. Разбудить во мне кого-то еще.

Позже приходит Ждан, осторожно заглядывая в комнату.

— Э-э-э, сколько вас тут. — Опасливо косится, проходя к ребятам.

— Ждан, я тебе припомню, — говорю, а вокруг все еще цветет маленькими звездами живое великолепие. Края полянки исчезают вдали, рост травы уже замедлился, но зато прямо у ног появился ручеек, дополняя птичий щебет журчанием воды.

— Прости. Ты не видела просто, что с ним творилось, я же хотел, как лучше. Призналась бы, и все. А ты, Дынко, сволочь!

— Зато я все это создал, — благородно разводит руками Дынко. — Спасибо говори давай. Ты со своими интригами при нормальном дворе и суток бы не пережил. Дилетант!

Ждан что-то неразборчиво бормочет. На благодарность непохоже.

— И долго она так будет? — Верея.

Трава замирает где-то далеко на горизонте. Вокруг солнечно и тепло. Появляется легкий прохладный ветерок, а вместе с ним запах свежей травы и душистых полевых цветов. В таком месте хотелось бы остаться навсегда.

— Кто ее знает. Я видел однажды, как проснулась люна-са. У кузнеца в городе. Недолго, но это же люна-са вожака. Может, до утра стоять будет. — Дынко.

Последние штрихи — легкий шепот, почти неотличимый от шума дующего ветра, — его зов. Вот теперь мой мир полностью готов. Безупречный. Напоследок оглядываю созданную красоту. Неужели это жило во мне? Столько всего… правильного.

— А не поесть ли нам? — спрашиваю у всей честной компании, делая шаг вперед. Если вспомнить, то за день я только обедала, да и то кое-как.

На кухне готовили ужин для делегации, поэтому нас усадили за стол подальше в углу, чтобы не мешали, но мы все равно мешали. Зато еды дали много и разной. Вот интересно, сидят рядом со мной альфы, княжна и горничная и все болтают друг с другом безо всяких церемоний, как будто так и надо. А может, и правда, надо именно так? Разве было бы такое возможно в доме моего отца? Да никогда! А повариха, хлопнувшая ложкой Ждана по руке, засунутой в горку печенья на блюде? Он только поник и сбежал. Тот, который одним движением… Нет, об этом думать я не буду. И остальное ему уже простила, давно простила, сразу, как узнала, почему он мне такое представление устроил. Когда ответила на зов Радима, поняла, как это — звать и не слышать ответа. Как это — звать, а вокруг только тишина. Страшно…

Я съела больше, чем за последние три дня. Тут же захотелось спать, столько событий сразу не каждый день бывает. Меня никто не удерживал. Я сказала Верее, что справлюсь сегодня без ее помощи, и ушла.

Радим пришел почти в полночь, когда я уже спала. Распахнулась дверь, и сон тут же как рукой сняло. Одним движением сбросил свой кафтан на кресло и тут же оказался рядом на кровати. Позвал. Я ответила. Некоторое время мы так и разговаривали, бессмысленно, чистыми эмоциями. Потом он повторял, как раньше, когда по ночам под дверью сидел:

— Люблю тебя. Больше жизни люблю. Никогда не думал, что такое случится, забуду про страну, про семью, про друзей, про все. Только ты. Когда ты не отворачиваешься, не убегаешь, не ждешь удара исподтишка, когда так смотришь и так улыбаешься, как сейчас, ради этого стоит жить. Я живу, потому что ты рядом, потому что ты моя. Люблю тебя.

И теперь я слушаю, стараясь не пропустить ни слова. Теперь, когда не нужно убегать от его голоса и прятаться в углу, болея от одной мысли, что эти слова слышали многие девушки. Нет, никто не слышал, никому не говорил, кроме меня одной!

Все-таки непросто ему пришлось, после целого дня, полного дел, вместо отдыха приходить сюда и разговаривать с пустотой. Пытаться объяснить пустоте что-то очень важное. А в ответ — молчание. Какая я все-таки… глупая была, правильно они говорили.

— Тебя так долго не было.

— Да, в моей жизни мало свободного времени. А теперь вообще нет, потому что оно все принадлежит тебе. Но долг есть долг, уедут одни — приедут другие. Когда нет делегаций, есть внутренние проблемы. Конечно, ничего настолько серьезного, как дивы. Но теперь это неважно. Вчера еще думал — как же мне их выдержать, не сорваться, не нагрубить. А это война. А я… без тебя. Теперь не страшно, вряд ли меня проймет даже десяток делегаций, когда со мной моя люна-са. Моя любовь…

Когда я замерла, обнаружив его руку гораздо ниже моей талии, он сразу ее убрал:

— Не бойся, не трону тебя до обряда. Помню, как для тебя это важно.

Сейчас мне было не важно. Совсем. Знала, что обряд для нас просто символ, никакого действительного значения не имеет. Ничего не изменит. Просто не хотелось всего… сразу. Хотелось растянуть подольше.

К моей шее прижимаются горячие губы.

— Но уж потом, — Радим медленно сжимает меня в кольце рук, — потом я собираюсь возместить все свое примерное поведение.

— Угрожаешь?

— Молчи, лучше молчи…

И он снова зовет меня и прерывается, только чтобы целовать. Не знаю, какое из этих двух занятий приятнее.

Мы засыпаем далеко за полночь.

Волки

Из всех, находящихся в зале, вспышку ослепительно-белого света увидел только Радим. И сразу понял, что это. Пришлось тотчас отвернуться, и повезло, что почти все члены делегации отвлеклась на странную сцену на балконе, дав возможность вернуть лицу спокойствие. Впрочем, это все, на что его хватило. Как только внимание дивов вернулось к правителю, Радим быстро извинился и под изумленными взглядами, с трудом удерживаясь, чтобы не сорваться на бег, пошел к двери.

Еще через две минуты он был у Дарены. И хотя точно знал, что она проснулась, теперь уже насовсем, было очень страшно. Звериный народ с детства знает, что иногда, очень редко, встречаются пары, созданные друг для друга. Звериной девчонке достаточно сказать, что за ней пришел зверь, и та радостно примет выбор, сделанный за нее богами. Но человеческая… Что делать с человеческой, как объяснить? Что сказать? Что он мог ей сказать? Что теперь жизнь незнакомого ей парня целиком и полностью в ее руках? Что они будут жить вместе и даже умрут, как в сказках, в один день, потому что пара люна-са не способна пережить смерти друг друга? Что они будут счастливы, счастливы каждую минуту своей жизни, потому как теперь соединены связью высшего порядка, ограничивающей волю зверя, но взамен усиливающей все то, что бывает между влюбленными? Как можно сказать такое девчонке, которая ничему не верит и в каждом слове видит угрозу своей репутации? Которая совсем не слышит зова, способного подтвердить правдивость этой странной, чужой в ее стране истории? Нет, он не мог такого сказать. Оставалось только ждать, пока Дарена сама почувствует эту связь, пока сама услышит его зов, ведь должно же это, в конце концов, произойти? Ну, может, еще попытаться завоевать ее сердце, как делают обычные влюбленные, но как именно они это делают, Радим представлял с большим трудом. В его мире отношения с женщинами сложностью не отличались, в столице был дом отдыха, похожий на княжеский, где все решалось просто и никого не нужно было завоевывать. Еще женщины, приходившие за улучшением рода, которые тоже отлично знали, зачем прибыли, и обхаживаний не требовали. Одно время он практиковался ради интереса доставлять женщинам удовольствие, но только физическое. А тут… что делать с девчонкой, которая простое прикосновение воспринимает как попытку надругаться? Он умел, конечно, наговорить с ходу целую кучу комплиментов, но не ей… Перед Дарькой все эти слова казались пустыми и глупыми, все равно что радуге хвастаться, какой красивый цвет у твоей рубахи. Как еще завоевывают сердца? Подарками? Реакция на плащ говорила сама за себя. Проявлением заботы? И как он мог проявить заботу, не выворачивая наружу темную и грязную изнанку? Что он мог ей сказать?

Что отказался от подаренной князем той самой пресловутой девичьей чести, так запросто отданной на забаву чужакам? Но тогда она узнает, что за шкатулку принесла однажды в их в комнату, и ей будет больно.

Что испугался до дрожи, не найдя ее у гадального шатра рядом с Аленкой, подумав, что она могла уйти… с парнем, которого любит? Тогда она решит, что ее считают испорченной, потому как так себя ведут, по ее убеждению, только пропащие девушки.

Что почти не дышал, когда они вошли в первую в ее жизни петлю, боясь пропустить любые, даже самые легкие признаки того, что ей плохо, и готовясь бросить все и всех, чтобы сразу вытащить ее в безопасное место? Но тогда бы она узнала, какой опасности подвергалась.

Что остановил инфанту в таверне, только когда дал клятву зверя вцепиться в горло и не отпускать, пока не убьет, несмотря ни на что? И тем открыть, что они были всего в шаге от резни, в которой пострадали бы все, кому не повезло в этот час оказаться рядом?

Сказать, что в Стольске с трудом удерживался, чтобы не отправиться на охрану дома ее брата лично, потому как до одури боялся, что лесные все-таки рискнут напасть? Тогда она узнала бы про охрану и опять же только бы испугалась. Да еще и за брата стала бы переживать.

Признаться, что, когда поводырь белоглазых прыгнул к ней, он понял, что не отпустит ни одного из десятка живым, даже если будет такая возможность?

Нет, ничего из этого Радим сказать не мог. Оставалось только ждать, ждать рядом с более жизнерадостным Дынко и более обходительным Жданом, думая, как проигрываешь на их фоне. А потом еще этот отупляющий ватный туман, тормозящий все происходящее вокруг. Он становился все плотнее и плотнее и редел, только когда Дарька ему улыбалась.

И эти последние дни в замке, где она вдруг превратилась в самое несчастное на свете существо и его поддерживало только воспоминание того утра, когда просыпающаяся люна-са его целовала. Последние дни пелена стала почти непробиваемой, и что делать, Радим уже не мог придумать. Да и вообще думать мог только с большим напряжением.

Теперь он вспомнил совет правителя и пожалел, что сразу им не воспользовался. Отец сказал: «Иди, запрись с ней в комнате и не отпускай, пока не скажет, что происходит». Но он боялся. Боялся, что Дарька не выберет путь, указанный ей богами. Боялся, что у человеческой девчонки получится обойти дар и научиться жить без него. Что она может даже не услышать зов или что он подействует на нее по-другому. Никогда в жизни Радим не испытывал такого длительного изматывающего страха.

Но вот она стоит перед ним и… слышит. На самом деле слышит и даже отвечает. Пропала бледность, затравленный взгляд, настороженность и осталась только неподражаемо нежная улыбка. Столько нежности… Как легко Дарена его приняла, мгновенно, целиком, без остатка. Приняла как долгожданный, самый драгоценный в жизни подарок.

Сердце вырывается из груди от восторга, ведь теперь ее можно обнимать, и тело под руками не превращается в застывший камень, как по ночам в лесу, когда он ее грел, а, наоборот, словно тает и прижимается еще сильнее. Теперь ее можно целовать, не боясь увидеть в глазах самые ужасные подозрения, от которых и следа не осталось. И даже больше… Но об этом он пока не стал думать.

Никто не знал, каких усилий Радиму стоило от нее оторваться и вернуться в приемный зал, и это получилось только потому, что теперь Дарька будет его ждать, каждый раз, когда он уходит, будет ждать его возвращения. И он будет возвращаться к единственному якорю своей жизни. К своей люна-са.

Он даже не заметил, что в комнате был кто-то еще.

Вернувшись в зал, Радим еще раз извинился перед делегацией и, подходя к отцу, быстро улыбнулся одними уголками губ. А тот сразу понял, по лицу проскользнуло мимолетное облегчение, и снова вернулась официальная маска правителя звериных земель.

Первый вечер приезда делегации участники обычно посвящали не самим делам, а обмену многочисленными приветствиями, подарками, а после следовала долгая беседа о состоянии дел сторон, о погоде, о проблемах, о новостях, хороших и не очень. Естественно, все имело свой подтекст. В этот раз первым делом дивы сообщили, что им удалось вырастить несколько наиболее ценных видов растений, привезенных со своей прошлой родины, и неожиданные положительные результаты удивили их самим. Ни для кого не осталось тайной, что речь идет об аналоге рудиментной крошки, которым дивы в данный момент так удачно перебили цену звериным торговцам, лишив казну одного из самых стабильных доходов. Радим многословно поздравил и порадовался, что дивам удалось создать на землях лесных хотя бы отдаленное подобие своего дома, выразил надежду, что теперь раса дивов чувствует себя на чужбине более уютно, чем вначале, а в конце намекнул, что семена этих растений очень быстро распространяться в их мире. Паа выказал глубокое сомнение, что растения приживутся в непривычной земле, ведь то, что им это удалось, больше похоже на чудо. Радим уверил, что если уж растения прижились на землях лесных, то и на звериных (на этих словах он сделал упор) легко смогут расти, так как, по его данным, состав почвы между ними почти ничем не отличается. Хотя конечно же стоит посоветоваться с земельными мастерами.

За подобным обменом двусмысленными любезностями и прошел вечер. Столько времени уходило впустую. Дивы имели привычку долго и тщательно изматывать сторону разговорами, содержащими слишком явную провокацию и звучавшими в большинстве своем как насмешка и явный вызов. Радим этих игр не любил, но и не боялся. Бывало времяпрепровождение и похуже.

Уже за ужином паа поинтересовался, как прошла увеселительная поездка, которую, по дошедшим до него слухам, устроил себе вожак. И вожак впервые за вечер сказал правду: во время отдыха он встретил свою вторую половину, и завтра делегация удостоится чести ее лицезреть. Что же, паа подумал, что с удовольствием посмотрит поближе на помеху, так не вовремя усилившую и без того мощного противника.

Весь вечер Радиму приходилось подавлять какую-то сумасшедшую улыбку, настойчиво растягивающую губы, и гасить ненормально бешеное веселье в глазах. Как будто перед ним нарядившиеся страшилищами маленькие дети, а вовсе не самые опасные за все существование звериной расы враги.

Чего ему теперь бояться? Теперь, когда в своей комнате его ждет Дарька?

Глава 17

История

Утром с моей постели поднимается вожак. Незнакомец без тени нервозности, неуверенности или сомнения на лице. Он стоит нерушимей, чем каменные стены вокруг. Идеально прямая осанка. Властный, непроницаемый взгляд. Четко очерченная линия застывших губ. Если бы точно не знала, что это мой Радим, наверное, инстинктивно бы ему поклонилась. А может, и фразу повиновения бы произнесла.

Он уходит, а мне удается поспать еще пару часов, потом меня поднимает весело болтающая Верея и начинает готовить к встрече с дивами. Нужно показать делегации невесту, достойную вожака. Это, кстати, обо мне. Не уверена, что можно стать достойной того воплощения власти, которым Радим ушел от меня утром. Ну, хотя бы не опозориться.

— Верея, что делать-то, я не знаю.

— Расскажу, я как раз за этим. — Власта идет от двери, и сейчас я ей улыбаюсь.

Мы будем подругами, точно будем. И даже больше — мы будем сестрами, не только по закону после моего вступления в семью, а и по собственному желанию. Самыми настоящими сестрами. Она вдруг порывисто меня обнимает.

— Видела утром Радима, — шепчет неверяще. — Как ты сделала… такого, они об него все зубы обломают! Здорово.

— Я ничего не делала… вроде.

Разве что-то делала? Даже толком не говорили, просто валялись.

— Не знаю, я же не люна-са, — пожимает плечами. — Мы потом тебя с какой-нибудь постарше сведем, пусть расскажет. Может, что полезное узнаешь. После свадьбы. Но это все потом. Верея, тащи расческу!

Они набрасываются на меня с двух сторон, нещадно дергая волосы. Власта одновременно поучает:

— Дарь, в общем, тебя запустят. Пойдешь прямо к белоглазым, встанешь перед ними, спиной к нашим. Главный у них — в синем темном костюме, у него на цепи круглая бляха черного золота. Каргуар Лотелли. Ему лично поклонишься, подождешь, пока представят. Потом кланяешься всем, идешь к Радиму. Ясно?

— Да. На вопросы отвечать?

— Они не должны ничего спрашивать, только поздравить, и все. В глаза долго и пристально не смотри, это у них значит вызов. Акт агрессии.

— Хорошо.

— Держи себя в руках. Ты им в любом случае не понравишься, так как сильно мешаешь их планам. Но не нарывайся лишний раз, будь вежлива.

— Конечно, я всегда вежлива.

Хорошо, что девчонки провожают меня до самого зала, от этого не так страшно. Встречающий пожилой волк кивнул и скрылся за дверью, доложить о моем приходе. Через несколько секунд вернулся, открыв проход в неизвестность.

— Удачи! — Я глубоко вздохнула. Там… Радим, значит, можно ничего не бояться.

Вошла очень быстро, надеюсь, со стороны можно было принять за уверенность. Шаги глухо отлетали от пола в почти полной тишине. На меня смотрели все, белоглазые сидели слева, окружив своего главного паа. Я остановилась прямо перед ним и присела в глубоком реверансе. Такие же бледные лица, как у тех, кто тогда ночью хотел нас убить. Так же без единой эмоции. Об этом не думать!

— Разрешите представить — Дарена, дочь князя Невзора. — Голос правителя звучал, как сквозь воду, равнодушно и глухо. — Невеста наследника.

Надо же, как меня представили, как дочь своего отца. Хотя без титула, любой догадается, что я полукровка.

— Очень приятно, — прошипел белолицый, хотя лицо его явно свидетельствовало об обратном. — Вы прекрасны, Дарена, — добавил, с откровенным презрением пристально разглядывая мое платье.

— Благодарю, паа Каргуар, — пропела я понежнее, поклонилась всем остальным и пошла к Радиму. Хотелось бежать и повиснуть у него на шее, я позволила этой мысли развиться… и только. Радим был как утром, нерушимый, только вблизи в его глазах быстро промелькнула нежность.

Литовай выглядел очень усталым, после недолгого обсуждения предложения великого князя повсеместно запретить практику чернокнижия меня отпустили.

Ничего страшного, меня никто не съел! Даже не укусили ни разу, хотя красноречивые взгляды делегации откровенно бегали по моему телу, явно пытаясь задеть и смутить. Бесполезно, ведь рядом мой вожак, так близко, что его тепло окутывает бережно и ласково. Неприятно было оставлять там Радима, будто в змеином овраге, где в любой момент на него могут наброситься рассерженные ядовитые змеи. Встреча опять длилась до позднего вечера, и он пришел, когда уже было совсем темно, и через пару секунд уже лежал рядом.

— Что же, отец был прав… мы немного сбили с них спесь. Твое появление их и правда разозлило. Пожалуй, они скоро уедут.

Целый день его не видела, так жутко соскучилась…

— А зачем они вообще приехали? Чего от вас хотят?

— Вообще? Или в этот раз?

— И так и так.

— Вообще дивы много столетий назад, когда звериный народ только появился, покинули большую землю и переселились на острова за бескрайнее море, не знаю каким образом. Сколько раз потом пробовали бескрайнее море переплыть, так никто никакой земли и не нашел. Но вот недавно дивы стали возвращаться. Пока они обосновались на территории лесных и заявляют о своем праве, требуют свою исконную землю. Нашу звериную.

— Почему вашу? Они жили тут до отъезда?

— Нет, тогда земли не были так четко поделены. А сейчас они не могут требовать место, к примеру, посередине, придется же схлестнуться сразу со всеми. Поэтому дивы выбрали одну жертву, нас. Ты же знаешь легенду про богов, создавших все живое? Перед воплощением в теле смертного каждый из них сбросил на землю золотой предмет, символ, призванный доказать божественное происхождение созданных ими рас. Такие предметы есть у всех, кроме нас, звериного народа. У людей — плуг, у горных — секира, у лесных — лук. Нет предмета — ты не докажешь, что имеешь право на то же, на что остальные расы. Потому лесные и любят намекать, что звери вроде как случайно произошли, а не по божественному замыслу. Вроде полукровок, понимаешь?

— А у дивов предмет есть?

— В том и весь вопрос. Идти войной они пока не решились, хотя их поддерживают лесные. Дивы заявляют, что у них есть предмет — круглая, как плошка, бляха с геометрическим рисунком. Но показать не могут. Думаем, у них ее нет или была, но сейчас нет. Но если они ее предоставят, звериному народу придется уйти.

— Как — уйти? — Я даже привстала. — Куда?

— Это никого не волнует. Если они предоставят предмет бога, это будет единственным приемлемым доказательством их права на землю. Но я думаю, этого не случится. Могли бы — уже сделали бы. Ничего у них нет, вот и пытаются пока торговаться. Побольше выбить. Торговые лицензии, охранные грамоты. Все, чтобы скопить здесь армию посильнее. Меня пытались убрать, ты знаешь.

— То есть все хорошо?

— Как сказать. Они могут и войной пойти. Это плохо, но сейчас, когда у меня есть люна-са, уже не так страшно. Они знают. Помнишь в Стольске лесные с тобой говорили? Они сразу заподозрили, кто ты и что ты спишь. А потом на театральном представлении их инфанта окончательно убедилась, что это правда. Значит, моя воля слабее воли любого другого. Потому они и примчались, потому и в лесу напали.

— А почему твоя воля слабее? Я же ничего не сделала?

— Дарька, тебе ничего и не надо делать. У любой силы должна быть слабость. Чем больше сила — тем сильнее слабость. Ты — моя слабость. Представь себе волю вожака, способного повести за собой десятки тысяч. Подумай, какой у него должен быть противовес в виде слабости.

— И как я тебя ослабляю?

— Если тебя… убить, я умру. А вот если тебя… украсть, к примеру, мной можно крутить как угодно. Я сделаю все и даже не попытаюсь сопротивляться. Я как пришибленный ходил, пока ты спала, ни о чем больше думать не мог. Если ты не будешь меня любить, это меня замучает до смерти. Правда.

— Я не могу тебя не любить.

— Знаю, но все равно… страшно.

Он гладил меня по щеке, как тогда, у озера. А ведь он избалует меня своей нежностью! Избалует, изласкает, как только можно избаловать человека, который в детстве был никому не нужен.

А еще он знает много всего интересного, чего не знаю я. Но очень хочется узнать. Только до обряда… пусть это будут вопросы посторонние.

— А инфанта — это та девчонка лесная?

Вот именно поэтому лучше все знать самой! Чтоб понимать, отчего он вдруг так широко разулыбался.

— Девчонка, говоришь? Инфанта — это что-то вроде официальной прорицательницы. Приближенная к лесному королю, очень влиятельная и умная, владеющая магией слова женщина. Вот такая вот… девчонка. Видимо, очень насолил им твой Атис, если до сих пор инфанта собственной персоной его разыскивает.

— Ничего себе!

— Ну и хватит о ней. — Голос Радима звучит теперь усталым, я глажу его по щеке и больше не задаю вопросов.

Сегодня он заснул гораздо раньше, а я еще долго просто лежала рядом. Смотрела, как ровно поднимается его грудь и как чудно он улыбается во сне. Мой вожак. Моя сила. Как просто стал тем главным, ради чего стоит жить. Как просто вдохнул в окружающий мир красоту.

Делегация должна была уехать в воскресенье. А на понедельник, как я неожиданно узнала, назначили нашу свадьбу. Странно, меня это совсем не волновало. Каждый день портной привозил на примерку платье: светло-голубое, из почти прозрачной ткани с вязью, похожей на капельки дождя. Такой же простой фасон, как у всех остальных, только застегивалось оно на огромное количество маленьких пуговиц, по всей спине до самых ягодиц. Когда я спрашивала, зачем такие сложности, он только краснел и бурчал что-то под нос. Но я снова интересовалась, почему он не отвечает на вопрос. В конце концов ко мне пришла порозовевшая Власта и тихо сказала на ухо, что у них такой обычай — жених должен будет меня раздеть. А пуговицы для продления удовольствия, и, пожалуйста, пусть я больше не смущаю портного вопросами. Да уж, теперь я не смела спросить даже ни о чем вполне безобидном, вроде когда платье будет готово.

В воскресенье вечером мы с Властой и Вереей наметили девичник. Тут обычаи наших народов во многом совпадали — невесте полагалось со скорбным видом сидеть на стуле посреди комнаты, пока подруги со слезами и воплями ходят вокруг, оплакивая ее прошлую, легкую и свободную незамужнюю жизнь. Ну, до рыданий, надеюсь, не дойдет, а вот уехать куда-нибудь и весело провести время мы не против. Я бы к озеру отправилась, но дотуда слишком далеко, в город нас тоже не пустили, и ничего не оставалось, как согласиться на «дом для особых случаев» в часе езды от замка. Самое безопасное место, как сказали, туда можно попасть только через сам замок или перелетев через горы, а этого пока никто сделать не может. Кстати, позже я выяснила, что после свадьбы нас с Радимом отправят сюда же. Да уж, домик точно на все случаи жизни.

Одних нас отпускать, естественно, не собирались, и мне представили еще одного альфу — Улема. Вот уж по кому сразу было видно, что он не просто зверь, а очень мощный и опасный боец. Я прямо заледенела под взглядом его бездушных голубых глаз. Даже спросила вечером у Радима, а всем ли он альфам доверяет?

— Как самому себе, — без промедления ответил. — Ты про Улема спрашиваешь? Что-то не так?

Даже не знаю, как объяснить, какие странные чувства у меня вызывает Улем. Как будто взрывоопасная смесь в руках, и неведомо когда и отчего рванет. Но и ничего плохого сказать не могу.

— Не то чтобы…

— Пойми, Дарь. Если я отменю свой приказ, я должен объяснить почему. То, что он тебе не нравится, недостаточно убедительно звучит, чтобы выказать ему недоверие, заменив кем-то другим. Ты понимаешь?

Об этом я не подумала. Конечно, было бы приятнее уехать в сопровождении Дынко или Ждана, но если Радим решил, что это должен делать Улем, значит, так надо. И правда верит, как себе, раз так защищает. А ведь ему очень сложно мне отказывать, точно знаю. Однажды решила выяснить, насколько могу на него влиять, и потребовала развлекательную поездку в Сантанию. И сейчас помню, как сильно сама испугалась лица, с которым он мне отказал. Как будто его заживо режут. После этого случая я больше ни разу не решалась настаивать на своем и капризничать.

Волки

Новости с побережья пришли раньше, чем приехал Улем. Слух подтвердился, судно прошло вдоль берега, и его капитан засвидетельствовал, что на первых двух достаточно больших пляжах имеются все признаки хорошо организованных лагерей и заложены стройки кораблей. Идти дальше они не рискнули, слишком большая вероятность, что их присутствие обнаружат, но и увиденное вполне позволяло убедиться, что дивы наконец нашли способ быстро добросить войска до звериной столицы. Примерно полгода уйдет на строительство кораблей, значит, это время они потратят на интенсивные попытки ослабить звериную сторону. Первым делом — найти слабости вожака, хотя и искать уже не надо, второе — уменьшить доходы звериной казны, это у дивов тоже получается, с третьим — перехватить потенциальных звериных союзников, переманить на свою сторону, перекупить — пока не все однозначно. Ну и, скорее всего, еще постараются пустить в народ побольше пугающих слухов.

Все понимали, что дивы не отступят, потому что им некуда отступать, по крайней мере, на этой земле, а что случилось с их прошлым домом, так никому и не известно. Так что война — только вопрос времени.

Когда все разошлись, Улем остался один на один с Радимом. Предстояло выяснить, чем вызван такой внезапный приказ о поспешном возвращении в замок.

— Улем… Ты, наверно, уже понял, чего я хочу? Дарене нужен охранник. Причем не обычный охранник, способный спасти при нападении, а тот, кто может это нападение предугадать. Предугадать опасность раньше, чем она нагрянет. Ты лучший аналитик из всех мне известных и самый сильный воин.

Улем поморщился, так как любые похвалы на дух не переносил.

— Подожди, — остановил его зарождающийся протест Радим, — выслушай сначала. Ты сильнее меня и, если бы захотел, стал вожаком. Но даже такому, как ты, будет очень непросто жить в мире Дарены и моей сестры, в мире молодых девчонок. Иногда думаю, что они совсем чуждые нам существа, они переживают и заботятся о таких вещах, что просто диву даешься. Их логика коренным образом отличается от нашей, и жизнь строится по таким запутанным законам, что человек, способный разгадать даже самую хитрую военную операцию, может запросто запутаться в дебрях девичьих сердечных проблем и переживаний. Я знаю, тебе в любом случае будет очень непросто, поэтому приказывать не буду. Дам шанс отказаться, но, пожалуйста, подумай над моей просьбой. Лучше тебя этого все равно никто не сделает.

И Улем действительно задумался. Но совсем не над тем, о чем просил Радим. И когда он отвечал, голос был совсем не такой ровный, к какому все привыкли.

— Знаешь, что я скажу? Я вовсе не такой совершенный, как ты считаешь. Я займусь Дареной, и не только потому, что от нее зависит твоя жизнь, а значит, и наше будущее. Но это не главное. Я хотел бы, Радим, чтобы тебе никогда не пришлось убедиться, насколько… вожак может оказаться сильнее нас всех.

Глава 18

Ценности

В воскресенье утром мы с Властой занимались в учебной комнате. Болтали с преподавателем рисования о вечном.

Посреди рассуждения Власты о пользе прогулок по лесу тяжелая дверь резко распахнулась. Верея, что ли, нашла в моей комнате что-то неубранное и пришла ругаться? Нет, урок бы она не посмела прерывать, дождалась бы вечера.

Ничего себе! Это… белоглазый, стоит прямо за порогом и ждет, пока его заметят.

— Могу я видеть невесту вожака? — вкрадчиво спрашивает.

— Да, конечно, — не успела и шага к двери сделать, как Власта тут же качнула головой, показывая, чтобы я не вздумала выходить в коридор.

Тогда белоглазый входит сам.

— Каргуар Лотелли, паа дивов, просит принять вас этот небольшой подарок в честь свадьбы и извиняется за его простоту. Прибыв в Сантанию по торговым делам, он не ожидал узнать такую прекрасную новость. — Див протягивает мне небольшую коробочку из темного дерева, покрытую лаком, совершенно простую и без замка, на атласной темно-красной подушечке.

Так, отказываться никак нельзя, это посчитают оскорблением. Кстати, а что там внутри? Я принимаю подарок, смотря, как Власта от досады кусает губы. Теперь нужно многословно благодарить, а потом ждать, когда, поклонившись бесчисленное количество раз, посланец наконец покинет комнату.

Не успел он скрыться в конце коридора, как раздалось резкое шипение Власты:

— Ставь быстро на стол!

Куда это учитель так быстро побежал? Неужели неинтересно, что див притащил, я бы не ушла, пока не увидела.

— Что не так?

— Это наверняка что-то магическое! А они что угодно могли подсунуть! — Власта очень нервничает, ходит вокруг стола, куда я положила подарок, смотря на него с таким отвращением, будто он сейчас начнет плеваться, причем ядовитой слюной.

А вот и учитель вернулся, да не один, а с волхвом. Значит, он за ним бегал, быстро как управился. Полян сразу идет к коробке. За ними в комнату входит Колот, член совета старейшин и Ждан. Все собираются вокруг стола, нависают над моим подарком, не давая мне подойти.

Ждан, похоже, самый любопытный, глаза так и сверкают восторженно.

— Магическое?

— Да. — Волхв водит над коробкой руками. — Но ничего принудительного. Даже, скорее, защитное, — говорит с немалым удивлением.

— Не могли они ничего такого подарить, знали же, что проверим. Значит, что-то другое задумали. — Колот сосредоточенно следит за руками волхва, выделывающими какие-то странные пассы.

— Безопасно. — Полян опускает руки. — Осталось понять, как действует. Дарена, возьми его!

Расступаются, пропуская меня к столу. В коробке небольшой амулет из черного золота, оно на самом деле темно-серое, очень редкое и красивое. Внутри — плоский прозрачный камешек, ярко-красный с черными кляксами-вкраплениями.

— Надеть? — Голос предательски дрожит.

Полян уверенно кивает. Приходится выдохнуть, страшно как-то. Такую тут панику развели, что теперь вешать его на шею не кажется очень хорошей идеей. Хотя вокруг столько народу, не дадут, наверное, пропасть.

Когда камень опускается прямо в ложбинку между ключицами, а Власта застегивает замок цепочки, вокруг поднимается стена.

Ну, не настоящая. Просто такое ощущение, что вокруг стена выросла невидимая.

— Стена вокруг, — отвечаю.

Полян щурит глаза, и в них загораются страшные яркие огни. За это магов все и не любят — они в такие моменты на людей не похожи, и рядом с ними становится очень не по себе. Хорошо, это длится недолго, вскоре волхв уже снова выглядит вполне обычно.

— Ментальная стена, — вдруг рассеянно говорит.

У Ждана глаза круглые.

— Зачем? Такую защиту ей подарили, что теперь и сами не достанут.

— Что это? — Никто и не собирается объяснять, а ведь подарок все-таки мой! Должна же я знать!

— Это защитный амулет, ментальная стена. Тебя в нем нельзя ни зачаровать, ни напугать, в общем, покушения на разум невозможны. Очень редкий и безумно дорогой камень.

Потом они начинают спорить, с чего это вдруг дивы расщедрились на такой подарок, и нас с Властой уже не замечают. Убедившись, что амулет безопасен, снимаю его и прячу в карман. Похоже, занятия на сегодня закончены, наши гости явно не собираются покидать учебную комнату, спор плавно переходит в крик, и они нависают над уже пустой коробкой, усердно стараясь что-то друг другу доказать. Переглянувшись, мы с Властой оставляем их одних, все равно уже скоро пора собираться в дорогу.

В комнате разглядываю камешек еще раз. Красивый, какая тень от него падает яркая, рубиновая, и эти черные кляксы, кажется, клубятся, как густой черный дым. Так, и куда бы его положить? У меня же есть удобный маленький мешочек! Там уже лежит один подобный подарок, может, и не из дорогущего золота, но зато от моего деда. Куда только я его дела? Мешочек, кстати, тоже дед отдал, вместе с камнем, а я его куда-то спрятала. Куда? Под кроватью тут точно нет никаких тайников, я сразу проверила. Значит, положила в другое место, может, просто в шкатулку на камин?

Шкату…

Атис! Судорожно ищу в вещах. Как их у меня, оказывается, много! Куда она запропастилась? Как я могла про нее забыть? Вот она! Шкатулка. Простая деревянная шкатулка, грубо вырезанная из дерева, а внутри — прощальное письмо Атиса.

Скоро я смогу его прочитать! Завтра вечером я буду… замужем. Потрясающе! Когда Санька отдавал письмо, я думала, долгие годы пройдут, пока наконец удастся его открыть, а может, и вообще никогда не придется. А тут такое! Надо положить шкатулку так, чтобы сразу на глаза попалась, когда мы с Радимом вернемся в замок. Но и так, чтобы никто другой не нашел и не засунул внутрь любопытный нос. Вот, мой дорожный костюм отлично подойдет, как только соберемся кататься верхом, она сама мне в руки упадет.

Так увлеклась шкатулкой, что чуть про девичник не забыла. Верея пришла и давай бурчать, что все ждут, а я даже не готова, вывалила зачем-то все вещи из шкафа и валяюсь на них с глупой улыбкой, как дракон над кучей украденных драгоценностей. Повезло, что шкатулку успела спрятать, а то пристала бы с вопросами, а от Вереи не так-то просто отвязаться.

Через несколько минут мы уже подходили к конюшне. Давно я Мотылька не видела, еще дольше не ездила верхом. Как-то не получалось, даже в город ни разу так и не собрались, постоянно что-то мешало. То делегации всякие, то некому сопровождать. Конюх, правда, обещал, что ее будут выгуливать через день, а кормят и ухаживают за всеми хорошо, так что и Мотылька не обделят. Еще конюх сказал, что у нее, скорее всего, будет жеребенок. Вот так вот! Чей-то конь не терял времени даром. Быстро глажу ее по морде и выхожу во двор, там меня уже ждут.

Улем сидит на месте возницы простого крытого экипажа, в котором повезет нас на девичник. Сначала мы хотели ехать верхом, но Дынко намекнул, что пьяные или невыспавшиеся девицы часто с коней падают и расшибаются, а перед свадьбой это не очень хорошо. И хотя мы возмущались, что не из числа вышеупомянутых девиц, почему-то все послушались именно его.

Поездка по заросшей травой дороге к дому сама по себе была сплошным удовольствием. Улем не спешил, экипаж еле ехал, и мимо неторопливо проплывали столетние кедры с густыми, раскидистыми кронами, в которых путались и застревали осенние солнечные лучи.

Домик прятался за густыми кустами, его серые каменные стены заросли дикими плетущимися растениями, как будто прикрылись ими от нескромных глаз. Ставни на окнах были выкрашены в яркий желтый цвет.

Улем открыл ключом дверь, занес наши вещи, распряг коней и увел под навес, построенный почти вплотную к дому. Потом завалился на сене рядом с лошадьми, прямо под окнами гостиной, и разрешил нам начинать веселье.

Ну, веселье сразу и началось. В корзине с едой мы обнаружили две бутылки белого вина. Наверное, кто-то посчитал, что нам будет достаточно, но запасливая Верея вытащила из своих вещей бутылку крепкой настойки, и я поняла, что вечер ожидается непростой.

Через час, когда мы собирались гулять по лесу, потому что в доме душно, на нашей дороге встал неумолимый Улем.

Стало понятно, почему эту работенку доверили именно ему. Улем невозмутимо затолкал нас обратно в дом и запер на ключ. Ждан бы сдался и ходил терпеливо следом. А Дынко и вовсе бы к нам присоединился.

Впрочем, возмущаться и мстить мы, как настоящие дамы, не стали, а просто продолжили веселье. Духоту победили, открыв пошире все окна. Оказалось, что Верея отлично поет, хотя не знает ни одной подходящей для девичника прощальной песни. Пела все больше про любовь да про предательство. А потом Власта (кто бы подумал!) рассказала пару неприличных историй.

Еще и стали требовать с меня обещание поделиться после свадьбы, так ли все происходит на самом деле. Так пристали, что я уже и не знала, что делать, и собиралась звать на помощь Улема.

Ничего, придет и мое время, еще припомню все шуточки, не всегда же они будут незамужними? С трудом успокоившись, мы немножко поболтали о дивах, но эта тема была совсем неинтересной, так что перешли к парням.

Девчонки пожелали знать подробности моего путешествия с волками и отчет о том, как Ждан и Дынко вели себя на земле князя. Про дом удовольствий я тактично умолчала, вдруг они спрашивают не просто так? Правда, так и не удалось понять, кому кто интересен, а на прямой вопрос мне не ответили. Ага, всякие нескромные обещания требуют, а в ответ на такой простой вопрос только краснеют да отворачиваются.

Потом, когда я узнала, что Улем не из волчьего рода, а из медвежьего, мы еще пытались вылезти в окно и уговорить Улема перекинутся в медведя и нас покатать. Отстали, только когда он спокойно пообещал притащить ведро воды из колодца и нас немножко остудить.

Заснули прямо там же, в гостиной, дверь в спальню была заперта, туда я попаду… скоро. Но пока даже смотреть страшно в ту сторону. Мы устроились прямо на полу, стащив в кучу все привезенные из замка одеяла и плащи, на которые улеглись, как бродяжки, а совсем не как княжна с будущей женой вожака.

Утром нас разбудил Улем. Заглянул в окно и сообщил, что через полчаса мы уезжаем и на кухне ждет ведро воды для умывания.

Тут-то девчонки и догадались, что натворили, открыв вчера нараспашку окна. Нашему охраннику даже слух не пришлось напрягать, даже наоборот, если бы и не хотел слушать, все равно бы услышал, настолько шумно мы себя вели. И если за песни в исполнении Вереи стыдно не было, то вот за дальнейшие разговоры…

Приятно было смотреть на пылающие лица девчонок. Себя мне винить не в чем, я не сказала ни одного лишнего слова. Вроде бы. Ну, не помню, значит, не было.

Улем даже не оглянулся, когда Верея и Власта вышли из дома, прячась за меня и не поднимая глаз. Только в экипаже вздохнули спокойно.

А у входа в замок нас уже встречало множество народа. Не знаю, чего они ждали, мы уезжали-то всего на день, да еще и под присмотром. Радима не было, мы не увидимся до самой церемонии, тут так принято.

Вперед выступил довольный Дынко.

— Что, Улем? Как там дела обстояли? Небось рассказывали всю ночь напролет пошлые истории и глупо хихикали?

Сзади в меня вцепляется Власта, и, даже не оборачиваясь, я понимаю, что она хочет провалиться сквозь землю или на худой конец раствориться в воздухе. Прямо жжет от ее лица, оно почти раскалено. Верея тоже где-то сзади прячется, она, конечно, историй не рассказывала, но комментировала потом будь здоров!

А Улем… оглядывает нас спокойно.

— Они вели себя… неплохо, — вот и все, что сказал. Впервые в его глазах промелькнуло что-то похожее на смех, развернув экипаж он уехал за замок, туда, где конюшни.

Надо же, не выдал! По крайней мере, прилюдно. Хотя Дынко достаточно вида моих спутниц, других доказательств и не требуется.

— Власта, ты княжна или кто? — шепчу. — А ну, покажи этому нахальному альфе, что не на ту напал!

Тяжелый вздох за спиной, но меня отпускают. Она идет к двери, и Дынко быстро перегораживает вход, но Власта уже решилась и останавливаться не собирается.

— Знаешь, Дынко, — почти поет мягким голосом, — если попросишь, хорошо попросишь, я, может, и тебе какую-нибудь историю расскажу… поинтереснее.

Дынко только губы сжимает, ответить не может. Княжне напрямую, да с таким подтекстом, да при свидетелях. С завтрашнего дня он и мне прилюдно не сможет говорить никаких гадостей, даже жаль немного. Буду по ним скучать. Хотя, это же только при свидетелях не сможет, а в узком кругу вряд ли что его остановит.

Итак, победа за нами! Это радовало бы куда больше, если бы голова не болела. А ведь еще до вечера надо как-то дожить, надеюсь, удастся поспать хотя бы немного. И столько еще разных дел впереди! Хоть бы скорее закончилось все это мучение. Кстати, вроде в день свадьбы невеста должна думать не так. Вроде наоборот, должна ждать церемонию с радостью и нетерпением. Эх, говорила же, девичник заранее нужно устраивать, так нет, из-за делегации дивов слишком опасно. Эти белоглазые ладно убить в лесу пытались, это хоть с трудом, но можно простить. Но испортить мне свадьбу!

Вот наконец добредаем с Вереей до моей комнаты. Чем это так пахнет странно? Не очень приятно, между прочим… А, вот откуда — на столике стоят две чашки с каким-то варевом бледно-коричневого цвета, и пахнет так мерзко именно оно.

— Пей. — Верея обреченно хватает одну из чашек.

— Эту гадость? Что это?

— Спасибо волхву, пожалел, принес нам зелье свое фирменное: мята, имбирь, кора ивы. Похмелье хорошо снимает, не выпьешь — до вечера не дотянешь. Будет свадьба без невесты.

— Мята и имбирь? А что ж воняет-то так?

— Ну, там еще один компонент секретный, никто не знает какой, а волхв секрет хранит крепко. Да не бойся, пей, хорошо помогает, проверено.

Если посмотреть вблизи, на вид тоже отвратительно. Словно коричневое молоко свернулось.

— А… поприятнее варить он ничего не умеет?

— Пей, что дают, — отрезала Верея, охая и хватаясь за голову. — Это в виде наказания запах и вкус мерзкий, чтобы в следующий раз думали, как со спиртным перебарщивать.

Эх, была не была! Хуже все равно некуда. Подозрительное пойло приходится запивать водой, но как ни странно почти сразу же проходит головная боль и живот перестает крутить. Даже сил немного прибавляется. Спасибо волхву!

— Красота. — Верея тут же растягивается на моей кровати. — Можно сказать, обошлось без последствий.

После обеда доставили мое платье, обувь и украшения.

Вслед за посыльными, принесшими вещи, в комнату вошла мать Омелия, ответив едва заметным кивком на наши низко опущенные в поклоне головы.

— Дарена, невеста моего сына! — Верея тут же улетучилась, оставляя нас одних. Мать уселась в кресло рядом с моей кроватью. Какой у нее вид растерянный, как будто она не понимает, что тут делает. — По традиции я должна прийти к тебе с ценными наставлениями по поводу твоей семейной жизни. А на самом деле, Дарена, что я могу сказать люна-са? Ничего… — Ее улыбка была даже немного печальной. — Так что я расскажу тебе о другом. О сыне. Радим мой второй сын, старший не обнаружил в себе призвания вожака, женился и уехал в небольшой город на другом краю наших земель. Потом и младший сделал то же самое. Радим стал вожаком скорее по необходимости, хотя без зова крови это и невозможно. Стал, потому что выбора не было. А ведь он тоже не отказался бы от простой тихой жизни вдалеке от политики и власти. Он… заслужил свое счастье. Тебя. Отработал за свою жизнь, наполненную только делами долга. Ты… не обижай его.

Какие странные слова. Как можно обидеть свое живое сердце? Свою душу? Жизнь?

— Вы знаете, я не могу.

Она вдруг тяжело поднялась, упираясь руками в ручки кресла, и ушла к дальнему окну. Остановилась, рассматривая что-то на улице. Пришлось идти следом.

— Не знаю, Дарена, так ли это. Он сильный и выдержит, конечно, еще очень много. Живое существо может за долгую жизнь научиться жить с болью, как с чем-то очень… близким. Но не хотелось бы, чтобы мой сын… это знал.

— Я его люблю. Никогда не смогу обидеть. Поверьте мне.

Мать еще стояла у окна. О чем думала? Чего боялась?

— Я рада, что мой сын нашел свою люна-са. Он счастлив, я вижу. Пусть ваше счастье будет постоянным. — Теперь ее голос звучал очень официально. Мать кивнула на прощание и вышла, не сказав больше ни слова, и между нами осталась какая-то недосказанность. Может, потом, позже, она рискнет мне сказать то, что сейчас не смогла? Доверится, если узнает получше?

Долго думать не пришлось. Вскоре Верея вернулась с помощницами, и меня начали готовить к церемонии. Не знаю, зачем меня заставили откисать в ванной в двух настоях, таких приторных, будто солить собрались, два раза волосы вымыли, а потом усиленно скребли жесткими мочалками.

— Хотите меня кожи лишить, что ли? — злилась я, шипя сквозь зубы, но слушать меня никто не собирался.

Когда наконец меня вытащили из воды, одна из помощниц принесла плоскую баночку со светло-зеленой прозрачной мазью, которую, насколько я поняла из разговоров, приготовил волхв. Судя по всему, ей собираются намазать меня.

— Это что такое? — Очень подозрительная мазь. Я протягиваю палец, чтобы ее потрогать, но Верея тут же хватает его и заворачивает за спину.

— Стой, так надо!

— Я не хочу, чтоб меня мазали неизвестно чем!

— Радима тоже ей намажут, и вообще, пора бы уже понять, что лишних вопросов задавать не стоит. На них ведь могут и ответить! — демонстративно злится Верея.

— Так ответь, и нечего лапшу на уши вешать!

— Хорошо. — Теперь голос мстительный. — Это мазь для того, чтобы у тебя хватило сил не заснуть в первые же часы твоего замужества, а э-э-э общаться с мужем хотя бы до утра. Что, теперь можно мазать? — едко интересуется. Плохо все-таки, когда не знаешь заранее всех подобных обычаев, а такие вредные подруги, как Верея, моим неведением пользуется, чтобы задеть. Вот только не сегодня!

— Теперь можно, — нежно улыбаюсь.

На этом мои мучения почти закончились. Ну еще, правда, пришлось ждать, пока застегнут все эти пуговицы на платье, но вдвоем они управились достаточно быстро.

Прическу мне сделали совсем простую. Оставили волосы распущенными, только несколько прядей заплели и украсили нитками серебряных бусинок. Чем-то похоже на прическу лесной девчонки, которую я тогда в таверне видела. То есть инфанты.

Закончили мы раньше, чем нужно, и оставшееся время просидели в комнате, и Верея нам пела.

Было еще светло, когда пришла мать Омелия. Так как моих близких тут не было, отвести невесту на церемонию и отдать жениху стало ее долгом. Не знаю, что такое было утром, но сейчас она выглядела гораздо веселее. Внимательно меня осмотрела и, похоже, осталась довольна. Неторопливо вела по коридору, и сердце билось все сильнее. Скоро я увижу Радима, мы не встречались целые сутки. Сам обряд меня не интересовал, главное — там будет он.

Когда вслед за матерью я зашла в церемониальную комнату, то чуть не расхохоталась — на Радиме был кафтан сверху донизу в таких же мелких пуговицах, как мое платье. Какой… любопытный обычай. Похоже, его тоже придется раздевать, та-ак, нельзя сейчас ни о чем таком думать. Вокруг столько людей, большинство я даже не знаю, но здороваться все равно нужно. Кланяюсь. Вот и жрец в ритуальных красно-белых одеждах ждет, пока все наконец успокоятся и можно будет начать обряд бракосочетания.

На столе, заставленном свечами, мисками с зерном, хмелем и кубками красного вина, лежит деревянная дощечка с кольцами — темными узкими полосками черного золота.

Сам обряд очень простой и короткий. Вообще он, наоборот, длинный и направлен на попытку создать между молодыми некую внутреннюю связь, но нам, имеющим эту связь чуть ли не в самом высшем проявлении, оставили только самый конец, с обещаниями вечно любить и обменом кольцами.

Глупые слова. Зачем собирать столько свидетелей, чтобы признаться в любви? Чтобы сказать, что моя жизнь целиком и полностью принадлежит ему? Чтобы пообещать быть рядом даже в самые страшные времена? Хотя знаю зачем. Обряд для родных и друзей. Чтобы разделили наше счастье. Чтобы ненадолго почувствовать нас, принять и порадоваться. А для нас будут потом слова, которые мы скажем друг другу, оставшись наедине.

И кольца. Зачем они? Хотя Радим улыбается, натягивая полоску на мой палец, и смотрит так, что ноги подкашиваются. Здесь столько народа, нехорошо будет упасть у его ног прямо посреди церемонии. Хотя что-то подсказывает, что гости сделают вид, будто ничего не заметили. Но некоторые потом припомнят…

Жрец произносит последние слова благословения и осыпает наши преклоненные головы зерном и маком.

Теперь будут поздравлять. Правитель с матерью, умиротворенные и спокойные. Сияющая Власта, члены совета, Ждан, Верея. Лица плывут все быстрее, Радим крепко держит меня за руку, и запах травяной мази все сильнее. Той, что нас намазали. Интересно, пахну я или он?

Последними подходят трое волков — альфы, которых я раньше не видела. Скользят по мне взглядом, как того требуют приличия, а Радима, тепло улыбаясь, обнимают так крепко, что это даже настораживает. Не собираются ли его куда-то от меня увезти? Он мой! Но нет, увидев, как я в него настороженно вцепились, улыбаются уже по-другому и, быстро поклонившись, уходят.

Теперь можно идти. Все будут отмечать свадьбу как положено, в огромном зале, с музыкой, гостями, подарками и пышным застольем. А нас отвезут в уединенное место и на три дня оставят одних. Такой обычай. Прекрасный обычай!

В этот раз дорога, кажется, специально затянулась так, что конца-края нет. Мы едем вдвоем на двухместной повозке, но, думаю, невдалеке все-таки маячит пара альф. Не могут же они отпустить вожака одного даже в такой день?

Вот наконец и дом, такой чужой, будто и не провела здесь прошлую ночь. Будто не сутки прошли, а целая вечность. Как только мы вошли, Радим тут же запер дверь.

— Хочешь пить, есть?

— Нет, — с трудом удается выговорить, настолько пересохло во рту.

Он меня правильно понимает.

Ключ от спальни тоже у него. Очень предусмотрительно. Открыв дверь, пропускает меня вперед. В спальне, как и положено, большая кровать и ярко пылающий камин. Огненные отблески лижут мое платье, ставшее вдруг красным, и тонут в глубине его глаз. Я жду у кровати, пока он закрывает дверь и подходит.

— Я… первый?

Киваю. Он разворачивает меня спиной, убирает волосы в сторону и начинает медленно расстегивать все эти пуговицы. Ничего не скажешь, тот, кто придумал этот обычай… хорошо знал, что делал. Каждый раз, когда его пальцы прикасаются к моей спине, к постепенно оголяющейся коже, по телу словно молния проносится. И я жду, знаю, что сейчас они прикоснутся опять.

— Отлично упаковали, — бормочет Радим.

Его руки все ниже.

— Все, — шепчет на ухо.

Платье соскальзывает на пол почти без его помощи. На мне остается только короткая шелковая сорочка на еле видимых бретельках.

Он вдруг быстро меня разворачивает. Такой взгляд… На меня так никто не смотрел. Пальцем медленно поддевает бретельку, кажущуюся паутинкой, тонкой и невесомой. Радим замирает, уставившись на свой палец.

— Сними, — вдруг прошу я. Хочу, чтобы он смотрел на меня и дальше. Всегда смотрел.

Через секунду шелк сворачивается у ног, а его взгляд охватывает меня жаркой, почти живой волной, заставляет дрожать и дышать глубже.

Теперь моя очередь, расстегивать пуговицы — дело привычное, я легко и быстро с ними справляюсь. Потом ему приходится мне помочь. Я не очень разбираюсь в том, как устроена мужская одежда. Пока не разбираюсь.

Когда мы оба остаемся без ничего, я впервые после встречи на озере с интересом его рассматриваю, теперь всего. Рассматриваю, как что-то только мое.

Потом он наклоняется ближе.

— Боишься? — задумчиво спрашивает.

— Да.

На мою талию ложатся ладони, медленно и нежно.

— Просто доверься мне, — просит Радим.

Как же иначе?

Все самое страшное оказалось не таким уж и страшным. Почти не страшным. Я помню резкую боль, разорвавшую сказочно приятный мир вокруг. И помню, как он остановился, давая мне привыкнуть к этому новому ощущению, когда мы вместе. И как волшебство возвращалось, как он меня звал, и впервые я настолько полно растворилась в его зове, растаяла, что стала немного им самим.

Все было так непохоже на рассказы, так… неожиданно хорошо, что, когда все закончилось, я сказала ему: «Спасибо». И получила серьезный ответ, что теперь его главная задача — делать мою жизнь счастливой.

Что же, у него отлично получалось.

Случилось еще кое-что. На второй день утром я проснулась первой и пошла на кухню, чтобы растопить печь и нагреть воды для чая. Из замка нам, конечно, привозили горячую еду, но чай хотелось сделать самой. Представить, будто мы совсем одни и никого вокруг.

И вот стою, решая, с чего начать, и вдруг понимаю… В приоткрытое окно сыплется первый снег, изо рта — пар. Я в одной легкой сорочке, босиком на холодных камнях нетопленной с вечера кухни, и мне… не холодно. Совершенно. Настолько он меня согрел.

Через три дня, когда мы вернулись в замок, я знала о его теле почти столько же, сколько о своем собственном.

Волки

Уже в третий раз Радим просыпался оттого, что Дарька на него смотрит. Лежит рядом и изучает, как будто в первый раз видит. И такая улыбка на лице… вызывающая.

Когда они сюда ехали, Радим вспоминал рассказ историка, объяснявшего, как воспитывают человеческих девушек. Кроме репутации им еще вбивают в головы, что все плотские отношения — это грязно и стыдно, но хорошая жена должна все терпеливо сносить, потому что это ее долг.

Радиму не нравилась мысль, что Дарька будет терпеть его приставания стойко, как положено порядочной жене, и он готовился упорно бороться с ее стыдом, собираясь доказать, что для нее близость может стать таким же наслаждением, как и для него. И станет!

И был весьма удивлен всяким отсутствием этого самого стыда. То ли ее просто забыли научить, то ли пара люна-са сделала ее более раскованной, он не понял. Проснувшись к обеду и открыв все шторы, чтобы запустить в комнату побольше света, она долго его изучала, как когда-то у костра изучала зверя, причем не просто смотрела, а тщательно ощупала, а местами даже обнюхала, вызывая неконтролируемые приступы восторженного смеха. А потом уселась сверху, прижала ладони к его груди и заявила свои права.

— Мое! — громко сообщила окружающему миру.

И Радим с превеликим удовольствием подтвердил:

— Твое.

За все время, которое они провели в доме, мысли Радима отвлеклись от Дарьки только дважды, и оба раза это было что-то вроде крика души с просьбой небу, что только бы ничего не случилось и никто не явился им мешать.

Глава 19

Новая жизнь

В день нашего возвращения прибыла делегация горных. Я с удовольствием поприветствовала их в зале и получила свадебный подарок. Это была статуэтка из полупрозрачного камня, изображающая птицу с человеческим лицом и пышным разноцветным хвостом. Их символ богатства и плодородия. Статуэтка была настолько красивой, что мои благодарности звучали совершенно искренне — глаз оторвать от такой красоты было невозможно. Так и ушла, смотря на фигурку, примостившуюся в ладони, и вызвав у горных довольные усмешки.

Радим освободился только поздно ночью.

Переселять нас никуда не стали, мы ночевали то в его комнате, то в моей, благо они находились почти рядом, всего через коридор. Правда, мать Омелия показала мне несколько выделенных нам комнат, но их нужно было ремонтировать и обставлять согласно нашим желаниям, а я пока не знала, какие у нас желания.

По вечерам, когда бесконечный поток встреч, бумаг и срочных решений иссякал и Радим освобождался, то сразу меня звал. Слышно было уже на расстоянии, и я сразу шла его искать, такая у нас была игра. Шла на зов, кружила по коридорам, заглядывала в комнаты, пока не находила. А если я была занята, он приходил сам. Садился где-нибудь в углу и наблюдал за уроком истории, или языка, или магии, которой меня пытался обучить волхв. Собственно, у него не особо получалось, он старался изо всех сил и каждый раз безрезультатно.

— Не знаю, как вас удалось обучить целительству, — качал он головой. — Не бить же вас, в самом деле? А сами вы ну никак не хотите!

Не то чтобы я не хотела. Просто все равно сильную молнию не запущу, а мелкой и слабой врагов щекотать — смех да и только.

Список моих занятий был составлен лично матерью Омелией, поэтому я ничего против не говорила. Ходила к Поляну, как того требовали, и старательно собирала из воздуха в кучку энергетические разряды.

— Стыд и позор! — мрачно бормотал в конце урока волхв. — Не могу научить взрослого человека простейшему фокусу!

Через две недели уроки магии заменили на уроки самозащиты. Вот так. Пришла однажды мать и отвела меня в казармы, расположенные в конце парка позади замка. Там поговорила с Билугом, тем самым, кто с детства учил Радима и альф, а Билуг передал меня Улему. Теперь четыре раза в неделю мне предстояло приходить сюда на тренировку.

Зачем, сразу понятно. Слабость вожака должна уметь хоть что-то сделать в случае нападения. Только не очень-то верю, что смогу продержаться хоть минуту против белоглазого. Они слишком быстро двигаются, и, как только окажутся достаточно близко с этими своими ножами, шансов у меня уже не будет.

Оказалось, Улем тоже так думает. Первым делом он стал учить меня метать ножи, даже не совсем ножи, а узкие, длиной с ладонь, двусторонние клинки. Чуть не заснула, пока слушала про балансировку оружия и как ее проверять. Это еще полбеды. Потом Улем взялся рассказывать, как этот нож надо метнуть, причем не куда попало, а в цель. Сделать замах, не давая участвовать в нем кисти. Дать ножу соскользнуть с руки.

Неужели он все это серьезно и не шутит? После часа зубрения теории я поняла, что крепко влипла. Все сложности, с которыми я встретилась у Поляна, показались глупыми и мелкими, потому что Улем от меня так просто не отстанет. Он был спокоен, как скала, и ни разу не показал, что чем-то недоволен. Волхв бы на его месте уже выл бы в голос и волосы на голове рвал, причитая. А Улем невозмутимо все заново повторяет и, похоже, способен повторять до самого утра.

Через неделю у меня стало получаться, по крайней мере, нож не падал с руки прямо у ног, а летел в сторону цели. Хотя я страшно этим гордилась, у Улема был такой вид, будто ничего не изменилось. Ни разу не видела такого невозмутимого человека. Ни тени эмоции, ни одного лишнего слова.

Зато довелось посмотреть на бой альф. Пришел однажды под конец урока в казармы парнишка, крепкий и рослый, но на лицо — ребенок. Пока на круглой площадке, утоптанной в пыль, не перекинулся в волка. Он дрался с альфой, имени которого я не знала, и проиграл. Зрелище не из приятных, два зверя носились, пытаясь вцепиться друг другу в глотку, катались по земле и рычали. Улем придерживал меня рукой, не давая подойти ближе, но смотреть не мешал. Альфа оставил мальчишку лежащим на земле, когда на том места живого не оставалось. Впрочем, его тут же подхватили двое других и понесли в сторону замка, видимо к больнице. Я предложила помощь, но Улем так же невозмутимо отказался.

— Они сами справятся, ты лучше занимайся, чем должна.

— С ним все будет хорошо?

— Конечно, — тут он весьма хищно улыбнулся. — Он вернется и станет сильным альфой. Это все видят.

— Вернется? Но зачем ему?

— Кровь зовет, — непонятно ответил.

Я тут же спросила, что это значит, но он пожал плечами и ушел. Урок был закончен, а просто так общаться Улем не любил.

Вообще, зрелище боя особо ничем не пугало и не шокировало. После пережитого в лесу нападения — драка как драка. Никто не умер.

Вскоре после этого мать Омелия привела ко мне в комнату пожилую женщину с огромными сияющими глазами и ямочками на щеках.

— Познакомься, Дарена, это старшая Митроль, люна-са. Надеюсь, она сможет ответить на твои вопросы и рассказать о чем-нибудь доступном только таким, как вы.

Я поклонилась Митроль и дождалась, пока она усядется в единственное кресло, предназначенное для гостей. Сев, она тут же улыбнулась, не только губами, лицом, а как-то вся целиком.

Мать ушла, оставила нас наедине. Я во все глаза смотрела на люна-са, что-то было в ней такое, к чему тянуло. Седые волосы очень ей шли, и даже морщины смотрелись удивительно ладно на круглом смуглом лице.

— Хочешь что-нибудь спросить?

— Хочу, конечно. Пока только не знаю что.

Тогда Митроль просто стала рассказывать обо всем подряд. Например, что шла однажды по лесу и услышала зов волка, который теперь ее муж уже почти сорок лет. Что у них четверо сыновей, две дочери и почти два десятка внуков.

Вот, кстати, вопрос, о котором я много думала в самом начале. Что это вообще за странная связь, откуда она берется, почему? Почему так сильно соединяет двух, казалось, совсем чужих людей, да еще и принадлежащих к разным расам?

Ничего нового или определенного узнать не удалось. Митроль сказала, эта связь считается данной богами, чтобы уравновесить силу звериного народа, оказавшегося при сотворении неожиданно неуязвимым.

А потом призналась, что долгое время не могла решить, действительно ли это дар. Думала, может, наоборот, проклятие? Такая глубокая связь, слишком навязчивая, слишком личная, а ведь иногда хочется побыть одной, закрыться, отдохнуть.

— Одной? — Даже не представляю, как можно такого хотеть. Отдохнуть от Радима? Наоборот, мне не хватало его все сильнее. Если бы можно было быть вместе все дни напролет!

— Вы еще так молоды, — улыбнулась Митроль. — Первые годы замужества я была такой же. А потом устала. Надоело все, и я… уехала однажды к родне отдыхать, оставила его одного.

— Но… как? Разве он может жить без своей люна-са?

— Наверное, для всех по-разному. Моему мужу главное знать, что я его люблю. А я любила его каждую минуту своей жизни с тех пор, как впервые услышала зов. Когда уехала, просто говорила ему иногда, чтобы не забывал. Говорила, что люблю, что он мой единственный и я обязательно вернусь.

— Вы говорили?

— Да, Дарена, вы разве еще не разговариваете?

— Не словами, только эмоциями и если рядом. А вы утверждаете, что уехали?

— Потом будете слышать слова, не как обычную речь, конечно, но простейшие поймете. И расстояние увеличится. Не знаю, насколько далеко, вожак все-таки, а у нас до пятидесяти верст доходит.

— Пятьдесят верст? — Это же огромное расстояние! Неужели мы сможем слышать друг друга так… далеко? И расставаться? Хотя последнее совсем неважно, не собираюсь расставаться с Радимом ни на минуту. Никогда!

— И надолго вы уезжали? Часто?

— Разное бывало. Только вот возвращалась всегда. А он ждал. Сколько ни бегай, не сбежать от дара люна-са. Или от проклятья, как смотреть. — Митроль глядит на меня, как на маленького ребенка, которому сказанное в одно ухо влетает, а в другое благополучно вылетает.

— Разве на такое можно смотреть как на проклятье? — Не понимаю, такой дар, кто может такого не желать?

— Вы так молоды, Дарена, — с каким-то сожалением отвечает Митроль. Как будто что-то скрывает. Как будто пугать не хочет.

— Вы что-то утаиваете? Не надо, я должна знать правду, мне же с этим жить!

— Нет, Дарена, все, о чем я умолчала, не относится к люна-са. Это просто опыт взрослых женщин, он сам к вам придет, без моего участия. Не старайтесь узнать раньше времени, не нужно это вам. Да и неважно пока.

После ее ухода внутри осталось странное раздражение. Наверное, я просто еще очень мало знаю об этом явлении. Встречусь с ней через пару лет, тогда, может, лучше друг друга поймем. Хотя и этот разговор был не бесполезным, получается, мы сможем разговаривать, и не просто разговаривать, а на расстоянии? Ночью я поделилась новостями с Радимом, и мы начали понемногу пробовать.

Вечером одного дня, когда нашему браку исполнился месяц, я услышала его слова:

«Смешная… чего-то боится…»

— Ничего не боюсь! — Это он о чем вообще? И так тихо. И губы… не шевелятся.

«Слышит», — довольный голос. Прямо в голове возникает, как будто всплывает откуда-то снизу. Будто собирается в звуки сразу внутри.

«Смешной… дразнится», — думаю как можно четче, как можно громче. Выкинув из головы все, кроме этих слов.

— Слышу! — Его глаза так разгораются, только когда он очень доволен. Слышит меня, прекрасный подарок к нашему маленькому юбилею! Только как это получилось, отчего? Даже догадок никаких нет, просто произошло, и все.

Потом мы пытались говорить на расстоянии, и тут почти ничего не получалось. Очень редко что-то доносилось, и то искаженное в несколько раз.

Неспешно текло время, со дня свадьбы прошло почти два месяца. Ножи на занятиях с Улемом летали уже не всегда мимо мишени. Я хорошо изучила географию волчьей страны и основательно занялась языком дивов, уж очень он оказался необычным и красивым. На данный момент единственная раса, которая говорила в основном на собственном языке, а не на общем. Не думала, что меня можно заинтересовать чем-то, связанным с белоглазыми, кроме способов их убить, но язык был просто как песня. Даже не верилось, что его породил народ с лицами, которые были у делегации и особенно у тех, кто тогда напал на вожака.

Однажды ночью Радима не оказалось рядом. Я тут же поднялась и спросила, где? В ответ быстро пришли нервные слова: «Спи, срочное дело». А ведь как четко ответил! Можно сказать, впервые полную фразу и так разборчиво! Я заснула, строя радужные планы, что скоро мы сможем болтать в любое время, когда захочется друг друга услышать, и даже расстояние больше не помеха. Да еще никто и не узнает о чем, потому что никто не услышит!

Радим вернулся, когда светало, и вдруг так крепко меня обнял, что даже дышать стало нечем. Держал меня и не мог отпустить. Неужели что-то случилось?

— Радим… Хочешь меня задушить?

Не помогло, только крепче сжал.

— Что случилось?

Молчит. Точно что-то не так. Неужели… война? Только не это!

— Радим, война? Не молчи, страшно! Война будет?!

— Нет, все в порядке. — Судя по его глазам, случилось что-то, испугавшее его больше войны. Но что может быть страшнее? Вот он что-то решил и продолжает: — На границе небольшой конфликт, ничего серьезного. Поверь, я бы сказал.

Почему-то не верится. Звучит так, будто он просто не хочет меня пугать. Но если начнется война, этого никак не скроешь. Значит, пока и правда все не так страшно.

— Пообещай сказать правду, если начнется война или что-то подобное, — потребовала я.

— Обещаю. Кстати, из замка не выходить даже во двор и тем более к казармам. Кто бы ни звал, что бы ни говорил, поняла?

Обхватив мою голову руками, настойчиво уставился прямо в глаза:

— Поняла?

— Да.

Радим еще долго меня не отпускал. Даже когда пришел Билуг и позвал на какой-то очередной совет, так и не разжал рук. Пришлось самой выскальзывать.

«Люблю тебя», — сказала ему напоследок. Он только тоскливо улыбнулся, выходя в коридор.

Кстати, а что делать с занятием, Улем сегодня меня ждет? А Радим сказал никуда не ходить. Впрочем, раздумывала я недолго, только успела одеться, как пришла мать Омелия. Сказала, что пока занятия вне замка отменяются, тем более что Улем вместе с остальными альфами ночью уехал по важному делу. По какому делу? Не бери в голову, скоро вернутся, и все будет, как всегда. Вот и весь ответ. Когда дверь за ней закрылась, мы с Вереей переглянулись и отправились к Власте, нашей последней надежде что-то узнать.

Не успели в комнату зайти, как она уже поняла, зачем мы тут.

— Даже не вздумай врать, я не отстану, — говорю до того, как она рот открывает. И не надо морщиться, выхода нет, кроме как правду рассказать! — Говори давай. Я что, ребенок маленький, чего все молчат? Это что-то неприличное?

— Да я сама мало знаю. На северной границе отряд белоглазых сжег деревню, несколько жителей погибло, а на днях пришло предупреждение от официальных представителей дивов, будто часть мятежников из их армии сбежала и безобразничает на границе между нами и лесными. Вранье, конечно, что это мятежники, но ведь не докажешь.

— А почему скрывают-то? К чему такая секретность?

Власта на секунду замялась:

— Да думают, это как-то с тобой связано. Там три деревни рядом, а напали на ту, где люна-са жила.

— И как это связано?

— Не знаю я, — отмахнулась Власта. — Мне тоже не особо, знаешь ли, торопятся новости сообщать!

Потом мы подумали и решили не лезть ни к кому с вопросами, и без того время нынче сложное. Тем более что больше ничего странного не случалось.

Радим приходил почти под утро, растрепанный и обессиленный. Падал рядом и почти сразу засыпал.

Через неделю вернулись все альфы, кроме Улема и Дынко, а нашему браку исполнилось два месяца.

Волки

Улем тратил на редкость много времени, пытаясь понять, как и о чем может думать молодая девчонка. И каждый раз вспоминал слова Радима, утверждающего, будто их мир настолько странный, что проще разгадать десяток хитроумных планов вражеского нападения, чем понять, что может волновать в данный момент такое непредсказуемое создание, как женщина.

Наверное, стоило просто поговорить с Дареной, хоть какую-то часть правды она бы ему сказала. Но Улем, честно говоря, всегда старался держаться подальше от женщин и просто не знал, о чем с ними можно разговаривать. Поэтому пока он занимался анализом способов, которыми дивы могли бы до Дарены добраться. Все складывалось чудесно — способов не было, но Улем, как всякий умный человек, знал, что никогда не стоит расслабляться, и был начеку.

Еще раз изучив всю доступную ему информацию, Улем все-таки нашел одну потенциальную опасность, о чем тут же и сообщил Радиму. По мнению Улема, Дарена не имела четкого представления ни об опасности, в которой находилась, ни о методах, к которым могут прибегнуть их противники, а сам Радим, вместо того чтобы ее предостеречь, делал все, чтобы Дарена и дальше оставалась в неведении.

Радим выслушал Улема очень внимательно. А потом заявил:

— Все, что касается дел, связанных с землями и народом, я готов выслушать и не могу не принимать во внимание. Но все, что касается Дарены, буду решать сам. Она еще все узнает, пусть пока живет спокойно, не могу сейчас разрушить ее счастье, оно и так слишком хрупкое.

Совершено неожиданно Улем подумал, что его чем-то эти слова задевают.

— Знаешь, что? — сказал. — Ты сам просил меня искать и уничтожать потенциальные опасности. Вот я такую нашел — в настоящий момент Дарена не в состоянии адекватно оценивать опасность. Ты, конечно, стараешься ее уберечь, но только лишаешь шанса на самооборону. Своей чрезмерной защитой ты лишаешь ее самого простого оружия — знания, помогающего ориентироваться в сложной ситуации, если она вдруг в нее попадет, а рядом никого не окажется.

Радим был непреклонен:

— У нас достаточно сил, чтобы оградить ее от подобных ситуаций, пока она в замке. Если будем выезжать — расскажу.

Улем редко сердился, и выдержка не оставила его и в этот раз. Поднявшись, он просто молча ушел.

Глава 20

Другая сторона медали

Той ночью я проснулась опять далеко за полночь. Радима еще не было. Звать его не стала, сегодня вечером должен был приехать Дынко с новостями, наверное, задержался. Не буду мешать, Радим и так из сил выбивается.

Захотелось погулять по саду и подышать свежим воздухом. С той самой ночи меня не выпускали даже во двор, жутко надоело в четырех стенах торчать, хотя умом и понимала, что так надо. Ну ладно, нельзя погулять, так хоть поесть. Вдруг я страшно проголодалась, это желание побороть не удалось, и ничего не оставалось, как встать и отправиться на кухню.

В коридорах погасли почти все лампы, значит, до рассвета всего часа два. Слишком долго до завтрака. Да и до кухни недалеко, а там наверняка осталось после ужина мясо. Хотелось именно мяса, поострей и позажаристей, хотя обычно я предпочитаю фрукты или сладости.

Войдя на кухню, я увидела, что печь не совсем погасла, выпуская в стороны остатки мутного кровавого огня.

На столе, рядом с печью, лежала голая Верея, вцепившись ногами в мужчину над ней и постанывая от его движений. Впервые я видела, как Радим любит женщину… со стороны. Картина мгновенно и намертво отпечаталась в моих глазах. Шнурок на шее, который болтался, касаясь ее тела кончиками. Как меня когда-то… Капли пота на спине, блестящие на рельефе двигающихся под кожей мышц. Красиво… Жестоко…

Верея… Подруга, которая была первым моим якорем в этом чужом доме. Как страшно… Про него я думать просто не смогла.

Под громкий стон я сделала шаг назад и поняла, что жить мне больше незачем. Дорога назад смазалась ровным серым пятном, вот моя комната, я сюда дошла… как-то. Разобранная постель, нет, не могу смотреть. Чернота окна. Когда-нибудь будет рассвет. А у меня? Когда-нибудь станет светло, наступит утро. А у меня?

Что это? Мои вещи, выстиранные, выглаженные и аккуратно сложенные… Вереей. Платья, вот это, голубое с пуговицами больше всего любил мой муж. Прекрасная ткань. Совершенная, как… Нет, уже не как та связь, что была между нами.

Мне не нужны совсем эти тряпки, они опускаются на пол за спину, много тряпок, меня тут… приодели. Зачем-то.

Может, что-нибудь разбить? Посуду? Зачем? Окно? Глупо, нелепо, просто смешно.

Почему в камине огонь? Ах да, я подкинула поленья, когда ушла. Сколько на каминной полке всего ненужного! С каким чудным грохотом вся эта ерунда сыпется вниз, оседая на полу. Подсвечники, драгоценности, фигурки зверей. Статуэтка радужной птицы. Стоп. А вот мой… это мое. Из бархатного мешочка на ладонь падают амулеты, белый и кроваво-красный. Подарки. Красный камень отлично смотрится на моей бледной коже. На коже почти мертвой наивной маленькой девчонки.

А второй камень деда Атиса… Атис!

Надо же, дед, давно умерший дед спас только что мою жизнь. Не могу умереть, не прочитав его послания. Что-то в этом будет… бессмысленное. Где шкатулка? Выгребаю вещи из сундука, вон она, в самом низу, царапает руки шершавыми боками. Рано! Сейчас нельзя открывать, буду делать все, как положено. А эта одежда… походная. Весьма мне пригодится.

Пяти минут мне хватило, чтобы переодеться и найти кошелек с монетами, когда-то оставленными Рад… кем-то мне в подарок. Мысль взять еще и драгоценности вызвала у меня омерзение, но я все равно их взяла. Не понадобятся — выброшу.

Шкатулка деда Атиса греет меня всю дорогу до конюшни. Я даже не скрываюсь, иду спокойно по коридору, ведь я почти умерла, так что не создам сейчас много… шума.

Мотылек шумно ржет. Лошадь… Можно ли любить лошадь? Не предаст ли она тебя однажды, когда совсем не ждешь?

Что смотришь? Тебя я взять не могу, не потому, что жаль, сейчас мне ничего не жаль. Просто нужно уехать далеко и быстро, а на брюхатой кобыле вряд ли это возможно.

Шкатулка деда Атиса словно вливает в меня силы. Я без всякого раздумья забираю коня Ждана, седлаю его быстро и споро, будто всю жизнь этим занималась.

У ворот охрана, я тихо обхожу здания и иду к калитке у парковой стены, которая открывается только изнутри. Тут солдат нет, потому что стоит магический пропуск, настроенный на жителей замка и подающий тревогу, если проходит кто-то чужой. Меня он пропускает без единого звука.

Через час я уже далеко от замка, объехала город и направляюсь на восток.

Какая сегодня луна! Небо от нее почти все багровое, и тучи вокруг черные. Страшная луна, как перед войной бывает, когда впереди много крови. Ждет луна, когда же сможет в ней искупаться, готовится, как к самому чудесному празднику. Любит она… кровь.

Война? При чем тут война? Что за мысли такие лезут, как будто думать больше не о чем. Может, и правда не о чем? Атис, помню о тебе, только это еще на плаву и держит. Гордись, дед, всегда умел загадочного туману нагнать и после смерти не разучился.

Так давно верхом не ездила, и до сих пор никакой усталости, красота! И голова думает отлично. План уже готов. Наверное, за мной будет погоня, захотят вернуть себе свою… игрушку? Зверушку? Предназначенную на показ куклу? Кто я для них? Кем я была для… Вереи? Взбалмошной человеческой девчонкой, неспособной на глубокие чувства? Дурочкой, которой легко крутить в своих целях? Что же, милая, если судьба повернется не в твою сторону, я покажу тебе, на что способна такая, как я. Пока живи.

Надо же, целую историю выдумали. Какую-то люн… черт с ней, письмо деда, письмо моего деда! Сказал, оставлю тебе послание после смерти и не обманул! Это удивляет больше всего.

К обеду я приезжаю в небольшой городок, из которого дороги расходятся во все стороны. Отсюда можно уехать в любую страну, как раз то, что нужно. Я делаю следующее: прямо на коне Ждана останавливаюсь у книжной лавки, где покупаю карты всех земель, включая звериную. Потом в магазине одежды приобретаю три плаща — коричневый, зеленый и серый. Черный у меня уже есть. В обоих местах пытаюсь расплатиться кольцом из черного золота, но оно вызывает у торговцев нечто, похожее на ужас. Надписи, что ли, их так смущают? Ладно, растопим потом и продадим как сырье, денег пока предостаточно. Лошадь за бесценок быстро сплавляю на рынке самому наглому торговцу. Его ждет сюрприз, даже если не станут искать меня, коня станут искать точно. И найдут. Так что зря ты так смотришь, милый, как будто ты меня сделал. Пока все наоборот.

Прямо на улице ловлю прохожего с лицом посообразительнее, и он приводит мне новую лошадь за ворота города. Кобыла не ахти и обходится дорого, но зато попробуй ее отследи.

Вот так-то. Нелегко теперь угадать, куда я поеду. Может, совесть подскажет… не искать? Не добивать? Мне и так немного осталось.

Через час я еще дальше. Моя цель — крупный торговый город по дороге в столицу горного народа Телявель. Съезжу-ка я к горным. Лесных видеть неохота, да еще и письмо от Атиса, которого они разыскивают, как вора. Пока неизвестно, что внутри.

К людям тоже не вернусь. Даже Санька… мужик. Все они одинаковые, единственное преимущество — брат, можно не бояться, что изменит и найдет другую сестру. Про отца и речи нет. Нет у меня больше отца, никого нет. Никого не хочу, ненавижу… всех.

Только любопытство все еще держит меня в этой жизни. Что же ты там оставил… дедуля?

Почти месяц как снег лежит, морозов, правда, все еще нет. Насколько изучила их климат, через пару недель и начнутся. Лютый холод. Смешно. Тоже мне, лютый. Вроде как страшный? Неужели страшнее, чем тот, который внутри?

Ночую в какой-то деревне, забравшись на сеновал у крайнего дома. Стены есть, крыша, много соломы, да еще и куча плащей. Почти тепло, если я вообще могу еще что-то ощущать.

Утро врывается в щели между досок, больно царапая глаза сверкающим снежным блеском. Ноги не хотят вставать, я ведь… не ела давно. Сколько-то. В зеленом плаще отправляюсь к домам, где мне без вопросов продают еду в дорогу, еще и кормят горячим.

Отлично! День удался! Глупая кобыла боится моего смеха, ржет и пытается сбросить со спины в снег. Поменяю-ка ее в следующей деревне на какого-нибудь самца. И загоню его до смерти. Так, ради тренировки.

Через два дня к вечеру я приезжаю в Торжечинск. Наконец-то можно снять нормальную комнату и выспаться на кровати. А может, еще и помыться, пока не решила, надо ли. Да, и еще следует посетить какого-нибудь лекаря или мага. Узнать, не беременна ли. Лучше бы нет, иначе мне придется что-то в себе убить. Не хочу ничего, что имеет отношение… к нему. Лучше мага тогда, лекарь может и заартачиться, этика всякая да высокое служение жизни. Какой там жизни? Очередной пытке. Пусть… лучше и не начинается.

Вот этот трактир вполне подойдет. Небольшой, грязный и даже на вид дешевый. Хозяин без вопросов, и не особо приглядываясь, дает ключ от комнаты. Туда я поднимусь позднее, пока найду мага. Когда искала таверну, неподалеку отсюда, за магазинами из серого необработанного камня заметила его вывеску.

Кстати, что за магазины такие? Это же оружейный! Зачем я туда иду, точно не знаю, но внутри… красота какая, блестящая и острая! И вся эта красота прекрасно умеет убивать.

Мне подойдет десяток этих метательных ножей и пара кинжалов, похожих на те, что белоглазые любят. Поймать бы да отобрать, они у них посерьезнее этих игрушек, ну да ладно. Пока такими обойдусь, а там, кто знает, может, и повезет? Еще раз схлестнуться с кем-нибудь насмерть? С кем-нибудь посерьезнее, чем пьяная мразь из трактира, с ними уже пыталась. Боятся чего-то, хоть и еле на ногах стоят, а я почти без оружия.

— Что, милейший торговец, сразу нормальную цену скажешь или торговаться будем? — очень вежливо, с интересом спрашиваю. Хочу торговаться! Но куда там, говорит такую цену, что и платить стыдно за хорошее оружие, которое жизнь должно спасать. Плачу в два раза больше, я свою жизнь почти ценю… Сейчас. За спиной шкатулка Атиса. Что же, старик, не разочаровывай меня, видишь, сколько я всего делаю, чтобы узнать твой большой секрет?

Теперь можно и к магу. Судя по табличке, по вечерам он не принимает, но для меня наверняка сделает исключение. С некоторых пор я очень хорошо умею убеждать.

И правда, маг принял меня сразу. Прекрасный экземпляр! Молодой и… человек, как я. А люди так просто в другую страну не переезжают. Натворил, должно быть, всяких дел и сбежал подальше от наказания. Это весьма кстати, значит, выделываться не будет, а сделает все, что нужно.

— Хочу знать, не беременна ли, — с ходу говорю.

— Полсеребряного, — сухо отвечает.

Да легко! Деньги меня сейчас не интересуют. Зачем они тем, кто жить пока не собирается… долго.

— Живот оголяйте, — прибирает монетку, косясь на мои покупки, сваленные без спроса на его столе, прямо поверх всяких бумажек. Не нравятся железки? Да, они не ахти какие. Вот если… живот оголить, тут у меня на поясе получше. Три метательных ножа, случайно затесавшиеся в вещи, взятые из замка. Они куда более… сбалансированы, поверь мне, маг.

— Что, эти тоже не нравятся?

Он, не отвечая, водит ладонью над моим животом. Только коснись попробуй! Потом отдергивает руку и отворачивается.

— Что не так?

— На тебе защита ментальная, сними.

Защита? Ах да! Амулет, подарок белоглазых гадов. Подожди… ментальная?

— А чего тебе ментальная защита? Ментальное общение только между разумами возможно. Ты что, с этим общаешься как… с разумным?

Маг и глазом не ведет. Серьезный, однако, попался. Хорошо.

— А тебе-то что? Вижу, зачем пришла. Так какая разница — разумное, нет? Снимай и продолжим.

А мне и правда без разницы. Почему разумное должно больше прав на жизнь иметь? Нигде не сказано, никакими богами не завещано.

Я расстегиваю цепочку.

И тут же падаю на колени от дикой, невозможной боли. Тоски. Страха. Конвульсий умирающей надежды. Отчаяния. Страха. Плотным гулким туманом меня окружает ужас, почти неслышно на заднем плане маг ругается сквозь зубы, кляня нелегкую, меня к нему приведшую.

Радим. Это он.

Я рычу, рычу от его боли. Даже руки не могу поднять, даже пошевелиться, хоть что-то сделать. Ни слова не могу сказать.

Маг оказался весьма прыткий. На секунду на мой живот легла ладонь, а после все вокруг погасло, когда он затянул на шее цепочку и быстро ее застегнул.

— Золотой, а то и два, — проговорил дрожащим голосом, — и я не спрашиваю, что все это значит.

— Ты мне сразу… понравился. Сообразительный, — хриплю в ответ. В мышцах судорога, отпускает очень медленно, только через несколько минут ноги слушаются достаточно, чтобы встать.

— Кстати, ты не беременна, — говорит мне вслед, когда я с трудом ковыляю, прихватив со стола свои вещи, а он держит на ладони три золотых.

— А ты, кстати, меня не видел.

— Даже не сомневайся. Не приходи больше.

Нужен ты мне.

На улице уже совсем темно. До таверны я плелась почти час. Даже встретила подвыпившую парочку развеселых мужичков, что приняли меня за такую же, навеселе. Один приобнял за плечи и пригласил в гости.

Конечно, я согласна! Это будет весьма интересно… с двумя. Тем более они не очень молоды и не слишком следят за фигурой, значит, ничего мне не напомнят. Я тут же отвечаю на поцелуй первого и охотно позволяю обнять себя второму.

— Позвольте ручку, — шепчет второй, а его рука забирается под плащ и крепко сжимает мою грудь, вызывая странные чувства. Резкое возбуждение. Довольную улыбку. Желание немедленно продолжить начатое, желание почувствовать их обоих в себе, прямо сейчас.

Я тянусь рукой к его одежде.

И что это? Они оставляют меня так неожиданно, что с трудом не падаю, когда становится не на кого опираться. Просто бегут, затравленно оглядываясь. Это что, кольцо? Они увидели мое кольцо? Бесовская полоска, только и умеешь, что жизнь портить! Может, ты и стоишь денег, плевать! Стаскиваю его с пальца и зашвыриваю в сточную канаву. Пропади ты пропадом!

Оставшуюся дорогу к таверне прохожу уже без приключений. Очень жаль, ну да их несложно найти. Попозже.

До чего мерзкая комната. Тут не убирали с самого основания таверны, в углах кучи прилипшей к стенам пыли, а на потолке — целые комки паутины. Хорошо, что мне все равно. Надо полежать… поспать… забыть.

Что это было такое, там, у мага?

Амулет перекрывает его мысли, вот что. Защищает меня от них. А я ни разу и не задумалась, почему его не слышу. Совсем.

И как это вообще понимать? Не могут это быть его мысли, не верю. Зачем? Совесть, что ли, замучила? И почему меня вообще это должно волновать? Даже если история про эту люна-са и правда, какая мне разница? Стоит ли об этом думать?

Хотя, если есть какая-то доля правды, ему ведь плохо и будет все хуже? Это вроде должно радовать. Но нет… не радует.

Люблю его, вот что не могу никак из себя выдавить. Люблю безумно. Как раньше. Любого, даже предателя. Может, если бы не так сразу… если бы потом. Когда прошло бы несколько лет, мы бы друг другу надоели. Если бы не… Верея, кто-то другой.

Нет, никогда… никогда бы не простила!

Что же делать со всем этим ужасом? Попробую себе не врать. Ему плохо, и не слышу я этого только потому, что на мне амулет. Я его люблю… пока и не могу так бросить, слишком хорошо помню навалившуюся боль. Какая-то правда в истории про люна-са есть, по крайней мере, он точно как-то от меня зависит.

Он зависит от меня, причем крепко. Как там, проклятье? Ах, Митроль, старая перечница! Как точно сказала мне, дуре, дар или проклятие? Мое проклятие: делать больно человеку, которого люблю и ненавижу. Не знаю даже, что больше. Что она там говорила? Главное повторять, что любишь, по крайней мере, у нее срабатывало. Что, Митроль, тоже сбежала от мужика своего? Как говоришь, все равно люна-са вернется? Посмотрим. Нет, старушка Митроль, если я решу… жить, то найду способ отделать от этого… дара.

Итак, я должна ему кое-что сказать, выполнить свой долг. Перед кем, кстати? Кто это меня так «осчастливил»? Какие боги? Остались ли они, боги, или все в смертных переродились? У кого теперь милости-то просить? Хотя нет, не просить. Требовать! Зарабатывать. Что угодно, только бы забрали назад.

В общем, нечего тянуть. Я должна сказать… речь.

На мой требовательный крик быстро приходит служанка. Вроде ничего, на вид крепкая, не улыбается, взгляд жесткий. Прекрасно подойдет.

— Золотой хочешь заработать?

— С бабами не сплю, — цедит сквозь зубы.

Размечталась! Кто ж тебе за такое целый золотой заплатит? За золотой по всем комнатам пройдешься, а после на столах внизу еще доработаешь. Только не со мной.

— Слушай внимательно. Я сниму камень и кое-что скажу. Его сразу нужно назад надеть, если сама не смогу, поможешь. И… если не наденешь, я превращусь в страшного зверя и все тут к чертовой матери разнесу. Поняла? — последние слова только для того, чтоб не додумалась меня обобрать и свалить.

— Хорошо, — отвечает после недолгого раздумья. Умна. Быстро соображает, что за такую ерунду золотой не каждый день платят.

Ну, тянуть смысла нет, проще не станет. Снимаю амулет и, хотя и готова к тому, что будет, все-таки не выдерживаю, опускаюсь на колени. Сжимаю зубы, выталкивая из себя весь этот жуткий ледяной мрак, отталкиваю подальше. Позволяю лицу Радима появиться передо мной. В глаза не смотрю, говорю громко и быстро: «Люблю тебя. Ненавижу. Не ищи!»

Девка сообразительная, тут же надевает амулет назад, а после к дверям отступает. Тело ломает приступами резкой боли. Ничего, несколько минут полежу спокойно и пройдет.

— Вина принеси и мяса с хлебом. — И этот хрип в голосе откуда берется? Словно ворона каркает.

А, какая разница! Впереди дело, ради которого все это затевалось. Письмо Атиса. Наконец-то!

Через несколько минут я сижу за столом, попивая из кружки не самое паршивое вино, и настроение столь прекрасное, что просто мерзко. Я выполнила свой… долг. Почти супружеский. Не беременная и еще замужем. Официально брак он сможет расторгнуть примерно через год, так что больше ничего меня не останавливает. Шкатулка затерлась за дорогу, похожа теперь на кусок грязного дерева. Крышка еле открывается.

Ну, здравствуй, друг Атис! Рассказывай, что хотел! Не подведи только свою маленькую беспризорницу.

Печать ломается с резким треском и осыпается сухими крошками. Задерживаю дыхание, осторожно разворачивая свиток. Все в порядке, он медленно раскрывается. Да, почерк деда, я помню. И что мы имеем? Аккуратно разложив бумагу на столе, я начинаю читать.

«Здравствуй, Даренька! Единственная душа, которую мне жаль терять. Единственная внучка, которая была в моей долгой жизни. Единственный человек, судьба которого мне небезразлична.

Если ты читаешь мое письмо, все сложилось, как задумано. Ты замужем, и замужем за волком. Не удивляйся, что я это знаю. Как только увидел твои тревожные глаза, полные нечеловеческого холода, уже знал: такую ледяную кровь может согреть только представитель одного племени — волчьего. И однажды он за тобой придет. И судя по количеству холода, это будет совсем не обычный волк, а, наверное, альфа. Надеюсь, что альфа. В любом случае, теперь я могу сказать тебе все, чего не мог раньше.

Я совершил в жизни много плохого и неправильного. Никогда мне не искупить всего, да и не нужно уже. Все быльем поросло, сердце пустое. Одно только осталось недоделано дело, и почему я не смог бросить его, и сам не понимаю. Добыл я однажды вещь, такую вещь, что и жизни за нее не жалко. С тех пор за мной погоня, лесные объявили вором, и если найдут, умирать я буду целую вечность. Может, им назло и не бросил всю эту опасную затею? Ну, не важно.

Ты знаешь уже, Даренька, а если нет, то я расскажу, что у каждого из народов есть золотой предмет, оставленный богами. У каждого, кроме волков. Сейчас это должно тебя волновать, ты же замужем за одним из них. И уже смогла, наверное, понять, что звериная раса самая достойная раса из всех. Ну, может, еще горные неплохие, но уж лучше лесных и людишек, о которых даже упоминать стыдно. А тут и дивы недавно полезли, народец мерзопакостный, прости старика за ругательства. Раньше я не позволял в твоем присутствии, но уж посмертно прости.

Будут дивы травить звериный народ, пока не победят, не отступят. И одна только вещь может их остановить — золотой подарок богов, подтверждающий божественное происхождение звериной расы. И он существует, этот предмет, именно его я и унес из лесных земель. А знаешь, почему я в этом уверен? Потому что на украденной мной бляхе — изображение зверя. Это наследие их богов, подтверждающее все права, в том числе на земли. А еще больше уверенности оттого, что лесные пытались изменить этот рисунок, стереть его, уничтожить, да только ничего не вышло. Не взяла его ни магия, ни химия, ни шлифовальные алмазные инструменты, чего только не пробовали. И приварить к нему невозможно ничего, любой металл бляха отторгает, как чужеродный, оставляя рисунок неизменным.

Я хотел вернуть его звериной расе. Но лесные гнались за мной по пятам, так что риск был слишком велик, а посторонним я никогда не доверял. Даже старый друг за такую вещь перестанет быть другом. Слишком много жизней от нее зависит.

Я добрался до вашей деревеньки и решил ждать, пока внимание лесных ослабнет, хотя не верил, что они вообще сдадутся. Уверен, стоит только сунуться ближе к границе, как сразу найдут и уже не сбежишь.

Затаился, стал думать, как же выпутаться из этой ловушки. И вдруг встретил тебя, милая. Волчью княжну. Звериный подарок. Тут и сложился план сам собой.

Прости меня, Даренька, что втянул в такое, но другого выхода нет. Я спрятал бляху в навьем мире, и только тебе его отдаст бес, мной заарканенный. Тебе, внучка, придется вызвать анчутку, самого маленького и слабого беса, и потребовать бляху назад. Я проверил твой талант, и его для этого дела хватит.

Одного только не смог сделать — обучить тебя искусству вызова. Прости старика, не смог, и все. Может, надеялся дожить до того времени, как вырастешь, и отдать твоему мужу вместо приданого? Но не дожил.

Слушай теперь. В звериных землях, за последней деревенькой у гор перед мертвыми болотами живет чернокнижница Астелия. Хотя там она, скорее всего, представляется просто магом или ведуньей. В общем, это лучший учитель для тебя. Как только она откажется учить чернокнижию, а откажется обязательно, потому что это все равно как добровольно брать грех на душу, скажешь ей: „Долг Атису должен быть отдан мне“. Долг крови нельзя не отдать, вот и будет тебе учитель.

Прощай, Даренька! Переложил я тяжелую ношу на твои плечи, и эта мысль портит мне последние дни жизни. Но жизнь не очень справедлива, и как бы хотелось, чтобы мое письмо было самым сильным твоим в ней разочарованием.

В общем, теперь ты, Даренька, и есть самый настоящий звериный подарок.

Прости. Будь счастлива».

Пришлось еще вина заказать.

Да уж, Атис, подкинул ты мне свинью будь здоров. А я уж думала, больше меня ничем не удивишь.

Поговорим, дедуля?

Втянул меня, мало не покажется. Говоришь, звериный народ на порядок лучше? Чем? Даже хуже. У отца меня никто в грош не ставил, так хоть и не скрывали. А тут…

Что там еще должно волновать? Что дивы возьмут да и выживут зверей с их земель? Почему-то не волнует. Верею… не жаль. Весту? Мать? Старейшину? Может, и жаль немного, но почему я должна об этом думать? Мне своих, что ли, проблем мало?

Дальше что у нас тут?

Дедуля и правда вор. Хм, смешно. А как меня возмутила эта мысль, высказанная устами лесных? Как обидела! Тоже мне, защитница оскорбленных. Вот тебе еще одно доказательство, что жизни не знаешь.

Еще что? Я теперь звериный подарок! Была звериная игрушка, стала подарком. Разница-то небольшая. Существо, принадлежащее кому-то, зависимое. Неживое. Не очень-то приятно звучит.

Кстати, что там про жизнь? Не очень справедливая?

О боги, что же это за смех? Неужто мой? Такой страшный…

Вино и пережитая боль сгустили вечер до размера заполненной черным туманом и мерзкой сыростью комнаты, плотно сжавшись вокруг замершего за столом, почти неживого существа.

Ночь все-таки пришла, неся тихое, тревожное забвение.

На рассвете я выехала к чернокнижнице.

Глава 21

Путь вожака. Волки

Улем держал в руке обувную щетку, раздумывая, достаточно ли хорошо начищены его сапоги или еще немного подправить.

Неторопливые размышления его прервались, когда дверь распахнулась без стука и вошел Дынко, а вслед за ним залетело облако снега, тут же разнесшегося по всей комнате. Дынко молча прошел к огню и сел на стул, не снимая плаща, хотя беседа намечалась долгая.

Улем торопить никого не собирался. Из них двоих ответы нужны были не ему. Последний раз оглядев сапоги и решив, что чистить их дальше все равно не дадут, Улем понес их на место, к двери.

— Ну сядь уже, — неожиданно вымученно сказал Дынко.

Но Улем, аккуратно пристроив обувь у входа, потом еще сходил воды выпить, хотел оттянуть неизбежное, не любил никогда разговоров, считал толку от них нету. Но ведь не отстанет!

Вернувшись, Улем сел рядом:

— Говори.

— Улем… Кроме тебя, не знаю, к кому обратиться, кто…

— Без вступлений. Ты что хотел узнать?

— Ладно. Такое дело, не могу представить, куда она могла уйти. Она шла на юг, а потом резко на восток свернула, логика в поведении где? Что она должна была сделать?

Улему очень не хотелось отвечать, он даже весь сморщился, но ответить пришлось:

— Умереть.

Дынко вздрогнул:

— В смысле?

— В прямом. Она должна была умереть, и я действительно не понимаю, почему она все еще живет. Многое могу предположить: и куда пошла, и что думала, и как пряталась, но почему жить осталась… это просто невероятно!

Дынко закрыл глаза и через некоторое время взял себя в руки:

— Итак, она живет, это главное. Что дальше?

— Ну что, маяк есть?

— Маяк она выбросила, прямо в канаву, как вычислила его, неизвестно.

— Может, просто от кольца хотела избавиться?

— Не знаю, в общем, мы имеем: маяка нет, цели нет, куда пошла, никто не знает. Что скажешь?

— А что в городе делала?

— Переночевала в таверне, заплатила горничной за то, чтобы та посторожила, пока она с Радимом говорит. Потом еще купила набор метательных ножей в оружейном.

Улем удивленно поднял брови. Вот как, купила ножи, значит, жить и дальше собирается… пока что.

— Все?

— Все.

— Денег сколько у нее?

— Денег много, надолго хватит.

Улем уставился в стену и стал раздумывать. Какая интересная головоломка, если не обращать внимания, что речь идет о живых людях. Куда могла податься девчонка в чужой стране? К родным не вернется точно, для нее сейчас родных нет, только враги. Целый мир врагов, весьма унылая картина, но если не показывать ее Дынко, а оставить в своей голове, в чем-то даже совершенная. Огромный безжалостный мир, и ты один против него, как последний стебель в занесенном снегом поле. Красиво… Так, ну ладно, не будем отвлекаться. Людей, значит, вычеркиваем. К лесным тоже не пойдет, подсознательно они враги. Горные — друзья. Это знание старой жизни, следовательно, осознавать не будет, а примет как данное. Получается, к горным отправится, у зверей оставаться слишком больно, каждый из них логически ведет к вожаку. В болота тоже не пойдет, там без проводника погибнешь за сутки, а смерти она почему-то пока не ищет.

— К горным пойдет. Только вот, Дынко…

— Что?

— Есть еще та самая причина, по которой она живет. Мы ее не знаем, но это в ее поведении самый главный фактор, так что все равно бесполезно угадывать. Но если его не учитывать — к горным.

— Ясно, — тихо просипел Дынко, но вставать не спешил.

Улем только поморщился, Радима тоже на него повесить хотят, нашли советчика, когда в замке их целая куча: и волхв, и старейшины, и правитель.

— Улем, — неуверенно начал Дынко, — найти его, а? Надо вернуть, послезавтра совет племен, а вожака нет. Уже три дня прошло, мог бы наохотиться вдоволь. Он же на охоте?

— Раз сказал, — неопределенно пожал Улем плечами.

— Ну хорошо, а зачем ушел?

— С виной своей разобраться, — просто ответил Улем.

Реакция Дынко была такой странной, что даже немного его удивила — тот схватился за виски руками и глухо прохрипел:

— Это я виноват.

Улем вдруг подумал, что ему жутко неохота больше слушать все это унылое раскаяние, все эти печальные истории, все эти душещипательные речи, но способ их избежать существует только один — сделать то, чего от него хотят.

— Хорошо, найду его, только, Дынко, больше ко мне ни ногой, хотя бы неделю, ясно?

Приняв необычные мелкие движения головой за знак согласия, Улем поднялся и стал раздеваться.

Через пару минут в лесу за замком скрылась тень крупного, немного неуклюжего зверя.

В день совета племен вожак был на месте. Сидел рядом с правителем и выглядел вполне обычно, только на вопросы не сразу отвечал, а как будто очень долго думал, пытаясь понять, чего от него хотят. Главы племен не узнали, что Улем почти силой притащил его в замок за полчаса до начала совета, заставил перекинутся в человека, одел и привел за руку, как несмышленого ребенка. Мысленно Радим все еще оставался в лесу.

Цель совета была одна-единственная — вожак звериной земли. Старейшины считали, что Радим больше не способен выполнять эту роль и стране нужен другой лидер, и он тут же согласился с их решением. Только загвоздка в другом — по сложившейся традиции, когда вожак начинал слабеть, ему на смену сам собой выдвигался другой, способный вести за собой звериный народ. Новый вожак должен почувствовать, что стране нужен здоровый, сильный защитник, и осознать, что именно он должен им стать. В свое время так в столицу пришел дед Радима, ставший первым в их роду вожаком. Но в этот раз никого не было, никто не прибыл и не заявил своего права на лидерство. И это удивляло, главы пришли к выводу, что из двух вариантов — что-то изменилось и вожака придется назначать самим или что Радим еще не настолько ослаб, чтобы проявился новый вожак, — более вероятен второй.

Выхода не было. Как назначать вожака, который не чувствует призвания к такой роли, никто не знал, поэтому стали ждать, когда же появится смена, оставив пока за Радимом все обязанности, с которыми он сможет в данный момент справиться. Какие именно, решили выяснить опытным путем, так как Радим на этот вопрос ответить не смог.

После совета Улем утащил его в казармы, в комнату, где из мебели были только стол, несколько стульев и высокая деревянная фигура, изображающая врага с пятнами краски в самых уязвимых местах, вся изгрызенная и помятая. Там они провели несколько часов. Почти все это время Улем уверенно и настойчиво что-то говорил, чем дальше, тем более жестким тоном, пока в конце концов не перешел на такие циничные слова, что Радим неожиданно и очень резко на него набросился, и тогда они подрались. Прямо так, в людском облике, не тратя ни секунды на перекидывание. Закончилось все разбитыми в кровь лицами, сломанными носами и заплывшими синевой глазницами. Улем оказался сильнее и вскоре крепко держал Радима захватом согнутой в локте руки, не давая дергаться. А потом наклонился и сказал ему на ухо:

— Сейчас я уйду, а напоследок запомни кое-что. Никто не знает, почему она еще живет, но в день, когда ты сдашься, она умрет. Понял? Хорошо запомни… Вожак.

Улем резко отпустил Радима, толкнув в сторону стола, и вышел. А потом, наплевав на дисциплину, с ходу перекинулся в зверя, разорвав всю одежду, и унесся в сторону леса. Если некоторым можно психовать, то почему ему нельзя?

Радим сидел на шатком стуле спиной к окну до рассвета. И думал. Столько злобы… Считается, что боги хорошо заботятся о своем народе и дают все возможности справиться с любыми грядущими бедами. Надо только эти возможности отыскать и использовать. Слишком много злобы… Может, стране как раз и нужен такой бездушный вожак, ведь угроза настолько велика, что остановить ее можно, только обагрив земли реками крови? Только вырезав всех дивов до единого, даже женщин и детей? Только положив при этом почти все население зверей? Только разбудив гнев предков, раз и навсегда превращающий в бешеного зверя любого, отведавшего хоть каплю крови? Гнев предков — единственное, что позволило звериной расе на заре своего появления отстоять право на существование, при этом волки практически целиком уничтожили собственный народ. Этого от него хотят боги? Это та самая возможность, которую они подарили звериному народу? Разве может такое совершить счастливый до безобразия, почти ручной зверь? Разве может призвать гнев вожак, который при виде жены ведет себя глупо и несдержанно, как щенок? О нет… Для гнева не нужна душа, а нужен только неумолимый, сносящий все на своем пути поток безграничной ненависти. Никогда раньше Радим не поверил бы, что боги могут быть такими кровожадными. За всю историю своего существования они ни разу не попросили в жертву крови ни одного, даже самого маленького существа, а теперь требуют жизни сразу целого народа. Даже больше — одного народа целиком, второго — почти полностью. Раньше бы не поверил, но как иначе объяснить, что новый вожак так и не появился?

На улице светало, когда отряд новобранцев готовился к утренним учениям. Они собрались перед Билугом и ждали, пока он поделит их на группы и расскажет, кто чем сегодня займется. Впереди был долгий день, полный тяжелых физических нагрузок, после которого они упадут без сил и до утра даже пошевелиться не смогут. Новобранцы были к этому готовы, потому что хотели стать сильными и смелыми. Хотели стать настоящими воинами.

Начало занятий прервалось следующим зрелищем: прямо от казармы, неспешно, осторожно глядя прямо перед собой, шел вожак. Он остановился у бочки, полной дождевой воды, и вдруг сунул туда голову до самых плеч. А после, резко закинув голову к небу, отчего вода полилась по лицу, как будто поток слез, и вцепившись руками в борта бочки, заорал. Всего несколько секунд крика смертельно раненного животного, но души новобранцев похолодели, будто им предстояло прямо сейчас сразиться с кем-то жутким. Впрочем, больше ничего не случилось. Вожак замолчал, ни на кого не глядя, отцепил пальцы от бочки и довольно уверенно направился в сторону замка.

К обеду он попросил правителя ввести его в курс пропущенных дел.

Через неделю в замок вернулся Дынко. Дарька пропала, как и не бывало, он потерял единственный след в городке, где она выбросила кольцо, и новый обнаружить не смог.

Дынко встретился с правителем и тремя старейшинами, без Радима. Хотел получить разрешение на долгосрочное отсутствие, потому что найти Дарену быстро не получилось, а возвращаться без нее он больше не собирался. И его отпустили, вина так явно читалась в его глазах, что старейшины поняли — толку от Дынко, оставь его в замке, все равно не будет.

Потом Дынко увиделся с Жданом, но тот не смог сказать вообще ничего полезного. Дарена была слишком далеко, а он видел только тех, кто близко. После Дынко пошел к Улему, и они провели два часа, пытаясь понять, куда и зачем могла отправиться Дарена. Судя по всему, она все еще в звериных землях, так что нужно возвращаться к последней точке и упорнее искать следы. Но была и хорошая новость — Улем утверждал, что дивы за Дареной охотиться не станут, так как уверены, что расставшаяся пара люна-са не представляет никакой угрозы и вот-вот погибнет. Кстати, уверены совершено обоснованно, и этот вопрос интересовал Улема сильнее всего: почему же она живет?!

В общем, узнав все, что только можно, а точнее, убедившись, что узнать ничего нового не выходит, и получив деньги на расходы, Дынко отправился обратно на поиски. С Радимом он так и не встретился, еще в прошлый раз его сильно поразило, что тот, похоже, вовсе и не интересовался, где Дарена и найдут ли ее вообще.

Чуть позже вожаку поступил доклад о том, что князь Нестор опять пойман на пограничном пункте за попыткой сговора с горными, которых он своими навязчивыми предложениями уже сильно утомил. Даже не задумавшись, Радим тут же отписал великому князю о недостойном поведении одного из его приближенных, причем выявленном уже не в первый раз.

Потом у волков появился седьмой альфа, а количество желающих получить звание возросло до пяти. За такой короткий срок! Это могло значить только одно — звери чувствуют опасность, и стремление защищать свой народ просыпается в крови у большего количества мужчин, чем обычно.

Старейшины подготовили план вылазки на территорию дивов, намереваясь захватить образцы выращиваемых ими растений, аналога рудиментной крошки и ее семян. Дохода это не вернет, но, распространив семена, можно попробовать лишить доходов и дивов.

Из Стольска передали отчет с информацией о пустынных землях. Радим его даже смотреть не стал, сейчас он был твердо убежден, что у дивов нет никакого божественного предмета, а вариант добровольного переселения своего народа им даже не рассматривался.

Одно время правитель думал, не организовать ли набег на верфи дивов и не разрушить ли строящиеся корабли. Но Радим не поддержал. Какой смысл оттягивать неизбежное?

Наконец, очень неожиданно прибыл в гости один из первых советников горного короля Вальтингак из клана Северной бури. Радим знал его с самого детства, когда еще мальчишкой, в единственную свою поездку в столицу горных провел с ним несколько дней, осматривая город, находившийся наполовину в толще горы, наполовину под землей. Вальтингака выделили ему в сопровождающие, и хотя он был старше на три года, но они в тот раз впервые в жизни вместе напились пива. Теперь же, когда они выросли и заняли высокие посты, все еще общались без церемоний, запросто. Вечером встретились за ужином вдвоем, в небольшой комнате с камином, растопленным как можно жарче. Последнее время у Радима было такое малообъяснимое желание — чтобы рядом пылал огонь так сильно, чтоб дыхание от жара замирало.

Поболтав, как и положено, о всяких пустяках, Вальтингак перешел наконец к другим интересующим его вопросам. Точнее, попытался перейти.

— Радим, я тут слышал… — советник остановился, разглядывая темное каменное лицо своего старого друга, и его губы сжались, пока он думал, как закончить фразу, — …что дивы устроили на ваших пляжах большую стройку?

Вальтингак не был бы советником, если бы не умел мгновенно понять, какие темы нельзя затрагивать даже самым близким друзьям.

— Да, — коротко ответил Радим.

— И что ты собираешься с этим всем делать?

Разговор прервался, потому что им принесли пиво, столь уважаемое горным народом, и куски жирной вяленой рыбы, выловленной в подземных реках, — деликатес горных земель, привезенный Вальтингаком с собой.

Радим заговорил, когда советнику уже стало казаться, что придется переспросить еще раз, громче.

— Скажи, Вальт… Что бы ты делал на моем месте с дивами?

— Это не так просто… — уклонился осторожный Вальтингак.

— Да брось, мы не на совете. Скажи мне свое личное мнение, что бы ты делал?

Но советник снова промолчал.

— Так вот, Вальт, скажи тогда, что вам предлагали дивы? Я знаю, лесные хотят иметь в соседях подобных себе магов, с которыми они равны по силе и в случае чего могут потягаться. Великому князю дивы предложили множество редких магических артефактов и долю в планируемом ими Совете земель, и только за то, чтобы люди не лезли в эту свару. Я согласен, обойдемся без них, помощи от людей никакой, а сами они слишком слабы, так что будут только мешать. А вот что они предложили вам, Вальт? Я спрашиваю не потому, что считаю, будто горные продались, мне просто интересно.

Вальтингак не счел нужным скрывать:

— Они заявили, что статуи козлоногих изображают их давних предков, и материал, из которого они созданы, обладает возможностью вырабатывать бесконечные запасы энергии. Одна статуя может поддерживать работу двух-трех рудников, представляешь, какой объем? И обещали, что вся эта бесконечная сила будет нашей, если мы поддержим их права на землю.

— И горный король этому поверил?

Вальтингак только рот открыл, чтобы ответить, но Радим его тут же перебил, как будто ответ его вовсе не интересовал:

— Просто смотри, лесные всегда любили главенствовать, но со зверями не очень-то поспоришь, мы не поддаемся их главному оружию — магии. Нас нельзя держать в узде, как можно будет держать дивов. Но ведь и вы, Вальт, тоже магии особо не поддаетесь, так что, не думал ли ты, что случится, если дивы займут наши земли? Надеешься, что вас после не тронут?

— Радим! — вдруг горячо почти крикнул советник. — Да ты и слова не даешь вставить! Король это прекрасно понимает и никакого доверия к дивам не испытывает. Нас ведь не так-то легко купить, обойдемся и без энергии статуй, сейчас же как-то живем. Я хоть и с неофициальным сообщением, но приехал передать решение короля — если будет война, мы вас поддержим.

Выдав такую, по его мнению, неожиданную новость, Вальтингак пристально разглядывал вожака, но ничего, кроме бесконечной усталости, на его лице не увидел. Тот вдруг опустил голову и очень странным голосом заговорил:

— Знаешь, Вальт, дело совсем не в этом. Мы и сами справимся, хотя, конечно, потери будут огромные. Дело в другом. Я не вижу никакого выхода, совсем ничего, кроме как вырезать дивов всех до единого.

Советник вздрогнул. Ему вдруг пришлось наклониться ближе к сидящему напротив человеку, чтобы убедиться, что он вообще его знает.

— Да, Вальт, да! Скажи мне, что делать? Дивы не остановятся никогда, такое впечатление, что сзади на них прет что-то ужасное и выхода нет, они, словно крысы с тонущего корабля, готовые прыгать в пасть акулы, только бы их не настигло что-то страшное за спиной. На откровенные разговоры дивы не идут, мы же с самого начала пробовали понять и договориться о каком-то компромиссном решении. Предлагали часть земли у Бесплодных земель или у Трясины. Даже ответа никакого. И вот, предположим, мы их победим, а это случится, потому что против гнева крови им нечего противопоставить. Предположим, мы вырежем только мужчин, а оставшимся женщинам и детям даже выделим земли на побережье, все равно нам оно без надобности. И что будет дальше, Вальт? Мы будем для них самыми беспощадными завоевателями принадлежащего им по праву, убийцами их славных предков, погибших в борьбе за свободу своего племени. Пройдут годы, вырастут новые воины дивов, и все начнется заново, до бесконечности. Все равно придется убивать всех, разве что это решение, — Радим мертво ухмыльнулся, — будет не на мне. Я не вижу, Вальт, никакого другого выхода, но… уничтожить целый народ, ты хоть представляешь, что это?

Советник не представлял и представлять не хотел. А слова о гневе звериной крови вообще предпочел пропустить мимо ушей, потому что страшнее историй, чем о войнах на его основе, не знал. Он вдруг резко пожелал забыть об этом разговоре и оказаться дома, рядом с женой и дочерью, захотел слушать их почти бессмысленную болтовню и не бояться услышать ничего ужасающего.

Не в силах совладать с этим желанием, вскоре Вальтингак распрощался и оставил Радима одного. Неизвестно, сколько бы тот сидел, если бы с ним не заговорила Дарька. Как всегда в этот момент, вожак замер, слепо вглядываясь в пространство перед собой. Хорошо, что она говорила по вечерам, так как после этого он несколько часов не мог прийти в себя. Радим слушал только первые два слова, потому что остальные говорились чужим, не Дарькиным голосом. Когда-то давно он считал, что самое страшное — это если твоя люна-са тебя ненавидит. Но нет, теперь-то он знал правду, прекрасно знал, что самое страшное — это когда она забывает о тебе, как о чем-то совершенно неважном и ненужном, как о какой-то выброшенной за ненадобностью сломанной безделушке.

По ночам Радим запирался в комнате и переставал себя контролировать. Утром он не помнил, что делал, и, честно говоря, ему было все равно.

Глава 22

Чернокнижница

Сон прервался от стука в дверь.

Сон… что-то хорошее снилось, очень мягкое и теплое. И очень спокойное, потому что во сне кто-то все время был рядом. Но даже неожиданно проснувшись, не могу вспомнить, кто.

— Там… рожает у нас, — опасливый голос за дверью. Мужской.

— Почему сразу не сказали?

— Боялись, пришлая ты, да и в порядке все было. А сейчас что-то не так.

Что-то не так! Убила бы. Сколько они тянули, часов пять-шесть? Может, и опоздали.

За два месяца, что я иду к чернокнижнице, роды уже седьмые. Один раз все закончилось весьма печально, все из-за этого — пришлая. Да еще и не зверь, человек.

Возвращаюсь, когда солнце уже высоко. Даже умыться толком сил нет, хорошо хоть кровать мягкая, все лучше, чем на сеновале спать. Солнце светит, и я даже улыбаюсь. Хорошо мне, все получилось, живы и мать и младенец.

Первые роды хорошо помню, будто вчера были. Ночевала в деревеньке какой-то и посреди ночи крики услышала. Всю ночь роженица орала, а к утру вопли прекратились, только стоны полумертвые остались. Вспомнила тогда, что вроде как целительница. На рожениц только не знаю, действует ли моя магия и как? Взяла и пошла к бане, где женщина лежала, перепугала народ: откуда ни возьмись выходит человек и требует пустить внутрь. Не знаю, отчего дали войти, надежду, может, потеряли уже.

Ох и денек тогда был, роженица без сил и ребенок попой вперед. Как я ему проход раздвинула, чтобы он не застрял и ничего не повредил, не знаю, чудом каким-то. Потом узнала, что это можно было сделать заранее и руками, если умеючи, но в тот день роженице вроде как не повезло — деревенская повивальная бабка на похороны уехала к дальней родне. Проверила живот перед отъездом — все нормально было, а видимо, шибко бойкий младенец попался, вывернулся-таки задом наперед. Как же я удивилась, когда ребенок наконец оказался в моих руках, склизкий весь и вопит что есть мочи! Еле успели забрать до того, как упала рядом с мамашей, и мы с ней потом вместе два дня встать не могли. Так нам и носили еду одинаковую да укутывали потеплее.

Она еще мне сказала, что я в беспамятстве плакала. Долго, говорит, плакала, повторяла: «Может, из-за детей?»

Знаю, о чем она, я потом поняла. Думала, у меня детей не будет, в таких браках это редкость, может, он из-за этого? Ведь ему нужен наследник… вроде.

Недолго думала, все равно из-за чего. Все равно! Не прощу. Злилась на себя, зачем ищешь оправдание? Его нет!

Каждые несколько дней я находила какого-нибудь человека и платила золотой за возможность сказать три короткие фразы. И считала, что долг выполнен. Перед кем-то, так и не знаю перед кем. Кто и за что эту связь выдумал и нас проклял? Что за безжалостная сила?

Последние два раза почти ничего не слышала, расстояние слишком большое. Теперь и говорить смысла нет, за три дня я ушла на самую границу, между нами теперь вся звериная страна. И так удивляюсь, почему так далеко слышу его боль, Митроль говорила про пятьдесят верст, а тут все пятьсот. Ладно, плевать. Я сдержала брачную клятву — заботилась о нем, как могла.

Амулет все же не сниму. На солнце он сверкает алыми гранями, как будто крови насосался и заснул, переваривая.

Как все-таки сегодня повезло! Ничего неисправимого, просто ребенок оказался слишком большой, а мать устала. Всего-то толкнула посильнее, правда, она крови много потеряла, для звериного народа это опаснее, чем для людей, но я вовремя кровь остановила. Так что выживет, и не только поэтому. Когда сына ей показали, сразу стало понятно — не уйдет. Да и как уйдешь от такого маленького теплого комочка?

Себе думать о подобном я не позволяю. Просто боюсь.

Приходится ждать в деревне еще сутки, пока восстановятся силы, чтобы продолжить поиск. Если я все правильно рассчитала, до ведьмы всего несколько часов ходу. Долго я к ней шла, окружными тропами. А куда спешить? Жизни много впереди, и пока еще не решила, что с ней делать. Побуду вот у ведьмы, научусь всяким страстям, потом, пожалуй, на горный народ все-таки погляжу… Потом… решу.

Перед отъездом мне пытались заплатить за роды несколько монеток, но я грубо отказалась. Не могу деньги за детей брать. Знаю, уже мало похожа на доброго человека, слишком много во мне сейчас всего того, что в юности, казалось, только в плохих людях бывает. Все равно — не могу.

Я уезжаю не оглядываясь. Так решила — позади ничего нет, все, что за спиной остается, сразу пропадает, умирает, как и не бывало.

Несколько часов поисков превращаются в целый день. Неплохо бабка забралась, повыше за крутые горки да в лесную чащу. Прячется, что ли? Поздним вечером в непроглядной темноте, почти на ощупь, выхожу все-таки к ее жилищу.

Домик немаленький оказался, каменный, со всех сторон сарайчиками окружен. Холодно небось как в погребе. Вроде мороз давно уже во мне, как дома, а стоит подумать, что еще холодней будет, лицо само собой кривится. Во дворе снега по колено намело, так, глядишь, вскоре до самой крыши домик завалит. Не выходит, что ли, наружу совсем? А свет в окошке есть, хотя и слабый. В такую темень, что с таким светом можно делать, интересно?

Дверь деревянная, толстая, железом обита. Открывать ее ведьма не спешит. Но ведь и я не спешу, куда мне? Впереди длинная пустая жизнь, долблю себе и долблю.

И зачем фыркать и шипеть? Я не лошадь, чтобы шипения бояться. Кстати, и сама так тоже умею!

— Кто и зачем? — неприязненно спрашивает бабка.

— По делу я к тебе, чернокнижница.

Дверь скрипуче раскрывается, там внутри немного тепла и света, бабка не так уж и стара, спина прямая, волосы длинные, блестящие карие глаза настороженно и быстро меня оглядывают.

— Я ведунья, деточка.

— Чернокнижница Астелия, впусти меня побыстрее, я не уйду.

Мы неотрывно смотрим друг на друга, и через пару мгновений она отступает, смирившись с моим приходом. Мудрая тактика.

За дверью пол из обожженных глиняных кирпичиков, им выложена вся прихожая и кухня прямо напротив входа. На кухне — горящая печь с открытой заслонкой. Отблески пламени выползают наружу, разукрашивая деревянный стол кровавыми узорами. Каждый раз, когда такое вижу, — все пылает внутри, сгорая в пепел. Снова и снова.

— Сядь здесь, — выводит из забытья голос, уже не такой настороженный, как вначале. Зря, бабка, расслабилась, не думай, что я без сил. Это просто так… минутное падение в ничто.

— Я по делу, чернокнижница.

Морщится, но молчит. Садиться я не собираюсь, подхожу к стулу, на который она опускается сама.

— Говори.

— Мне нужен учитель. Вызвать беса. Самого слабого, на повеление демонами я не замахиваюсь. Обучишь по-быстрому?

— Нет.

— Соглашайся, бабка, я хорошо заплачу.

— Нет, никогда.

— Все равно придется. Долг крови свой перед Атисом отдашь… мне. Так дед завещал.

О, что-то страшное для нее сказала. Вздрагивает, будто слышит кого-то, кроме меня, и глаза такими нездоровыми становятся, словно ее приступ давно забытой боли настиг.

— Ну что, бабка? Договоримся по-хорошему?

— Атис… Чем докажешь, что он послал? Нет его уже, духи весть принесли.

Доказывать и не надо, мои слова, точнее, сила переданного долга видна как на ладони — лихорадочные движения ее пальцев и подрагивание губ не смогла скрыть даже многолетняя выдержка. Но ладно, так и быть.

— Письмо у меня от него есть.

Копаюсь в заплечном мешке. Как я все-таки устала, шла сюда. Шла… Зачем? Что изменится, вызови я этого треклятого анчутку да добудь бляху? Поеду, брошу в лица всем этим… родственникам? Неужели и правда верю, что за такое кто-то, навесивший проклятье, пожалеет да отпустит? Кто-то отплатит добром? Кто?

Читает. Не очень-то, похоже, ей нравятся дедулины выкрутасы. Выпендрился на старости лет. Сделал доброе дело.

Свиток опускается на колени, лихорадочный взгляд чернокнижницы теряется в каменных стенах и блуждает где-то за пределами дома.

— Ты Дарена?

— Да.

Какой страшный взгляд, повелевающий. Вот она, чернокнижница, вышла из роли сельской ведьмы, раскрылась, как небывалый цветок папоротника в беспроглядной ночи.

— Где твой волк, люна-са? — рокочет властный голос, заполняя все пространство дома и оглушая. На мне амулет, и ведьма никак не может повлиять на разум. Ничего не посмеет мне сделать, но я все равно шепчу пересохшими губами:

— Нет его…

Ей недостаточно такого ответа. Глаза щурятся не зло, а как будто ей становится больно.

— НЕТ ЕГО! НЕТ! — кричу изо всех сил.

Неожиданно к моей руке прикасается маленькая теплая ладошка, и впервые с того страшного дня я плачу. Оседаю, утыкаясь лицом в колени неизвестной ведьмы и плачу, до судорог, до воя, до сдавленного хрипа и… рассказываю. Впервые просто произношу страшные слова вслух. Сухие руки ведьмы гладят меня по голове, принимают мои слезы, мою боль, рассматривают ее осторожно, как что-то опасное, и возвращают обратно. Потому что забрать такое, освободить, даже просто облегчить — никому не под силу.

Вскоре я засыпаю на кровати, куда меня укладывает ведьма, раздев и сдернув с тела пояс с ножами, который я никогда не снимала, даже ночью. Разве что когда мылась. Укутывает меня, как, должно быть, укутывают маленьких детей заботливые матери, я не знаю. Когда-то я так укутывала крошечную Маришку, сестру, когда ее только привезли в наш дом, годовалую, испуганную и зареванную, оторвав от матери, как всех нас. Сидела возле Маришки, держа за руку, прямо как сейчас делает ведьма. Засыпаю быстро и спокойно, и сегодня мне ничего не мешает.

Просыпаюсь, когда солнце уже высоко. Ведьма заходит в дверь с вязанкой хвороста, хотя у нее целая поленница прямо у дома. С грохотом кидает к печи и начинает расстегивать задубевшую тяжелую шубу. Долго на улице была, ходила, что ли, куда? Задумала, может, чего?

На меня почти не смотрит.

— Лежи, по делам ходила да хворосту принесла заодно. Всегда из лесу что-то несу, привычка у меня такая. Спи пока, обед приготовлю, разбужу.

Нет уж, належалась. Да и потренироваться не мешает. Я теперь очень хорошо ножи бросаю, почти каждый день играюсь. Так привыкла, что теперь, как утром просыпаюсь, перед глазами уже блестящие стрелы, соскальзывающие с ладони. Такие маленькие ручные животные, как раз для меня. Странное развлечение, но и я теперь не совсем обычна.

На пороге, еще не открыв дверь, я останавливаюсь. Лучше сразу расставить все по местам: я плачу деньги и покупаю знания. Все.

— Про вчерашнее забудь, бабка, поняла? Не говорила я тебе ничего, ни слова лишнего, а ты ничего не слышала. Лучше и не напоминай.

Она равнодушно пожимает плечами и возвращается к печи. Зовет меня, только когда готов обед. К тому времени выбранная мною мишень — одна из досок сарая, истыкана ножами. Промахнулась я всего дважды.

Вечером Астелия уходит в лес за корой какого-то редкого дерева, необходимого для наших занятий. Я сижу на лавке под домом, в тишине и слепящей снежной пустоте. Примерно через месяц начнет таять снег, солнце будет греть сильнее и зазеленеет земля. А что будет со мной? Время вроде лечит. Сколько же этого времени нужно? Сколько я выдержу? Астелия сказала, обучение может растянуться на несколько лет, смотря как пойдет. Смогу ли несколько лет так? Теперь, когда я его не слышу, совсем не слышу, даже раз в несколько дней, даже сквозь ужасную боль. Сколько я так протяну?

Что это? Астелия трясет. Да не замерзла я, все в порядке! Да, тут и сидела все время, и что? Какая тебе разница вообще, замерзну — тебе же проще, долг отдавать не придется! Странная какая бабка, затаскивает в дом и заваривает отвар с медом. Если бы не по принуждению меня тут оставила, я бы даже подумала, что ей моя жизнь небезразлична. Но бывает ли так? Сомневаюсь, пока все происходящее вокруг говорит об обратном.

Следующим утром Астелия разбудила меня на рассвете. После завтрака мы отправились на чердак и притащили вниз два огромных, ржавых, покрытых слоем махровой пыли сундука. Еще через несколько минут Астерия вернулась из дальней комнаты в такой же одежде, как я, — кожаном костюме. Потом принесла с чердака ворох бумажных свитков и пергаментов и взялась за мое обучение. С первых же минут наше занятие напомнило мне урок с Улемом, настолько лицо чернокнижницы стало невозмутимо-каменным. За день мы прервались только раз, на быстрый обед.

Дни полетели, заполненные одинаковыми методическими занятиями, одними и теми же.

Первое: упражнения по контролю дыхания. Резкий вдох через нос, задействовав нижние ребра. Глубокий выдох ртом плавно и без толчков. Глубокое дыхание ртом, а выдох — через нос очень быстро, чтобы воздух вышел как можно резче.

Второе: приготовление состава в форме свеч из воска и растительных вытяжек. Приготовление мела из костяной муки и других частей живых существ.

Третье: безошибочное и быстрое начертание мудреной пентаграммы вызова и защитного круга.

Четвертое: зубрение многочисленных призывных, защитных, остужающих, пугающих, уменьшающих силу и сотворяющих связь заговоров и самое главное — изгоняющее слово заклинание.

Чуть позже добавился пятый пункт: проговаривать все эти заговоры новым, сильным, полученным в результате дыхательных упражнений голосом.

Сам ритуал призыва по рассказам очень прост: выбираешь место потише, в помещении с ровным полом, лучше каменным, подальше от ветра и любопытных людских глаз. Время лучше дневное, ночью демоны гораздо сильнее, главное, помнить, что при ярком солнечном свете они могут взорваться с силой, способной мгновенно выжечь целиком небольшую деревню. Потом чертишь пентаграммы, зажигаешь свечи и читаешь заклинание перехода в навь. А там сразу призываешь беса тем самым голосом, выработка которого и есть во всем чернокнижии самая сложная штука. Голос должен быть таким властным, чтобы демон сразу понял, кто тут сильнее. По крайней мере, духом. Ну, это легче легкого — какой-то демон да чтоб меня напугал! Дальше в зависимости от планов — можно просто отдать приказ, и демон все исполнит, чтобы избавиться от твоей власти. Можно вытащить за собой в явь, но это разрешено делать только по специальному дозволению Колдовской гильдии, иначе попадешь в список на уничтожение. Ну, мне не грозит — заставив беса принести спрятанную дедом вещь, сразу его отпущу, пусть себе катится на все четыре стороны.

Есть еще пункт шесть, как говорит Астелия, самый важный, но за две недели она ни разу не соизволила объяснить, что он в себя включает.

— Может, проще без лишней таинственности обойтись? — спрашивала я, и ее невозмутимый взгляд охлаждал мое любопытство быстрее любых словесных отказов.

— Скажу, когда остальное запомнишь так, чтоб само от зубов отлетало. Чтоб само с языка срывалось и не было нужды вспоминать. Иногда счет на секунды идет, если демон сильный попадется, а их не выбираешь, на призыв приходит тот, что ближе к порталу. Так что пока мы будем заниматься только зубрежкой ритуала, чтобы ни секунды задержки, потому как от этого будет зависеть твоя жизнь.

Воскресный день ничем не отличался от предыдущих. Я стояла босиком на каменном полу кухни, спиной к печи и в тысячный раз повторяла заклятие усмирения таким голосом, чтоб без единой осечки и без единой слабой интонации, когда дверь в дом распахнулась, и внутрь вошел Дынко.

Через секунду в моей ладони уютно устроился нож, а слова заклятия застряли где-то внутри.

— Плохо! Очень плохо! Ничего не должно отвлекать! Никогда! — разъярилась Астелия, почти рыча, ее глаза горели от ярости так ярко, что даже боковым зрением прекрасно можно было разглядеть.

Дынко стоял на пороге и исподлобья сумрачно смотрел на меня, как будто решал, что дальше делать. Не знаю, как убить, а покалечить меня он явно не прочь.

— Добрый мой друг Дынко, скажи-ка, что ты тут делаешь, да побыстрее, — произнесла я тем самым отработанным для призыва беса голосом. Без единой ненужной нотки. Властным.

Что, Дынко, не ожидал увидеть… такую? Ловил зайчонка, а поймал кого? Зверушку побольше да позубастей? Да еще и без инстинкта самосохранения.

— Дарька… — голос больной.

Как же ты, Дынко, сам на себя не похож сегодня? Если приглядеться, то слишком много усталости в лице, слишком много темноты и изможденной обреченности. Как вообще мы узнали-то друг друга? Ах да, внешность. Лица так быстро не меняются, не ломаются, как то, что внутри. Вроде и человек другой, а смотришь в лицо и гадаешь — может, все же прежний?

Нет, Дынко, не прежняя, не трать даром время.

Мой нож резко втыкается в дверной косяк рядом с его головой, когда он делает шаг в мою сторону. И в руке уже новый.

— Я никуда не собираюсь, — ограничиваю наш с ним круг отношений. Не суйся, добрый мой друг. Сама решаю, что делать. — Уходи.

Интересно, удастся ли уговорить? Нет, об этом думать нельзя. Я знаю, что не удастся. Боги, только не вынуждайте меня!

— Ты однажды спасла мне жизнь, — спокойно говорит Дынко. Нет, не он. Сейчас это голос альфы. — Хочешь ее забрать?

— Нет.

— Хорошо. Слушай тогда, я дам тебе сейчас обещание, а ты должна знать, что слово альфы нерушимо. Знаешь?

— Да.

— До рассвета я тебя не трону, обещаю. Потом, если захочешь уехать, не трону тоже, обещаю. До рассвета у тебя полно времени. Я сказал.

Он шагает вперед и отворачивается поприветствовать ведьму, которая с легкой улыбкой ему кивает. И никакого больше неудовольствия в ее спокойных глазах, а как кричала!

Глупо стоять с ножом в руке, слову альфы я верю, оно основано на зверином нутре, не дающем такое слово нарушить. Нарушение будет значить смерть существа.

Вытаскивая первый нож из косяка, краем глаза вижу, как ведьма что-то быстро прошептала Дынко на ухо, а после уселась чинно на стул с видом почтенной матери досточтимого семейства и даже ручки на коленях сложила. Неужели… она? Неужели донесла, что я тут? Награду за меня хотела получить? Или от долга отделаться? Наивная, не знаю как, но забрать долг мне никто не помешает. Никто не остановит, даже все существующие в звериной стране альфы. Разве что убьют, но я не против. Так даже интереснее.

Дынко скидывает плащ на руки ведьмы и что-то ищет в плоской кожаной сумке, висящей на груди. В таких обычно возят документы, охранные грамоты да важные указы. Привез мне указ о возвращении? Смешно…

Что же мне с ним делать? Говорить не о чем, не могу говорить, он умер вместе со всей моей прошлой жизнью. Слово дал, меня не тронет, но неважно, его присутствие мучает меня сильнее холода и мрака, что внутри пристроились. Надо уходить побыстрее, нет смысла до утра тянуть. Вставив нож на место за пояс, я иду собирать вещи. Другого чернокнижника найти непросто, а тем более уговорить обучать, ну и ладно. Что мне мешает попробовать, используя уже полученные знания? А не выйдет, так тоже неплохо, все решится само собой. Моя совесть будет чиста, душа спокойна, ну, по крайней мере, без постыдного клейма самоубийцы.

Дынко и внимания на меня не обращает. Садится на корточки между кухней и прихожей и что-то высыпает на плитки пола медленно и аккуратно.

Вещей у меня немного, быстро собираю и складываю в заплечный мешок. Эх, жаль, искупаться вчера не успела, теперь и не знаю, когда получится. Трогать Дынко меня не станет, а вот гнать, будто зверя, никто ему не помешает. Неважно, опыта путать следы у меня достаточно, стоит только подумать, что будет иначе, и все отлично получается. Чует Дынко меня мили за две, ну пусть за три, всего-то около часа ходьбы, даже по заснеженному лесу.

Отпрыгивают от повеявшего за спиной тепла. Зачем он подошел? Чего надо?

— Смотри, Дарена. Внимательно смотри!

Смотри? Куда? Дынко вдруг резко щелкает пальцами и показывает на место, где только что сидел.

Над полом вьется слабый дымок, и вдруг мгновенно, красочно и полно перед нами возникает зрелище. Это Дынко, голый, лежит себе на спине, а на нем вовсю скачет девица, на которой из одежды только яркая красная лента на шее. Девица издает пронзительные стоны, а Дынко хватает ее за грудь и скалится.

Рассудок отказывается понимать, как его голос может раздаваться из другого места.

— Целое состояние потратил, чтобы купить. Такую марь только дивы умеют создавать, и уходит на нее столько энергии, что представить страшно. Еле нашел одну на черном рынке, да и то не очень качественную. Видишь, тела не потеют и пальцев на ногах нет?

Я вдруг сижу на полу, постепенно отодвигаясь в угол, за кровать, уползая подальше, прячась в темноту.

— Смотри, Дарька, — в голосе просыпаются угрожающие нотки. — Обещал, что не трону, но не смей отворачиваться! Такая марь стоит как… как десяток твоих амулетов. А то, что ты видела, вообще, наверное, шедевр. Мы-то идиоты, отвлеклись на северо-западную границу с лесными, где люна-са убили, думали, они тренируются, а дивы… так ловко тебя из игры вывели. Амулет подарили… так вовремя.

— У иллюзий не бывает объема…

— Смотри, сказал! Разве тут нет объема?

— Илюзии не издают звуков, это невозможно… — беззвучно твержу.

Девица тут же издает довольное протяжное шипение.

— Слушай! Потому и купил, все состояние отдал, еле заставил дивов в Сантинии что-то подобное состряпать. Знал, на слово не поверишь. Но уж глазам своим… Ушам… Тебя же вокруг пальца обвели, как дитя неразумное!

— Нет! — Я уже в углу, свернувшись в клубочек, сжимаю голову, из последних сил удерживая бешеную дрожь. — Ты и не такое выдумаешь, ты же его альфа!

— Дура! Чему тебя учили-то в замке? Не может он своей люна-са изменить, никак! — Дынко горящими глазами наблюдает за самим собой, словно хочет навсегда запомнить. Марь истончается, сквозь нее уже видна стена, стол, размытые очертания кухонной утвари.

Дынко переводит на меня тоскливый взгляд:

— Со мной он был, в нескольких милях от замка устроили лагерь для военного отряда. Подальше, чтобы тебя не пугать. До сих пор… себе просить не могу, когда посреди разговора он застыл и сказал: «С Дарькой беда». Я только рукой махнул, мол, приснилось, наверно, что-нибудь, пройдет. Посмеялся, мол, вожак, а ведет себя, как щенок испуганный. Удалось успокоить, когда вскоре все стихло. Кто ж знал, что это амулет? Когда утром вернулись, уже поздно было. А главное — никто не знает, почему, что случилось? Мы с Жданом два раза замок обыскали, пока остатки мари на кухне нашли, Ждан и сказал тогда, видела что-то. Ну, а что еще могла видеть?

Дынко отворачивается и идет к Астелии, подающей ему плащ. С трудом улыбается, кланяясь на прощание. На пороге накидывает капюшон.

— Снаружи жду. — Даже не оглядывается, как будто ему и не важно, слышу я или нет. — Мало кто верит в шанс все исправить, они думают, вожак сломался… совсем. Но я попробую.

Скрипя, дверь хлопает, цокнув металлическими краями, а рядом Астелия торопливо собирает мои оставшиеся вещи:

— Даренька, вернешься, как готова будешь, и продолжим обучение. Ты и так почти все знаешь, кроме последнего правила, о нем сейчас скажу. Хорошо слушай, это самое главное. Когда ты уходишь в навь, тут у тебя должен остаться крепкий якорь, что-то настолько дорогое, что притянет назад, не давая раствориться в потустороннем, полном чуждых сущностей мире. Сейчас у тебя корней нет, жить ты не хочешь. И минуты не продержишься, растаешь, как воск свечной, и ничего после себя не оставишь. Привяжи себя к жизни, вернись к началу, вспомни о своей сути, только тогда ты будешь готова к вызову, не раньше.

Хватает одной рукой сумку, второй с неожиданной силой поднимает меня с пола и тащит к выходу. Там порывисто обнимает:

— Глупая девчонка, молись богам, чтобы не было поздно. Ступай.

И почти выталкивает за дверь.

Волки

Радим уже неделю не слышал Дарьку. Значит, она сейчас далеко. Теперь, запираясь по вечерам в комнате, он с отстраненным интересом думал, а придет ли в себя следующим утром? Каждая ночь могла стать последней, окончательно погрузив в небытие, и бороться с этим без ее слов он больше не мог.

Но нового вожака все еще не было.

Потом однажды ему принесли свиток с посланием. Радим как раз ждал отчет с северной границы и не сразу понял, что на самом деле было написано в бумаге. Или не сразу поверил… Дынко писал, что нашел Дарену и везет в замок. Радим ушел в комнату и весь вечер разглядывал пылающее каминное нутро. И снова думал.

Теперь новый вожак не появится совершенно точно. А из него уже сделали что-то жуткое, измучили, опустошили, вынули душу. Разве такое исправишь? Даже Дарька, даже она тут ничего не сможет поделать, даже если захочет, а он не верил, что можно сделать вид, будто между ними нет теперь этой крепкой, выросшей в ту самую ночь непробиваемой каменной стены. Такую нелегко разрушить даже при большом желании, а уж сейчас…

Итак, вожака не будет, значит, все правда… Значит, боги на самом деле жаждут умываться кровью, жаждут видеть всеобщую бойню, бессмысленную, жестокую, варварскую резню. Слишком много злобы…

И эта глухая тоска… и тупая боль оттого, что она тогда поверила, и вина за то, что слишком много скрывал, пусть и из страха напугать, и из желания уберечь. Ни одного светлого чувства не осталось, только темень в душе. Только мрак.

Столько злобы…

Глава 23

Возвращение

Дорога к замку заняла почти две недели. Проезжали города и деревни, просто меняя лошадей и возницу и нигде не задерживаясь. Дынко сидел напротив, теплый, как печка, и хмурый, как бескрайняя снежная туча. Сначала он много рассказывал, о том, как на границе с лесными на одну из деревень напали мятежники дивов, сожгли ее и разграбили, а с собой забрали местную люна-са с мужем. Судя по всему они и были их главной целью. Альфы добрались туда всего за сутки и все равно опоздали. Группу мятежников поймали и уничтожили, но те добились задуманного. Люна-са пытали, следя за состоянием ее мужа. Он умер немного раньше.

Рассказывал, как просчитывали все возможные варианты поведения дивов и решили, что меня хотят выкрасть — это даст возможность убрать вожака, когда им будет удобно. За каждым чужаком следили. Весь окружающий лес оцепили.

Про Радима не говорил. Да и что говорить? На моей шее висел кровавый камень, который я снимать не собиралась. Истории и объяснения Дынко… опоздали. По сути стало не важно, было это на самом деле или нет. В моем мире — было. Каждый раз когда я вспоминала… его, точнее, когда не удавалось его забыть, перед глазами вставала сцена на кухонном столе. Разве можно ее изменить? Стереть?

Было, нет, какая разница? Для меня — было.

Те, кто это сделал… не остановятся. Так легко вторгаться в чужой мир, ломать его, отравлять и калечить, о какой жизни можно говорить? О каком счастье, какой вере? Все может повториться в любой момент. Бездушная рука врага протянется, схватит и задавит все хорошее, что я растила в своем сердце, а мертвые остатки стряхнет, как ненужный мусор.

За всю дорогу в таверне мы ночевали только дважды. Смывая в воде, остывавшей раньше, чем я в нее залезала, грязь, я боролась с желанием погрузиться в лохань и не вылезать уже никогда.

Последние пять дней мы не останавливались даже поесть. Дынко был изможден и с трудом держался прямо. Но на каждой остановке с завидным упорством искал гонца и отправлял его вперед, чтобы не пришлось в следующей деревне терять время на поиск и замену лошадей и возницы.

Со мной больше не разговаривал. Смотрел только иногда так, словно что-то хорошее вспомнил, а потом глаза снова застывали. И правда, о чем два совершенно чужих друг другу человека могут говорить?

К замку мы подъехали уже ночью, такой черной, что даже снег казался кучами угольной крошки. Ворота распахнулись, как только Дынко высунулся в приоткрытую дверцу, и через пару минут повозка остановилась прямо напротив входа. Тяжелые лампы по обе стороны двери покачивались под порывами ветра, размазывая и так не очень яркий свет по темным каменным стенам.

Дынко почти выпал наружу, но, держась за открытую дверцу, крепко вцепился в мое плечо и потащил за собой. Сопротивляться сил не было. Как и смысла. На ступеньках мы споткнулись одновременно, Дынко схватился за медную дверную ручку, чтобы не упасть, а потом резко ее потянул. Затолкнул меня в открытую дверь, где прямо в холле нас уже поджидали люди. Друзья семьи и мои… родственники…

Приветствую! Я даже поклонилась. Какие необычные у вас лица, те, что остались в памяти, вроде выглядели иначе. Как будто сердитые? По крайней мере, сначала. Я теперь гораздо меньше боюсь людского осуждения, настолько меньше, что просто совсем на него плевать. Да и тот, кто не раз искал смерть и улыбался ей, вряд ли засмущается под вашими такими осуждающими взглядами. Чего же вы… испугались? Что, родственнички, вышли с желанием распинать пристыженную своим поведением нерадивую, глупую простушку? Идите вы…

Что вы знаете? Кто вы мне? Что можете сделать? Ни уберечь, ни отпустить, ни помочь, ни слова доброго сказать. Любить меня не можете, убить тоже.

Власта тихо отступила назад и расплакалась. Девчонка, совсем юная девчонка. А когда-то казалась такой взрослой, серьезной. Просто ребенок.

А вот и он… Тихо подошел сбоку и молчит. Лица остальных расплываются в глазах, тают, теряя всякое значение. Ничего больше не важно, ничего не имеет смысла. Дынко что-то быстро говорит ему на ухо, а я не решаюсь оглянуться. Не могу, застываю, боясь даже пошевелиться.

— Дарена! — Ах, какой голос у него! Злой и невыносимо прекрасный. Никогда он не называл меня раньше так… официально. Никогда не говорил раньше таким грубым тоном.

Дынко нетвердым шагом уходит в коридор, видимо, упадет, не раздеваясь, как только найдет хоть что-то похожее на кровать. Его странствие закончилось, мое — только начинается.

Расплывчатые людские силуэты затмевает бесцветное застывшее лицо. До боли родное. Черные глаза, пустые и холодные. Сухие бледные губы еле двигаются.

— Это правда?

Правда ли то, что сказал Дынко? Что я видела? Из-за чего мучаю и тебя и себя? Мучаю нас обоих и не могу остановиться?

— Да.

Вокруг жестким кольцом резко сжимаются его руки. Радим хватает меня и перекидывает через плечо. Несет вверх по лестнице, и я вынуждена упереться ему ладонями в спину. Его… тепло. Его… запах. То, как он двигался там… на кухне. Не забыть.

В моей комнате так ничего и не изменилось. Уцелевшие игрушки восстановлены на своих местах на каминной полке, оставленные на полу вещи исчезли, ярко горит огонь в камине, кровать аккуратно застелена серо-фиолетовым покрывалом. Когда-то эти цвета напоминали мне краски летней травы безлунной ночью.

Радим быстро ставит меня на ноги. Потом запирает дверь и подтягивает стул, подпирает дверь, так что ее теперь не только не откроешь, а даже не выбьешь.

— Раздевайся, — резко говорит, сбрасывая куртку.

За курткой следует рубашка, стягивает, не расстегивая, прямо через голову и переходит к обуви.

— Нет!

— Раздевайся. — Угроза в полурычащем голосе заставляет меня отступать в угол.

— Нет!

Больше он ничего не говорит, сняв последнее, стремительно приближается, хватает за плечи и швыряет на кровать. На живот, тут же придавливая рукой в спину, а после залазит и садится сверху. Тяжело дышать, Радим стаскивает с меня обувь, но одежду так не стянешь. Тогда он быстро переворачивает меня на спину и, пока я не успела ничего сделать, прижимает рукой за горло к кровати. Я цепляюсь за руку, мешающую дышать, и извиваюсь так, будто от этого зависит моя жизнь, но он сильнее. Намного сильнее. Стаскивает с меня одежду ниже пояса. То, что меня не мешает помыть, его, похоже, совсем не заботит.

Его рука ложится на живот и таким простым прикосновением мгновенно заставляет обо всем забыть. Как ожог, как раскаленное клеймо, как метка вечной принадлежности своему волку, рука толкает меня, погружает и удерживает в самой глубине любви, которую так и не удалось задавить. Что там задавить, даже приглушить хотя бы немножко!

Я вижу над собой его лицо и понимаю — он не может разжать руки и меня отпустить. Как бы того ни хотел. Та сила, что до сих пор сжигает меня изнутри, его уже сожгла до пепла. Если он отступит, то его сердце остановится, оно хочет этого, потому что стремится к покою.

Разве это не то, в чем убедиться для меня было важнее всего на свете? Знать, что он рядом — и никогда больше не окажется далеко.

Он входит в меня одним резким движением, так и не убрав руки с горла, но теперь этот жест — заторможенная ласка, потому что пальцы не давят, а гладят. Внимательно смотрит в лицо черными матовыми глазами. Как нарисованными.

Через некоторое время я уже не могу сопротивляться. И не хочу. Он спокойно и медленно снимает с меня последнюю одежду.

Его запах. Его губы. Дыхание. Не знала, что настолько соскучилась по нему, по такому сладкому теплу, по таким знакомым движениям, по всему, что он делает. Что вообще можно так соскучиться.

Периодически я пытаюсь отодвинуться, но он начеку. Держит меня в тисках, не отпуская ни на секунду, часа два, не меньше, и за все время мы не произносим ни слова. Когда в конце концов разжимает руки, то сразу поднимается и начинает одеваться, а я все так же лежу на кровати, не в силах пошевелиться.

Уже уходя, на пороге, он говорит, не оборачиваясь:

— Ты так любишь делать… больно. Может, тебе хочется такого?

И хлопает дверью.

Мой вожак… Кто там считает, что он сломался? Глупцы. Даже я… люна-са его не сломала, а ведь это много значит.

Не знаю, отчего тело ломит. От боли, синяками рассыпавшейся по телу, или от наслаждения, пришедшего вместе с ней. Рахитичная нега. Чахоточная страсть. Больная любовь, такая же, как мы сами. Запястья почти синие, и ребра, я точно слышала, пару раз хрустнули. Не поломал бы.

Это было похоже на насилие. Я приняла бы это за насилие, если бы не некоторые мелочи. Они проявляются перед моими глазами, наполняя сердце давно забытой нежностью. То, как он прикасался к моей щеке кончиками пальцев, легко и быстро. То, как прижимался на мгновение губами к шее у границы волос. То, как ослаблял захват, когда замечал, что держит слишком крепко.

Стук его сердца, которое хотело замереть в тишине и покое.

Моя любовь… Обреченная с самого сначала из-за желания расы дивов получить себе чужие земли. Мы не можем быть счастливы.

Алый амулет, так и висящий на шее, отлично смотрится рядом с синими пятнами, оставленными его руками.

Как же ему хватило сил меня отпустить?

Нет, это еще не все! Тут в комнате все на местах. Моя старая одежда, чистая, аккуратно висит в шкафу. Хорошо, что у них такие простые платья, непохожие на мудреные орудия пыток, которые надо натягивать вчетвером, как у людей.

Надеваю первое попавшееся серебристое платье. Куда дели мои туфли? Вот, внизу стоят.

Я так давно не спала… Неважно. Иду по коридору к его комнате, распахиваю незапертую дверь. Раскрытая настежь дверь может привлечь ненужное внимание, прикрываю и осторожно задвигаю засов. Радим сидит близко к камину, глубоко откинувшись в кресле, опять этот огонь, сколько от него воспоминаний. И наша первая ночь… и остальное.

Я опускаюсь на пол, прижимаясь спиной к его ногам. Пламя завораживает, бушует в тесной клетке камина, грозясь вырваться и сжечь всю жизнь вокруг. Или полужизнь, огню все равно.

— Не сиди на холодном, — говорит Радим, вытаскивая из-за спины подушку.

Хорошо, пусть будет подушка, сажусь на нее, так и не отрываясь от огня. Когда смотришь на горящий огонь, очень легко ни о чем не думать. Радим говорит:

— Помнишь тот день, когда мы встретились на озере? Я звал тебя, и ты впервые пришла. А потом сбежала. Думаешь, тебе одной не нравилась вся эта мутотень с люна-са? Я тоже был не в восторге. На мне страна, от которой враги не просто хотят урвать кусочек, а сожрать быстро и целиком. И враги весьма серьезные. Политика вся эта изматывающая, долг перед народом. Братья сбежали, мать… Ей все равно. Отец… уставший. Три года напряженной работы, только чтобы не потерять позиций, о движении вперед и речи нет. Выдалась пара дней, чтобы просто отдохнуть, развеяться, и на тебе — люна-са! Думаешь, я не сопротивлялся? Ты тогда убежала, я разозлился. Почему какая-то девчонка теперь стала моей половиной? Кто сказал, что не может быть других женщин? Я был очень решительно настроен, вернулся в дом, нашел девушку, похожую на тебя. Попросил смыть всю краску, распустить волосы и убрать всю эту вульгарную одежду. Я заперся с ней в самой простой из комнат и сделал все, что доставляет женщинам удовольствие. И знаешь, физически-то все шло, как обычно. Она извивалась подо мной, я вряд ли бы ошибся, ей нравилось. Вот только я… ничего не чувствовал. Совсем ничего. Смотрел на ее странные телодвижение и не понимал, зачем это нужно. Единственное, что почувствовал, — злость на нее, дикую, неконтролируемую ярость за то, что это не ты. А ведь за пару дней до этого все было нормально. Вот в тот момент я и понял, что ты — мое проклятие. Поднялся да ушел. Все, Дарька, про женщин я закончил, можешь больше не пытаться оторвать от меня кусок.

И когда я, интересно, вцепилась в его ногу ногтями? На пальцах кровь, на его лодыжке — четкие следы ногтей, тонкие кровавые дорожки ползут вниз по ступне. Пальцы не хотят разгибаться, так, сложив одну руку в другую, прижимаю их к животу.

— Я же знаю, Дарька, все. И о мари этой тоже. Ты думаешь, слова просто словами остаются, ведь ты видела. Не знаю что, но ты это помнишь. Не можешь забыть, так?

— Да, — шепчу, уткнувшись лбом в его колено.

— И это страшно. Что же теперь делать?

Теперь я трусь об него щекой, как кошка. Как я соскучилась по его запаху, по его… теплу. Вот только почему-то сейчас он меня не очень-то греет. Холод так же внутри.

— Но для меня даже это не самое страшное. А знаешь что?

— Что?

— То, что меня любишь не ты, а дар люна-са. Я ведь, когда еще впервые тебя увидел, и знал, что такую можно любить. И в замке, когда ты пришла, испуганная и отчаянная, хотелось твоего папашу за такое… проучить. Я бы и так тебя полюбил, без всей этой чепухи. А ты меня избегала. Тогда, в лесу, целовала, только потому что чуть не проснулась, а в себя пришла, и все — камень. Про замок вообще молчу, ходила несчастная и всех желаний — домой вернутся. Пока люна-са не проснулась. Как подумаю, что ты меня любишь, только потому что она заставляет… жить не хочется. Раньше ты хоть счастлива была, а сейчас…

О чем он? Никогда даже и не думала. Глупости какие, но ведь это же его терзает, так сильно, как меня моя память. Что же он молчал…

— А ты помнишь, как вы в Стольске с братом моим пили?

— Да.

— Я тогда от тебя полночи отойти не могла. Сидела рядом как приклеенная. У тебя лицо было такое несчастное, хотелось, чтобы все прошло и тебе было хорошо. Я из Стольска с вами ушла только из-за тебя. А в замке увидела, как ты Весту обнимаешь, подумала, девушка твоя. Откуда было знать, что сестра? Любила тебя уже тогда, без всякой люна-са любила. Веришь?

Он молча хватает меня под руки и сажает на колени. Какие глаза темные, запавшие. Зато в них теперь немного блеска, лихорадочного, но блеска. Не пустоты.

Как же он пахнет! Какая у него кожа и на щеках, и на шее, и на плече. Как рука отвыкла от его волос, как руки вообще отвыкли кого-то обнимать. Было бы больше сил, оставила бы на нем такие же синие следы, как он на мне, в память о тоскливом одиночестве.

— Радим…

— Да?

— Хотела спросить…

— Спроси.

Он медленно дышит мне в макушку.

— Ты… Я, если бы все было хорошо, мы бы так и жили, но у меня же могло бы и не быть детей, а тебе ведь нужны наследники, да? Что бы ты делал?

— Ничего. У меня их уже четырнадцать, мне хватит.

Теперь, пожалуй, и на нем синевы останется достаточно. Я слышу, как хрустят мои пальцы.

— У нас так принято, — поясняет спокойно, — когда хотят улучшить род, идут к вожаку или альфам. Отказать нельзя. Последняя девчонка родилась, когда ты тут уже была. Не бойся, больше не придут. К женатым не ходят, и у нас достаточно альф, чтобы обойтись без моего участия.

— Почему не сказал?

— Оградить хотел… от всего. Слишком боялся за тебя. Но не помогло, как видишь.

И я молча привыкаю к этому такому болезненному знанию: у кого-то есть дети, похожие на Радима, а у меня не будет. Но я не могу больше об этом думать. Не сейчас. Как же он пахнет…

Пять дней пути все-таки вымотали меня до предела. Спать сегодня я собираюсь в своей комнате, в тепле, на мягкой кровати с чистым бельем.

С трудом оторвавшись от Радима, вытягиваю замок цепочки из-под платья, и алый камень оказывается на ладони. Поднимаюсь, протягивая ему амулет, разжимаю пальцы, и камень падает ему на колени. Теперь пойду в свою комнату спать.

Но у дверей все-таки останавливаюсь. Жгучий огонь обжигает, требует свою жертву.

— Ты был очень груб сегодня, — сообщаю невозмутимо.

Он немножко молчит.

— Последние два месяца ты была очень жестока, — так же безжизненно отвечает, не отводя глаз от огня.

Тихо прикрываю за собой дверь. Ночью он не пришел. Как и в следующие.

Волки

До приезда Дарьки Радим не задумывался, какой она вернется. Она вернулась совсем чужая… Но даже в этом малознакомом полупрозрачном существе он сразу ее узнал. Узнал бы, даже замотай Дынко Дарьку с головы до ног в одеяло. То, что он видел, невозможно скрыть незнакомым выражением лица и нездоровым блеском глаз.

С возвращением Дарьки жизнь Радима почти не изменилась. Он все так же запирался на ночь в комнате, правда теперь не терялся во мраке, а ложился и засыпал, и снилось ему, что он зверем пробирается сквозь чащу древнего леса, пытаясь что-то найти, пока в конце концов не падает от усталости, ощущая лишь равнодушие и слабость. И теряет смысл поисков…

Все остальное время, даже жуя еду, которая не вызывала у него никакого интереса, будь то свежайшее мясо или сухой хлеб трехдневной давности, Радим раздумывал, как обойти то, чего обойти путей нет. Его убивало ощущение неизбежности гибели целого народа, оно придавливало к земле не хуже, чем могла придавить сама Дарька. О ней он не думал, хотя ее присутствие все время чувствовалось рядом, совсем близко, как шум в соседней комнате. Стук ее сердца иногда отвлекал от дел и завораживал. Тогда внутри, на месте прежнего густого леса, начисто сожженного после ее побега жгучей огненной бурей, зеленели хрупкие побеги, и он, замерев, ждал продолжения, но ростки опять сморщивались и погибали. Это его вполне устраивало, Радим не понимал, как можно быть счастливым, зная, что тебе предстоит убивать. Уничтожать жизни, много жизней, так много, что память об этом еще долго будет преследовать потомков. Когда-нибудь его именем озаглавят самую постыдную страницу в истории существования звериного народа. Делить такой груз с Дарькой он не мог.

Пришло официальное сообщение от горных, подтверждающее их намерение выступить на звериной стороне во время войны. Впечатленный разговором с вожаком, Вальтингак приложил все силы и убедил горного короля вместе со всеми его советниками в целесообразности траты всего имеющегося в их распоряжении стратегического запаса энергии. Горные решили, что лучший выход в данное время — создать землетрясение на территории Северной горной гряды, за которой на пляжах обосновались дивы. Уничтожив каменными обвалами лагеря и корабельные стройки, звери получат отсрочку, время подготовиться к войне, но Радиму теперь предстояло отказаться от такого поистине щедрого предложения.

Это было совсем непросто. Оттянуть то, чего он бы не пожелал даже злейшему врагу… Теперь, когда Дарька так близко, что ею пропах весь коридор и при северном ветре этим запахом несет из-под двери, слишком заманчиво об этом думать.

И он не думал.

Глава 24

Корни

Несколько дней я бродила по замку, как привидение. Спала, сколько хотела, ела, когда хотела, гуляла по двору, сидела в библиотеке. Если я шла по коридору и кого-нибудь встречала, они расступались в стороны и пропускали меня, как будто боялись. Никто не заходил проведать. Вереи в замке не было. Власта, сталкиваясь со мной, смотрела, как на лошадь, которую пора пристрелить.

Радим со мной не разговаривал. Только иногда, как будто в приступе паники, громко звал. И я тут же отвечала, что рядом, никуда не уйду, что люблю его.

Однажды, ближе к обеду, когда я все еще спала, дверь резко распахнулась, и в комнату вошел невозмутимый Улем.

— Ты пропустила две тренировки подряд. Одевайся и иди на площадку. И чтоб больше такого не повторялось.

Он еще зачем-то подошел к окну и внимательно изучил открывающийся вид (это вместо меня, неодетой), а потом сразу вышел, тихо закрыв дверь.

Ну что же, хоть какое-то занятие. Ножи у меня летают так, что учить больше и не надо, только тренироваться, чтобы навык не потерять. Улем задумчиво наблюдал, как ножи втыкаются в центр повешенной им мишени. За черный ободок центра я не вышла ни разу. Может, доволен наконец? Он же научил.

Вместо этого Улем молча приносит мне кинжалы назад и возвращается к мишени. Становится рядом, прислоняясь головой прямо к черному кругу.

— А так попадешь в мишень? — спрашивает.

Равнодушный голос, даже без тени насмешки или вызова, очень быстро меня злит. Хочет, чтоб я метала ножи, когда промах может означать чью-то смерть?

— Нет, ты мне ничего не сделал. В Дынко так метнула, спроси, он докажет.

— Будешь ждать, пока я что-нибудь тебе сделаю? — интересуется.

Внезапная догадка, такая простая, что только дурость не позволила раньше понять, ставит все по своим местам. И как же я раньше не заметила? Подойдя ближе, вижу в его глазах этот жуткий холод, ледяную изморозь. А думала ведь раньше, что просто равнодушный, да характером сильный. А он… жизнь не особо ценит, как я. Понимаешь меня, Улем? Что-то страшное с тобой было, вижу. За последнее время тебя столько всего окружало: шутки неученых девчонок на девичнике, чужое ослепительное счастье, постоянная изматывающая работа, требующая полной выкладки. И память, вездесущая неумолимая память… Как это, жить так, как ты, Улем?

— Как это, Улем, так жить? — спрашиваю его замороженное сердце.

— Сама знаешь, — спокойно отвечает.

За равную принял? Неужели и во мне так страшно отзывается прошлое? Нет, не прошлое, будущее, которого нет и быть не может, пока волки не поставят точку в споре за землю. Пока раз и навсегда не уничтожат пришедшую на порог беду, белоглазых дивов.

Смотрю на Улема, и как будто не так страшно становится стоять против целой армии бездушных белоглазых со всеми их мерзкими методами, направленными на победу. Такого помощника только небо могло послать, хорошо, что у нас с ним одна цель. Цель, по дороге к которой и жизни не жалко.

— Улем, собери к вечеру нескольких самых верных людей. Пока из верхушки, альф, старейшин, кого посчитаешь нужным. У меня есть очень важная информация, как выбить дивов раз и навсегда. Только… Радим пока не должен ничего знать.

— Почему? — мгновенный вопрос. Ни тени сомнения в моих словах, отнесся крайне серьезно и верности вожаку не потерял. Да уж, Улем — настоящая находка, даже улыбаюсь довольно.

— Потому что это может меня убить, а Радим пока не готов о таком думать.

Оставляю Улема в размышлениях. До вечера еще сходила к волхву, убедилась, что не беременна, и потребовала сделать так, чтобы детей у меня в ближайшее время не было. Чернокнижие невозможно совместить с детьми, никак. Он долго мялся и протестовал и намекал, что без позволения вожака такого сделать не может.

Когда мне надоело слушать все эти бесконечные отговорки, я просто четко озвучила ему свою позицию: если это случится, я приду сюда с другим требованием — убить в себе ребенка, и это придется сделать именно ему.

Убийства многие боятся, через полчаса волхв, потратив кучу редких ингредиентов, отчего у него на лбу образовалась горестная складка, запер внутри меня клетки, отвечающие за продолжение жизни, до времени, пока я не передумаю.

Не знаю, как Улему удалось собрать людей за спиной Радима. Вечером дверь тихо заскрипела и явила застывшую в коридоре темную фигуру Улема, позвавшего за собой, и я несколько минут шла за ним, спускаясь куда-то глубоко в подвал.

Помещение, куда он меня привел, больше походило на тюремную камеру, чисто вымытую, заставленную странно выглядевшей в таком месте добротной мебелью. Я осмотрела присутствующих, как и ожидала: Билуг, Колот, еще один пожилой волк, значит, старейшина. Дынко, весьма скептически настроенный, и двое альф, которых лично не знаю.

Я протянула Билугу письмо Атиса.

— Дынко, расскажи про встречу с лесными в Стольске.

Удивленный, все же рассказывает. Билуг тем временем прочитал свиток. Его рука непроизвольно дергается, когда он, убрав письмо, наклоняется ко мне и заглядывает в лицо.

— Отличная новость, не правда ли? — вежливо интересуюсь.

Реакция Билуга тревожит остальных, свиток тут же оказывается в руках Дынко, за его спиной сгрудились другие. Жду, пока прочитают и поймут все.

— Только не это. — Дынко стонет, как раненый зверь. — Почему опять ты?

— Почему бы и нет? Кстати, дело-то беспроигрышное. Достану бляху — хорошо, не достану — зато и они не достанут.

Приходится объяснять остальным, кто такой Атис, а также, что я не знаю, когда буду готова все это проделать.

— Так вот почему ты сидела у ведьмы? — Дынко.

— Да, училась вызывать беса.

Потом я почти не слушаю их разговор, мне нужно от них всего два решения: говорить ли Радиму и как организовать мое обучение искусству вызова.

Похоже, их давно так не огорошивали. Я вижу чистую детскую радость в глазах альф, а это многого стоит. Учителя чернокнижия найти нелегко, тем более сейчас, когда великий князь под страхом смертной казни запретил в людских землях чернокнижие. А люди — единственная раса, которым оно доступно. Кроме того, чернокнижник должен быть серьезный и проверенный и не болтливый. Кроме Астелии, вариантов не нашлось, вот только она в замок точно не поедет, а отвезти меня к ней никак не получится без разрешения Радима. А ему говорить… Как?

— Начните тогда с вопроса, говорить ли вожаку, — скептически морщится Билуг.

— Прекрасная идея! Начните обсуждение прямо сейчас! — грубый голос Радима, как ведро холодной воды. Он стоит у входа и задумчиво рассматривает своих друзей, только по играющим желвакам понятно, что он нервничает.

Ну что же, вопрос решился сам собой. Колот протягивает ему свиток, Радим выходит на середину комнаты, ближе к свету, и читает. А я становлюсь напротив, так редко его вижу, его лицо уже не такое страшное, как в первый день моего возвращения, но все равно замученное и усталое. Сейчас передо мной не молодой парень, а мужчина. Так сильно повзрослел за это время, изменился. Так устал и вымотался.

Он вздрагивает и читает быстрее. Потом еще раз. Понимает. Свиток вынимают из его рук, между нами больше нет преград, кроме нашего с ним упрямства. Гордости, глупости, слабоумия. Не знаю, чего.

— Ты хочешь вызвать демона?

В животе ноет оттого, что сейчас произойдет, но я все равно киваю. Его боль охватывает мою голову стальным обручем, и я медленно опускаюсь на колени у его ног. Его страх потерять люна-са вырывается у меня криком. Неужели доблестных альф можно напугать чьим-то криком? Почему все расступаются, отходят от нас, от меня, тяжело дышащей у ног невозмутимого на вид Радима. Такого… холодного. Вот таким он был, когда я ушла. Тогда понятно, что их удивила моя реакция. Я-то слабее. Не знали, как действует страх потери? Боль одиночества? Вы так ничего о нем и не знали. О нас…

Радим приседает надо мной, достает одной рукой из кармана… алый камень. Хочет… надеть на меня, чтобы не было больно, защитить. Глупый. Все такой же глупый, разве я смогу… одна?

— Даже не вздумай, — говорю, когда его руки совсем близко. — Не хочу больше ни минуты жить… без тебя.

Тогда он молча, ни на кого не глядя, поднимает меня на руки и уносит в свою комнату. Там у него теперь всегда ярко горит огонь, мы сидим в кресле, обнявшись, и боль постепенно уходит. Он зовет меня впервые за долгое время, и от этого неожиданно грустного зова на глазах слезы. Я отвечаю со всей нежностью, на которую еще способно мое сердце. Жаль, что ее так немного, почти ничего.

Он вдруг утыкается в меня лицом, зарывается в волосы, как будто хочет спрятаться.

— Делай, что считаешь нужным. Пусть так будет.

— Радим…

— Что хочешь, только не так, как сейчас. Все равно это… не жизнь.

Как он прав! Мой вожак… Это не жизнь и не будет жизнью.

— Они не дадут нам быть счастливыми. Каждый день может принести их новые изощренные издевательства. Кого они убьют или покалечат, чтобы сделать нам больно? Чтобы… разъединить? А если, представь только, если у нас родится ребенок, как жить, зная, что для них это просто очередная ниточка к управлению нами? Радим, народ, долг — это все прекрасно. Но я должна сделать это не для них… для нас с тобой.

Странно, почему я не могла сказать ему этого раньше? Чего боялась?

— Да, — тихо отвечает мой муж. — Отпускаю тебя, делай, что должна.

Его слова одним отточенным ударом вонзаются в лед моей души, вырывая огромный мерзлый кусок и пуская трещины. Мои пальцы как будто в первый раз проводят по полосам шерсти на голове. Такой ласково-мягкой.

— Знаешь, Радим, — странным голосом говорю, — давно хотела тебе сказать, ты очень красиво… занимаешься любовью, я видела. Если еще надумаешь, позовешь… посмотреть?

Не может быть… чтобы я это вслух сказала. На лице Радима столько изумления, что на десяток лиц хватит. Что это я сказала такое не совсем нормальное? Разве… так нужно говорить? Он и ответить вон не сразу может. Если нас сейчас кто-то увидит, подумает, что мы друг с другом просто незнакомы и пытаемся понять, кто это сидит напротив и почему так близко?

Как давно я не видела его улыбку… И как мне ее не хватало! Радим поднимает меня и ставит на ноги.

— Почему бы и нет? — говорит, одной рукой стягивая с кровати одеяло и тут же подталкивая меня к двери.

Комнатой для танцев давно не пользуются. Там не натоплено и пол грязный, повсюду какие-то брошенные второпях бесформенные вещи. Это не имеет никакого значения, на стенах и потолке синеватые зеркала, и я с чистой совестью убеждаюсь, как была права — он занимается любовью очень красиво. Лучше, чем в моей памяти.

Мы засыпаем прямо там, на полу, обнявшись, почти счастливые. Кстати, днем на свету он тоже смотрится неплохо, даже лучше, чем ночью, потому что хорошо видно.

Только после обеда, когда в животе начинает требовательно урчать, мы выходим из полной голубыми прозрачными тенями комнаты. Ни единого огненного пятна за спиной, ни одной крошечной искры, ни одного напоминания о пламени и жаре. В замке почти паника, нас нигде нет, и, учитывая вчерашние события, все ждут чего-нибудь страшного.

Радим крепко держит меня за руку, совсем как раньше. Вид только у меня немного мятый, ну да ладно. Я же не с соседом прогуливаюсь, а с мужем. Моим единственным. Моим любимым.

Через два дня вернулась Верея. Зашла и по-свойски стала оглядывать комнату, недовольно морщась на сваленные как попало вещи и рассыпанные по столу мелочи.

— Я бы раньше пришла, — сказала, — но пришлось сдерживаться. Так и хотелось тебе… — хмурится, не договаривая.

— Врезать? — договариваю я.

— Именно! Но я тебя прощу… но только один раз. Поняла?

— Поняла.

— Поняла она… Вижу вон, как была… неряхой, так и осталась!

Верея мечется по комнате, что-то бормоча под нос и поднимая с пола мои вещи, а я улыбаюсь, потому что при виде нее перед глазами появляются только синие зеркала и Радим… со мной.

Волки

Радим еще раз перечитал предложенный горными план завоевания Северной гряды. Он потратил на его изучение необычно много времени и все потому, что слишком часто отвлекался, оглядываясь, с желанием убедиться, что Дарька и правда спит в его кровати. Хотя с того дня, когда они снова стали чем-то целым, прошло больше недели, ему все еще казалось, что это просто сон.

Несмотря на всякие разные сомнения, в одном он был теперь полностью убежден: войны он не хочет. Будет тянуть до последнего, пока есть шанс решить все более-менее мирно. Будет тянуть, даже теряя при этом кучу ресурсов и жизней. Много, но не настолько, сколько было бы, не дай Дарька ему нежданную надежду решить конфликт с дивами без резни. Без гнева крови. Решение, которое он так долго искал, пришло с самой неожиданной стороны. Впрочем, все, что шло от Дарьки, оборачивалось для него подарком. Трижды подарок. Дар богов, сотворивших связь люна-са. Шкатулка от князя Нестора, отданная вожаку. Неважно, из каких соображений, но ведь отданная? А теперь еще и от незнакомого чернокнижника Атиса подарок. Предмет бога… Их звериное наследие.

Радим не боялся, что у Дарьки не получится достать предмет. Честно говоря, он был почти уверен, что она его не достанет, хотя теперь в ней и появилось что-то такое нерушимое, очень крепкое, словно слетела вся шелуха, оставив только суть. Это, конечно, ничего не меняло, и Радим, прищурив глаза, блаженно улыбался, потому что считал свое решение чистейшей трусостью. Если Дарька растворится в нави, Радим тоже очень быстро умрет, и дальнейшая судьба звериного народа будет зависеть не от него, а от кого-то другого. Настоящая трусость — сбежать от проблем и сложностей, переложить их на плечи кого-то другого, пусть даже таким способом. Это не только трусость, но еще и слабость. Думая об этом в очередной, бессчетный раз, Радим снова ухмылялся всем богам, вместе взятым. Слабость, но нового вожака как и не бывало. Впрочем, вскоре он перестал тратить время на такие размышления — будет не будет, еще неизвестно, а дела не ждут.

Пришло известие о попытке смены великого князя в человеческих землях. Сговор раскрыли раньше, чем у заговорщиков что-то получилось, но все равно происшедшее показывало, что в человеческих землях не все ладно. Планируя будущее, стоило теперь учитывать, что следующий великий князь может в случае войны выступить на чьей-либо стороне. А чья именно это будет сторона, Радим не сомневался — звериная раса не имела привычки покупать союзничество, но вот лесные никогда не брезговали. Впрочем, и это ничего не меняло. Люди всегда были настолько ненадежны, слабы и так быстро меняли свои интересы, что всерьез их никто никогда не воспринимал. А редкие, по-настоящему опасные человеческие колдуны и воины были достаточно умны, чтобы не откликнуться на призыв великого князя жертвовать своими жизнями в его княжеских интересах.

Все, план изучен и вполне подходит. Ответ тоже готов. Теперь он просто смотрит, не отводя от Дарьки глаз. Когда Радим ляжет спать, она тут же уютно устроится под его боком, с полным осознанием своих прав на него.

Он придет к ней даже во сне, к месту, где она столько лет спала и которое до сих пор не может оставить. Иногда он предлагает уйти в лес, но она все еще боится. «Давай побудем тут еще всего чуть-чуть», — просит. Конечно, он не может ей отказать, да и зачем? Все остальное подождет.

Он будет тянуть столько, сколько получится, даст ей столько времени, сколько сможет. Год как минимум. Повезет — три, в самом лучшем случае пять. Каждый день прибавляет по крохе шансы выжить и сделать, что задумано.

Это будет непросто, но именно сейчас нет нужны ломать ни над чем голову, Радим пользуется передышкой и откладывает все заботы до утра. Устраивается поудобнее, и в темноте гаснущего камина, в самую безлунную ночь из всех возможных, когда темень такая, что собственных рук не разглядишь, вдруг тусклым светом зажигаются желтоватые звериные глаза.

Он смотрит…

Часть вторая

Глава 1

Весенний выбор

Навье место Сантании располагалось на заросшем лесом холме к востоку от города. Мы с Улемом отправились туда поздней весной, когда больше не осталось никаких подходящих причин откладывать. И так больше года отговаривалась, как могла, не хотелось видеть место, которое по велению богов решало, кому на этой земле жить, а кому прочь идти. Что это вообще за странные игры с живыми, пусть даже и созданными ими народами? Они кого создавали: вольных, независимых потомков или бездушные игрушки для развлечения?

Здание походило на огромную кучу сваленных как попало камней. Только подойдя ближе, среди них можно было разглядеть проходы, достаточно широкие, чтобы человек спокойно смог войти внутрь. Указующий каменный палец посреди относительно круглой внутренности пещеры смотрел прямо в каменный свод. Над пальцем плавал круг мутной сероватой пленки, мелкое блюдо, куда дошедшими из прошлого былинами велено поместить предмет бога. Говорят, тогда произойдет что-то необыкновенно красивое — на многие дни пути от навьего места и до самого края неба разольется сияние небывалой красоты и будет долго таять, давая всем понять, что земли нашли истинных хозяев.

Но сейчас смотреть здесь было особо не на что — камень и кусок тумана, серость и тень. Мы не стали задерживаться.

Выйдя на свежий воздух из затхлого помещения, так приятно вдохнуть свежести, полной запахов влажной земли и зелени, но это еще не все. На дороге, теряющейся среди густых колючих кустов, сросшихся плотной стеной, я увидела… Радима.

— Радим!

И вот я уже несусь по дороге ему навстречу. Мою старую воспитательницу Марфутишну удар бы хватил, увидь она, что я и в свои двадцать до сих пор бегаю, как уличный мальчишка. Я иногда даже как будто знакомый голос слышу, причитающий, за что ей такое наказание — не смогла обучить меня положенному полукровкам поведению. Не знаю, почему до сих пор ее помню, наверное, слишком большое количество поучений вызывает привыкание и потом без них никуда. Здесь наставлений мне никто читать не рискует, кроме разве что Дынко, в устах которого назидания звучат так же нелепо, как призыв жить честно из уст лесного разбойника. Вот память и подбрасывает нравоучения воспитательницы, чтобы не отрывалась от действительности.

Впрочем, все это ерунда, ведь тут Радим, приехавший без предупреждения, хотя он должен был освободиться только к вечеру. Даже не сказал, что едет! Вон лицо какое довольное, сюрприз удался, я стою у лошади, вцепившись в седло, и требую немедленно посадить меня перед собой, потому как желаю ехать в замок вместе с ним.

Он косится на меня сверху подозрительно серьезными глазами.

— Приличной замужней женщине в платье не пристало ездить в мужском седле, — вдруг заявляет.

— С каких это пор? — интересуюсь.

На лице размышление, но ответа он, похоже, придумать не может, так что просто наклоняется и помогает мне залезть на лошадь. Оглядываюсь на Улема, чтобы получить разрешение. Это почти инстинктивное действие совершаю даже до того, как понимаю, что в данном случае его разрешение вовсе и не нужно. Тот все же согласно кивает.

И вот мы едем в замок, и Радим очень медленно и тихо рассказывает мне на ухо, как именно я буду наказана за свое неподобающее жене такого восхитительного вожака, как он, поведение. И хотя он прекрасно мог сказать все это мысленно или даже в картинках показать, но знает, что так смутит меня гораздо больше. Вот как у него до сих пор получается так легко вогнать меня в краску?

— Поняла? — спрашивает в конце концов.

— Э-э-э? ничего не поняла, — отвечаю убежденно. Не дожидаясь повторного пересказа, быстро перевожу разговор в более безопасное русло, кругом же свидетели. — Так что, кого с нами отпустишь? Улема?

— Ну-у.

— Только не Билуга, пожалуйста, дай нам альфу. Только не наставника вашего!

— В прошлом году ты не возражала.

— Нечестно!

— Ну ладно, не Билуга, хорошо. А когда вы решили выезжать?

— Завтра вечером. — Голос почти не дрогнул, хотя слащавые нотки все-таки проскользнули. Судя по молчанию за спиной, Радим их тоже услышал:

— Дарька!

— А?

— Признавайся давай, ты хочешь подглядывать?

— Да что ты!

— Я же все равно узнаю!

— А, ну хотя да, что еще остается делать, э-э-э, жене такого восхитительного вожака, как ты? Иначе-то не наказывает.

— Ты знаешь, что я сделаю?

— Что? Запретишь?

— Именно!

— Запрети.

— Дарена! Я запрещаю тебе подсматривать за порядком выбора, — сообщил он строгим голосом.

— Ага.

— Что ага?

— Я поняла.

— Что поняла?

— Что ты мне что-то запретил.

— Дарька, я серьезно! Думаешь, приятно там стоять? А если еще и домочадцы в щели заглядывают! — неожиданно горячо сказал Радим.

— Никто не узнает, — пообещала я.

— Я буду знать.

— А ты тоже никому не говори!

За спиной молчание вперемежку с сердитым сопением. Как же он не понимает, что я ну никак не могу пропустить предстоящее зрелище? В прошлом году было не до того, но в этот раз Власта достала ключ от балкона, и теперь меня ни за что не отговорить!

Впрочем, к вечеру нам уже не до споров. В замке беготня, все силы брошены на уборку и подготовку дальнего дома, куда завтра поселят прибывших женщин, а послезавтра — детей Радима с матерями. Их привозят на весенний праздник каждый год. В прошлый раз я уехала в дом у озера в сопровождении Билуга и просидела там три дня, а когда вернулась, в замке уже было так пусто, будто и вовсе никто не приезжал. В смысле, детей не было, а женщины еще почти два месяца жили. В этот раз со мной едет и Власта, и Верея, да еще и Улема отпустят. В прошлом году не отпустили — он из альф единственный медведь, и ему приходилось отдуваться за весь свой медвежий род. Но теперь есть еще один — Торем, так что Улему мало что светит, чему он, скорее всего, будет безумно рад. Весенний выбор рода — единственное, что Улем ненавидит больше, чем дивов. По крайней мере, я так думаю, мысли Улема для всех большая загадка.

Оставив Радима в компании подошедшей матери, я отправилась к волхву на вечернее занятие. Неважно, что происходит вокруг: хорошее или плохое, страшное или веселое. Два раза в день я неизменно прихожу в лабораторию, где в одной из комнат на каменном полу начерчен круг, встаю в его центр и монотонно проговариваю всевозможные нужные для вызова слова.

Полян уже даже не следит, кивает, когда я вхожу, и занимается своими делами. И сегодня только мельком глянул на скрипнувшую дверь и снова уткнулся в какой-то толстый фолиант, на ощупь хватая временной шар и тряся, чтоб огоньки зажглись.

Встав на круг, я закрыла глаза и сосредоточилась. Представила, что передо мной живой огонь, глумливо выглядывающий из камина. Смеющийся. Довольный. И легко выпустила свою ненависть, которую в обычной жизни давно научилась не замечать. Я приказала огню подойти к ноге. Сесть. Смирить огненное дыхание. Слушать и запоминать. Отправиться на поиски нужного мне беса…

На этом моменте влез Радим и стал мне громко перечислять, что сегодня на ужин. Сказал, что он не собирается есть один, и ждет меня в комнате.

Я не сбилась ни на секунду. Он часто так меня проверяет, иногда кричит резко, иногда сам приходит и шумит за спиной. Первый раз, услышав его вопль, я жутко испугалась, но теперь даже это меня не отвлекает.

Иногда он будит меня среди ночи, и я мгновенно произношу слова, которые он спрашивает. Думаю, Радим и сам давно уже их все наизусть выучил. А иногда он будит меня так, как… вряд ли мне кто-то помешает при вызове беса, но я все равно уже научилась не сбиваться.

Когда во временном шаре на столе Поляна гаснут все огни, я останавливаюсь. Вечерняя повинность выполнена, можно и отдыхать.

Только бы Радим опять не начал разговор про завтрашний порядок выбора! Я и врать ему не могу, и отказаться от задуманного тоже.

Впрочем, про обряд он тактично умалчивает, потому что собирается выполнить все свои обещанные по дороге домой угрозы. Он напоминает мне об этом весь ужин, и выясняется, что я получу еще и за завтрашнее свое поведение, а в том, какое оно будет, он нисколько не сомневается.

Что же, а я совсем и не против!

Следующим утром за завтраком Радим еще раз пытается призвать меня к порядку, и я выдерживаю его грозный взгляд, старательно делая вид, будто сейчас меня занимает только утреннее занятие у Поляна.

У волхва, вступая в круг, я привычно выбрасываю все лишнее из головы, даже… Радима. Вокруг только жар и ненависть, почти физически их ощущаю несмотря на то, что до сих пор по-настоящему вызвать беса я так и не пыталась. Очень скоро я перестану спотыкаться на последнем, плохо заученном изгоняющем слове, которое настолько корявое, что раз в несколько чтений я все еще на нем сбиваюсь. Когда и оно будет отлетать от зубов, как все остальные, можно будет отправляться к Астелии.

Власта ждет прямо за дверью.

— Брр, — передергивается, когда я выхожу. — Ну у тебя и голосок! Давай пошли скорее! Уже собираются, как бы не опоздать.

— А все так быстро будет?

— По-разному. Может, и быстро, если их немного.

— А сколько приехало?

— Не знаю, не могу же я у кого-нибудь спрашивать?

— Ну да…

А я бы спросила, если б раньше догадалась. Ладно, посчитаем на месте.

Мы прокрадываемся в коридор, тот самый, куда когда-то давно Дынко приводил меня посмотреть на вожака, и вдруг меня озаряет!

— Власта, так тебе Дынко ключ дал?

Судя по краснеющему лицу, нет. Но вопрос уже задан. Власта отворачивается, а я, хоть и с запозданием, но замолкаю. Честно говоря, давно думаю, что Власта к нему неравнодушна, но могу и ошибаться, у меня, как у всякой счастливой в замужестве женщины, странное желание переженить всех знакомых и друзей. Это мне Верея сообщила, когда я однажды предложила ей прогуляться в Сантинию на молодежные гуляния. Вдруг ей кто-нибудь там понравится?

«Отвяжись, — сказала бессердечная Верея. — И без тебя обойдусь!»

Правда, Митроль по-другому это объясняла, но из ее слов никогда не поймешь, правду она говорит или просто смеется.

Власта достает ключ и осторожно поворачивает в замке. Мы очень аккуратно проскальзываем в щель и приседаем, чтобы наши головы не торчали над перилами. Хотя после моего падения с балкона его наполовину завесили тканью, все равно лучше не светиться, не знаю, как приезжие женщины, а альфы нашему присутствию точно вряд ли обрадуются.

Мы не опоздали. Альфы стоят посреди зала, такие нарядные и торжественные, что смотреть приятно.

— Красивые, — сообщаю Власте.

— А как же! Им положено сегодня быть красивыми, вежливыми и вообще воплощением силы.

Мы наблюдаем, как они о чем-то болтают. Новый альфа среди них возвышается, как столетнее дерево среди молодых. Торем самый здоровый из всех, кого я в жизни видела. Немного неуклюжий, круглолицый, с карими чистыми глазами и такой лохматый, что сразу видно, из какого он рода. Рядом с ним даже Дынко кажется хрупким. Хорошо хоть Радима нет… А ведь когда-то и он среди них стоял. Брр.

— Нет, Власта, все равно не понимаю, как можно так приходить и выбирать отца своего ребенка. Зачем?

— Род улучшить, — терпеливо, хоть и в сотый раз повторила она. — Говорила же! Каждый второй альфа является сыном альфы. А кому ж не хочется иметь в роду собственного альфу? А еще и вожак получиться может!

— Да? И кто из них сын альфы?

— Улем, Ждан. Волен еще.

— А Дынко?

— Нет, он из обычных. Но таких больше любят, — вдруг добавляет. — Считается, что у них кровь свежая, а у альф она через несколько потомков вырождаться начинает.

Я немножко думаю.

— И что, прям любая может так прийти и выбрать? И не откажут?

— Ну, не совсем любая. Там есть несколько ограничений. Или у нее должен быть хотя бы один ребенок, или она должна быть замужем. Претендентки — достаточно молодые и здоровые женщины, чтобы вырастить потомство.

Приходится закрывать рот портьерами, чтобы сдавленный смех не долетел до альф. Представилась уродливая скрюченная старушка, повисшая на руке Ждана, и его вытянувшееся, но все еще очень вежливое лицо.

Улем стоит немного в стороне от остальных, бледный и весь сморщенный, будто возле него чем-то воняет. Да вообще и у остальных вид не очень-то радостный, кроме разве что Торема.

— И что, я, к примеру, тоже могу туда заявиться?

Теперь и Власта хихикает:

— Ты? Улучшить род вожака кровью альфы? Как интересно!

Внезапно дверь в зал распахивается, и заходят женщины. Я быстро их пересчитываю, всего двадцать семь. Ну, по четыре на каждого нормально, наверное. И вполне все симпатичные, даже парочка настоящих красавиц.

Альфы растягиваются в шеренгу. Улем так смотрит на вошедших, словно у них в руках опасное оружие и сейчас ему придется защищаться.

А потом женщины начинают прохаживаться мимо альф, внимательно их оглядывая. Потрясающе! Они их изучают, как… животных. Помнится, когда мы путешествовали с волками и я впервые услышала про самцов, то долго смеялась. Но то, что происходит сейчас, явно доказывает, что смеялась зря.

— Чего они их так осматривают?

Власта прижимается к моему уху:

— Они же выбирают! Могут даже попросить зубы показать.

— И покажут? — изумляюсь.

Она кивает.

Торем явно привлек женское внимание, несколько девушек скучковались рядом и разглядывают его более пристально. Потом одна что-то спрашивает. После радостного ответа возле него остаются три дамы, а остальные идут дальше. Дынко тоже пользуется спросом и начинает отвечать на вопросы сразу со всех сторон.

Вдруг в голову приходит идея. Такой момент нельзя упускать, я смотрю на Власту, она совсем спокойная.

— Слушай, а если бы ты, предположим, влюбилась в одного из альф. Что бы ты сейчас чувствовала?

Она смотрит на меня с недоумением:

— Ничего.

— Как — ничего? А если его сейчас выберут?

— Это же просто для продолжения рода, — недоуменно пожимает плечами Власта. — Чем больше женщин его выберут, тем лучше. Получается, и я не ошиблась, — спокойно сообщает.

— Нет, вы все-таки ненормальные…

Власта смотрит с превосходством. Внизу напротив Улема останавливается красавица с черными кудрями и фигурой, которой я бы позавидовала. Что-то уверенно спрашивает.

Тот глубоко вздыхает, но отвечает ровно. Жаль, не слышно, о чем разговор, но девчонка, потому что она никак не старше меня, чуть ли не руки в бока упирает и спрашивает что-то еще. От Улема она больше не отходит, и такое впечатление, что разговаривает с ним дальше только из чистого упрямства.

Вскоре выбор они сделали. Что ж, никого не обделили, на Ждане висело две дамы, а победил Дынко, которого окружали целых пять. Кудрявая спокойно осталась рядом с Улемом и так за ним и ушла, как будто стерегла, чтобы не сбежал.

Через пару минут в зале уже никого не осталось, я опустилась на пол спиной к балкону, ноги устали на корточках сидеть. Власта пристроилась рядом.

— Не понимаю… — бездумно повторила я.

— Пятеро… — так же бездумно сообщила Власта. А когда поняла, что сболтнула, было уже поздно отступать. Теперь, сколько ни отворачивайся, от меня не отделаешься.

— Ты ничего не хочешь мне сказать? — спрашиваю тихо.

— Нет.

— Почему? Это тяжело, когда не с кем поговорить.

Власта упрямо молчит.

— Хорошо, — соглашаюсь. Некоторым гораздо проще носить все в себе, люди же такие разные.

— Я боюсь тебе напоминать то время, — вдруг говорит Власта. — А то бы рассказала.

— Ничего, потерплю…

И она начинает, хотя слова ей даются непросто.

— Помнишь, — говорит, — хотя ты не помнишь. Тут все ходили, как прибитые, но потом вы с Радимом стали оживать, гулять вместе и даже улыбаться. А Дынко — нет. Ты не замечала, он так осунулся и как будто смеяться разучился. У него же нет… люна-са, и некому его растормошить. Ты только не думай… В общем, я… пришла к нему однажды ночью и предложила… себя.

И она отворачивается.

— И что?

— Ничего, — шепчет сквозь слезы. — Он сидел на кровати, спина согнута, и руки как будто не знал куда деть. Сообщил, что не может этого сделать. Но я… не ушла. Сказала, что не могу уйти, когда он такой… полумертвый, что если он не придет в себя, не станет таким же, как раньше был… Что он ни в чем не виноват и, наоборот, тебя нашел, и никто даже не думал его винить. Я заявила — если он не станет прежним, я всем расскажу, будто он… сделал то, зачем я пришла.

Мы молчим. То время я не люблю вспоминать и не помню, какой был Дынко. Вообще мало что помню, память оказалась ко мне очень добра и в нужных местах помутнела. Но ведь это не конец истории?

— И что?

— Ничего. Мы посидели немного рядом, а потом он меня проводил до моей комнаты. На прощанье поцеловал мою ладошку. И все.

— Но сейчас он прежний.

— Да.

— А дальше?

— А ничего дальше, — прошептала Власта. — Ходит, вежливо здоровается, молчит, как будто ничего и не было… Я ему не нужна.

Она резко вытирает глаза, поднимается и протягивает мне ключ.

— Закроешь.

Ее шаги стихают в коридоре, и даже не знаю, стоило ли спрашивать. Власта старше меня на год, в таком возрасте почти все уже замужем, тем более на руку Власты наверняка желающих было бы много. Даже мать Омелия из своего спящего состояния выходила несколько раз за последний год, удивляясь равнодушию Власты к противоположному полу. А оно вот как…

Глава 2

Невыплаченные долги

Мы с Радимом обедаем вдвоем в своей столовой, скоро пора выезжать к озеру. Еще даже из замка не вышла, а уже заранее по Радиму скучаю. Но завтра приедут дети, которых он видит только раз в год, он повеселится, и мне в охотничьем доме будет спокойно.

— Точно не хочешь остаться? — тихо спрашивает.

Я быстро мотаю головой. Разговоры о детях я переношу только в самых малых дозах, он знает.

— Улема там не утопите, медведи плохо плавают, — не меняя интонации, продолжает Радим и неожиданно улыбается.

И я очень крепко, как после долгой разлуки, его обнимаю.

К озеру мы едем верхом, почти без вещей, нас с девчонками сопровождает Улем и еще несколько воинов. Их количество за последний год сильно увеличилось, да и альф теперь семеро. И скоро будет восемь, судя по упертости того парнишки, что появляется раз в две недели, как только отходит от последней трепки. Все чуют плавающий в воздухе, ни на секунду не ослабевающий запах войны.

Тем ценнее время отдыха. Как только впереди виднеется озеро, мы несемся галопом прямо на берег, даже в дом не заходим. Почти сразу ныряем в воду и долго там плещемся, хотя на улице уже стемнело. Еще не очень тепло, но вода у берега хорошо прогрелась за день, и даже я не мерзну, не говоря уж о девчонках.

Просим Улема развести нам на берегу костер, и он тут же соглашается. По лицу моего охранника обычно сложно что-нибудь сказать, но, кажется, он доволен, что вырвался с нами, а не остался в обществе кудрявой. Хотя… она будет ждать его возвращения в замке и, судя по всему, очень упертая, потому что поменять Улема на Торема не согласилась несмотря на то, что ее долго уговаривали. Я начинаю склоняться к мнению, что в этом обычае есть что-то верное, представив себе смесь Улема и упрямой девчонки — это же будет нечто! Этот ребенок будет переть напролом, не замечая препятствий, словно зурп, и мне бы не хотелось оказаться у такого на пути.

Конечно, я не удержалась и поинтересовалась у Улема, рад ли он, что теперь у альф два медведя? Раньше ему пришлось бы отдуваться одному, а теперь Торем своими карими глазами и мощным торсом покорит большую часть дам. Улем, разумеется, не ответил и вообще сделал вид, что вокруг него полная пустота и тишина.

В целом поездка удалась, погода была прекрасной, очень теплой и солнечной, мы с берега уходили в дом только спать. Жарили на огне куски хлеба, колбасу и овощи. Выпили столько морса, что потом еще долго при виде него я морщилась и отворачивалась.

Улем почти все время проводил с остальными парнями. Они тоже устраивали себе отдых в стороне от нас, в густом лесу с выходом в закрытую со всех сторон деревьями заводь.

Верея оставила в Сантании парня и без умолку о нем болтала, пока я не намекнула, что мы устали слушать о зеленых глазах и рыжих волосах прекрасного Ивана, ее избранника. А уж об его тонкой талии и мускулистых руках и подавно ни в какую больше слышать не желаем. Власта беседу не поддерживала, но улыбалась. И она и я делали вид, что никакого разговора на балконе не было.

Время пролетело незаметно. Радим говорил со мной по вечерам, и голос у него был очень радостный. Казалось, он с трудом сдерживается, чтобы не рассказать какой-нибудь забавный случай или произнесенную малышами фразу, которыми был полон до самого верха. Он был счастлив, и это единственное, что не давало впасть в тоску. Его счастье очень приятно отдавалось в моем сердце, если не думать о причинах, его вызвавших.

Когда мы вернулись, детей с матерями в замке уже не было, оставались одни новые женщины. Кудрявая нас встречала, стояла на камнях брусчатки, спокойно и почти равнодушно разглядывала Улема, остальных даже не замечала. Мне внезапно захотелось его спрятать за свою широкую юбку, как прячут от чего-то опасного маленьких детей. Учитывая, что я была в штанах, даже не знаю, как это желание объяснить.

— Улем, не бойся ничего, — почему-то шепотом сказала ему.

— До ночи мне бояться нечего, — спокойно ответил Улем.

Я тут же стала вглядываться в лица девчонок, ища подтверждение небывалому — Улем… пошутил?

Потом в дверях замка показался Радим, и про все остальное я забыла.

Вечером мы, как обычно, ужинали у себя вдвоем. Только по праздникам или в очень свободные дни мы встречаемся в общей столовой с остальными. Так вот, поесть спокойно не дали, заявился Билуг собственной персоной и передал, что созван срочный совет и нас ждут в кабинете. Я теперь присутствовала на всех подобных сборищах вместе с Радимом и знала обо всем, что происходит в стране. Так же, как раньше он от меня все скрывал, теперь, наоборот, слишком во многое старался посвятить. Так что приходилось ходить, даже когда было лень.

Мы явились раньше других, в комнате за столом сидел один Дынко.

— Остальные где? — спросил Радим.

— Остальных собирают. Вы просто ближе всех живете.

Мы уселись на стулья и стали ждать. Дынко оживился, наклонился в нашу сторону.

— Радим, а давай поговорим? — начал.

— О чем?

— О деньгах, к примеру.

— Да не ахти тема. — Радим тут же сделал вид, что не понимает, о чем речь.

— Ты не увиливай, а давай возмещай мне потраченное. У меня, знаешь ли, ничего не осталось, даже дома.

— Зачем тебе деньги и дом? Тебя здесь кормят, одевают, жилье дают и платят неплохо. Зачем?

— Люблю чувствовать себя богатым, — хмуро заявил Дынко.

— Потом отдам.

— Когда?

— Ну, как женишься, к примеру.

Дынко фыркает. В который раз они спорят о деньгах, на которые Дынко купил тогда марь, показанную мне, и до сих пор Радим почему-то отказывается возмещать эту трату. Не знаю почему, я спрашивала, но ответа внятного не получила. Может, жалко? Нет, как на такое можно жалеть? Может, злится еще на него? Нет, не на что злиться, сам был виноват. А что тогда? «Не знаю, — изумленно отвечал Радим. — Я ведь ему даже дом в Сантании купил, в хорошем месте с парком вокруг. Но не отдаю».

— Я настаиваю… — упорствовал Дынко.

Но Радим вдруг вспомнил, что не взял из комнаты какие-то важные бумаги, и тут же сбежал.

Мы остались вдвоем. Дынко, развалившись на стуле, картинно хмурился, сверкая в мою сторону глазами, пока… Говорят, мужчины гораздо глупее женщин и намеков не понимают. Но мой взгляд он отчего-то сразу понял. Затих, замер и окаменел.

— Почему? — спросила я.

Видимо, ему тоже не с кем поговорить, я уверена, про Власту он и слова никому не сказал, это не из тех вещей, над которыми способен подшучивать даже такой, как Дынко. Выпрямившись и сцепив руки в замок, он мне отвечает:

— Она заслуживает лучшего. Надежного, доброго… и верного. Я не изменюсь!

И смотрит с таким вызовом, будто я от него чего-то требую. Еще и брови поднимает, мол, и что ты на это скажешь? Надо же, какое благородство проявил! Сделал доброе дело? Где-то я видела нечто подобное, верх душевности и щедрости! За чужой счет. А мне есть что сказать, как ни странно. Ведь на такой вызов и не нужно отвечать нежностью да пониманием.

— Чего же ты о ней такого плохого мнения? Может, она… распробует, и еще неизвестно тогда, кого из вас будет волновать вопрос… верности.

Честно говоря, я думала, он меня ударит. Он даже дернулся. Вот в чем прелесть чернокнижия — даже такой порыв бешенства, неожиданный и сокрушительный, я принимаю совершенно спокойно, как будто ничего и не изменилось вокруг. Но альфа есть альфа, Дынко сдерживается и молчит. А тут и остальные подходят, я приветливо улыбаюсь и больше на него не смотрю. Тем более что и новости неожиданно плохие.

Пришло известие, что дивы достроили и запустили свой первый летучий корабль, перевели его за горы и летали над лесом, словно что-то искали. Год назад горные остановили две из своих пятнадцати шахт, чтобы встряхнуть как следует Северную гряду, и почти зря — половина стоянок оказалась под защитой магов, которые вовремя подняли щиты и остановили большую часть обвалов. Заодно доказали, что они самые сильные маги из всех известных. Даже интересно, догадываются ли лесные, что по соседству собираются поселить не легко управляемых, как рассчитывают, а гораздо более могущественных, чем они сами, магов? Вряд ли.

За последний год количество дивов увеличилось почти в три раза. Теперь основная масса населения белоглазых располагалась на островах в нескольких часах плавания от северных пляжей. Острова лежали прямо в Скалистом море, куда на обычном корабле не доплывешь, но зато легко доберешься на летучем. Похоже, население дивов перебралось полностью, потому что в последний раз прибыло сразу несколько больших судов, после чего дивы эти суда продали. Да и следов порталов давно уже никто не находил.

Так вот, вчера дивы летали почти в открытую над лесом, словно что-то выискивали или изучали. Это очень плохо. Переглядываясь с Радимом, я сразу понимаю, что времени у нас больше нет.

Кто-то быстро предлагает собраться утром, а пока подумать, как лучше все организовать, остальные мгновенно соглашаются, и всего минуты через две в комнате никого, кроме меня и Радима. Мы смотрим друг на друга… и хохочем. Все вокруг так боятся напоминать нам о том, что будет, словно мы впадем в истерику. А ведь мы помнили об этом каждый день. Каждый раз, просыпаясь, я смотрела на него и думала, что завтра, может быть, буду просыпаться одна и далеко. Каждую его улыбку добавляла в память, копила их, чтобы к тому времени, как уйду к Астелии, Радима там осталось как можно больше.

Мы так и сидим напротив друг друга. Завтра последний день, а потом я уеду. Но ведь на самом деле он всегда со мной, и не только в памяти. В любое время я могу с ним поговорить.

— Пошли к себе? — спокойно спрашивает Радим.

— Пошли.

Я думаю, ему-то тут будет сложнее. Хотя все их планы по сто раз пересмотрены, и они ко всему подготовлены, неожиданности всегда бывают. А у меня все известно — Астелия не допустит к призыву, не убедившись, что я досконально следовала всем ее указаниям и училась правильно.

Утром присутствую только в начале совета. Выезжаем на рассвете, я и Улем, а отряд во главе со Жданом будет отвлекать на себя внимание в лесу, где видели дивов.

Еще понадобится альфа на северную границу, и ехать тут же вызвался Дынко. Будет там следить за сбором воинов дивов, и, если ничего не случится, через месяц его сменят.

На меня Дынко ни разу не посмотрел.

Дальнейшие обсуждения моего присутствия не требовали, и Радима тоже отпустили. Мы вернулись в комнаты, он сел на диван у стены и опустил голову. Вдруг стало так грустно…

— Радим, у меня есть желание. Пообещаешь выполнить?

— Все, что хочешь.

— Поехали в дом у гор? Там сейчас красиво, цветы по стенам. И тихо.

— Да, но там все, как раньше…

— Вот именно!

Он поднимает голову и коротко кивает.

До утра я не думала ни о чем. Просто рассказывала ему, что он для меня значит, и слушала в ответ, что значу для него я.

Глава 3

Дорога

Еще до рассвета, как только открыла глаза, попросила Радима отдать Дынко все, что тот потратил. И новый дом. Дорогу к замку мы провели, споря, почему это нужно сделать прямо сейчас. Но так как он не смог объяснить, почему бы и нет, то в конце концов согласился.

У замка нас уже ждали. Мать Омелия смотрела с жалостью, единственная, кто никогда свою жалость не скрывал. Верея всхлипывала, это еще повезло. Вот уж кто последнее время ревет всегда и по любому поводу!

Всей толпой направились к казармам, где уже собрались конные воины и Ждан. Тут же подошел Улем, ведя своего коня, а за ним конюх с Мотыльком. Вещи, собранные мной накануне, уже приделаны к седлу. Последним шел Дынко, который поедет на границу один.

Радим отозвал его в сторону и что-то сказал на ухо. Тот спокойно кивнул, но на меня не посмотрел. Как и на Власту. Потом залез на коня, в последний раз коротко поклонился всем, прощаясь, и поехал вперед. Власте повезло, что все были заняты разговорами и никто не заметил, как она посмотрела Дынко вслед. По ее лицу четко можно было прочитать все мысли. Ведь, может, завтра война и он уже не вернется… Ведь если дивы пойдут через северную границу… Если его убьют… Я подошла и быстро оттащила ее, почти в беспамятстве, в сторону.

— Власта! — Хотелось хорошенько ее встряхнуть, как взбивают подушку, но я не посмела. — Пожалуйста!

Она опускает голову.

— Власта, посмотри на меня.

Взгляд вполне вменяемый, только слишком много боли. Дынко повезло, что чернокнижие прибавило мне выдержки, иначе я долго ругалась бы ему вслед, а на дорогу это сродни проклятию.

— Настало время… обратить свое внимание на других парней, понимаешь?

Я все-таки легонько ее встряхиваю. Теперь вся эта тоска направлена на меня, наверняка подумала, что я говорила с Дынко и он четко дал понять, что ею не интересуется. Пусть так и думает. Злость — единственное, что ей сейчас нужно, единственное, что в таком случае не даст пропасть. И эта злость появляется, поднимается со дна глаз шальным блеском. И вскоре передо мной уже спокойное лицо представительницы главенствующего в стране клана. Настоящая княжна…

Оставляю ее и иду к Мотыльку. С Радимом я не прощаюсь. Не собираюсь с ним прощаться никогда! Он подсаживает меня на лошадь и легко улыбается. Мы будем говорить каждый вечер, и все будет хорошо. Даже думать не собираюсь, что может быть иначе. Ни секунды!

Я не оглядываюсь, скачу за Улемом, за мной — Ждан с отрядом, мы очень быстро едем на восток, по дороге, огибающей Сантанию. К обеду сворачиваем в лес и делаем привал. Даже костры не разводим, воины усаживаются кругом, а Ждан с Улемом располагаются чуть сбоку, раскладывают на коленях карту леса и тут же над ней нависают.

Необычное окружение — лес, ветер, много незнакомых людей, шум. Как раз подходит, чтобы потренироваться на чем-то новом. Я отхожу немного в сторону, нахожу короткую толстую палку и быстро черчу ею пентаграмму вызова. Защитный круг. Встаю в центр рисунка и быстро проговариваю часть самых используемых слов. И конечно же на изгоняющем слове спотыкаюсь! Это очень злит, времени почти нет, а оно все так же не хочет отлетать от зубов! Что вот меня опять отвлекало? Ну, ветер дует. Ну, на голову сыплется всякий мусор с кедра, под которым я стою. Ну… смотрят на меня странно воины, как будто… испуганно.

Ждан с Улемом все так же сидят над картой. Не мешает, кстати, знать, о чем речь, я тихо подхожу сзади, и Улем, не оглядываясь, отодвигается, чтобы мне было видно.

На рисунке лес вдоль Северной гряды похож на ярко-зеленое облако, посреди которого — темный кривой стержень. Вторая полоса этого леса, в отличие от Старого, между границами почему-то не образует петли. И еще тут вылупляются личинки зурпов, но взрослых особей нет. Считается, что личинки как-то перебираются в Старый лес, но как, точно никому узнать не удалось. Как-как, естественно, по петле, соединяющей этот лес со Старым, но ее никто не видел, потому считается, что ее и нет. В общем, эта тема споров — одна из любимых у альф, и искры летят, когда они берутся ее обсуждать. Занятное зрелище, но сейчас задачи другие.

— Пойдем по второй полосе? — спрашиваю.

Улем тут же качает головой:

— Нет, вдоль нее, по самому краю и пойдем.

Его палец ползет вдоль полоски темной краски, но тут же останавливается от крика.

— Не трожь руками! — возмущено вопит Ждан, пододвигая карту к себе.

Палец тут же исчезает с поля зрения. Кстати, воины…

— Ждан, — спрашиваю, — а что, твои… воины меня боятся, что ли?

— Чего? — надменно интересуется. — Мои воины ничего не боятся!

Но тут же краем глаза косится в их сторону, словно пытаясь убедиться, что так и есть.

— Ну, — продолжает, — может, и опасаются немного, так ведь кто угодно испугается, когда ты начинаешь замогильным голосом шипеть, визжать, фыркать и ругаться.

— Ругаться?!

— Да ты же страшно ругаешься! — сообщает Ждан. — Нет, что ли?

— Понятия не имею!

Он довольно кивает.

— К тому же всем известно, что чернокнижники — самые страшные маги из всех существующих. Они, знаешь ли, детей убивают, чтобы с помощью их крови демонов обуздать. Даже десяток разъяренных зурпов не так страшен, как одна мелкая чернокнижница, злобно плюющаяся заклятиями.

Вот тут уж ничего не остается, кроме как пялиться на него во все глаза. Ладно те, кто меня ни разу не видел, могут и придумывать всякие страсти. Но Ждан, который меня лично знает… И верить в такое… И лицо серьезное!

— Извини, не удержался, — вдруг быстро говорит Ждан и тут же хохочет во весь голос! Так это он, оказывается, так… шутит!

Пока я раздумываю, как бы ему быстро и вероломно отомстить, Ждан вдруг замирает. Неужели почувствовал мои намерения и испугался? Странно, ничего страшного пока не придумалось, кроме как поджарить его целиком на костре, но это получится сделать только мысленно.

Ждан хмуро смотрит перед собой.

— Улем… когда твой инстинкт скажет свернуть с дороги, сверни, говорит. Что-то увидел?

— А я всегда так делаю, — невозмутимо сообщает Улем.

— Вот и в этот раз так же сделай.

Через несколько минут мы с Улемом уходим пешком на северо-восток. Я оглядываюсь на Мотылька и заодно вижу, как уныло смотрит нам вслед Ждан…

И тут же его прощаю. В который, интересно, раз?

На ночевку мы останавливаемся, когда почти темно. Улем долго ходит вокруг, принюхиваясь, и только потом идет в лес за водой. Костер тоже сам разжигает, оставляя меня бездельничать, сидя у дерева. Как когда-то. Я устаю все так же, потому просто закрываю глаза и не мешаю. После ужина, закутавшись в мой новый легкий плащ, подаренный Радимом, закрываю глаза и зову… Если глаз не открывать, кажется, что рядом тепло, будто он тут.

Когда в лесу вскрикивает какой-то зверек, я резко открываю глаза и вдруг вижу, как пристально смотрит на меня Улем. Так… необычно. Он тут же отворачивается, втыкаясь взглядом в огонь. На крик не реагирует, значит, вопил кто-то безобидный.

Сколько мы с Улемом проводим времени вместе? Гораздо больше, чем с Радимом. К присутствию Улема я привыкла, как будто к собаке, которой велено меня охранять. Он всегда настолько одинаково невозмутим, что со временем все начинают его воспринимать как… бездушный предмет. К примеру, почти никто не знает, что с ним случилось. А те, кто, скорее всего, знают, молчат. Однажды я спросила его прямо. Он сделал вид, что не слышит вопроса, и больше я не навязывалась.

Митроль говорила, вокруг люна-са всегда родится любовь, всегда любви и счастья больше, чем вокруг обычных людей. Если она не врала, то, может, и Улему станет однажды проще? Мне бы очень хотелось, чтобы он оттаял, но время идет, а Улем постоянен. Как каменные скалы. Как движение светил.

Но я не рискую больше с ним говорить о личном. Нельзя осчастливить всех, даже если очень стараться. Кто-нибудь всегда остается на задворках, до тех пор, пока не оглянется по сторонам и не решит, что сидеть с обдуваемого всеми ветрами краю он больше не желает.

Мы собираемся на рассвете и идем прямо по границе лесных полос. Я вижу слева зону перехода первой полосы во вторую — деревья растут почти по прямой линии, и там их листва более насыщенного, почти изумрудного цвета.

Когда мы остановились на обед, костер Улем развести не успел. Замер над сваленными в кучу дровами, прислушиваясь, и я застыла, чтобы не мешать.

Через секунду он почти проревел: «Быстрее!» — схватил вещи и, бросив на месте вынутые из сумки продукты, понесся под защиту деревьев. Я побежала за ним, а через пару минут, быстро оглянувшись, увидела, в чем дело, — на горизонте, прямо за нами, почти задевая плоским дном верхушки деревьев, летел корабль дивов. Не очень быстро, но даже так от него не уйти ни пешком, ни бегом.

Как они могли узнать, что мы тут? Дорогу мы выбрали только вчера на привале, и, кроме Ждана, наших планов никто не слышал. Ждану я верю, как самой себе, ведь если такой друг предает, то зачем вообще нужна тогда жизнь?

Но как же еще они могли узнать? Мы несемся как можно быстрее, пару раз я спотыкаюсь, потом Улем хватает мои вещи, после чего бежать становится немного легче. Корабль летит неспешно, с его левого борта очень часто, а с правого редко в сторону леса текут бледные розовые языки, словно лепестки с огромного цветка облетают. Поисковик какой-то?

Вскоре сил почти не остается. Оглядываясь на меня в очередной раз, Улем зло морщится и начинает принюхиваться. За сгрудившимися на небольшом холме соснами хватает меня за руку и тянет вниз. Там, под корнями, темнеет пустой вход, нора. Заталкивает меня внутрь и загораживает спиной. Места в норе мало, тот, кто ее копал, бросил дело на половине, Улем почти вдавливает меня в землю и осторожно пододвигает ногой вещи, брошенные так неудачно, что частично виднеются из норы.

— Тсс.

Я замираю. Почти сразу сверху, над головами, показывается бледная розовая волна. Она оплывает вокруг деревьев, сползая вниз по стволам, и оставляет на ветках похожие на кисель обрывки, а ее остатки шлепаются на траву с хлюпающим звуком. И тишина…

Через несколько секунд остатки магии тают с шипением, будто на огне выкипают, пропадают, словно их и не было. Улем напряженно слушает, я даже дышать боюсь. Понимаю, что вцепилась в его куртку и мешаю, осторожно разжимаю пальцы. Он не шевелится.

Время идет, больше ничего не происходит, Улем стоит неподвижно и только головой в стороны водит. Наконец расслабляется и отходит в лес. Можно и вздохнуть спокойно, я сажусь на землю, а он быстро исчезает там, где пролетали дивы. Немного отдохнув, забираю вещи и поднимаюсь по крутому склону над норой.

Улем появляется сбоку совсем неслышно и забирает свою сумку. Когда уже я перестану пугаться, когда ко мне так подходят? Никогда, наверное. Эти альфы вообще не умеют, как люди, ходить, только подкрадываться!

— Улетели, — спокойно говорит, не отводя глаз от неба, и направляется дальше на восток.

— Что это было? Почему они улетели? — засыпаю его вопросами.

Он только плечами пожимает.

Вечером мы не стали разводить огонь. Из еды остался только хлеб, который я не успела достать, и вяленое мясо, которое предназначалось на крайний случай. Хм, вот он, это случай, и настал. Как быстро!

Хотя Улему, похоже, все равно, что жевать. И правда, перекинется завтра зверем да поймает нам какой-нибудь обед.

Мы спим рядом, и даже во сне у Улема настороженный вид. И немного удивленный. Что ему такое снится необычное? Что вообще с ним происходит?

И утром он на редкость хмурый, даже по сравнению со своим обычным состоянием. Мы опять идем вдоль деревьев, тут самое удобное место для ходьбы — как будто пустая тропинка между полосами. Идем очень быстро, но вдруг Улем начинает замедляться, почти изумленно поглядывая в сторону Старого леса. Это происходит все чаще, пока он наконец совсем не останавливается и не начинает настойчиво этот лес разглядывать.

— Что? — рискую спросить.

У него вдруг очень неуверенный вид, несвойственный альфам в целом, а уж ему тем более.

— Нам нужно свернуть, — нетвердо произносит.

— Зачем?

Он молчит, но вдруг делает шаг в сторону.

— Инстинкт, — коротко сообщает.

То, что Ждан видел? Я не спрашиваю и не спорю, а просто иду следом. Мы входим под тень толстенных шершавых деревьев, весна зарастила все пространство подлеска высокой травой, крепко хватающей за ноги. Если идти туда в платье, трава за пару шагов спеленает ноги подолом так, что не двинешься. Улем, однако, несется вперед, и все быстрее. Я изо всех сил выдираю ноги из цепкой травы и спешу следом. Вдруг… он останавливается и слегка наклоняет голову, напрягается, как перед дракой. Выглядываю из-за плеча…

Через секунду в моей руке нож, а белоглазый напротив вскидывает на мое движение арбалет. За его плечом торчит такой же, заряженный блестящим толстым болтом, способным сделать во мне дыру размером чуть ли не с кулак. Лица врагов напротив невозмутимо ледяные, словно застывшая на морозе вода. Улем перекинуться не успел и безоружен, но, если они нападут, он это сделает. Одного я могла бы вырубить, но тогда выстрелит второй арбалет.

Пока я продумываю варианты, в голову приходят вопросы. Почему их так мало? По лесу дивы слоняются только десятками во главе с поводырем. И почему там… девчонка?

Там девчонка! За спиной белоглазого узкое бледное лицо в капюшоне, но волосы лезут из-под него, так что не ошибешься.

— Девчонка, — тихо цежу сквозь зубы.

Улем не шевелится. Он готовится, и, если сделает прыжок, я должна буду его прикрыть. Подобные ситуации рассматривались нами не раз. Только… не такие. Всего двое дивов, один из них — девчонка.

Арбалет напротив целится в меня смертельным жалом. Я не волк и не смогу уклониться. Это единственное, что удерживает Улема, — от одного болта он меня прикрыть сможет, но не больше. В человеческом облике, закрывая кого-то, не повернешься, как надо. Значит, второй болт достигнет цели. Меня. Улем ждет.

В таком напряжении идет время, плывет солнечными лучами мимо наших ног, летит пылью от порывов ветра. Не знаю, сколько времени прошло, только вдруг… Девчонка резко выдыхает и… опускается на землю. А когда белоглазый отвлекается на нее, Улем перекидывается. Мгновенно визжит арбалетный болт, застревая в густом медвежьем мехе, но уже через секунду медведь валит белоглазого с ног. Размахивается лапой…

— Стой! — вдруг ору я и несусь к ним со всей возможной скоростью. И конечно же цепляюсь по дороге за какой-то пучок особо крепкой травы. Хорошо хоть нож успеваю отбросить, а то бы точно себе распорола что-нибудь.

Медведь хрипло рычит, но дива не добивает.

— Стой, Улем! — строго повторяю, разглядывая девчонку. Из-под плаща виднеется темное, почти черное платье, но и на нем четко видны следы крови. Она без сознания.

— Свяжи его и не трогай! Стой! Я сама свяжу.

Улем прижимает дива за шею и поясницу, пока я ищу веревку, а потом быстро его связываю. Этому меня тоже Улем научил, стягиваю так, чтобы двинуться не смог, белоглазый глухо рычит в землю и дергается, но сбросить с себя медведя не способен даже самый крупный, хорошо обученный воинскому искусству див. А этот вообще какой-то мелкий и хилый, кроме арбалета, в нем ничего опасного и нет.

Как только пленный связан, Улем перекидывается и, резко хватая меня за руку, тащит в сторону. Оттолкнув совершенно невежливо за дерево, вдруг наклоняется и рычит:

— Их надо убить!

В его глазах жажда крови, горячность боя владеет каждой клеткой напряженного тела. Звериный гнев застилает человеческий разум такой плотной пеленой, что становится страшно.

— Улем, — зову тихо-тихо.

Теперь, чтобы меня услышать, надо прислушаться. А значит — успокоиться. Жду, пока кровавая дымка в глазах напротив растает.

— Оденься! — Вдруг понимаю, что он совершенно голый. Как же, разодрал всю одежду, когда перекидывался, времени раздеваться-то не было.

Он быстро меня отпускает.

Возвращаясь к дивам, я оглядываюсь на связанного и встречаю упорный, пылающий ненавистью взгляд. Потом иду к девчонке, и, как только приседаю рядом, парень яростно шипит и дергается. Тут же над ним Улем, в штанах, значит, запасные с собой все-таки взял. Неужели ждал чего-то подобного?

— Улем, не трогай его!

— Почему? — очень спокойно спрашивает, равнодушно разглядывая тело под ногами. — Я думаю, их надо убить.

— Кого убить? Испуганного мальчишку и девчонку без сознания?! — вдруг злюсь.

Злюсь, потому что и сама не понимаю, что заставляет меня оставить их в живых. На войне, конечно, нет места правилам чести, но не настолько… Безоружных, перепуганных? А то, что они вовсе не за нами охотились и даже не знают, кто мы такие, никаких сомнений не вызывает.

Улем думает. Я дотрагиваюсь до девчонки, и белоглазый тут же шипит.

— Я целитель, — заявляю ему. — Если не будешь отвлекать, может, ее и вылечу. Понял?

Судя по глазам, понял. Затравленно смотрел, пока я укладывала девчонку ровно. В груди почти дыра, с четкими, слегка обожженными краями. Личинка зурпа, скорее всего, больше тут не было хищников, оставляющих такие следы. Ну или растение кровопуска, это хуже, оно впрыскивает в тело сок, старательно разлагающий ткани.

Девчонка оказывается как из мягкого теста. Никогда я не лечила никого так легко. Хватает двух дыханий, и она начинает дышать ровно, а дыра почти заросла.

— Костер разведи, — требую у Улема.

Тот хмурится, но делает, что сказано. По линии жестко сжатых губ видно, что с моим решением он не смирился.

Всегда думала, что у него личные счеты с дивами. Что из-за них он сиротой остался. Похоже, это действительно так, иначе как еще объяснить желание убить не воинов? А то, что они не имеют отношения к воинам, любой простофиля поймет.

— Перенеси ее к огню, — уже мягче прошу, и он подчиняется.

Я расстилаю свой плащ, куда девчонку и укладываем. Следом волочит парня и прислоняет к ближайшему дереву.

Мы садимся с Улемом друг напротив друга, и теперь придется думать, что делать дальше. Сказать нам друг другу нечего. Он щурится в сторону дива, а тот отвечает не менее кровожадным взглядом. И молчит.

— Как вас зовут? — вдруг спрашиваю связанного.

Тот дергается и сжимает зубы.

— Я спасла твою спутницу. Как вас зовут?! — напираю.

Пристально смотрит мне в глаза.

— Хайли, — наконец хрипит голос, будто сорванный в крике, и звуки не совсем похожи на наши, привычные. Видимо, прибыл совсем недавно и почти не привык пользоваться общим смешанным языком.

— А ее?

— Рахель, — шепчет див, и в его лице проскальзывает боль. Вызывающего выражения как и не было, только страх. За нее, как понимаю.

— Меня зовут Дарена, а его — Улем.

Улем получает полный презрения взгляд. Молча отворачивается, не скалясь в ответ, как дикий зверь, значит, успокаивается.

— И что ты собираешься с ними делать? — лениво спрашивает, прикрывая глаза. — Тащить с собой? Отпустить, чтобы они или на местных вышли, или на зурпа? А может, назад вернемся, к дивам их проводим, обеспечим безопасный переход к своим, а то чем же еще нам заниматься? Времени-то полно…

Я молчу. Ирония мне понятна, но что делать теперь — пустота в голове. Что же делать? Белоглазый отворачивается от моего бегающего взгляда, с тоской смотря на Рахель. Не верит, что мы их живыми оставим, ведь в этом нет смысла. Что же делать?

Убивать бы я их все равно не позволила. Не знаю, что бы придумала, если бы не случилось то, что всегда приходит нежданно-негаданно, не спрашивая, нужен ли вам его приход. Приходит и решает все само, без твоего участия. А главное, спорить не с кем.

Девчонка стонет и открывает глаза. Немного приподнимается на локтях и отчаянным шепотом зовет Хайли. Улем очень медленно оборачивается. А… через секунду уже сидит рядом с ней, руками упираясь в землю по бокам от ее тела, почти обнимая, и заглядывает заторможенным взглядом в узкое, испуганное лицо. Разглядывает его так жадно, как будто увидел и узнал что-то давно потерянное, давно забытое. И ее лицо вдруг неуловимо меняется, испуг уходит, стирается боль, тает усталость, и остается только спокойная уверенность.

Это было… божественно. Вот как это было! Страшно и прекрасно, я не смела пошевелиться. Даже белоглазый замер. Так и сидел, даже когда девчонка молча опустилась назад и спокойно закрыла глаза, а Улем так и остался над ней, словно уйти не мог. Хотя почему словно? Уйти теперь он не мог. Никуда. Никогда. Ни за что…

Я обернулась к диву, который растерянно хлопал глазами, не в силах понять, что это такое увидал.

— Ну что, Хайли… Придется теперь нам с тобой дружить.

Глава 4

Друзья и недруги

Через десять дней мы всей компанией ввалились к Астелии. Лицо чернокнижницы походило на мордочку озверевшей от ярости и возмущения рыси. Она зашипела, но нас давно таким не напугаешь! Слышала бы она, как шипел Хайли, когда ему объясняли, что произошло между Улемом и его сестрой. Я хорошо помню, потому что объяснять пришлось именно мне. Улем этого делать не собирался, Рахель только молчала, растерянно уставившись в землю, потому как сама до конца не соображала, что с ней. Ее тоже можно понять, но тащить связанного и активно брыкающегося дива желания и времени ни у кого не было. Мои объяснения он игнорировал презрительными плевками под ноги. Не верил.

Тогда на вторую ночь совместного путешествия Улем ослабил веревку, которой парнишка был связан. Я заметила и только открыла рот, как он взглядом попросил не мешать. И спокойно уселся у костра.

В тусклом свете почти погасшего огня, когда я уже засыпала, скользнула бледная тень — Хайли с ножом бросился на Улема. Тот даже головы не поднял, так и сидел, равнодушно и как-то потерянно смотря перед собой, и грыз стебель солоноватого поддубника. Даже не посмотрел на дива, и тот от изумления немного замешкался, не решаясь нанести удар.

Через секунду между ними стояла Рахель. Загородив Улема, она смотрела на руку брата, сжимающую кинжал, который он чудом удержал, на лице проступили испуг, боль и неверие, потом ее затрясло, она закрыла лицо ладонями и… разрыдалась. Так горько разрыдалась, что я и сама чуть не стала рыдать вслед за ней. Хайли так растерялся…

А Улем неподвижно сидел, смотря в сторону. Даже не шелохнулся.

Так они все и замерли, как скульптуры, только плечи Рахель вздрагивали да Улем за землю цеплялся, сдерживаясь, чтобы не встать. Боялся, Рахель от него отскакивала каждый раз, когда он близко оказывался. Может, сопротивлялась, не знаю. Может, у дивов какие-то свои табу, которые нельзя нарушать. А может, зова еще не слышала. Как я когда-то…

Но когда Хайли опустил наконец нож и хотел ее обнять, она вдруг вывернулась, пошла к Улему и опустилась рядом. Тот сразу в нее вцепился и даже облегченного вздоха не смог сдержать. Обхватил, прижал к себе и укачивал, как ребенка. Рахель так и заснула в его руках, слабая еще была, не отошла от раны, но в рубашку ему так вцепилась, что и у спящей с трудом отобрали.

Тогда только Хайли и понял, насколько все серьезно. Может, некрасиво с моей стороны было, но я смеха не могла сдержать, представляя, каково ему сейчас: хотел спасти сестру из лап любвеобильного зверя (а из моих рассказов он, похоже, сделал только такой вывод), а взамен, наоборот, только подтолкнул в его жадные объятия.

С тех пор Хайли не связывали, он шел сам и дергался, только если Улем к Рахель прикасался. Впрочем, это происходило нечасто, Улем умел быть терпеливым. Рахель с той ночи тоже его больше не трогала, и вообще о чем думала, не знаю. На смешанном языке она почти не говорила, а я дивий так и забросила когда-то, толком не выучив. Обидно было, хотелось поболтать, но необходимость пользоваться Хайли как переводчиком все время меня останавливала. Какие могут быть секреты, когда в них посвящен ее брат?

В общем, вскоре после нашего появления Астелия, как обычно, проявила мудрость и с ним смирилась. А услышав подробности путешествия, так и вовсе хохотала самым неприличным для старушки образом, и Хайли сильно краснел под ее насмешливым взглядом.

Вечером того же дня брата с сестрой устроили в единственной гостевой комнате, и они спокойно заснули в удобной кровати, впервые с тех пор, как дивы устроили за ними погоню.

Мы с Астелией сидели во дворе под яркими звездами и болтали о невозможности предугадать странности, которые подкидывает жизнь. Она горячо уверяла, что ни разу не встречала настоящую гадалку, а только одних шарлатанок. Наверняка потому, что гадалок попросту не существует и будущее никак невозможно предсказать. Подумав, я с ней согласилась. Нет ни гадалок, ни предсказателей, непонятно, правда, как тут объяснить дар Ждана, но мы, поразмыслив, решили, что ему просто везет.

Потом к нам присоединился Улем. При нем болтать стало не так интересно, точнее, мне ничего не мешало, но незнакомые люди в его обществе чувствуют себя скованно. Вот и Астелия быстро вспомнила о делах и улизнула в дом. Бедный Хайли, как же ему сложно будет уживаться с Улемом.

Я разглядывала своего охранника, с трудом сдерживая вопросы, которые так наружу и лезли. Мне было интересно, что он думает о своей Рахель и о том, что произошло, но спрашивать я не рискнула. Помнила прежнего Улема, поэтому сильно удивилась, когда он заговорил сам:

— У нее не белые глаза.

Не сразу даже поняла, что он сказал. Что значит не белые?

— Фиолетовые. В них искры… фиолетовые. На месте зрачка множество сверкающих фиолетовых искр.

Вот как… Ни разу не видела в глазах дивов ничего подобного.

— Красиво, должно быть?

— Очень…

Какое необычное у него сейчас лицо, такое… знакомое и вместе с тем совсем чужое.

— Последнее время я часто думал про прошлое, — начал Улем неуверенно. — Смотрю на вас с Радимом, вы же как-то… пошли дальше. Переступили и пошли. Даже Дынко, хотя он сам себя ел, но крепко ел, до костей грыз и то… дальше пошел. А я — нет, так и топчусь на месте. Почему?

— Не могу точно сказать, но, думаю, оттого, что нас с Радимом… двое.

Он подумал.

— Хорошо. А Дынко?

— Он тоже был… не один.

Улем удивленно приподнял брови. Тут же отвернулся.

— Ты тоже теперь… не один.

Хмыкнул:

— Думаешь, от этого легче? Так просто? Вот за раз все возьмет и исправится?

— А с чего ты взял, что это просто? Но тебе придется. Ты же хочешь, чтобы она… счастлива была?

— А то сама не знаешь! — говорит с горечью.

— Вот и живи теперь… для нее.

— Как ты себе это представляешь? Что мне теперь делать?

— С ними дальше идти! Не можешь же ты ее в замок тащить, да и не пойдут они, слышал же.

— Куда идти? Не могу, я слово альфы давал! Клялся тебя защищать!

— Ничего, я тебя отпущу. Надо будет, Радим пришлет взамен кого-нибудь. А скорее всего, просто при вызове бесу прикажу перенести в Сантанию, так что тут охрана мне и не нужна.

— Отпустит она… Неважно, я же альфа! Уйти сейчас, когда земля и народ в опасности, для альфы это, знаешь ли, невозможно!

— Ну а ты можешь перестать быть альфой?

— Сейчас?

— Ну да, а чего тянуть?

— Когда впереди война? Это почти предательство!

— Улем, завтра утром вы пойдете дальше. Это приказ и не обсуждается, ясно?

Горькие складки вокруг губ разглаживаются, и вот уже передо мной прежний Улем.

— Ты не можешь отдавать мне приказы, — заявляет.

Упрямый какой! Вот что первым делом придется менять, если он собирается жить с женщиной. Тут же ему об этом сообщаю. Да, удар ниже пояса, Улему нечего ответить, опыт общения с девчонками ограничен такими, как кудрявая, от такой захочешь — не скроешься. А Рахель другая. И выбора нет, придется как-то приспосабливаться. Бедный, бедный Улем. Гениальный стратег. Сильный воин. И в чем-то такой ребенок…

Он уходит в лес погулять, и наконец можно спокойно поговорить с Радимом. Вижу нашу спальню, похожую на убежище в высокой траве на опушке густого леса. Только одна зелень вокруг и небо над головой.

«Дарька», — шепчет Радим, и у моего лица теплая ладонь. И я уже ни о чем не помню. Время течет, не задерживаясь, а реакция на его ласку остается неизменной — нежный голос стирает все и держит мое внимание, как привязанное, возле него одного. Так всегда. Словно покачиваешься на волнах чего-то очень приятного, настолько приятного, что почти на грани с болью и чего-то слишком неуловимого, чтобы понять.

О делах тоже рассказывает. На северных пляжах собираются воины дивов. И у лесных, в лагерях сразу за Старым лесом. Они быстро готовятся, гораздо быстрее, чем хотелось бы.

Удалось использовать птиц как разведчиков, навешивая на них перламутровое око, активизирующееся само собой через определенное время. Правда, редко получается, что птица в нужном месте оказывается, но все равно много полезного с их помощью замечают.

Говорит и об Улеме. Когда я впервые, все время спотыкаясь от неуверенности, сообщила ему, что мы встретили дивов и чем это закончились, он надолго замолчал.

— Что скажешь? — не выдерживаю паузы. И тон у меня почти просительный.

— Скажу… так Улему и надо! — неожиданно заявляет Радим и хохочет.

Не такого ответа я ожидала, хотя если подумать, а какого? Главное — ничего плохого в этом не увидел. Хотя Радим-то как раз плохое видит в последнюю очередь, в отличие от меня.

Сегодня Радим легко решает вопрос, который не дает Улему покоя. Похоже, думал об этом раньше, потому что сразу говорит, что делать.

Я засыпаю, когда Радим все еще рядом. Немного не хватает его рук, но скоро он будет рядом всегда! Только сначала нужно немного подождать, а потом доделать начатое.

Просыпаюсь на рассвете, в доме совсем тихо, Астелия только глаза открывает, когда я из-под одеяла вылезаю. Вопросов не задает и спокойно засыпает дальше.

Улем дрыхнет в сарае, потому что места в доме ему не хватило. Кроме штанов и рубахи, взятых с собой, на нем какая-то ободранная безрукавка, найденная в вещах Астелии. С тех пор как он разодрал, перекидываясь, свою одежду, стал похож на мальчишку, на которого надевают все самое ненужное, что не жалко, все равно ведь испортит.

Он подскакивает, когда мне остается сделать всего два шага. Хотела подкрасться, но зверей мне так поймать никогда не удавалось! Разве что Весту, но она не в счет. Она же не воин.

Разочарованно вздыхаю.

Он вопросительно смотрит.

— Улем, у вожака для тебя есть задание. Его приказы, надеюсь, ты все еще выполняешь?

Тяжело кивает, не отводя упрямого взгляда.

— Так вот, Улем. Передаю приказ вожака. Пойдешь в Трясину вместе с дивами и будешь искать остатки первой волны. Ведь… я могу не справиться, тогда нужно будет искать другой путь. Как раз его ищут наши Хайли с Рахель. А им нужна помощь, проводник и защита. Приказ понятен?

И меня изучают холодные, немигающие глаза.

Вот упертый какой! Бедная Рахель…

Хотя, может, и наоборот, ей как раз такой и подойдет. Я давно уверена: связь люна-са только ускоряет и усиливает то, что и так должно произойти. Никакого насилия, просто некий дополнительный нежданный подарок к уже существующему празднику. Этим же и объясняется, что подобная связь никогда не возникает у состоящих в браке. Семьи не должны разбиваться, а только расти и крепнуть, вот зарок богов.

— Я понял… — Улем очень быстро ко мне шагает. Подходит так близко, что даже хочется отшатнуться. Но я сдерживаюсь и не шевелюсь.

Сейчас его лицо удивительно напоминает лица дивов — невозмутимое и ровное, как меловая маска. Даже для Улема это слишком.

— Знаешь, Дарена, — без всякого выражения говорит, — я теперь очень ясно понимаю твои слова. Люди должны быть вместе и счастливы — вот твое твердое убеждение. И все никак понять не способна, что человек только сам, по собственной воле решает, по каким правилам живет, и даже среди множества проторенных путей может найти другую, новую дорогу. Твоя вера в подлинность единственного верного пути… Однажды это тебя погубит, Дарена. Но… не думай, что я тебе не благодарен. Очень благодарен, но не за себя. За… нее.

Он мягко отступает и уходит. Странное что-то сказал, разве неправильно считать, что любящие должны быть вместе? Что это единственно правильный путь? Или он вовсе не об этом?

Должно быть, Улему очень тяжело смириться с происходящим, ведь рассказы, что такие пары всегда сразу принимают выбор богов, — вранье. Никогда так просто не бывает. Всегда сопротивляются все. И все равно — счастливы.

Дивов мы разбудили, только когда на столе их ждал завтрак. Судя по лицам, они с удовольствием повалялись бы еще, Хайли зевал, а Рахель рассеянно следила за действиями Улема. Свои вещи он давно собрал и оставил на улице, а теперь готовил поклажу для дивов. Померил подходящие сумки, проверил, как они на них будут сидеть, и стал укладывать принесенную Астелией одежду, одеяла и еду.

Рахель вдруг занервничала. Вылезла из-за стола и стала ходить за Улемом, словно хвостик, прижимая ладони к животу, словно не знала, за что схватиться. Наконец она срывающимся голосом что-то тихо сказала ему в спину. Улем как раз держал в руке два ножа, выбирая. Взял тот, что длиннее, и только тогда Рахель заметил:

— Что?

И вдруг она заговорила, быстро-быстро, с таким надрывом, с таким отчаянием смотря на него, что сердце сжалось. Очень красиво говорила, жаль, я ни слова не поняла.

А вот Улем как-то понял…

— Что ты… — вдруг осторожно ответил, — я пойду с вами. Никогда тебя не оставлю, слышишь? Ни за что…

А потом я увидела… искры. Не знаю, как Рахель его поняла, но, когда она улыбнулась, в глазах словно с глубокого дна к поверхности потянулись сияющими мазками искры такого яркого василькового цвета, что я даже ахнула. Правда, толком разглядеть не удалось, так как Улем ее уже целовал, словно и не было больше вокруг никого. И даже Хайли не стал дергаться, а только голову опустил и отвернулся.

Как так получилось… За столько времени я ни разу не видела, как улыбается белоглазый. Ну когда в лесу напали, понятно, но все эти делегации, в городе торговцы и представители… Как получилось, что я ни разу не видела их улыбку? Как такое возможно?!

Вскоре они ушли. Когда мы прощались на улице, я не удержалась и все-таки спросила Хайли, какого цвета у него глаза. Он как-то сразу весь жутко покраснел и быстро потрусил в сторону леса. Только потом я поняла, что вопрос был, скорее всего, не совсем приличным. Ну, мне не привыкать.

Астелия не дала толком погрустить, глядя им вслед.

— Пора показать, как ты тренировалась, — сообщила она и повернулась к дому. — Времени, как я понимаю, все меньше. Иди внутрь и готовься.

В конце концов она подтвердила то, что я и сама знала, — все прекрасно, кроме изгоняющего слова, на котором я опять споткнулась. Астелия обещает подумать, что можно сделать, а пока мы занялись запасом нужных для вызова ингредиентов.

Глава 5

Изнанка

Вскоре наступило лето. Дни шли, полные изматывающими тренировками, Астелия как с цепи сорвалась, вечно ругалась и была всем недовольна. Успокаивать ее не хотелось.

Радим был непривычно усталым и снова боялся рассказывать новости, наверное, думал, мне это будет мешать. Я не настаивала, главную новость он все равно скрыть не сможет, а остальные не так уж и важны. Его голос звучал так медленно, я тонула в нем снова и снова и только жалела, что не могу до него дотронутся. Хотя бы еще раз…

Нет, думать не буду! Я увижу его, когда все закончится, никак иначе.

Сделанного нами мела и свечей хватило бы уже на вызов целого легиона демонов. Кажется, Астелия ходила в лес за новой партией травок и костей только для того, чтобы не сидеть в доме. Однажды она вернулась поздно вечером и призналась, что не знает, как обойти изгоняющее слово. Не знает, как помочь его заучить. Не может помочь.

А я и не рассчитывала на помощь, все, что касается моих отношений с огнем, — из области слишком личного, и ничья поддержка тут не к месту. Так ей и сказала, наверное, успокоила немного, потому что вскоре она уже покрикивала на меня как ни в чем не бывало.

Потом среди ночи меня неожиданно разбудил голос Радима, тяжелый, словно больной.

«Даренька… Маленькая моя… Я не могу их больше сдерживать, прости. Они идут…»

«Отправь пару человек и лошадей к навьему месту, — быстро попросила, — и не вздумай… уйти от меня. Я ведь, знаешь ли, и в нави сумею достать».

«Боюсь… за тебя».

И мне пришлось собрать всю свою волю, сжать, словно что-то невидимое в кулаке, словно что-то бестелесное, но такое важное, что никак нельзя отпустить. Мой голос должен звучать уверенно, независимо от того, сколько на самом деле внутри страха. И я справилась.

«Сделай, что должен, — сказала почти торжественно. — Люблю тебя».

«Всегда…»

После разговора меня начало трясти. Невозможно избавиться от мысли об опасности, в которой он будет. Вожак не из тех, кто сидит позади армии, командуя войскам, куда наступать. Позади будет правитель, а вожак… Вожак пойдет первым.

Подошла Астелия в кое-как натянутой наспех одежде. Помогла надеть мои вещи, а после мы вышли на улицу и стали ждать зарю. Готовиться и не надо было — все давно лежало на предназначенных для этого местах, потому что в любую минуту могло понадобиться. Вот и понадобилось…

Мы следили за небом. Еще далеко, еще долго.

— Тсс, — безотчетно повторяла Астелия. — Тсс.

Успокаивала, вероятно. Кого только? Было сложно не замечать ее голос, больше похожий на змеиное шипение. И куда сложнее было не лезть к Радиму, который сейчас очень занят. Нельзя, нельзя!

А когда наступил рассвет, страх пропал. Совсем исчез, словно вытек сквозь внезапно появившуюся трещину. И Астелия начала поглядывать очень странно, все потому, что я… улыбалась.

Не знаю, что было бы естественно чувствовать, но я ни капли не боялась. Не видела ничего, кроме зарева на горизонте, давшего команду начинать. Не слышала ни шагов Астелии, ни голоса, которым она пыталась меня то ли поддержать, то ли остановить. Слишком долго я ждала…

Все действия были настолько отточены, что совершались почти без моего участия. Мелок устроился в пальцах, как будто был одним из них. Пентаграмма ровно ложилась на плитку пола, а после так же неторопливо расставлялись свечи, вспыхивая круглыми, как горошины, огоньками. Словно сами собой.

Я взглянула на Астелию только один раз. Она тут же открыла рот, похлопала беззвучно губами и все… Ничего нового сообщить не могла.

Вожак пойдет первым, потому что должен вести за собой. И белоглазые отлично это знают.

— Уходи, — сказала ей. Если не справлюсь, дома Астелия лишится. Но хоть не жизни.

Как только за непривычно сутулой фигуркой захлопнулась дверь, я начала говорить.

Не знаю, что испытывают чернокнижники, впервые попадая в навь. Я не испытала ровным счетом ничего. Только предметы расплылись, приобрели серо-синюшный оттенок и стали полупрозрачными. Как будто были сделаны из покрытого плесенью протухшего студня. Между плиткой пола вылезли толстые прутья, похожие на крючковатые пальцы с острыми когтями. Неба не стало, горизонт плавно перетекал из стороны в сторону, как будто над головой купол. И с этого купола свисали, подрагивая, длинные мясистые отростки, словно огромная медуза щупальцами лениво шевелила.

Если тут и было страшно, я этого не узнала. Быстро лились, сменяя друг друга, слова заклинаний и очень неожиданно закончились.

Руки требовали какого-то действия. Что-нибудь подержать, сжать или хотя бы просто пощупать. Это отвлекало. Когда пришел демон, я чуть не протянула руку, чтобы его схватить. Только тогда поняла, что передо мной.

Демон выскользнул из чернеющей печной дыры, словно из самой грязной щели моей души выполз. Окружающие его лепестки черного, отливающего серебром огня совсем не напоминали тот, что разжигается в людских домах. Этот огонь был живым, дышал и шевелился всей своей массой сразу. Демон был ростом мне по плечо, и вокруг бесцветных круглых глазниц, впалых настолько, что бегающие сполохи практически их скрывали, кружились вихри сконцентрированного жара. Узкая черная щель чуть ниже глаз стала шире, и я поняла, что он пытается что-то сказать.

И не дала ему этого сделать, щель дергалась в такт усмиряющим словам, потом демона словно пополам согнуло, и ослабляющие заклинания посыпались на уже склоненную голову. Ну или что там у него вместо головы, под огнем не разглядеть.

— Анчутку — прислужника деда Атиса приведи и будешь свободен.

Демон улетучился, плотным ярким потоком перетекая из видимого в окружавшую меня серость.

Я ждала так долго, что ноги устали. Хотелось сесть, пусть даже на желеобразный пол в пятнах гнили.

Чуть позже у ног сгустилось, выползая из-под очертаний пола, круглое существо с длинным отростком вроде хвоста, постоянно меняющим форму. И парой лап, обычных звериных лап, только пылающих, словно факелы. Лапы прижались к плитке у моих ног, и анчутка выслушал следующую порцию ослабляющих силу беса слов.

— Принеси предмет Атиса, которому служил, и будешь свободен.

Лапки мягко отталкиваются от чего-то невидимого и уплывают за полыхающим, словно живьем горящим зверьком.

И тут меня охватывает странная боль. Не сильная, но зато по всему телу, и оно тут же немеет, пропуская удары сердца.

«Дарька…» — доносится ласковый, даже в пустоте еле уловимый голос и… тишина.

Я не поверила.

Когда бес вернулся, протягивая раскаленную до обжигающей глаза белизны бляху на длиной толстой цепи, он тут же пригнулся от новой порции ослабляющих заклинаний. Распластался плоским блином по полу. Голос лился ровно и плавно, как ни в чем не бывало.

— Отнеси меня в навье место Сантании, — сказала раньше, чем разглядела настойчиво протянутый мне предмет.

Бляха пульсировала от жара и упорно ко мне тянулась. Анчутка выполнил приказ и не знал, что дальше делать с этой вещью. Видимо, команды он понимает и исполняет только строго по очереди.

Протянув руку, я, не колеблясь, схватила цепь и подняла бляху к глазам. Никакого рисунка видно не было, только шевелящаяся белизна. Такой на вид обычный предмет… И столько шума из-за него. Наверное, там, где мое тело состоит из крови и плоти, раскаленная цепь прожгла ладонь до самой кости. Вокруг, должно быть, воняет паленым мясом, но выпустить ее теперь меня ничто не заставит.

— Перенеси! — повторяю приказ.

Щупальца над головой поджимаются и с напряжением выплевывают что-то огромное и угловатое. Существо тут же расправляет драные крылья и плывет прочь.

Лапки охватывают невидимый мне кокон, и все вокруг начинает медленно плыть. Вращение усиливается, студень трясется, и вскоре уже ничего не видно, только серая мгла скользит, окружая.

Когда сгустившаяся кругом муть замедляет свой ход и тает, я вижу знакомые очертания сваленных в кучу валунов, и посередине ярко-белый торчащий вверх камень. А над ним — сверкающий всеми цветами радуги, мягко парящий круг. Ни с чем не перепутаешь.

Бес смирно сидит, обернувшись хвостом, и ждет.

Все так просто! Я протягиваю цепь и опускаю предмет в пестрое блюдо. В том мире должно было что-то произойти.

Но мне все равно.

Изгоняющее слово течет как обычно, но в конце я все-таки сбиваюсь. Всего один короткий неверный звук, но дающая власть над бесом связь непоправимо нарушилась.

Легко вспыхнув и так же исчезнув, из пасти беса выскользнул тонкий алый язычок.

Неторопливо и очень бережно одна лапка поднялась и сделала… шаг ко мне. Надо же, как медленно. Там, на другой стороне, все происходит гораздо быстрее. Или нет? Второй шаг существа больше похож на прыжок, пока очень короткий. И вот снова бес подтянулся и уже готовится…

Я споткнулась на изгоняющем заклинании, и больше меня ничто не может защитить. Бес перескакивает еще ближе, открывая пасть, и оттуда теперь торчит не один язык, а целая дюжина.

«Ты знаешь, как надо, — вдруг вспоминаю. — Когда-нибудь это тебя погубит. Единственный верный проторенный путь».

Кроме изгоняющего слова нет способа остановить беса. И плевать! Я смотрю на воплощение своего самого ужасного в жизни недруга, на оживший самый мерзкий кошмар тех страшных дней, оставивших в душе безобразные шрамы, и вдруг наклоняюсь к нему низко-низко.

— ВО-О-О-О-ОН! — ору со всей силы прямо в распахнутую пасть, из которой ползут языки, уже больше похожие на змей.

Я ненавижу огонь, даже самый безобидный, ненавижу, даже когда холод и темень. Не знаю, чья это вина, но сейчас напротив меня — предмет моей ненависти стоит и пускает слюну в мою сторону. Пульсирует, словно смеется. И не надо сдерживаться и напоминать себе, что это просто огонь, просто костер, просто свеча горит…

— ПОШЕЛ ВО-О-ОН! — ору так протяжно, с такой силой, что кажется, криком его снесет с моей дороги.

— ВО-О-ОН!!

И его… сносит.

Отлетевший пылающий комок плюхается на пол у стены и исчезает внизу, словно в болоте медленно тонет. Как только кончик его хвоста пропадает с глаз, я возвращаюсь в явь.

Первой приходит боль. Надо же, ожог на руке очень глубокий, но не до кости. Опухла рука, правда, сильно, но жить буду. Смешно отчего-то. Нет, не сейчас!

У стены стоят два паренька, словно спят наяву, не сводя ошарашенных глаз с чего-то возле меня. Как… какая странная штука — мимо проплывает совершенно прозрачная огромная рыба с длинными волнистыми плавниками. Ярко-бирюзовая. Ну… и пусть себе плавает!

— КОНЯ! — ору сквозь нее глупо хлопающему глазами мальчишке.

Тот только рукой машет в сторону выхода.

Рыба здесь не одна. Я бегу мимо плавающих разноцветных существ и выскакиваю наружу. Там Мотылек спокойно жует траву и не обращает никакого внимания на творящиеся вокруг странности. Как и я. Прости, Мотылек, что делаю тебе больно, но я должна… спешить. Перед глазами карты военных планов, восточные поля Сантании, не занятые лесами, бои идут именно там. Там… Радим. Я несусь по дороге, вокруг плавает множество фигур всевозможных птиц, зверушек, рыб, и я не слышу Радима совсем.

И не верю.

По дороге мне попадаются разные люди: возницы на повозках со снарядами для метательных орудий, безумные странники, слетающиеся на запах крови, телеги с ранеными… И все они застыли в разных позах и, как зачарованные, смотрят на небо, переливающееся пусть очень блеклыми красками, но зато всех возможных цветов. То, что сотворил предмет бога, похоже на сказку. На меня реагируют только лекари и ближе к месту боя — воины. Но мне не туда.

Лечебные палатки ставили, судя по всему, быстро и как попало, толком даже не выбирая места. Я знаю, в какой из них Радим. Не слышу его, но знаю. Не слышу… Нет! У меня простые, но очень правильные планы на жизнь. Я собираюсь забрать к себе сестру и Аленку, а братьям дать возможность жить так, как они хотят. Собираюсь… завести выводок щенят, может, целую дюжину! Хотя… не обязательно и щенят, пусть будут люди, главное ведь не раса, а воспитание. Пусть они вырастут такими людьми, которыми могла бы гордиться моя раса. Хотя… зачем нам гордость целой расы? Пусть они вырастут такими, которыми мог бы гордиться их отец…

Влетаю в палатку, уже от входа крича, чтобы все вышли. Те, кто стоят вокруг него, на вид более вменяемые, чем встреченные по дороге, пусть не так скоро, как хотелось бы, но выходят.

Радим лежит на кушетке, застеленной тканью, сплошь красной от крови. Я ни на секунду не сомневаюсь, что все будет хорошо. Арбалетные болты из него вынули, но следы посреди груди похожи на магические. Наверное, такие следы оставляет главное оружие дивов — придуманные ими косы смерти. Магия зверей почти не берет, но летящее с ее помощью острое лезвие очень даже режет.

Впрочем, плевать. Я сажусь сверху и прижимаю здоровую руку к его груди. Мое! Никому не отдам!

— Захочешь, чтобы я жила, — очнешься, — говорю ему на ухо и вдыхаю.

Никогда не лечила таким образом. Заращивать раны бесполезно, их слишком много, не хватит и десяти дыханий. Я просто его… целую, отдавая свою жизнь. Ведь она у нас одна на двоих…

Самым странным в искусстве целительства для меня была сама возможность… умереть. Не могла никак поверить, что организм инстинктивно не сделает вдох, это же невозможно. «Очень легко, — убеждал Атис. — Просто есть черта, за которой организм сдается, и разум бессилен, когда от тебя зависит чья-то жизнь».

В ушах звенит, а потом визжит отвратительным комариным писком, и что-то колючее пытается разорвать грудь изнутри. Готовый лопнуть мир стремительно наливается чем-то белым.

В последний момент, когда я сползла рядом, уткнувшись носом в его плечо, в оглушительном, давящем на уши грохотании услышала тихое: «Дыши…»

Сил радоваться не было, их хватило только, чтобы вдохнуть.

Глава 6

Радужные звери

Радужные фигуры зверей таяли очень медленно. Через три дня, когда Радим почувствовал себя достаточно хорошо, чтобы вернуться в замок, они были всего лишь немного бледнее, чем вначале, и имели почти такие же четкие очертания.

Нас конечно же встречали. Мне это все больше и больше нравится. Вернувшись домой (пусть даже тебя не было всего день), приятно увидеть лица родных. Это… очень важно.

За спиной Власты маячит восьмой альфа, Слав. Хотя… седьмой. Улем теперь свободен от данного слова и очень далеко. Интересно, получится ли заслать туда птиц с оком и разглядеть, все ли в Трясине так, как Хайли рассказывал? Хорошо бы убедиться, что они нашли, что искали. Ну да ладно, этим можно и попозже заняться.

Полян помогает Радиму подняться наверх, и среди окружающих нас радостных лиц я вижу только одно хмурое — Дынко. Во время боя ему пробили дыру в груди и сломали несколько костей, но вряд ли он из-за этого такой надутый. Власта радостно улыбается Славу, и тот улыбается ей в ответ.

Следую за матерью и отвечаю на вопросы, которые она задает мне, как обычно, просто из вежливости. Любой матери для счастья достаточно знать, что ее дети живы. Ну а то, что земля теперь по праву звериная, и так все видят, и теперь никто не осмелится противиться воле богов. Попробуй тут этого не увидь… Шагу нельзя ступить, чтобы не задеть плывущего зеленого медведя или пурпурного волка. Хорошо хоть, они словно из тумана состоят и следов на одежде никаких не оставляют.

Раскланиваясь с матерью у ее покоев, соглашаюсь поужинать вечером в небольшой компании родственников и друзей. Небольшая — это, скорее всего, человек пятьдесят, но ведь повод, чего скрывать, есть! Народные гуляния и празднования начались вечером того же дня, что и война. Интересно, было ли хоть когда-нибудь в истории нечто подобное? Предмет бога, оказавшись на своем законном месте, превратил окружающий мир во что-то совершенно невообразимое. Бой остановился в самом разгаре, когда из воздуха соткались цветные звериные фигуры, погрузив всех окружающих в заторможенное изумление. Дивы и лесные отступили, и их даже никто преследовать не стал. Лекарям пришлось проявить чудеса выдержки, чтобы таки заняться ранеными, а не пялиться с открытым ртом в небо, как малые дети.

Так что отметить есть что, кроме того, у меня есть свой, более важный повод. А пока нужно убедиться, что Радима хорошо устроили.

Между нашими комнатами и покоями матери небольшая галерея, где стены увешаны картинами, причем не портретами, а пейзажами. Вскоре тут добавятся и новые, с небом, похожим на расплывшуюся от горизонта до горизонта радугу. Через несколько лет уже подрастут те, кто ни за что не поверит, будто это не выдумка.

Там, в кресле при входе в коридор, меня уже ждет Дынко. Левая рука на перевязи, чтобы сросшиеся кости могли спокойно закрепиться, и лицо на редкость серьезное.

Он вскакивает и перегораживает мне проход.

— Что ты ей сказала? — требовательно спрашивает.

— Кому? — Такой недоуменный тон я наверняка у Радима переняла, когда он удивлялся вопросам Дынко, не желая возмещать стоимость мари. Жаль, как и Радиму, обмануть Дынко мне не удается.

— Что ты ей сказала? — повторяет, не обращая внимания на мои попытки сделать вид, будто я тут совсем ни при чем. Такую бы настойчивость, да по другому поводу!

— А, ты про это… Сказала, чтоб не тратила свою жизнь на ожидание того, что к ней идти не хочет. Или как, твое благородство действует, только если она дни и ночи напролет тебя ждет? Ты же хотел ей добра? Не ждать же ей всю свою жизнь? Любой женщине нужен муж и семья, а время лечит. Конечно, ей, может, и не повезет, попадется какой-нибудь… пьяница да повеса, может, и бить будет, но, по крайней мере, она… рискнет. Так что все, как ты и хотел. Разве нет?

Обхожу Дынко и иду дальше. Ответа слышать не хочу. Я очень люблю Дынко, он спас мне жить как минимум дважды. Безмерно его уважаю, за многое ему благодарна. Но Улем был прав — только сам человек может выбрать свое будущее. Никто не даст единственный верный и правильный совет, не укажет точную дорогу. Только сам пробуй и ищи. И ни на кого потом не пеняй, если ошибся и упустил свое счастье.

Рукой нахожу в кармане записку Астелии и крепко сжимаю. Это сейчас интересует меня больше всего остального. Прощальный подарок чернокнижницы, о котором я узнала, только когда в себя пришла рядом с Радимом. Нашла в кармане клочок бумаги, исписанный кривым почерком. Умом понимаю, конечно, почему она мне сразу не сказала, но все равно губы в улыбке растягиваются. Какое ребячество, подложить секретное послание в карман! И со стороны кого? Со стороны пожилой женщины, почти старушки! Вот уж в ком детство почти целиком осталось, да так и норовит наружу вылезти. Хотя а почему бы и нет?

Остается всего-то… подождать.

Ужин, кстати, отменили. Правитель с советом заседали всю ночь напролет, решая появившиеся вопросы. Нужно восстановить посольство в человеческих землях, а с лесными пока ждать. Возобновить охрану северной границы. И потом с дивами все равно придется так или иначе договариваться, но теперь они будут вынуждены принимать наши условия.

Я даже рада была, что отменили все. Старалась как можно реже Радима одного оставлять. Когда мы очнулись, там, в палатке, он стал со мной говорить. Так, словно бредил. Лежит, в потолок уставившись, и рассказывает…

— Знаешь, — говорит, — до сих пор не верю, что все закончилось. Просыпаюсь и лежу с закрытыми глазами, вдруг открою, а тебя рядом нет? И думаю, думаю… столько времени делать вид, что все прекрасно, и жизнь наша самая обычная, а впереди только много-много долгих счастливых лет. И постоянно помнить, что на самом деле не можешь уберечь самого дорогого человека даже от мелкой неприятности, не то что от… демонов. Не так-то легко убедить себя теперь, что это реальность, не сон.

А я лежала рядом и молча слушала. Думала, как много в нем всего накопилось ненужного, пусть выходит побыстрее и больше не мешает выздоравливать.

— Я ведь не верил, что ты сможешь бляху достать. Не признавался тебе никогда, но так и не верил до конца. А в самый последний момент, когда еще была возможность попытаться разбудить гнев предков, все-таки этого не сделал. Не смог… Подумал, пусть лучше ошибусь в тебе, но только потом, а не заранее… Я ведь был очень счастлив, несмотря на то что над головой как будто меч висит, того и гляди упадет и убьет. Как же я был счастлив, Дарька… А теперь даже страшно становится, ведь ничего больше не мешает. А уже не верится, что может быть так просто, только и ждешь, когда же из-за угла что-то жуткое снова выскочит, да еще страшнее, чем было. Хотя куда уж страшнее? И все равно… Но это все, конечно, пройдет, — продолжает. — Между нами столько всего стояло — и страх, и ненависть, и… смерть. Когда меня шарахнуло летящей косой, я даже боли не почувствовал. Только одно в голове засело: надо продержаться, ведь ты еще бляху не достала. Еще не вернулась назад. Про то, что без меня жить не станешь, даже не думал. Казалось, все равно будешь жить, ведь я так хочу, чтобы ты жила… Ты плачешь? Зачем теперь плакать, когда… Хотя нет, плачь. Что хочешь делай, я все тебе разрешаю. Что угодно…

И он говорил, говорил, а после заснул спокойно.

А вечером, когда в замок вернулись, в своей комнате, где все такое знакомое, спокойное, снова улегся и в потолок уставился. «Неужели опять?» — подумала, и сердце заболело.

Радим помолчал и сказал:

— Давай братьев твоих заберем? И Маришку, не нужно ей там расти. Я не говорил еще, Санька пытался их забрать, а князь не отдал… А мне отдаст, пусть только попробует не отдать… Заберем?

И улыбнулся. Какой-то совсем новой улыбкой, такой радостной, что просто невозможно не ответить.

Конечно, теперь заберем! И все у нас будет хорошо, потому что вряд ли в мире осталось еще хоть что-нибудь, способное нас разлучить.

Все свободное время, пока он спит, я провожу на скамейке у смотровой площадки, куда прилетают почтовые птицы. Их летит много — с пограничных пунктов, с дальних земель, из человеческих городов, от горных. Но мне нужна только одна. От Астелии.

Полян приходит утром на пятый день после нашего возвращения в замок. Тихо стучит в дверь. Радим еще спит, и волхв шепчет, что птица прилетела и я могу явиться к нему через час — все будет готово.

Час! Из открытых нараспашку окон тянет слабым утренним ветерком. Сидеть смирно и спокойно ждать не получается, мой топот мешает Радиму спать, он ворочается, и я замираю. Не хочу будить раньше времени. Тихо выхожу в коридор, уж тут можно топать сколько влезет, никому и дела нет.

Еще очень рано, иду на улицу и никого по дороге не встречаю. Разве что все эти зверюшки так и плавают, но теперь от них остались только размытые силуэты, похоже, скоро совсем растают. Я протискиваюсь мимо очередного пушистого зайца и выхожу на крыльцо. Оглушительно щебечут птицы, и солнце ползет по брусчатке к моим ногам. Так красиво…

Вскоре раздается стук копыт, и во двор быстро въезжает Дынко. Скользит по мне глазами, резко разворачивается и удаляется в сторону казарм. Даже не поздоровался… Надо же, как поздно домой приезжает. Неужели от женщины? Неужели… не понял? Хотя не похоже, с такими хмурыми, темными лицами от женщин не возвращаются. С такими лицами возвращаются после ночи, проведенной без сна и отдыха в засаде. Дела, может, какие?

Сосредоточенно вспоминаю, какие такие дела могли вынудить его отсутствовать всю ночь, но мои раздумья снова прерывает стук копыт. И это Власта в сопровождении Слава. Впервые вижу его так близко, какая красивая улыбка! Слав вежливо кивает и, оставив Власту в моем обществе, разворачивается и тут же уезжает. Из конюшни за лошадью уже бежит мальчишка.

Власта необыкновенно красивая сегодня. Такое чудное синее платье, ей очень идет. И вообще, в последнее время она сильно изменилась. Давно, оказывается, я не видела, чтобы она так часто улыбалась.

— Привет!

— Привет, — смеется Власта. — Что ты тут делаешь?

— Поляна жду. А ты откуда? Да еще в такое время?

— Да мы со Славом на гуляния вчера ходили, почти до утра веселились, танцевали так, что к концу ноги уже отказывались ходить. Осталась у него ночевать.

— Ночевать?

— В комнате с его сестрой, — добавляет на мой невысказанный вопрос.

— Хм. А правда, что он тебе предложение сделал?

— Не-а, — весело машет Власта головой. — Я ему никакого повода не давала, да и его сердце, насколько знаю, занято. Мы просто дружим. К тому же… он наш дальний родственник, просто об этом почти никто не знает.

— А слухи ходят.

— Ходят, — соглашается Власта.

Я подхожу ближе. Нет, никогда мне не избавиться от любопытства! И потом, кто же в здравом уме откажется от возможности выведать чужие, самые сокровенные тайны?

— Расскажешь? — прошу.

— Почему нет? Расскажу.

Она подбирает юбку и садится прямо на ступеньки крыльца, даже после ночи теплые, настолько их за день нагревает солнце. Я тут же опускаюсь рядом.

— Слав стал альфой через три дня после вашего отъезда. А когда… Дынко приехал, слухи уже ходили. И однажды я вернулась из Сантинии очень поздно, туда театр приезжал, мы со Славом посмотрели три представления подряд, а после он меня домой проводил. Распрощалась я с ним у входа, и такое настроение было замечательное, что даже обняла его на прощание. А потом, в коридоре, когда к комнате шла… он меня поймал. Зажал в угол, в глазах что-то шальное сверкает, ладони к стене прижал, наклонился к уху, дышит и молчит.

— И что сказал?

— Ничего, — пожимает плечами. — Думаю, может, ждал, пока я что-нибудь скажу, но я не стала, хотя ноги и подкашивались. Давно уже все сказала… Он так постоял и ушел. Кто бы знал, как хотелось его остановить, еле сдержалась. Ну а потом военные лагеря за Сантинией стали устраивать, не до развлечений уже было.

Смешно. Но такая Власта нравится мне куда больше.

— И теперь… он за мной следит. Он ведь… был только что здесь?

— Был.

Власта вдруг задумывается.

— Знаешь, — добавляет неуверенно. — Может, я возьму, да и не выйду за него замуж. Разве что он будет очень долго и старательно просить.

Ну и, понятное дело, я сразу вспомнила кое-чье поведение на моем девичнике.

— Значит, скоро выйдешь, — говорю. Наступит и мое время! Чего-чего, а неприличных историй я могу теперь целую сотню нарассказывать.

Она молча улыбается. Так счастливо улыбается, что в который раз думаю — не так уж и нужен дар люна-са, и без него достаточно в мире любви. Главное, об этом не забывать.

И мы сидим, молча разглядывая почти прозрачные тени облаков, ползущие по камням площади и по стенам замка. Потом вместе возвращаемся в замок, поднимаемся наверх, она поворачивает к своей комнате, я — к Поляну.

Волхв восседает на тонконогой табуретке возле заваленного всякими магическими предметами стола и дотошно изучает свиток из посылки Астелии.

— Потрясающе! — сообщает, даже не оглядываясь. — У нас, конечно, готовят женщин перед весенним выбором, но такого… Обманка, создающая видимость принадлежности к волчьему роду. Как ей удалось? Ладно, садись уже.

Пока он снимает все навешенные раньше запоры и накладывает на меня обманку, присланную Астелией, мне страшно. Страшнее, чем демона вызвать, что там — просто кучка огня. Ну пусть не кучка, а бескрайняя, почти неуправляемая стихия, все равно ерунда. А тут — все будущее. Мое и Радима. Надежда, потерять которую, наверное, страшнее, чем потерять жизнь.

Он заканчивает почти к обеду. Колет мне палец, выдавливая несколько капель крови, и усаживается за стол проверять результат, тут же начисто забыв о моем присутствии. Удовлетворенно хмыкает.

— Да-а, и правда получается! — бормочет. — Перекидываться, конечно, не сможешь, да и кровь не изменилась, но обманка ее явно загустила. А уж если…

И я больше не слушаю, оставляю его за спиной бубнить над кровью и раствором из порошка, созданного Астелией. Я иду к себе.

Вот и наши комнаты. Закрываю дверь и запираю ее. Руки… дрожат. Где же она, вся эта хваленая чернокнижья выдержка? Как и не бывало…

Радим в одних подштанниках сидит на кровати, опираясь на подушки, и читает какую-то книгу. Рядом на столике — глубокое блюдце, полное мелких круглых печений и пустой стакан из-под молока. Радим давно уже здоров, но все еще притворяется больным. Целыми днями только и делает, что валяется, читает и ест. И я с удовольствием ему потакаю, сейчас, может, и не самое время бездельничать, но он заслужил.

Иногда рассматривает цветные плавающие фигуры, которые даже в комнату пролазят сквозь окна.

— Ладно, — задумчиво говорит, — звери. Ну, рыба еще куда ни шло… Но петухи? Это же просто оскорбление какое-то!

Даже на улицу не выходит, а гостей я к нему совсем не пускаю.

— Ты меня собираешься под замок, что ли, посадить? — интересуется, и я тут же киваю.

Понятное дело, когда он захочет выйти, я его не стану удерживать. А пока пусть делает что хочет. Что угодно…

Услышав звук открывающейся двери, на секунду оборачивается.

— Доброе утро, — улыбается и снова утыкается в книгу, протягивая руку за печеньем.

Глубокий вдох. Спокойнее…

— Радим! — четко говорю я. — Ты сегодня неправильно выглядишь. Не одет, не причесан и не мыт, скорее всего.

Он выуживает из тарелки обычное печенье, такие больше любит. А я больше люблю ореховые.

— Разве? — недоуменно уточняет, разглядывая добычу.

— Да! Я сказала — неправильно! — напираю, повышая голос.

Так, вот теперь его внимание полностью переключено на меня. Прекрасно!

— И как же я должен сегодня выглядеть? — уже с интересом спрашивает и, мимоходом посмотрев на печенье, бросает его назад в блюдце.

— Ты должен быть вымыт, причесан, красиво одет. Должен стоять посреди комнаты в самой своей привлекательной позе, улыбаться. Должен ответить на все мои вопросы вежливо и подробно. Должен, э-э-э, показать мне зубы, чтобы я убедилась, что выбираю для своего потомства лучшего отца из всех возможных.

Через несколько секунд полной тишины книга летит на кровать, а Радим поднимается. Медленно, очень картинно идет, почти скользит по полу движениями, полными хищной грации, словно зверь сквозь лесную чащу пробирается. Останавливается вплотную, гипнотизируя взглядом.

— Я согласен все это проделать, — глухо звучит голос с восхитительными рычащими нотками, от которых тут же дыхание замирает. — Только у меня предложение. Может, пункт про одежду… изменим, и я, наоборот, разденусь совсем? Что-то мне подсказывает, что это куда более… впечатляет.

Как можно отказать ему в такой небольшой просьбе? Конечно, я согласна!

Он тут же притягивает меня к себе одной рукой. И целует. Каждый раз, когда целует, случается одно и то же, до сих пор. Мир вокруг расплывается, словно исчезает совсем. Есть только мы. Вот так это происходит: раз — и никого.

Content

Юлия Шолох
Звериный подарок

Часть первая

Глава 1 Моя жизнь

Волки

Глава 2 Мой отец

Волки

Глава 3 Мои секреты

Волки

Глава 4 Ярмарка

Волки

Глава 5 Холодные слова

Волки

Глава 6 Странности

Волки

Глава 7 Новое

Волки

Глава 8 Старый лес

Волки

Глава 9 Чужая жизнь

Волки

Глава 10 Лесные

Волки

Глава 11 Санька

Волки

Глава 12 Девчонка волчьего народа

Волки

Глава 13 Белоглазые

Волки

Глава 14 Мой новый мир

Волки

Глава 15 Чужой дом

Волки

Глава 16 Люна-са

Волки

Глава 17 История

Волки

Глава 18 Ценности

Волки

Глава 19 Новая жизнь

Волки

Глава 20 Другая сторона медали

Глава 21 Путь вожака. Волки

Глава 22 Чернокнижница

Волки

Глава 23 Возвращение

Волки

Глава 24 Корни

Волки

Часть вторая

Глава 1 Весенний выбор

Глава 2 Невыплаченные долги

Глава 3 Дорога

Глава 4 Друзья и недруги

Глава 5 Изнанка

Глава 6 Радужные звери