Томас Энгер

Мнимая смерть

Моим резервным сердцам — Бенедикте, Теодору и Хенни

О жизнь, тебе даю торжественную клятву:

Покуда не угаснет жар веселья

В объятьях крепких смерти,

Твой без остатка буду я.

Халлдис Мурен Весос, «Посвящается жизни», 1930

МНИМАЯ СМЕРТЬ — состояние резкого ослабления жизненных функций, когда кажется, что пациент умер. Если при наступлении этого редкого состояния пациенту не будет оказана необходимая помощь (искусственное дыхание, согревание тела, стимулирование сердечной деятельности), наступит настоящая смерть.

Пролог

Сентябрь-2007

Ему кажется, что его окружает тьма. Он не знает наверняка, не может открыть глаза. Возможно, под ним холодная земля. Может быть, мокрая.

Ему кажется, что идет дождь. Что-то падает ему на лицо. Возможно, уже настало время снега. Первого снега.

Юнас любит снег.

Юнас.

Сморщенные морковки, торчащие из белых голов, перепачканных травой и землей. Нет, не сейчас. Калле, только не сейчас.

Он пробует поднять правую руку, но она не хочет подниматься. Руки. А есть ли они вообще? Большой палец есть, он двигается.

Так ему кажется.

Кожа похожа на тонкую хрустящую пленку. Кругом языки пламени. Так жарко. Лицо растекается, как блинное тесто по горячей сковородке.

Юнас любит блины.

Юнас.

Земля трясется. Голоса. Тишина. Такая удивительная тишина. Разве ты не можешь оставить меня в покое? Ты, смотрящий на меня?

Все будет хорошо. Не бойся. Я позабочусь о тебе.

Затихающий смех. Не хватает дыхания. Дай мне крепче ухватиться за тебя.

Но где же ты?

Там. Ты там. Здесь были мы. Ты и я.

Юнас любит тебя и меня.

Юнас.

Горизонты. Капли внезапного дождя на безбрежном синем зеркале. Глухой звук, разносящийся по зеркальной поверхности, леска с блесной, погружающейся в воду.

Холодные доски под ногами. Глаза снова слипаются.

Он ощущает свою ногу, стоящую на перилах. На надежной опоре.

Так ему кажется.

Пустые руки. Где ты? Перемотай назад, пожалуйста, перемотай назад!

Стена тьмы. Все есть тьма. Приближаются мелодичные звуки.

Ему удается открыть один глаз. Снега нет. Дождя нет. Только тьма.

Раньше он не видел тьмы. Никогда не видел ее, не видел, что в ней может уместиться.

Но теперь видит.

Юнас боялся тьмы.

Он любит Юнаса.

Юнас.

Глава 1

Июнь 2009

Светлые кудри мокры — не только от крови.

Земля разверзла пасть в попытке проглотить ее. Из ямы видны только голова и торс. Окоченевшее тело обложено влажной землей, словно оно — одинокая роза на тонком длинном стебле. Кровь из узких продолговатых ран на спине текла, как слезы по нахмуренной щеке. Обнаженная спина похожа на живописное полотно.

Он мелкими шажками пробирается в палатку и оглядывается по сторонам. Развернись, говорит он себе. Это не имеет к тебе никакого отношения. Просто развернись, выйди на улицу, иди домой и забудь то, что видел. Но он не может. Как он может просто уйти?

— 3-здесь есть кто-нибудь?

Только лес отвечает ему шорохом ветвей. Он делает еще один шаг. Воздух в палатке холодный и влажный до одури. Запах напоминает о чем-то. Но о чем?

Вчера никакой палатки здесь не было. Для такого человека, как он, ежедневно выгуливающего собаку на равнине Экебергшлетта, большая белая палатка представляла слишком серьезное искушение. И в таком странном месте. Он должен был заглянуть внутрь.

Если бы только он мог этого не делать.

Кисть руки не соединена с телом, а лежит отдельно рядом, словно отвалившись от запястья. Голова наклонена к плечу. Он снова видит эти светлые кудряшки. Пряди красных липких волос. Они похожи на парик.

Он подходит к молодой женщине сбоку, но резко останавливается, делает быстрый вдох и задерживает дыхание. Мышцы его живота начинают сжиматься, они готовятся выдавить наружу утренний кофе и банан, но ему удается подавить рефлекс. Он медленно пятится и моргает, чтобы еще раз взглянуть на нее.

Один глаз свисает из глазницы. Нос приплюснут, словно его полностью вдавили в череп. На покрытой бордовыми пятнами и полосами челюсти вмятины. Черная густая кровь вытекла из дыры во лбу по глазницам и переносице. Зуб болтается у нижней губы на ниточке запекшейся крови. Несколько зубов лежат на земле прямо перед женщиной, у которой когда-то было лицо.

Теперь оно разбито.

Последнее, что запомнилось Турбьерну Скагестаду, перед тем как он вышел из палатки, — это лак на ногтях. Кроваво-красного цвета.

Такого же цвета, как и тяжелые камни рядом с телом.

Хеннинг Юль не знает, зачем он здесь сидит. Именно здесь. На твердых досках. Растрескавшихся. Сидеть на них больно. Но тем не менее он всегда усаживается именно здесь. На одном и том же месте. Между досками, наклонившимися в сторону здания спортивной арены «Дэлененга», прорастает паслен. Над ядовитыми ягодами деловито жужжат шмели. Доски влажные. Он чувствует это, сидя на них, и думает, что, когда вернется домой, ему надо будет переодеться. Но он не уверен, что сможет.

Обычно Хеннинг курил, сидя здесь. Больше он не курит. Это никак не связано со здоровьем или доводами разума. У его матери хроническая обструктивная болезнь легких. Нет. Если бы только он мог курить. Белые тонкие друзья, которые всегда приходят в гости в хорошем настроении, но никогда не задерживаются надолго. Но он не может, он не в состоянии.

Здесь есть и другие люди, но они находятся далеко от него. Мама юного футболиста, сидящая внизу у беговой дорожки, бросает на него взгляд и быстро отводит глаза. Он привык к тому, что люди, приходящие сюда, рассматривают его исподтишка. Он знает, что им любопытно, кто он такой, что с ним случилось, почему он здесь сидит. Но никто не задает вопросов. Никто не решается.

Он их не винит.

Когда солнце начинает устало клониться к закату, он встает и уходит. Одну ногу Хеннинг подволакивает. Врачи говорят, что ему надо стараться ступать на нее как можно более естественно, но он не может. Слишком больно. А может, и не больно.

Он знает, что такое боль.

Он тащится через парк Биркелюнден мимо недавно отреставрированной остроконечной беседки. Кричит чайка. В Биркелюндене много чаек. Он ненавидит чаек. Тоже. Но ему нравится Биркелюнден.

Шаркающей походкой Хеннинг идет мимо лежащих влюбленных парочек, голых животов, пенящихся пивных банок, мимо чада прогоревших одноразовых грилей. Пожилой мужчина сосредоточенно бросает серебристый шар в сторону других серебристых шаров, лежащих на гравии. Бронзовый конь в кои-то веки не отягощен вниманием детей. Мужчина промахивается. Он только и делает, что промахивается.

Ты и я, думает Хеннинг. У нас много общего.

Первая капля дождя падает, когда он выходит на улицу Сеильдюксгатен. Через несколько шагов он оставляет позади сутолоку района Грюнерлекка. Ему не нравится шум. Еще ему не нравятся «Челси» и парковщики, но что он может с ними поделать? На улице Сеильдюксгатен полно парковщиков. Хеннинг не знает, болеет ли кто-нибудь из них за «Челси». Но Сеильдюксгатен — это его улица.

Она ему нравится.

Легкие капли дождя падают ему на голову, но Хеннинг уже подходит к солнечной полосе у старой фабрики по производству парусины. Он дает дождю возможность уронить на него несколько капель и щурится, чтобы лучше разглядеть силуэт того, к чему приближается. Гигантский желтый подъемный кран, вознесшийся высоко в небо, стоит здесь целую вечность. Позади него тучи все так же темны.

Хеннинг приближается к перекрестку с улицей Марквейен и думает о том, что завтра все может измениться. Он не уверен, сам ли до этого додумался или кто-то вбил эту мысль ему в голову. А может, ничего и не изменится. Может быть, изменятся лишь голоса и звуки. Может, кто-то закричит. Может, кто-то зашепчет.

Может быть все. А может — ничего. И между ними существует мир наоборот. Принадлежу ли я тебе по-прежнему, думает он. Есть ли мне место в мире? Смогу ли я снова извлечь на свет божий слова, воспоминания и мысли, глубоко погребенные во мне?

Он не знает.

Он вообще знает не так уж много.

Поднявшись на высокий третий этаж по пыльной деревянной лестнице с въевшейся грязью, он закрывает за собой дверь квартиры. Это нормальный переход к его квартире. Хеннинг живет в дыре. Ему достаточно, он не считает, что заслуживает большой прихожей, шкафа размером с торговый центр, кухни со шкафчиками и полочками, сверкающими как свежезалитый лед, самоочищающейся кухонной техники, красивых полов, на которых хочется танцевать медленные танцы, книжных полок с произведениями классиков и бестселлерами, он не заслуживает резных деревянных часов, подсвечника от дизайнера Георга Йенсена и покрывала на кровать, расшитого узором с головками колибри. Все, что ему нужно, — это односпальная кровать, холодильник и местечко, куда можно присесть при наступлении тьмы. Потому что тьма уже опускается.

Каждый раз, когда он закрывает за собой дверь, у него возникает ощущение, что что-то не так. Дыхание его учащается, температура тела повышается, руки становятся липкими. Справа от входа, прямо рядом с дверью, находится стремянка. Хеннинг ставит ее, поднимается, находит на зеленой обшарпанной шляпной полке мешок из магазина «Клас Ульсон» и достает из него упаковку батареек, тянется к дымоуловителю, вынимает из него батарейку и вставляет новую.

Он проверяет: батарейка действует.

Дыхание стабилизируется, и он спускается вниз. Хеннинг научился любить дымоуловители. Настолько, что в его квартире их целых восемь штук.

Глава 2

Когда раздается звонок будильника, Хеннинг поворачивается, недовольно фыркая. Он только что смотрел сон, который развеялся, едва он открыл глаза и увидел утренний свет. Во сне он видел женщину. Он не помнит, как она выглядела, но знает, что это была Женщина его мечты.

Хеннинг чертыхается, поднимается, оглядывается по сторонам. Взгляд его останавливается на флакончиках с таблетками и коробке со спичками, который всегда лежит на тумбочке. Он вздыхает, свешивает ноги с кровати и думает, что сегодня — сегодня — он это сделает.

Он вздыхает, потирает руками лицо и начинает с самого простого. Таблетки. Жуткие сухие таблетки. Хеннинг, как обычно, глотает их не запивая, потому что так неприятнее, проталкивает их через глотку и гортань, ждет, пока кусочки пройдут по пищеварительному тракту и сделают работу, которая, по безапелляционному утверждению доктора Хельге, пойдет Хеннингу на пользу.

С необязательным грохотом он ставит флакон на тумбочку, словно пытаясь разбудить себя. Затем резко хватает спичечный коробок. Он медленно отодвигает крышку и смотрит внутрь. Тонкие деревянные солдаты из ада. Хеннинг достает одного из них, разглядывает серу, красную шапочку затвердевшего дьявола. На коробке написано: «Спички-помощники».

Ничего себе помощники.

Он прикладывает тоненькую палочку к коробку. Теперь надо провести ею по боковой стороне, но руки немеют, он не может пошевелить ими, он напрягается, мобилизует все силы и направляет их в руки, в пальцы, но проклятый крошечный кусок дерева отказывается двигаться, не понимает, не входит в его положение, Хеннинг начинает потеть, в груди все сжимается, он пытается сделать вдох, но ничего не выходит, он пробует еще раз, извлекает маленький меч зла из коробка и набрасывается на него, но тут же замечает, что желание сражаться уже не то, воля ослабла, и он останавливается, вместо того чтобы начать мысленную борьбу, обнаруживает, что ему надо дышать, и подавляет в себе желание закричать.

Но все это только потому, что еще слишком рано. Наверное, Арне, живущий этажом выше, еще спит, хотя обычно он читает вслух стихи Халлдис Мурен Весос[1] и днем и ночью.

Хеннинг вздыхает и кладет коробок в точности на то же место, откуда взял. Он медленно проводит руками по лицу, осязая те места, в которых кожа другая, мягкая, но более неровная. Шрамы снаружи — ничто по сравнению со шрамами внутри, думает он, поднимаясь.

Спящие города. Вот где ему хочется находиться. И именно здесь он сейчас и находится. В районе Грюнерлекка ранним утром, до того как жизнь начнет бить ключом, до того как до отказа заполнятся уличные кафе, до того как мамы и папы пойдут на работу, дети — в детские садики, а велосипедисты проедут по улице Тофтесгате на красные сигналы светофора. Но сейчас бодрствуют только вечно голодные голуби.

Он проходит мимо фонтана на площади Улафа Риеса, прислушиваясь к шуму воды. Хеннинг умеет слушать. И он знает звуки. Он отделяет тишину от звуков льющейся воды и думает, что сегодняшний день мог бы быть последним днем Земли. Он уверен, что если сосредоточится, то сможет расслышать звуки струнных инструментов и мрачной виолончели, сплетающиеся, вьющиеся, пропускающие друг друга вперед, а потом к ним присоединятся литавры, предупреждающие о надвигающихся напастях.

Но у него нет времени вслушиваться в утреннюю музыку, потому что он идет на работу. И от одной только мысли об этом ноги его наливаются тяжестью. Он не уверен, существует ли еще Хеннинг Юль, тот Юль, которому поступало по четыре предложения о работе в год, который заставлял молчавшие источники петь, который заставлял дни начинаться раньше — специально для него, — поскольку гнался за добычей и ему был необходим дневной свет.

Он знает, каким он был.

А есть ли у Халлдис стихи о таких, как я, задается он вопросом. Должны быть.

У Халлдис есть стихи обо всех.

Он останавливается, как только видит гигантское желтое здание, расположенное в начале улицы Уртегата. Из-за того что на нем висит огромная реклама охранного агентства «Секуритас», многие думают, что в здании расположено только оно, но это не так, здесь есть офисы как частных компаний, так и государственных организаций. В частности, здесь находится www.123nyheter.no, где работает Хеннинг, — интернет-газета «123новости», рекламирующая себя при помощи слогана «Новости на 1–2–3».

Хеннинг не уверен, что это удачный слоган, но, если честно, ему нет дела до таких вещей. В редакции хорошо отнеслись к нему, дали время отдохнуть и снова приступить к работе, время для того, чтобы вернуть мозги на место.

Желтое здание окружает решетка из черных пик высотой метра три. Ворота представляют собой часть решетки. Они плавно отъезжают в сторону, чтобы освободить проезд для машины инкассаторской фирмы «Лумис». Хеннинг проходит мимо маленькой пустой будки охранника и берется за ручку входной двери. Та не поддается. Он заглядывает внутрь здания через стеклянную дверь. Поблизости никого. Он нажимает на кнопку из отполированной стали, над которой написано: «Приемная». Из динамика раздается резкий женский голос: «Да».

— Добрый день, — говорит он, покашливая. — Не могли бы вы впустить меня?

— К кому вы идете?

— Я здесь работаю.

Женщина на несколько секунд замолкает.

— Вы что, забыли электронный ключ?

Он задумывается. Ключ?

— Нет, у меня нет никакого ключа.

— Всем выдали электронные ключи.

— Мне не выдали.

Снова тишина. Он ждет продолжения разговора, но тщетно.

— Не могли бы вы впустить меня?

Резкий звук «бз-з-з-з-з-з» заставляет его отскочить в сторону. Дверь ворчит. Он неуклюже тянет ее на себя, входит в здание и поднимает глаза к потолку. Хеннинг судорожно ищет круглую штуковину. Ждет, когда в ней замигает красный огонек.

Серые сланцевые плиты на полу поменялись с прошлого раза. В общем, поменялось почти все, если хорошенько подумать. Он видит большие растения в огромных горшках и белые стены с произведениями искусства, недоступными его пониманию. Теперь здесь есть столовая, замечает он, она расположена слева от входа, за стеклянными дверями. Приемная находится в другом конце вестибюля, тоже за стеклянной дверью. Он открывает дверь приемной и заходит. Еще одна кругляшка на потолке. Хорошо.

Женщина с рыжими волосами, собранными в хвост, сидящая за стойкой, кажется обиженной. Она неистово стучит по клавиатуре компьютера. Свет от дисплея освещает ее недовольное лицо. Позади нее находятся почтовые ящики, переполненные бумагами, брошюрами, пакетами и посылками. На стене висит телевизионный экран, подсоединенный к компьютеру. В глаза Хеннингу бросается первая полоса газеты. Он читает название главного редакционного материала:

ЖЕНЩИНА НАЙДЕНА МЕРТВОЙ

Он успевает прочитать и вступление:

Женщина найдена мертвой в палатке на равнине Экебергшлетта.

Полиция подозревает убийство

Главная редакция еще ничего не успела разнюхать, думает он, потому что в заголовке и вступлении — одна и та же информация. И репортеры еще не выехали. Информация проиллюстрирована фотографией полицейской ленты, огораживающей совершенно другое место преступления.

Оригинально.

Хеннинг ждет, пока женщина на него посмотрит. Тщетно. Он подходит ближе и здоровается. Она поднимает глаза. В первый момент она смотрит на него так, будто он ее ударил. А потом наступает неизбежное. Рот раскрывается, глаза скользят по лицу, по ожогам, по шрамам. Они не так уж и велики, не до такой степени, чтобы смутить, но достаточно для того, чтобы люди, находящиеся с ним в одном помещении, задерживали на нем взгляд на несколько секунд дольше, чем обычно.

— Мне нужен электронный ключ, — говорит Хеннинг со всей возможной вежливостью. Женщина все еще не может оторвать от него глаз, но все-таки заставляет себя выбраться из защитной оболочки. Она начинает копаться в бумагах, разложенных на столе.

— Э-э, да. Э-э-э-э — а как вас зовут?

— Хеннинг Юль.

Она замирает и снова поднимает на него глаза. Кажется, проходит целая вечность, прежде чем женщина произносит:

— Так, значит, это вы, понятно.

Он смущенно кивает. Она выдвигает ящик, поднимает какие-то бумаги и находит электронный ключ и футляр.

— Я дам вам временный ключ. Производство новых занимает время, потом ключ надо зарегистрировать вон в той будке, и только потом вы сможете открывать двери самостоятельно, и — да, вы знаете. Код 1221. Нетрудно запомнить.

Она протягивает ему ключ.

— И еще мне надо вас сфотографировать.

Он смотрит на нее.

— Сфотографировать?

— Да. Для электронного ключа. И для ваших статей в газете. В общем, мы убьем двух зайцев, так сказать, ха-ха.

Она пытается улыбнуться, но губы ее чуть заметно дрожат.

— Я ходила на курсы фотографов, — заявляет она, предваряя его скептические замечания. — Просто стойте там, где стоите, а я сделаю все остальное.

Из-за стойки появляется фотокамера со штативом. Женщина устанавливает ее. Хеннинг не знает, куда надо смотреть, и просто глядит вперед.

— Вот так! Попробуйте улыбнуться!

Улыбнуться. Он не помнит, когда улыбался в последний раз. Она быстро щелкает три раза подряд.

— Отлично! Меня зовут Сельви, — произносит женщина и протягивает ему руку над стойкой. Он пожимает ее. Мягкая приятная кожа. Хеннинг не помнит, когда последний раз прикасался к мягкой и приятной коже. Она достаточно крепко пожимает ему руку. Он смотрит на нее и разжимает ладонь.

Когда Хеннинг разворачивается и уходит, он думает о том, заметила ли она, что у него на губах почти сформировалась улыбка.

Глава 3

По дороге из приемной на третий этаж Хеннингу приходится не менее трех раз воспользоваться новым электронным ключом. Кроме того факта, что редакция по-прежнему находится на старом месте, ничто не напоминает ему о помещении, в которое он пришел работать почти два года назад. Теперь здесь все новое, даже ковролин. Кругом белые и серые поверхности, появился кухонный закуток, в шкафчиках наверняка стоят чистые стаканы и чашки, на столах и стенах — жидкокристаллические мониторы.

Он оглядывается. Четыре кругляшки. Как минимум два красных аппарата с пеной. Хорошо. Или, скорее, нормально.

Помещение имеет форму большой длинной латинской буквы L. У окон, разделенные ширмами из цветного стекла, стоят письменные столы и стулья. Здесь есть комнатки размером в один квадратный метр, в которых можно взять конфиденциальное интервью или спрятаться от шума. Есть туалеты. Даже туалеты для инвалидов, хотя, кроме него, здесь не было ни одного человека с физическими недостатками. Но на сей счет наверняка существуют правила. Кофеварка была всегда, но теперь у них есть кофемашина. Та самая, которой для приготовления одной чашки хорошего черного кофе требуется 29 секунд. А не четыре.

Хеннинг любит кофе. Невозможно быть хорошим журналистом, если ты не любишь кофе.

Он мгновенно узнает стоящий в помещении гул. Разные иностранные телекомпании показывают одни и те же новости снова и снова. Сплошные сенсации. Бегущая строка биржевых показателей внизу экрана. Куча дисплеев показывает, что на своих удивительно старомодных, но по-прежнему живучих страницах телетекста сообщают телекомпании НРК[2] и ТВ2. Канал новостей гоняет сообщения по кругу. У них тоже есть бегущая строка, передающая суть каждого сообщения одним предложением. Он слышит характерные звуки полицейской рации, как будто Р2Д2 из «Звездных войн» посылает сообщения из далекого далека. На каком-то радиоприемнике тихо вещает канал НРК «Новости круглые сутки».

Сонные репортеры барабанят по клавиатурам, телефоны разрываются, люди обсуждают новости, высказывая свои точки зрения. В углу, у главного редакционного стола, где все материалы пережевываются, взвешиваются, отвергаются, вызывают восторг, приукрашиваются или основательно перерабатываются, лежит куча газет — бумажных газет, свежих и старых, — на которую набрасываются вновь прибывшие журналисты, чтобы жадно прочитать их за первой чашечкой кофе.

Здесь царит обычный контролируемый хаос. И в то же время все кажется чужим. Уверенность, которую Хеннинг привык испытывать после многих лет работы на улице, в поле, когда он мог появиться на месте преступления и почувствовать себя на своем месте, будто улетучилась. Все это было в другой жизни, в другой эпохе.

Это как вновь почувствовать себя новичком. Кажется, что он играет в пьесе, в которой ему досталась главная роль Горемыки. Парень, о котором все должны заботиться, помогать, ставить на ноги. И хотя он еще ни с кем, кроме Сельви, не обменялся ни словом, у него есть чувство, что никто не верит в удачный исход. Хеннинг Юль никогда не станет таким, как прежде.

Он идет медленно, пытаясь найти знакомых. Лица. Вокруг только лица, осколки книги памяти, которую, как ему казалось, он прочитал в последний раз. И тут он видит Коре.

Коре Йельтланд висит на плече у какого-то журналиста у главного редакционного стола. Коре — редактор отдела новостей в «123новости». Это невысокий щуплый мужчина со взъерошенными волосами, увлеченный своей работой больше, чем кто-либо другой, с кем Хеннингу доводилось встречаться. Коре похож на шагающего кролика из рекламы батареек Duracell, в голове которого умещаются сотни разнообразных новостей, а также арсенал мнений по поводу абсолютно всего.

Именно поэтому он работает редактором новостей. Если бы Коре предложили выбирать, он стал бы начальником всех отделов, а в придачу еще и начальником охраны. Кроме всего прочего, он страдает синдромом Туретта, что совсем не облегчает жизнь, когда человеку надо управлять отделом редакции, да еще и вести социальную жизнь.

Но Коре, несмотря на тик, это удается. Хеннинг не представляет, каким образом, но у Коре получается.

Теперь Коре его заметил, машет ему и поднимает вверх большой палец. Хеннинг кивает и спокойно ждет, пока Коре проинструктирует выпускающего редактора.

— А потом вот это ты вынесешь в подзаголовок. Потому что именно это шокирует в деле больше всего, а не то, что палатка белая или что она куплена в магазине «Максбу» в марте. Понимаешь?

— В «Максбу» не продаются палатки.

— Нет, нет. Но ты понимаешь, что я имею в виду. И как можно раньше надо упомянуть, что, когда ее нашли, на ней не было одежды. Это важно. Вызови в голове у читателей сексуальную картинку. Позволь им немного пофантазировать.

Выпускающий слушает и кивает. Коре хлопает его по плечу и быстрым шагом двигается в сторону Хеннинга. Он чуть не спотыкается о провод, протянутый по полу, но не останавливается. Хотя Коре находится всего в нескольких метрах от Хеннинга, он орет:

— Хеннинг! Как здорово снова тебя видеть! С возвращением!

Коре делает движение кулаком в его сторону, не ожидая ответной реакции. Потом отдергивает руку и начинает трясти ею. У Хеннинга появляется испарина.

— Ну как твои дела? Готов к борьбе за просмотры?

Хорошо бы иметь противошумовое устройство, думает Хеннинг.

— Во всяком случае, я уже здесь, — отвечает он.

— Чудно! Чудно! Нам нужны такие, как ты, те, кто знает, как написать статью, которую захочется прочитать. Это хорошо! Если секса нет — будет много бед! Член велик — будет клик!

Коре громко смеется, по его лицу пробегает судорога, но он продолжает хохотать. В свое время Коре придумал много рифмованных заголовков. Коре нравятся рифмы.

— Эге. Я подумал, что ты можешь расположиться вон там, вместе с остальными ребятами из нашего отдела.

Коре берет Хеннинга под руку и ведет за красную стеклянную перегородку. Шесть компьютеров, по три с каждой стороны четырехугольного стола, стоят друг напротив друга. Позади стола на одиноком островке лежит как минимум тонна газет.

— Здесь кое-что изменилось, как ты уже, наверное, заметил, но я не трогал твое рабочее место. Оно точно такое же, как раньше. После того, что случилось, я подумал, что ты… э-э-э-э… сам решишь, надо ли что-нибудь выкинуть.

— Выкинуть?

— Да. Ну или переложить. Или — ну ты понимаешь.

Он снова оглядывается вокруг.

— А где остальные?

— Кто?

— Остальные сотрудники отдела?

— И откуда же мне знать, куда они свалили, твою мать! А, вот. Хейди здесь. Хейди Хюс. Я ее видел где-то тут. Она теперь заведует операционной системой IRIX.

Хеннинг чувствует укол в груди. Хейди Хюс.

Хейди была одной из первых студенток Университета журналистики, кого он пригласил на временную работу девяносто пять тысяч лет назад. Обычно головы свежеиспеченных журналистов настолько забиты тем, чему их учили в университете, что они забывают о главных качествах, без которых невозможно стать хорошим журналистом: об умении вести себя и о здравом смысле. И если ты вдобавок к этому любопытен и не довольствуешься фактами, лежащими на поверхности, то ты уже проделал огромный путь к успеху в профессии. Но если ты хочешь стать чертовски хорошим репортером, то ты должен быть немножечко засранцем, немножко пофигистом, должен иметь достаточно горючего, чтобы не сойти с дистанции, уметь мириться с наличием противодействия, но не отступать, если унюхаешь по-настоящему хорошую историю.

У Хейди Хюс были все эти качества. С самого первого дня. Кроме того, у нее была жажда деятельности, какой Хеннингу раньше не приходилось наблюдать. Начнем с того, что для нее не существовало ни слишком больших, ни слишком маленьких новостей, и прошло совсем немного времени, прежде чем она обзавелась собственными источниками и опытом. Со временем, после того как Хейди осознала свои способности, она стала каждое утро вместе с изрядным количеством косметики накладывать на себя солидный слой высокомерия.

Некоторые журналисты окружают себя аурой, кричащей окружающему миру: «Работа, которую я делаю, самая важная в мире. И никто не справится с ней лучше меня». Хейди тянулась к людям с острыми локтями и быстро заострила собственные. Она была заметна, даже когда работала по договору о временной работе. Она выдвигала требования.

В то время, когда Хейди заканчивала обучение, Хеннинг трудился в сетевой газете «Неттависен». Помимо работы репортером криминальной хроники он еще занимался приемом и обучением новых журналистов и стажеров. Он показывал им различные методы работы, направлял их, подталкивал в сторону главной цели, то есть старался сделать из них рабочих муравьев, способных выдавать отличные материалы, привлекающие внимание к бегущей строке, каждое движение которых не надо контролировать.

Эта часть работы ему нравилась. А «Неттависен» стала для многих хорошей стартовой площадкой, несмотря на то что далеко не все понимали, что их усадили в болид «Формулы-1» медийного рынка, скорость которого растет день ото дня, хотя городские улицы становятся все теснее. Многие не вписывались в такую жизнь, не могли так работать и думать. А проблема заключалась в следующем: как только Хеннинг понимал, что создал перспективного сетевого журналиста, тот уходил. Получал предложение о переходе на постоянную должность на другую, более интересную работу.

Хейди исчезла спустя всего четыре месяца. Она получила предложение от газеты «Дагбладет» и не смогла отказаться. Хеннинг хорошо ее понимал. «Дагбладет». Более высокий статус. Больше денег. Хейди хотела получить все, и как можно скорее. И получила.

А теперь она будет его начальником. Господи ты Боже мой, думает Хеннинг.

Это ничем хорошим не закончится.

— Хорошо, что ты сдвинулся с места, Хеннинг, — настаивает Коре. Хеннинг отвечает: «М-м-м».

— Утренняя летучка через десять минут. Ты ведь присоединишься, да?

Он снова говорит: «М-м-м».

— Чудно! Чудно! Мне надо бежать. У меня другая встреча.

Коре улыбается, поднимает большой палец, поворачивается и уходит. Он пробегает мимо какого-то мужчины и похлопывает его по плечу, после чего исчезает за углом. Хеннинг стоит и покачивает головой. Он садится на стул, который скрипит и качается, как лодка. Рядом с клавиатурой лежит красный блокнот в пластиковой папке. Четыре ручки. Он почти уверен, что ни одна из них не пишет. Куча распечаток по старым делам: он узнает материалы, с которыми работал. Устаревшая зарядка для мобильника, зря занимающая место. И стопка визиток. Его визиток.

Взгляд Хеннинга останавливается на фотографии в рамке, лежащей на краю стола. На ней два человека: женщина и мальчик.

Нора и Юнас.

Он сидит и смотрит на фотографию, не видя ее. Не улыбайтесь. Пожалуйста, не улыбайтесь мне.

Все будет хорошо. Не бойся. Я позабочусь о тебе.

Он тянется к рамке, берет ее в руки и снова откладывает.

Изображением вниз.

Глава 4

Утренняя летучка. Важнейшее событие в любой редакции. Именно на ней разрабатывается производственный план на день, раздаются задания, определяется приоритет информации по таким критериям, как актуальность, важность и — в случае «123новости» — читательский потенциал.

В некоторых редакциях с утренней летучки начинается каждый день. Спорт, экономика, культура, новости. Формируются списки новостей на день. И в этом смысле утренние летучки вполне способны быть гениальным стартом. В разговоре с коллегами способна возникнуть интересная тема, а какая-то история может быть отвергнута после совместного обсуждения, потому что она слишком плоха или потому что конкурирующая газета писала о похожем две недели назад. После этого собираются редакторы, которые обмениваются информацией и сообщают выпускающему, какие материалы он получит в течение дня.

Хеннинг совершенно не скучал по утренним летучкам. Он уже знает, что эти собрания — пустая трата времени. Он должен работать с новостями. Криминал, убийства, грязь, злоба. С какой стати он должен сидеть и слушать о том, что Трине Халтвик[3] планирует вернуться в большой спорт? Или о том, что Брюс Спрингстин собирается разводиться? Об этом он сможет позже прочитать в газете, если ему будет интересно или если окажется, что журналисту удалось сделать из истории конфетку. Зачастую редактор отдела экономики или спортивных новостей совершенно не разбирается в вопросах культуры, и наоборот, что полностью исключает всякий креатив на летучке.

У редакторов совсем немного или даже вовсе нет предпосылок к тому, чтобы давать друг другу ценные комментарии или предлагать новые, отличные от других темы, поскольку они чрезвычайно заняты своими собственными в том сегменте, за который отвечают. Но тем не менее начальники утверждают, что подобные летучки безумно важны. И Хеннинг плетется в зал заседаний, в центре которого как вымытое зеркало сверкает поверхность прямоугольного стола. Посередине стола стоит стопка пластиковых кружек и графин с водой. Хеннинг почти уверен, что вода в нем несвежая.

Стул, на который усаживается Хеннинг, не предназначен для продолжительных дискуссий. Хеннинг старается не встречаться глазами с людьми, занимающими места за этим столом. Бездумная болтовня ему ни к чему, особенно сейчас, когда ему кажется, что все знают, кто он такой, и каждый, видя его, думает о своем.

Почему он здесь?

Он же не редактор?

Я слышал, он съехал с катушек?

Коре Йельтланд входит последним и закрывает за собой дверь.

— Хорошо, тогда начнем, — кричит Коре и усаживается с короткой стороны стола. Он оглядывается.

— Мы ведь больше никого не ждем?

Никто не отвечает.

— Тогда начнем с международных новостей. Кнут. Что у вас сегодня?

Кнут Хаммерстад, начальник международного отдела, откашливается и ставит на стол чашку кофе.

— В Швеции скоро выборы. Мы сделаем обзор кандидатов на пост премьера, кто они, какие политические силы представляют. Самолет в Индонезии приземлился на хвост. Подозревают теракт. Сейчас ищут черные ящики. Четверо арестованы в Лондоне по подозрению в терроризме. Хотели взорвать здание Парламента к чертям собачьим.

— Хороший заголовок! — ревет Коре. — Хрен с ними, с шведскими выборами. И не разворачивайте самолетную тему. Все равно ни одной сволочи это не интересно, если на борту не было норвежцев.

— Конечно, проверим.

— Давайте. Все внимание — террору. Раздобудьте детали, план, осуществление, сколько людей могли погибнуть и так далее.

— Мы уже работаем над этим.

— Хорошо! Следующий?

Рядом с Кнутом Хаммерстадом сидит Рикке Рингхейм. Рикке — редактор отдела секса и сплетен. Самого важного в газете.

Коре торопится.

— Рикке, что у вас сегодня?

— Мы берем интервью у Керри Ульсон.

Рикке улыбается с гордостью и глубоким удовлетворением. Хеннинг смотрит на нее и думает, видят ли другие огромный вопросительный знак, написанный на его лице.

— Кто, блин, такая Керри Ульсон? — спрашивает Коре.

— Она написала книгу «Как получить десять оргазмов в день». Бестселлер в США, лидер продаж в Германии и Франции. А сейчас она находится в Норвегии.

Коре хлопает в ладоши. В комнате раздается резкий звук.

— Но это же великолепно!

Рикке довольно улыбается.

— Кроме того, у нее норвежские корни.

— Еще лучше! Что-нибудь еще?

— Мы опубликовали результаты исследования «Как часто мы занимаемся сексом?». У него уже довольно много просмотров.

— Да, это популярный материал. Присасывает читателей. Хе-хе. Присасывает.

— У нас есть еще один лидер просмотров — сексолог, который утверждает, что в отношениях пар приоритет должен отдаваться сексу. Может, мы его опубликуем сегодня попозже.

Коре кивает.

— Очень хорошо, Рикке.

Он несется дальше.

— Хейди?

Хеннинг не заметил, что Хейди Хюс находится в комнате, и увидел ее только сейчас. Она такая же стройная, как и раньше, с выдающимися скулами, макияж запавших глаз кажется слишком ярким, а блеск для губ наводит на мысли о новогодних петардах и плохом шампанском. Она наклоняется вперед и откашливается.

— Совершенно ясно, о чем сегодня говорят в нашем отделе. Убийство на Экебергшлетте. Я только что получила подтверждение, что речь действительно идет об убийстве. Об очень жестоком. Полиция устраивает сегодня пресс-конференцию. Ивер пойдет прямо на нее и будет работать всю вторую половину дня и вечером. Я уже разговаривала с ним.

— Хорошо. Хеннинг, конечно, тоже может пойти на пресс-конференцию. Правда, Хеннинг?

Он пугается, когда слышит произнесенное вслух собственное имя. Он говорит: «Хм». Интонация восходящая. Ему кажется, что сейчас он похож на девяностолетнего старика, испытывающего острую потребность в слуховом аппарате.

— Убийство на Экебергшлетте. Пресс-конференция сегодня днем. Это ведь хорошее начало для тебя, правда?

От девяноста до четырех лет за четыре секунды. Хеннинг прочищает горло.

— Да, конечно.

Он слышит голос, но никак не может осознать, что это его голос.

— Замечательно! Вы все знаете Хеннинга Юля, я надеюсь. Он не нуждается в дальнейших представлениях. Все вы знаете, через что ему пришлось пройти, поэтому было бы хорошо, если бы вы оказали ему теплый прием. Он этого заслуживает больше, чем кто-либо другой.

В комнате становится тихо. Лицо Хеннинга горит. Кажется, что вокруг вдвое больше людей, чем было десять секунд назад. И все смотрят на него. Ему хочется встать и выбежать вон. Но он не может так поступить. Вместо этого он поднимает глаза и смотрит в точку на стене, расположенную выше голов присутствующих. Может быть, они подумают, что он смотрит на кого-то другого, а не на них.

— Время бежит! Мне надо на другую встречу. У тебя остались вопросы или ты готов отправиться на охоту за просмотрами?

Коре обращается к выпускающему редактору, мужчине в черных очках, которого Хеннинг никогда раньше не видел. Выпускающий собирается что-то сказать, но Коре уже встал из-за стола.

— Ну тогда все.

Он выходит из комнаты.

— Уле, Андерс, пришлете мне списки?

У выпускающего редактора тоненький голосок. Ему никто не отвечает. Хеннинг безумно рад, что заседание закончилось и стулья отодвинуты. В дверях возникает затор, ему кажется, что кто-то дышит ему в затылок, люди ненамеренно подталкивают его, дышать становится все труднее и труднее, но ему удается выйти из помещения, никого не толкнув и не впав в панику.

Он облегченно вздыхает. Лоб его пышет жаром.

Сразу убийство, думает Хеннинг. Он надеялся на более спокойное начало, надеялся, что следующие дни будет привыкать к редакции, почитает, узнает, что творилось в последнее время, позвонит старым источникам, чтобы напомнить о себе, освежит в памяти, как работать с компьютерной программой, войдет в распорядок дня редакции, узнает, где что находится, немного пообщается с людьми, с которыми ему предстоит работать, и постепенно начнет думать, думать над темами.

Но теперь он ничего этого не успеет.

Глава 5

Направляясь через несколько минут к своему рабочему месту, он готовится к худшему. Несмотря на то что Хейди Хюс наверняка видела, как он идет, она поворачивается на своем стуле к нему лицом именно в тот момент, когда Хеннинг приближается к ней. Она поднимается, демонстрирует ему свою лучшую улыбку-колгейт и протягивает руку.

— Здравствуй, Хеннинг.

Дела. Вежливость. Фальшивая улыбка. Он решает включиться в игру. Пожимает ее руку.

— Здравствуй, Хейди.

— Хорошо, что ты вернулся.

— Я рад, что снова здесь.

— Это… э-э-э… это хорошо.

Хеннинг изучает ее. Как обычно, взгляд Хейди неимоверно серьезен, а амбиций хватит на нее саму и на многих других. Он хорошо представляет себе, о чем она сейчас думает.

Хеннинг, когда-то ты был моим начальником. Но настали другие времена. Теперь я твой начальник. И я надеюсь, что ты ля-ля-ля-ля-ля.

Он удивляется, что Хейди не начинает читать ему нотации. Зато она во второй раз повергает его в изумление.

— Я очень расстроилась, когда услышала… услышала, что произошло. Я только хочу сказать, что, если тебе что-нибудь нужно, если тебе нужно больше времени, чтобы пережить случившееся, просто скажи мне. Хорошо?

Голос у нее теплый, как камень, пролежавший целый день на солнцепеке. Он благодарит ее за заботу, но сейчас, впервые за много дней, он чувствует потребность приступить к работе.

— Значит, на пресс-конференцию пойдет Ивер? — спрашивает он.

— Да. Ивер вчера работал допоздна, так что он поедет прямо туда.

— А кто такой Ивер?

Хейди смотрит на него так, словно он на полном серьезе сказал, что Земля плоская.

— Ты шутишь?

Он отрицательно покачивает головой.

— Ивер Гундерсен? Ты не знаешь, кто такой Ивер Гундерсен?

— Нет.

Хейди подавляет желание рассмеяться, но берет себя в руки, словно поняв, что разговаривает с ребенком.

— Мы взяли Ивера прошлым летом из интернет-редакции газеты «ВГ».

— Ах вот как?

— Там он выдавал такие материалы, что закачаешься, и у нас он развивается дальше. Я знаю, что телекомпания ТВ2 обливается слюнями и хочет его переманить, но до сих пор он относился к нам лояльно.

— Понятно. Хорошая зарплата.

Хейди смотрит на него так, будто он выругался в церкви.

— Э-э-э, ну, на этот счет мне ничего не известно, но…

Хеннинг кивает и делает вид, что прислушивается к ее аргументам. Он уже слышал их раньше. Лояльность. Потертое понятие в журналистской среде. Если хорошенько подумать, то Хеннинг, возможно, знает от силы двух журналистов, которых можно назвать лояльными. Остальные — карьеристы, с огромной скоростью скачущие от большой зарплаты к огромной, потому что если они этого не делают, значит, они настолько плохи, что не могут найти себе другую работу. Поэтому если относительно неквалифицированный журналист переходит из «ВГ» в конкурирующую сетевую газету, а потом отказывается от предложения ТВ2, то дело совершенно точно в деньгах. Дело всегда в деньгах.

Он отмечает про себя надежду Хейди на то, что они с Ивером поладят. Хеннинг кивает и говорит: «М-м-м». У него хорошо получается это «м-м-м».

— Вы познакомитесь на пресс-конференции и решите, кто чем займется по этому делу. Горяченькое дельце.

— А что произошло?

— Мой источник говорит, что жертва была забита до смерти камнями. Ее нашли в палатке почти полностью закопанной. Я думаю, у полиции полно версий. Во всяком случае, в голову сразу приходят мысли о представителях других культур.

Он кивает и думает, что ему совершенно не нравятся мысли, которые приходят сразу.

— Держите меня в курсе своих действий, — просит она.

Он снова кивает и смотрит на лежащий на столе блокнот в пластиковой папке. Уверенным движением он достает его и пробует расписать одну из четырех ручек. Она не пишет. Он пробует остальные три.

Черт.

Глава 6

От улицы Уртегата не так далеко до Управления полиции, расположенного в районе Гренланд, где должна состояться пресс-конференция. Он выходит заблаговременно и бредет по той части города, которую после переезда сюда редакции главред «123новости» Стюре Шипсрюд назвал Меккой прессы. Хеннинг помнит, что тогда ему понравилось это выражение. Здесь располагается редакция газеты «Неттависен», неподалеку находится суперсовременное здание деловой газеты «Дагенс Нэрингслив», а в большинстве частных квартир высоко почитается Мекка. Если не принимать во внимание наличие асфальта и количество градусов Цельсия, то можно подумать, что вы находитесь в Могадишо. Запах разнообразных специй доносится из-за каждого угла.

Хеннинг помнит, когда в последний раз шел этой дорогой. Мужчина, у которого он брал интервью, решил покончить с собой через несколько часов после их разговора, и полиция и близкие погибшего интересовались, не затрагивал ли он какую-нибудь невыносимую для себя тему.

Хеннинг хорошо его помнит. Пол Эрик Холмен, 40 с чем-то лет. Холмен работал в компании, из кассы которой таинственным образом исчезли более 2 млн крон. Хеннинг в разговоре с ним очень прозрачно намекнул, что экстравагантный отпуск, из которого Холмен только что вернулся, а также ремонт принадлежащей его семье дачи в Эггедале могли объяснить пропажу. Естественно, Хеннинг пользовался информацией из исключительно надежных источников. Нечистая совесть Холмена и страх оказаться за решеткой сломили его, и поэтому Хеннинг оказался в одной из многочисленных допросных Управления полиции.

Он быстро вышел оттуда, но пара-тройка журналистов-завистников посчитали нужным написать об этом заметку или колонку. Ну и ладно, он понимает, что это была какая-никакая, но новость, однако несмотря на то, что Холмен и без разговора с Хеннингом шагнул бы с крыши, подобные заголовки имеют свойство прочно приклеиваться к человеку.

Человеческая память в лучшем случае избирательна, если не просто ошибочна, и когда в сознании появляется и культивируется подозрение, очень скоро слухи начинают казаться правдой, а подозрение превращается в приговор. Он писал о многих случаях, когда подозреваемых привозили на допрос (читай: арестовывали), часто это были близкие родственники жертв (читай: я видел, как он убил свою жену, да), при этом все улики указывают на них, но на следующий день становится известна правда. В промежутке между этими двумя событиями пресса делает все, чтобы в прошлом возможного преступника откопать гвозди, которые потом будут вбиты в крышку его гроба.

В краткосрочной перспективе правда — хороший друг, но подозрения никогда не исчезают. Во всяком случае, не у незнакомых людей. Человек помнит то, что хочет помнить. Хеннинг уверен, что среди собравшихся в Управлении полиции есть люди, которые не забыли о его роли в последнем спектакле Пола Эрика Холмена. Но его это не мучает. Он спокойно живет с тем, что совершил, хотя и получил втык от полиции за то, что сделал их работу.

Но к этому Хеннинг привык.

Или по крайней мере это было ему привычно.

Глава 7

Немного странно снова входить в серебристо-серое здание на улице Гренландслейрет, 44. Одно время Управление полиции было практически его вторым домом. С ним здоровались даже уборщики. Теперь Хеннинг старается быть как можно менее заметным, хотя это и сложно, учитывая ожоги на лице. Он замечает, что другие журналисты смотрят на него. Но Хеннинг не здоровается. Он собирается просто поприсутствовать на пресс-конференции, послушать, что скажет полиция, а потом поехать обратно в редакцию и написать — если будет что писать.

Он только-только вошел в зал и тут же резко остановился. Хеннинг был совершенно не готов увидеть женщину, склонившуюся к мужчине, одетому в темный вельветовый пиджак, по всем признакам являющемуся журналистом. У него надменное выражение лица, с которого словно не сходит вопрос «вы — смотрели — мой — вчерашний — репортаж?», четырехдневная щетина, от которой лицо его кажется смуглее, чем оно есть на самом деле, а жидкие волосы намочены и зачесаны назад. Но вот женщина… Хеннинг и подумать не мог, что встретит ее здесь в свой первый рабочий день.

Нора Клеметсен. Бывшая жена Хеннинга. Мама Юнаса.

Он не разговаривал с ней с тех пор, как она навещала его в больнице в Сюнносе. Он забыл, когда это было. Может быть, память вытеснила это воспоминание. Ее Хеннинг не винит. Она имела полное право поступить так. В тот день Юнас был с ним, и именно Хеннинг не сумел его спасти.

Их мальчик.

Их замечательный мальчик.

В то время они уже не жили вместе, и Нора явилась к нему в Сюннос, чтобы подписать бумаги о разводе и выполнить прочие формальности. Он подписал. Без всяких задних мыслей, без вопросов, без условий. На самом деле он испытал облегчение. Хеннинг не хотел, чтобы она была частью его жизни, постоянно напоминая о его несостоятельности. Каждый взгляд, каждый разговор носил бы отпечаток этого.

В тот раз они сказали друг другу совсем немного. Он хотел поведать все, поведать, что он сделал и чего не сделал, что он помнит из случившегося, но каждый раз, когда он делал вдох, чтобы начать говорить, во рту пересыхало, и он не мог выдавить из себя ни слова.

Когда Хеннинг впоследствии закрывал глаза, то начинал трещать, как пулеметная очередь, Нора кивала, она понимала и в конце концов подходила к нему и позволяла выплакаться, обнимая и поглаживая по голове.

Он думал, что в следующий раз, когда увидит ее, ему надо будет предпринять новую попытку, но, конечно, не сейчас. Потому что он на работе. Она на работе. И кроме того, она стоит, прижавшись к другому журналисту, — и смеется.

Вот мудак.

Хеннинг познакомился с Норой Клеметсен, когда работал в газете «Капитал». Она в то время только-только начала работать в газете «Афтенпостен». Они столкнулись на пресс-конференции в компании «Акер Ярдс» на улице Фьордаллеен, 16. Речь шла об обычном деле, ничего драматичного, подведение итогов деятельности, из-за которых читатели не стали бы сметать газеты с прилавков. В результате о пресс-конференции вышла небольшая заметка в «Дагенс Нэрингслив» и одна колонка справа на 17-й странице газеты «Финансависен».

Совершенно случайно на той пресс-конференции Хеннинг оказался рядом с Норой. На самом деле он пришел туда в поисках материалов об одном из топ-менеджеров компании, который должен был покинуть пост тремя неделями позже. Они вместе скучали, слушая выступающих, потом начали посмеиваться над неудачными попытками друг друга скрыть скуку и решили после окончания пресс-конференции выпить, чтобы прийти в себя.

Оба они в то время были несвободны: у нее были полусерьезные отношения с биржевым маклером из Нордстранда, а он встречался с утонченной адвокатессой из адвокатского бюро «БА-ХР». Но их первый совместный вечер получился таким веселым, таким легким, что в следующий раз, когда они оказались на одном и том же мероприятии, они снова решили посидеть вместе. Хеннинг встречался со многими женщинами, но ни с одной из них ему не было так просто и хорошо. У них было так много общего в совершенно разных областях, что это даже пугало.

Они оба любили есть сосиски с острой горчицей, а не с обычным соусом фирмы «Идун». Никому из них не нравились помидоры, но они обожали кетчуп. Им нравились одинаковые фильмы, поэтому им не приходилось долго спорить в видеомагазине или у кинотеатра «Клингенберг». Никто из них не любил проводить теплое лето за границей, потому что в Норвегии есть нагретые солнцем скалы и свежие креветки. По пятницам они ели тако. Есть тако в любой другой день недели было совершенно невозможно.

И постепенно оба поняли, что не могут жить друг без друга.

Через три с половиной года они поженились, а почти ровно через девять месяцев на свет появился Юнас, и они были счастливы ровно настолько, насколько могут быть счастливы два постоянно занятых тридцатилетних карьериста, будни которых похожи на покрытую зазубринами и царапинами разделочную доску. Мало сна, чуть-чуть развлечений, минимальное понимание потребностей другого как дома, так и на работе, все больше ссор, все меньше времени и желания побыть друг с другом. В конце концов оба они не выдержали.

Родители. Это лучшая и худшая роль человека.

А сейчас ее рука сплетается с рукой другого мужчины. Непрофессионально, думает он, так вести себя на пресс-конференции. Он пытается смотреть в другую сторону, но не может. И в тот самый момент, когда Нора разражается хохотом, она замечает Хеннинга. Смех ее резко обрывается, будто что-то застряло в горле. Они целую вечность стоят и смотрят друг на друга.

Он первым отводит взгляд. Видар Ларсен из телеграфного агентства «НТВ» хлопает его по плечу и говорит: «Привет, ты вернулся, Хеннинг?» Он кивает и двигается вслед за Видаром, ничего не отвечая, стараясь оказаться как можно дальше от Норы. Он ни с кем не встречается взглядом, смотрит в пол, входит за чужими ногами в зал, дорогу в который способен найти с закрытыми глазами. Он находит место в конце помещения, где можно сидеть и смотреть в затылок остальным, а не наоборот. Зал быстро заполняется. Он видит, как входят Нора и Вельветовый Пиджак. Они усаживаются рядом в первых рядах.

Вот мы и снова встретились, Нора.

И снова на пресс-конференции.

Глава 8

Входят три человека в форме — два мужчины и женщина, — и Хеннинг мгновенно узнает двоих из них: Арильда Йерстада и Бьярне Брогеланда.

Бьярне и Хеннинг, когда были маленькими, учились в одной школе в Клефте. Они никогда не были лучшими друзьями, ничего подобного, они учились в разных классах. В те времена это было вполне достаточным основанием для того, чтобы не дружить. Но были и другие причины. Химия, энергия и тому подобное.

А еще Хеннинг знал, что Бьярне был бабником и в довольно раннем возрасте решил оприходовать как можно больше девушек за наикратчайшее время, и когда он постучался в дом семьи Юль, намерения его понять было несложно. К счастью, сестра Хеннинга Трине раскусила Бьярне очень быстро, так что Хеннингу не пришлось исполнять роль Гордого Старшего Брата, но скептицизм в отношении Бьярне не покидал его на протяжении всей юности.

А теперь Бьярне работает в полиции.

Это Хеннинг знал давно, потому что в середине 1990-х они вместе поступали в полицейскую школу. Бьярне поступил, Хеннинг нет, его завалили задолго до вступительных экзаменов, потому что у него обнаружили аллергию на пыльцу и шерсть животных, да к тому же в детстве он страдал астмой. А вот Бьярне всегда был крепок физически. Отличное зрение, сила, хорошая выносливость. Он занимался спортом, когда был помоложе, и неплохо выступал в семиборье.

Хеннингу даже кажется, что Бьярне прыгал с шестом выше чем на четыре с половиной метра.

Но то, что Бьярне начал работать в отделе по борьбе с насильственными преступлениями и преступлениями против нравственности, было для него новостью. Он думал, что Бьярне работает тайным агентом, или, как они сами себя называют, Чарли, но всем надо время от времени что-то менять в жизни. И вот теперь Бьярне сидит на возвышении и осматривает собравшихся. Взгляд у него серьезный, деловой, и в своей элегантной форме он выглядит очень представительно. Хеннингу кажется, что Бьярне все еще очень привлекателен. Темные, коротко стриженные волосы, немного седины над ушами, небольшой шрам на подбородке, белоснежные зубы. Загорелый и гладко выбритый.

Бьярне Тщеславный.

Хеннинг думает, что он вполне годится на роль потенциального источника.

Второй мужчина на возвышении — Арильд Йерстад, высокий и стройный, с красиво подстриженной бородой, которую он то и дело поглаживает. Йерстад работал с убийствами, когда Хеннинг только-только начал писать на криминальную тему, и, как видно, до сих пор занимается тем же самым. Йерстад не жалует журналистов, считающих себя умнее полицейских, и, если уж быть справедливым, думает Хеннинг, я принадлежу к их числу.

Женщина, занявшая место между двумя мужчинами, инспектор полиции Пиа Неклебю, проверяет микрофон и откашливается. Блокноты и ручки замерли в готовности. Хеннинг ждет, поскольку знает, что в первые минуты будет только вступление и повторение уже известных сведений. Но тем не менее он навостряет уши.

Но происходит нечто удивительное. Он ощущает небольшую дрожь в теле. Для такого, как он, кто в последние два года не чувствовал ничего, кроме злобы, презрения и жалости к самому себе, такая дрожь — дрожь, связанная с работой, — не что иное, как прорыв, наверняка сказал бы доктор Хельге.

Он прислушивается к чистому голосу женщины:

— Спасибо, что пришли на сегодняшнюю пресс-конференцию. Мы расскажем о трупе, найденном сегодня утром на Экебергшлетте. Меня зовут Пиа Неклебю, здесь со мной руководитель расследования Арильд Йерстад и сотрудник полиции Бьярне Брогеланд.

Йерстад и Брогеланд кивают собравшимся. Неклебю подносит руку ко рту, откашливается и продолжает:

— Как вы уже знаете, мы начали расследование после обнаружения трупа женщины в палатке на равнине Экебергшлетта. Сообщение о трупе мы получили в 06:09. Тело нашел пожилой мужчина, который выгуливал собаку. Жертва — 23-летняя женщина из Шлемдала, ее зовут Хенриэтте Хагерюп.

Ручки скрипят по бумаге. Неклебю кивает Йерстаду, который пододвигается ближе к столу и микрофону. Он прочищает горло.

— Речь идет об умышленном убийстве с отягчающими обстоятельствами. Преступник неизвестен. На данной стадии расследования мы мало можем сообщить как о месте преступления, так и о наших версиях случившегося, но мы уже можем сказать, что убийство было совершено с крайней жестокостью.

Хеннинг записывает в блокнот слово «жестокость». Когда речь заходит о СМИ и полиции, жестокость означает детали, которые прессе не положено разглашать. Это делается, чтобы защитить людей от информации о том, на что способны бродящие среди них психи. И естественно, семьи не хотят разглашать детали того, как именно были убиты их дети, братья или родители. Что совсем не означает, что эти детали не станут известны прессе.

На пресс-конференции не прозвучало ничего нового. Хеннинг и не рассчитывал на это. Подозреваемых по делу пока нет, мотивы неизвестны, а полиция все еще занимается осмотром места преступления. Расследование находится на такой ранней стадии, что пока трудно сказать, удалось ли обнаружить следы или улики, с которыми можно будет работать дальше.

И бла-бла-бла.

Выступление Йерстада, если это так можно назвать, закончилось через десять минут. Как обычно, после этого присутствующих приглашают задавать вопросы, и, как всегда, журналисты вступают в схватку за то, чтобы первым припасть к кормушке.

Хеннинг все время покачивает головой. Первый Вопрос, постоянный источник косых взглядов и похлопываний по плечу в редакции. Как в своих собственных, так и в глазах на удивление многих журналист будет считаться супер, если ему удастся первым подать свой голос на пресс-конференции.

Он никогда не понимал, в чем здесь смысл, если, конечно, это не связано с длиной члена и тому подобным. В этот раз побеждает Гюри Палме с канала ТВ2. Хотя у нее нет члена, она молодая красивая блондинка, которая умудряется использовать все недостатки своего имиджа себе на пользу. Гюри поразила всех, оказавшись амбициозной и неглупой, и она явно продвигается вверх по журналистской лестнице.

— Что вы можете сказать об обстоятельствах убийства? Во вступлении вы, Йерстад, упомянули, что убийство было совершено с особой жестокостью. Что это означает?

Займите свои места: на старт, внимание…

— В настоящее время не могу и не хочу это комментировать.

— Вы можете что-нибудь сообщить о жертве?

— Нам удалось выяснить, что жертва училась в Коммуникационном колледже имени Путти Вестердал. Она была студенткой предпоследнего курса, и ее считали большим талантом в своей области.

— И в какой же области?

— Она обучалась по специальности «Кино и телевидение», собиралась стать сценаристом.

Гюри Палме довольствуется тремя вопросами, и эстафетную палочку принимает телекомпания НРК. Хеннинг догадывается, что во взгляде журналиста можно заметить разочарование, оттого что он всего лишь второй, но ему виден лишь затылок задающего вопрос. Однако этот парень из НРК по имени Йерн Бендиксен застигает полицейских врасплох.

— Ходят слухи, что речь идет об убийстве на почве поруганной чести.

Журналисты. Всегда умудрятся высказать утверждение, которое прозвучит как вопрос. Пиа Неклебю качает головой.

— Без комментариев.

— Вы можете подтвердить, что жертву избили кнутом?

Неклебю смотрит на Бендиксена, после чего быстро переводит взгляд на Йерстада. Хеннинг скрывает улыбку. Кто-то проболтался, думает он. И полиция об этом знает. Но Неклебю относится к вопросу с настоящим профессионализмом.

— Я не буду это комментировать.

Я не буду это комментировать.

На любой пресс-конференции, особенно когда она проводится на ранней стадии расследования, это выражение можно услышать раз десять. «Тактические причины», как они это называют. Тактика заключается в том, чтобы дать всем, в том числе и преступнику, как можно меньше информации о том, какие зацепки имеются в руках у полиции и какие улики были обнаружены, чтобы следователи спокойно могли собрать доказательства, необходимые для передачи дела в суд.

Неклебю и Йерстад знают, что сейчас они разыгрывают спектакль. Потому что НРК пронюхал о двух важных слагаемых Большой Формулы: убийство на почве поруганной чести. Кнут. Бендиксен ни за что не сделал бы два таких серьезных заявления на пресс-конференции, не будучи уверенным в их правдивости или по крайней мере в том, что они очень близки к истине. Пиа Неклебю поправляет очки на переносице. Арильд Йерстад выглядит крайне озабоченным. Бьярне Брогеланд, который до настоящего времени не произнес ни слова, пытается найти на своем стуле более или менее удобные для копчика точки.

Но такое случается часто. Журналистам известно больше, чем хотелось бы полиции, и иногда это мешает следствию. Тот парный танец, который пресса и полиция исполняют вместе, совсем не прост, потому что в стремлении достичь результатов партнеры зависят друг от друга. А у журналистов помимо этого еще существует конкуренция, острейшая конкуренция со всеми, кто освещает одно и то же дело. Сетевые издания публикуют новости в темпе, сокращающем продолжительность жизни новостей, поэтому им всегда приходится искать Что-Нибудь Новенькое. И напор на полицию становится все сильнее и сильнее, и ей приходится тратить больше времени на общение с прессой, чем на то, чтобы заниматься своим делом.

Неклебю завершает этап пресс-конференции, посвященный вопросам и ответам, после того как в нем поучаствовали представители радиостанции «П4» и газет «ВГ» и «Афтенпостен», но мероприятие еще не закончено. Теле- и радиостанции должны записать свои интервью, чтобы у зрителей и слушателей сложилось впечатление об эксклюзивности их материалов. В этих интервью еще несколько раз будут заданы уже прозвучавшие вопросы, и Неклебю еще раз получит возможность сказать…

Именно.

Каждый раз одно и то же представление. Всем известно, что настоящая журналистская работа начинается после пресс-конференции. А Хеннинг думает, что ему надо найти Ивера Гундерсена, чтобы обсудить, как им лучше всего подойти к освещению этого дела.

Потому что Хеннинг находится на работе.

И ему очень странно думать об этом.

Глава 9

Несколько журналистов попытались задать дополнительные вопросы, но получили резкий отпор от трио в форме. После завершения пресс-конференции журналисты толпой валят из зала. Хеннинг идет с людьми, рядом с которыми не хочет находиться, получает тычки в спину, натыкается на идущую впереди женщину, извиняется так тихо, как только может, и с тоской мечтает о просторных помещениях и больших расстояниях.

Все выходят в вестибюль, и Хеннинг вертится в попытках найти Ивера Гундерсена. Это было бы намного проще, если бы он знал, как Гундерсен выглядит, потому что здесь находятся как минимум пятьдесят журналистов. Хеннинг думает, что надо бы найти Видара из телеграфного агентства «НТВ» и попросить у него помощи, но не успевает, потому что в поле его зрения снова попадает Нора. А он попадает в ее.

Хеннинг останавливается. Теперь разговора не избежать.

Он делает осторожный шаг в ее направлении и замечает, что Нора делает то же самое. Они стоят на расстоянии двух метров друг от друга. Глаза в глаза. Все, что он видит, — это взгляд, вмещающий кучу так и не высказанных слов.

— Здравствуй, Хеннинг.

Голос ее похож на ледяное дыхание. На слове «здравствуй» интонация идет вверх, на слове «Хеннинг» — вниз. У него появляется ощущение, что она разговаривает с существом, поступившим с ней безумно несправедливо, но с которым она тем не менее вынуждена поддерживать отношения. Он тоже здоровается с ней. Он не может отвести от нее взгляда. Она выглядит точно так же, как и прежде, но глубоко в ее глазах Хеннинг может разглядеть горе, готовое в любой момент прорваться наружу.

Ростом Нора ниже многих, и она пытается компенсировать это с помощью высоких каблуков. У нее короткие волосы. Стрижка не мальчишеская — с коротким затылком, челка не падает на глаза. Раньше у Норы были длинные волосы. Но короткие ей идут. Цвет ее глаз — это смесь коричневого и серого. В последний раз, когда Хеннинг ее видел, она была очень бледной. Сейчас же лицо ее разрумянилось. Ему думается, что, возможно, это как-то связано с Вельветовым Пиджаком. Румянец ей идет.

Черт возьми, этот румянец ей идет.

В лице Норы можно разглядеть несколько личностей. Когда она напугана, у нее рот открывается, обнажая зубы, а глаза немного прикрываются. Когда она злится, брови поднимаются, на лбу проступают морщины, а губы становятся узкими. А когда она улыбается, все лицо преображается, расширяется, и совершенно невозможно не улыбаться вместе с ней. Странно, как все меняется, думает Хеннинг. Было время, когда он не представлял себе жизни без нее. А сейчас ему тяжело жить с ней.

— И ты здесь? — произносит он, будучи не в состоянии скрыть нервозность, застрявшую в горле. Нора отвечает односложно:

— Да.

— Больше не пишешь об экономике?

Она делает движение головой сначала налево, а потом направо.

— Мне нужно было заняться чем-то новым после…

Она останавливается. Он рад, что она не заканчивает предложение. Ему так хочется подойти поближе и прижать ее к себе, но это желание невозможно реализовать. Между ними невидимая стена, и только Нора может ее разрушить.

— А ты — ты, значит, вернулся? — говорит она.

— Сегодня первый день, — отвечает Хеннинг и делает попытку улыбнуться. Она изучает его лицо. Кажется, она видит места, на которых остались отпечатки пламени, но считает, что их слишком мало. Он замечает Вельветовый Пиджак в нескольких метрах позади нее. Он следит за ними. Надеюсь, ты ревнуешь, мудила.

— Как твои дела, Нора? — спрашивает Хеннинг, хотя на самом деле он не хочет знать ответ. Он не хочет знать о том, что она снова обрела счастье, что она — наконец — снова с оптимизмом смотрит в будущее. Он знает, что никогда не сможет вернуть ее, как знает и то, что То, О Чем Он Не Думает, никогда не исчезнет. Но тем не менее он не хочет, чтобы она ушла насовсем.

— У меня все хорошо, — произносит Нора.

— Ты все еще живешь в районе Сагене?

Она немного колеблется, прежде чем ответить:

— Да.

Хеннинг кивает и думает, что она хочет его от чего-то уберечь. Он не хочет задумываться от чего, хотя и догадывается. Но Нора все-таки произносит это.

— Наверное, будет лучше, если ты все узнаешь сейчас, и узнаешь от меня, — начинает она. Он делает вдох и заключает себя в стальную рамку. Но рамка плавится по швам, когда Нора говорит:

— Я встречаюсь с одним человеком.

Хеннинг смотрит на нее, кивает и думает, что в принципе ему не должно быть больно. Но у него появляется неприятное чувство в груди.

— Мы вместе уже полгода.

— М-м?

Она снова смотрит на него. В первый раз за долгое время во взгляде ее появляется теплота. Но это обманчивая теплота. Это извиняющаяся теплота.

— Мы подумываем съехаться.

Он снова мычит.

— Надеюсь, у тебя все хорошо, — произносит он. Нора ничего не отвечает, только награждает его осторожной улыбкой. Приятно видеть ее улыбающейся. Но Хеннинг понимает, что больше этого не вынесет, поэтому он приводит в действие единственный доступный ему защитный механизм.

— А ты случайно не знаешь Ивера Гундерсена? — говорит он. — Я с ним никогда не встречался, но нам предстоит работать вместе.

Нора склоняет голову.

Он должен был понять это, когда увидел, насколько трудно ей было сказать, что она встречается с другим. Почему все так сложно? Она движется дальше, она закрыла крышкой его и их совместное прошлое. А вот под крышкой будущего все кипит. Она вздыхает, и, когда она поворачивается к Вельветовому Пиджаку, ему все становится ясно.

— Я встречаюсь с Ивером Гундерсеном.

Глава 10

Он стоит и смотрит на Вельветового, взгляд которого, пока тот разговаривает с коллегой, блуждает. Хеннинг представляет себе, как пальцы Норы скользят по мерзким волосикам, поглаживают щетину на лице, как ее нежные губы касаются других губ.

Он помнит, как она подползала вплотную к нему по вечерам, после того как они гасили свет, как она обнимала его и хотела лежать, крепко-крепко прижавшись. А теперь ее маленькими ласковыми руками будет наслаждаться он.

— Ах вот оно что, — произносит Хеннинг и в тот же момент понимает, как печально это прозвучало. Потому что сейчас ему следовало бы прийти в ярость, обругать ее, оставить ее с чувством того, что она растоптала его сердце, пробила его, прожевала и выплюнула. Ты должен был бы обозвать ее бесчеловечной, думает он, бесчувственной, воплощенной бестактностью, но ты этого не делаешь. Вместо этого ты просто произносишь:

Ах вот оно что?

Печально, просто-напросто печально.

Он не в состоянии посмотреть на Нору. А с ним Хеннингу предстоит работать.

Ирония судьбы, думает он. Что же еще.

Он идет по направлению к Иверу, слышит, как Нора просит его: «Не…» — но игнорирует ее. Хеннинг останавливается в метре от Гундерсена и впивается в него взглядом. Гундерсен прерывает свою речь и поворачивается.

Он знает, кто я, думает Хеннинг. По нему видно. И я вижу, что парень нервничает.

— Привет, — говорит Гундерсен. Хеннинг протягивает ему руку.

— Хеннинг Юль.

Чуть помедлив, Гундерсен берет его руку в свою. Хеннинг жмет ее изо всех сил.

— Ивер Г…

— Значит, мы будем вместе работать по этому делу. Как считаешь, как бы нам его распутать?

Хеннинг знает, что поставил Гундерсена в щекотливое положение, но ему наплевать.

— Точно не знаю.

Мысль работает. Гундерсен собирается с силами.

— Я думал освежить информацию, которую мы уже дали, несколькими цитатами с пресс-конференции, — начинает он, глядя через плечо Хеннинга на Нору, наблюдающую за их первой встречей.

— Думал разобраться с поруганной честью и всем таким, — продолжает Гундерсен. — Проверить, есть ли в этом что-то. В таком случае список подозреваемых будет довольно коротким, и они быстро кого-нибудь задержат.

Хеннинг кивает.

— Кто-нибудь разговаривал с ее друзьями?

Гундерсен отрицательно качает головой.

— Тогда я поеду в колледж и поговорю с ними, узнаю, чем она жила, какой была.

— Человеческий аспект.

— М-м.

Хеннинг смотрит на Гундерсена, тот кивает.

— Хорошо, звучит неплохо. Я могу попробовать найти парня, который обнаружил жертву, но я тут слышал, что он не хочет общаться с прессой. Так что…

Гундерсен разводит руками. Хеннинг кивает, видит, что Гундерсен все еще чувствует себя не в своей тарелке, что ему очень хочется что-то сказать. Он делает глубокий вдох, но Хеннинг его опережает.

— Ладно, — произносит он. После чего разворачивается и уходит. Он идет с максимальной скоростью, которую способны развить его поврежденные ноги, а проходя мимо Норы, не смотрит на нее.

Хорошо, Хеннинг, думает он. Несмотря на то что в первом раунде от тебя осталось только мокрое место, ты снова поднялся на ноги и выиграл следующий раунд. Но вот в чем загвоздка с боксом. Это не поможет, если ты не выиграешь и следующий раунд. И еще один. И еще. И обязательно — последний.

Бой уже проигран, думает Хеннинг. Судьи все решили заранее. Но он может попытаться победить хотя бы в одном раунде — ради себя.

Он может избежать очередного нокаута.

Глава 11

Прошло немало времени, прежде чем его сердечный ритм полностью восстановился. Хеннинг переходит через улицу Борггата и пытается забыть то, что только что видел и слышал. Но дыхание и глаза Норы тенью следуют за ним по пятам. Он слышит, что Нора и Ивер говорят друг другу после его ухода.

Ивер: Да, все прошло нормально.

Нора: А ты ожидал чего-то другого?

Ивер: Не знаю. Бедный парень.

Нора: Ему сейчас нелегко, Ивер. Пожалуйста, будь так добр, не усложняй ему жизнь.

Ивер: Что ты имеешь в виду?

Нора: Только то, что говорю. Думаешь, ему было легко увидеть меня здесь? Я думаю, что он поступил мужественно, подойдя к тебе так, как он сделал.

Стоп, Хеннинг. Ты знаешь, что она сказала совсем не это. Она наверняка сказала…

Нора: Пусть идет, Ивер. Он такой. Он всегда шел своей дорогой и делал то, что считал нужным. Черт с ним. Я проголодалась. Пошли перекусим.

Вот так, да. Так правильнее.

Он думает, что ему надо привести в порядок мысли. Забудь о Норе и сосредоточься на работе. Когда он останавливается на перекрестке на улице Тейенгата и ждет, пока светофор сменит красный цвет на зеленый, Хеннинг понимает, что ему понадобится фотоаппарат.

Он решает съездить за ним домой.

Бьярне Брогеланд жмет на педаль тормоза. Автомобиль, один из многих новых полицейских «пассатов», спокойно останавливается перед домом 37 на улице Ослогате. Бьярне переводит рычаг переключения передач в положение П и смотрит на свою коллегу Эллу Сандланд.

Черт возьми, как же она прекрасна, думает он, представляя, как Элла выглядит без этой мужиковатой формы. Сколько же раз он представлял ее без кожаной куртки, голубой рубашки, галстука — да, в общем-то, без всего, за исключением, может быть, наручников, сколько раз он представлял себе ее лишенной застенчивости, лишенной скромности, полностью отдающейся ему.

Женщины считают мужчин, одетых в форму, сексуальными. Сомнению не подлежит. Но Бьярне Брогеланд уверен, что мужчины не могут тягаться по сексуальности с женщинами в одежде, излучающей уверенность.

Черт, как же это сексуально.

Рост Эллы Сандланд — 175 сантиметров, у нее прекрасно натренированное тело, живот более плоский, чем стол, задница при ходьбе создает под брюками великолепные выпуклости, тело выше груди немного недоразвито, оно немного грубое и мужеподобное, из серии «ты-би-или-нормальный», но Бьярне от этого балдеет. Он смотрит на волосы Сандланд. Челка доходит как раз до краешка бровей. Кожа под подбородком и на щеках туго натянута, ни намека на мешки под глазами, лицо гладкое, ни прыщиков, ни пигментных пятен, к счастью, ни намека на растительность, она потрясающе двигается, а более прямой спины Брогеланд не видел никогда, верхняя часть ее тела немного склоняется вперед, даже когда она сидит, может быть, ради того, чтобы создать иллюзию, что груди у нее больше, чем на самом деле. Но у Сандланд это выглядит сексуально.

Черт, как же это сексуально.

А еще она приехала из Западной Норвегии. Из города Ульстейнвик, кажется, хотя диалект с годами стал очень изысканным.

Бьярне пытается отогнать картины, которые все чаще появляются у него в голове, и подумать о работе, которую им предстоит сделать. Они остановились перед квартирой Махмуда Мархони, любовника Хенриэтте Хагерюп.

Они проведут стандартный опрос на дому. В 2007 году 30 из 32 убийств были совершены лицами, с которыми жертвы были знакомы или с которыми состояли в близких отношениях. По данным статистики, чаще всего убийцами оказываются очень близкие жертвам люди. Супруг, которым пренебрегали, члены семьи. Или любовники. Поэтому визит, который сейчас совершат Брогеланд и Сандланд, имеет большое значение.

— Ну что, пошли? — говорит он. Сандланд кивает. Они одновременно открывают дверцы машины и выходят.

Черт, как же она выходит.

Брогеланд уже бывал на улице Ослогате, больше того, Махмуд Мархони уже попадал в поле его зрения в связи с одним делом, над которым он работал в бытность свою тайным агентом. Насколько им удалось выяснить в тот раз, Мархони не был замешан ни в чем незаконном.

Брогеланд проработал в полиции достаточно, чтобы понимать, что это ничего не значит. Поэтому он чувствует особое напряжение при приближении к дому, на стене которого написано «37», и при обнаружении коробки домофона и имени любовника Хенриэтте Хагерюп слева от одной из кнопок.

Элла Сандланд нажимает на кнопку, но из домофона не доносится ни единого звука. В тот же миг девочка-подросток в хиджабе открывает дверь во внутренний дворик. Она видит их, не пугается, как думалось Брогеланду, а, наоборот, придерживает для них дверь. Сандланд, улыбаясь, вежливо благодарит девочку. Брогеланд выражает свою признательность коротким кивком. Он стремится войти после своей коллеги, чтобы иметь возможность посмаковать ее вид сзади.

Зуб даю, что она знает, думает Брогеланд и входит в дом. Она знает, что мужчинам нравится пялиться на нее. А поскольку она носит форму, то обладает двойной властью. Сандланд очевидно недоступна, потому что она сотрудник полиции, и очевидно недоступна, потому что она так красива, что у нее огромный выбор, и выбрать она может кого захочет — и совершенно точно из обоих лагерей. Ситуацию контролирует она. И именно это так аппетитно, черт, так сексуально.

Они входят во внутренний дворик, несущий на себе печать упадка. Между каменными плитками пробивается трава, кусты разрослись и спутались. На цветочных грядках, если их можно так назвать, старая неухоженная земля едва покрывает пыльные корни растений. Черная краска на штативе для велосипедов облупилась, а у нескольких припаркованных к нему великов цепи не смазаны, а шины спущены.

Из дворика ведут три лестницы. Брогеланд знает, что Мархони живет на лестнице Б. Сандланд подходит первой, находит имя Мархони на четырехугольной коробке домофона и нажимает кнопку. Тишина.

Брогеланд заставляет себя отвести взгляд от задницы Сандланд и поднимает глаза вверх. Над районом Гамлебюен нависли тучи. Скоро пойдет дождь. Ласточка кричит, перепархивая с крыши на крышу. Он слышит звук пролетающего самолета, которого не видно за плотными тучами.

Мархони живет на первом этаже, но окно расположено слишком высоко, и Брогеланд не может в него заглянуть. Сандланд снова звонит. На этот раз ей немедленно отвечают.

— Да?

— Это полиция. Не могли бы вы открыть?

Брогеланд радуется, слушая сочный диалект Сандланд.

— Полиция?

Брогеланд отмечает небольшой скепсис и страх в голосе. Это не Мархони, думает он, Мархони круче.

— Да, полиция.

Сексуальный голос Сандланд становится чуточку авторитетнее.

— А зачем?

— Полиция? Не открывай им!

Голос на заднем плане такой громкий, что Брогеланд и Сандланд слышат его.

— Открывайте!

Сандланд повышает голос, Брогеланд тоже просыпается и начинает дергать дверь. Он тянет ее на себя, замечает, что замок сломан, и врывается внутрь — Брогеланд первым, Сандланд за ним следом; они взбегают по лестнице на высокий первый этаж, он слышит, как кто-то ковыряется в замке, но Брогеланд мгновенно оказывается у двери благодаря своей прекрасной физической форме и рывком открывает дверь, мужчина, как он понимает, брат Мархони, испуганно смотрит на него, Брогеланд проходит мимо него, опасаясь, что в любой момент может наткнуться на дуло пистолета, но, двигаясь мягко и быстро, тщательно осматривает квартиру, ощущает запах травки, легкий душок марихуаны, заглядывает в дверь, кухня, здесь пусто, идет дальше, спальня, нет, здесь тоже никого, входит в гостиную и вот тогда-то видит камин, в котором полыхает пламя, но его заботит не пламя, а то, что оно жадно поглощает, — Брогеланд даже на секунду впадает в ступор — это компьютер, ноутбук, и он кричит Сандланд, чтобы она вытащила его, пока он сам позаботится о Мархони, Брогеланд слышит свой собственный голос, наполненный силой, опытом, знанием, мужеством, властью, всем, что необходимо, чтобы вот так провести незапланированную операцию, он слышит ответ Сандланд и одновременно видит, как Мархони выпрыгивает в окно одной из комнат, смежных с гостиной, Мархони отталкивается, разбивает окно ногой и выпрыгивает, Брогеланд мчится за ним, быстро подбегает к тому же окну, выглядывает наружу, прежде чем забраться на подоконник, видит, что до земли не более двух метров, сам отталкивается и прыгает, мягко приземляется, осматривается, видит Мархони и бежит за ним, этого тебе не надо было делать, думает он, идиот, убегать из собственной квартиры в день, когда твою женщину нашли мертвой, как, ты думаешь, это выглядит, индюк несчастный, Брогеланд мобилизует все свои мускулы, понимая, что погоня будет легкой, потому что Мархони оборачивается чаще, чем смотрит вперед, и во время каждого из этих оглядываний Брогеланд выигрывает у него несколько метров, Мархони перебегает через улицу там, где улица Биспегата пересекается с улицей Ословейен, не теряет времени, ожидая зеленого света, прямо перед ним тормозит машина, сигналит, Брогеланд мчится следом, слышит позади себя звук приближающегося трамвая, дринь-дринь, на улицах полно машин, люди с любопытством наблюдают из окон за погоней, видимо, недоумевают, что здесь, черт возьми, происходит — кино снимают или все по-настоящему, Мархони снова оглядывается, бежит прямо, Брогеланд думает, что этому идиоту нравится выступать перед публикой, потому что иначе он забежал бы в один из дворов у церкви Акер, Брогеланд отстает от него всего метров на десять, он все время приближается и вот отталкивается и бросается на Мархони, обвивается вокруг него, и оба они валятся на асфальт прямо перед кафе «Руины».

Брогеланду не больно, он не ударился, при падении его защитил Мархони. Какой-то мужчина сидит на стуле у кафе и курит. Он видит, как Брогеланд усаживается на спину Мархони, контролируя его руки, после чего вызывает операционный центр.

— 19-й, это Ф43Б, прием.

— 19-й на связи, прием.

— Это Ф43Б, я на площади Святого Халлварда, задержал подозреваемого, требуется срочная помощь. Прием.

Он делает еще несколько вдохов и смотрит на лежащего Мархони, жадно хватающего воздух. Брогеланд качает головой.

— Вот идиот, — бормочет он.

Глава 12

Коммуникационный колледж имени Путти Вестердал располагается на улице Фреденсборгвейен, прямо у парка Санкт-Хансхауген. Как обычно, находясь в этом районе города, Хеннинг думает, что кто-то совершил большую ошибку в городском планировании. На расстоянии всего нескольких метров друг от друга стоят дома постройки 1950-х, выкрашенные в асфальтово-серый цвет, и очаровательные, плотно примыкающие друг к другу небольшие домики ярких цветов. Склон на улице Дамстредет напоминает ему бергенские переулки, а дома в той части улицы, что ведет к центру, наводят на мысли о коммунальной политике. Здесь стоит постоянный шум, район всегда окутан облаком пыли, на улицах грязно, растительности почти нет.

Но в данную секунду Хеннингу совершенно наплевать на это.

Вокруг большого дерева, растущего напротив входа в колледж, толпятся люди. Друзья стоят, прижавшись друг к другу или обнявшись. Кто-то рыдает. Кто-то всхлипывает. Он подходит ближе, замечает нескольких своих коллег, делающих здесь то же, что и он сам, но не подает виду. Он знает, что появится в газетах завтра утром. Фотографии скорбящих: много фотографий и мало текста. Сейчас время впадать в горе, позволить читателям поучаствовать в нем, вызвать чувственные переживания и познакомить их с жертвой и ее друзьями.

Хеннингу предстоит сделать стандартный текст. На самом деле он мог бы написать свою статью еще до того, как пришел сюда, но писал он в последний раз довольно давно, поэтому решил освежить голову и придумать вопросы, которые могли бы сделать его текст не слишком стандартным.

Он спокойно начинает работать, немного наблюдает, а потом находит людей, с которыми следует поговорить. Хеннинг хорошо их чует. Вскоре он уже плывет по реке слез, и его переполняет чувство, которому он удивляется.

Он начинает злиться. Он злится, потому что очень немногие из собравшихся здесь знают, что такое настоящее горе, знают, как больно терять человека, который тебе нравится, которого ты любишь, человека, ради спасения которого ты готов совершенно осознанно броситься под автобус. Он видит, что многие из присутствующих скорбят не по-настоящему, они преувеличивают, позируют, выражая признательность за предоставленную возможность продемонстрировать, что у них есть чувства. Но это не по-настоящему.

Он пытается избавиться от этого чувства, достает фотоаппарат и делает несколько снимков, подходит близко, снимает лица, глаза. Ему нравятся глаза. Зеркало души и все такое. Но ему нравятся глаза, потому что именно в них находится правда.

Он фотографирует алтарь, который друзья построили под большим деревом справа от входа. Три толстых ствола, стоящие очень близко друг к другу, срослись и стали похожи на гигантскую брокколи. Ветки склоняются вниз. Корни дерева скрыты под четырехугольными камнями.

Фотография Хенриэтте Хагерюп в рамке прислонена к одному из стволов. Она окружена цветами, открытками, соболезнованиями, свечками, подрагивающими на едва заметном ветру, залетевшем на улицу Фреденсборгвейен, фотографиями Хенриэтте вместе с однокурсниками, друзьями, на праздниках, на съемочной площадке, стоящей за камерой. Это горе. Сконцентрированное горе, хоть и не настоящее. Фото для первой полосы, вне всяких сомнений.

Он опускает фотоаппарат и думает, что Хенриэтте Хагерюп была потрясающе красивой женщиной. А может, еще ребенком. В ней было что-то невинное, белые кудряшки, не слишком длинные, сверкающая широкая улыбка, светлая кожа. Он видит очарование. И еще кое-что важнее, лучше. Ум. Он видит, что Хенриэтте Хагерюп была умной девочкой.

Кто же мог до такой степени на тебя разозлиться?

Он читает открытки.

Мы никогда не забудем тебя, Хенриэтте

Покойся с миром

Йоханне, Турид и Сюсанне

Скучаю по тебе, Хенри

Очень скучаю по тебе

Туре

Здесь находится пара десятков открыток и писем, повествующих о горе и тоске, все соболезнования сформулированы практически одинаково. Хеннинг безо всякого интереса рассматривает их, как вдруг у него во внутреннем кармане начинает вибрировать мобильный телефон. Он достает его и видит незнакомый номер. Несмотря на то что он находится на работе, Хеннинг решает ответить.

— Алло?

Он отходит в сторону.

— Привет, Хеннинг, это Ивер. Ивер Гундерсен.

Он ничего не успевает ответить, прежде чем плотная волна ревности ударяет его прямо в живот. Мистер Супервельветотрахатель. Хеннинг выдавливает из себя приветствие.

— Ты где? — спрашивает Гундерсен. Хеннинг прочищает горло.

— В колледже жертвы.

— Хорошо. Я звоню, потому что, полагаю, ты хотел бы это знать. Полиция уже произвела арест по нашему делу.

На какое-то мгновение Хеннингу удается забыть о том факте, что он разговаривает с новым любовником своей бывшей жены. Он чувствует, что ему становится любопытно.

— Быстро. И кого же они взяли?

— Мои источники утверждают, что это ее любовник. У меня еще нет его имени. Может, ты узнаешь у кого-нибудь из ее друзей?

Хеннинг слышит его голос, но воспринимает только содержание передаваемой информации. Потому что в калейдоскопе записочек, свечей и влажных глаз он замечает одно посвящение, немного отличное ото всех остальных.

— Ты еще там?

— Э-э-э, да. У ее друзей. Хорошо.

— Это полная победа, как я понял.

— У них есть доказательства?

— Думаю, да. Я сейчас выдам статейку об этом. Потом дополним.

— Отлично.

Гундерсен отключается. Хеннинг прячет телефон в карман пиджака, не отрывая взгляда от открытки, которую только что заметил. Он поднимает фотоаппарат и делает снимок, увеличивая текст посвящения:

Я продолжу твою работу

До встречи в вечности

Анетте

Он опускает фотоаппарат и оставляет его болтаться на шее. Хеннинг еще раз перечитывает текст, а потом оглядывает стоящих вокруг студентов.

Где ты, Анетте, думает он. И что за работу ты собираешься продолжить?

Глава 13

Бьярне Брогеланд снимает куртку и вешает ее на офисную вешалку. Он закрывает за собой дверь, проходит несколько метров по коридору до двери Эллы Сандланд и стучится. Брогеланд открывает дверь, не дожидаясь ответа. Он надеется застукать ее погруженной в сладкие дневные грезы о нем, но до сих пор ни на один из его намеков она не ответила даже взглядом. Может быть, мне надо выражаться прямее. А может быть, отсутствие реакции связано с тем, что я женат, думает Брогеланд, заходя в кабинет.

Сандланд сидит перед компьютером и что-то пишет. Она не поднимает взгляда на вошедшего Брогеланда.

— Ты готова? — спрашивает он. Сандланд поднимает палец, который затем вновь присоединяется к своим костлявым коллегам, летающим по клавишам в темпе, способном вызвать острую зависть у тайских массажисток.

Брогеланд осматривается. Типичный женский кабинет, думает он. Уютный и чистый, документы разложены в аккуратные стопки, в стаканчике две синих и одна красная ручки, бок о бок стоят степлер и дырокол, рядом лежит блокнот с клейким краем, ежедневник, открытый на сегодняшней дате, без записей, папки на полке позади стола — все черные, профессиональная литература и справочники на отдельной полке, на полу — горшок с юккой, зеленой и свежей, на столе в стеклянной вазе свежие розы на длинных стеблях, в деревянном блюде посреди стола яблоки и груши, наверняка спелые, а рядом кактус, на котором нет ни пылинки.

Ты ускользаешь, Сандланд, думает Брогеланд, изучая ее сосредоточенное лицо. Каждый день чудесным образом ты ускользаешь. Он пробует втянуть в себя ее запах так, чтобы она не услышала. Она не пользуется духами. Может быть, самую капельку, но в таком случае очень скромными.

Многие из женщин, которые у него были, душились так обильно и сильно какими-то приторными старомодными духами, что после встреч с ними ему приходилось долго стоять под душем и несколько раз намыливаться. Желание отыметь их еще раз испарялось в то же мгновение, как он оказывался сверху.

С Сандланд все было бы не так. О нет. Он представляет себе, как лежит рядом с ней, потный, полный сладкой истомы после долгой борьбы между чувственным и грубым сексом, совершенно не испытывая неудобства после соития и не думая о том, сколько времени придется ждать такси.

Наверное, она лесбиянка, думает он, ведь у нее до сих пор не появилось желания переспать со мной.

Сандланд нажимает клавишу ввода сильнее, чем нужно, и тут же из принтера один за другим начинают выползать листки. Она встает, подходит к принтеру и достает из него тонкую стопку бумаги.

— Вот теперь я готова, — говорит она, не улыбаясь.

Черт возьми.

Брогеланд придерживает для нее дверь. Сандланд выходит и направляется в сторону кабинета, где их ждет Махмуд Мархони со своим адвокатом.

Слишком много кебаба, слишком мало занятий спортом — первое, что приходит в голову Брогеланда при виде Махмуда Мархони. Со времени их последней встречи он прибавил несколько килограммов. Но несмотря на это, Мархони одет в обтягивающую футболку. Жировая складка опоясывает поясницу как спасательный круг. Если бы я захотел отвадить представительниц противоположного пола, думает Брогеланд, то я довел бы себя до такого же состояния.

У Мархони круглое лицо. На взгляд Брогеланда, он не брился уже где-то с неделю, на подбородке можно различить контуры бороды. Кожа у него смуглая, рост — едва ли больше 170 сантиметров, но все в нем говорит о том, что невысокий рост и несколько лишних килограммов его нисколько не беспокоят.

Мархони крут. Мархони из тех, кто спрашивает: «А ты кто такой, поганая ищейка?» Брогеланд встречал таких и раньше, он повидал всяких. И он уже знает, как будет развиваться этот допрос.

Адвокат задержанного Ларс Индрехауг защищал разных говнюков на протяжении многих лет. В прокуратуре его не любят, потому что этот шакал вечно выискивает малейшую возможность отправить насильников, наркоторговцев и прочую шваль на свободу. Он высокий, стройный и неуклюжий. Волосы свисают на глаза. Он убирает их рукой.

Брогеланд и Сандланд усаживаются напротив адвоката и его клиента. Брогеланд начинает процедуру, проделывает все формальности и останавливает взгляд на Мархони.

— Почему ты сбежал, когда мы пришли поговорить с тобой?

Мархони лениво пожимает плечами. Ну что ж, поиграй в эту игру, думает Брогеланд и продолжает:

— Почему ты сжег компьютер?

Такой же ответ.

— Что в нем было?

Мархони по-прежнему не отвечает.

— Ты же знаешь, что мы все равно это выясним. Ты можешь значительно облегчить свою участь, если сэкономишь нам немного времени.

Мархони бросает на Брогеланда взгляд, полный презрения. Брогеланд вздыхает.

— Что ты можешь сказать о своих отношениях с Хенриэтте Хагерюп?

Мархони приподнимает веки. Индрехауг наклоняется к нему поближе, шепчет что-то, чего ни Брогеланд, ни Сандланд не слышат, и снова выпрямляется.

— Она была моей девушкой, — отвечает Мархони на ломаном норвежском.

— Как долго вы были вместе?

— Год или около того.

— Как вы познакомились?

— На концерте.

— На каком концерте?

— Неужели это может иметь значение для вашего следствия, а?

Брогеланд смотрит на Индрехауга, негодующего от лица своего клиента.

— Мы пытаемся понять, какие отношения связывали вашего клиента с жертвой, — вмешивается Сандланд. На этот раз Брогеланду удается даже не взглянуть на нее. Он испепеляет взглядом Индрехауга, что не производит на последнего никакого впечатления.

— Так на каком концерте? — повторяет Брогеланд.

— «Нури».

— «Нури»?

— На фестивале «Мела».[4]

— «Нури» — это довольно известная пакистанская рок-группа, — произносит Сандланд. Брогеланд смотрит на нее. Он пытается не показать, насколько он впечатлен ее познаниями, потому что раздражается, когда его перебивают.

— В ней два участника, братья из…

— Хорошо, я понял.

Впервые за время допроса во взгляде Мархони появляется что-то помимо ненависти и презрения. Он смотрит на Сандланд, и в его глазах светится признак интереса. Брогеланд отмечает этот факт. Сандланд двигается ближе к столу.

— Когда ты в последний раз общался с жертвой?

Мархони погружается в задумчивость.

— Вчера после обеда.

— А можно поточнее?

— Она была у меня до окончания сериала «Отель „Цезарь“».

— Вы смотрели «Отель „Цезарь“»?

— Честно говоря…

Щеки Индрехауга начинают гореть пламенем, свидетельствующим о пристрастии адвоката к красному вину. Сандланд поднимает руки вверх, извиняясь.

— О чем вы говорили?

— О разном.

— Например?

Индрехауг снова наклоняется к Мархони.

— А это не ваше дело.

Сандланд улыбается. Она наклоняется к Брогеланду и в точности повторяет сценку, разыгранную на другом конце стола, но Брогеланд не слышит ни одного слова. Во всяком случае, он не слышит: «Поедем ко мне домой после этого гребаного допроса», — предложения, которого он уже давно ждет из ее уст.

— Куда она собиралась после окончания «Отеля „Цезарь“»?

— Не знаю.

— Не знаешь? И не спрашивал?

— Нет.

— А разве она обычно не ночует у тебя?

— Ну да, время от времени.

— И тебе было совсем не любопытно, почему она вчера не осталась?

— Нет.

Сандланд вздыхает. Маска Мархони по-прежнему прочна.

— Тебе знаком район равнины Экебергшлетта?

— Нет.

— Значит, ты никогда там не бывал?

— Не помню такого.

— Даже когда там проводился детский Кубок Норвегии?

— Я не люблю футбол.

— Неужели ни твои братья, ни племянники не играют? Может, кто-то из них участвовал в соревнованиях и ты ходил, чтобы поддержать их?

Он отрицательно качает головой, а лицо его выражает чувство превосходства.

— И в крикет там никогда не играл?

Он собирается ответить на автопилоте, но размышляет на долю секунды дольше, чем надо, прежде чем сказать нет. Брогеланд делает пометку на листке: «Бывал на Экебергшлетте, но скрывает это». Сандланд видит запись и продолжает:

— У тебя есть электрошокер, Мархони?

Он смотрит на нее так, словно она задала наиглупейший из вопросов.

— А что это?

— Не надо. Ты прекрасно знаешь, что такое электрошокер. Ты что, фильмов не смотришь? Или полицейских сериалов?

Он опять отрицательно качает головой, на этот раз глупо улыбаясь.

— Я не люблю полицию.

— Господа полицейские, а к чему все эти вопросы?

— Узнаете, Индрехауг, — отвечает Брогеланд, с трудом сохраняя спокойствие.

Сандланд ведет наступление. Она достает лист бумаги.

— На шее жертвы были обнаружены следы, аналогичные тем, которые остаются после применения электрошокера. Или электрошокового пистолета, если тебе так понятнее.

Она переворачивает лист бумаги и передает его сидящим на другом конце стола. Это две фотографии шеи жертвы. На них ясно видны две коричнево-красные отметины. Индрехауг берет листок и внимательно рассматривает.

— Это не обязательно следы пистолета. Они бывают разных видов, но электрошокер «СтанГан» — чудесное норвежское слово — используется для того, чтобы обездвижить жертву, не нанося ей вреда. Сделать ее послушной. Например, положить жертву в яму и завалить землей.

Сандланд смотрит на Мархони, ожидая ответа, но его до сих пор не вывел из себя ни один вопрос.

— Для человека, любимая которого недавно была жестоко убита, ты не особо взволнован или расстроен, — продолжает она. Это прозвучало как вопрос. Он вновь пожимает плечами.

— Ты что, не любил ее?

Он немного хмурится.

— Ты не любил ее?

Щеки слегка покраснели.

— Она что, приходила вчера вечером, чтобы расстаться с тобой? Ты поэтому ее убил?

Мархони злится.

— Она нашла себе другого? Ты ей надоел?

Он хочет встать. Индрехауг кладет руку ему на плечо.

— Господа полицейские…

— Так ты поэтому ее убил?

Мархони сверлит взглядом Сандланд, будто собирается наброситься на нее.

— Так ты на нее смотрел, когда раскроил ей череп камнем?

— Господа, достаточно!

— Не могли бы вы попросить вашего клиента ответить?

Брогеланд покашливает и делает знак рукой, чтобы она успокоилась. В комнате становится тихо. Брогеланд видит, как на шее Мархони пульсирует вена. Он решает, что надо ковать железо, пока горячо.

— Мархони, результаты предварительного обследования места преступления и тела жертвы показывают, что незадолго до смерти она занималась довольно жестким сексом. Ты что-нибудь знаешь об этом? Что ты можешь сказать?

Мархони по-прежнему не отрывает гневного взгляда от Сандланд, но вот он переводит его на Брогеланда. Но Мархони ничего не говорит.

— Хотя ты и не смотришь полицейские сериалы по телевизору, ты, конечно, знаешь, что семя — это лучшая улика, которую может оставить преступник? Для полиции, естественно. ДНК и все такое прочее? Ты ведь слышал об этом?

Ни слова в ответ. Вот ведь хладнокровный сукин сын, думает Брогеланд.

— Вчера вечером, в 21:17, ты получил SMS-сообщение от Хенриэтте Хагерюп.

Зрачки Мархони немного сужаются. Брогеланд это замечает.

— Ты помнишь, что в нем было?

Брогеланд видит, что Мархони задумался. Брогеланд бросает взгляд на лист бумаги, который ему пододвинула Сандланд. Он подносит кулак к лицу и еще раз откашливается.

— Прости. Это ничего не значит. ОН ничего не значит. Я люблю тебя. Мы можем поговорить об этом? Плиз?

Брогеланд поочередно смотрит на Мархони и Индрехауга, предоставляя им возможность осознать прочитанное, прежде чем продолжить.

— Хочешь, я прочитаю следующее сообщение, которое она тебе отправила?

Мархони смотрит на своего защитника. Впервые за время допроса на твердой маске появляются трещины.

— По предварительным данным, она была убита между полуночью и двумя часами прошлой ночи, возможно, спустя всего несколько часов после того, как она отправила тебе три SMS-сообщения. Если бы я был на твоем месте, то начал бы рассказывать, что между вами произошло вчера вечером.

Мархони не подает никаких признаков того, что хочет говорить. Брогеланд вздыхает и снова опускает глаза на свой лист бумаги:

— Я обещаю все исправить. Пожалуйста — дай мне еще один шанс!

Теперь Мархони отрицательно покачивает головой.

— Господа, я думаю…

— После второго сообщения ты ей перезвонил. Но она тебе не ответила. Разве не так?

Брогеланду начинает надоедать эта молчаливая свинья.

— Почему ты мне не отвечаешь? Плиз? Я больше никогда так не поступлю! Обещаю!

Мархони уставился в пол.

— А как она больше никогда не поступит, Мархони? Что она совершила такого ужасного, что ты не можешь поднять взгляд, посмотреть мне в глаза и обо всем рассказать?

Ничего нового.

— Кто этот «он»?

Мархони поднимает глаза, но не смотрит на Брогеланда.

— Кто этот «он», ничего для нее не значащий?

Рот Мархони на замке. Брогеланд вздыхает.

— Ну ладно. Это не мое решение, но ты сегодня наверняка будешь помещен в камеру предварительного заключения. Если бы я был адвокатом, то начал бы готовить своего клиента к тому, что ближайшие пятнадцать-двадцать лет он проведет за решеткой.

— Я не убивал ее.

Он произносит это очень тихим голосом, но Брогеланд уже встал со стула. Он наклоняется и нажимает на кнопку.

— Допрос закончен. Время — 15:21.

Глава 14

Пошел моросящий дождь. Хеннингу нравится дождь. Ему нравится промокнуть насквозь, нравится запрокинуть голову, закрыть глаза и чувствовать, как капли падают на лицо. А ведь многие портят хороший дождь, открывая зонты.

Но сейчас дождь как раз кстати. Прекрасная возможность для всех собравшихся показать, что в их горе им нет дела до воды, ведь, может быть, как раз в этот момент по их лицам скользит объектив камеры, и их покажут по телевизору в вечерних новостях, тесно прижавшихся друг к другу под капающими с неба слезами, словно сам Господь оплакивает одного из своих детей.

Хеннинг щелкает фотоаппаратом. Его «Кэнон» делает по три снимка в секунду. Он уже представляет себе фоторепортаж, который позже можно будет разместить в газете. Но он разглядывает не плачущих. Он ищет тех, кто стоит и тихо размышляет.

Он подходит ближе к юноше с короткой стрижкой и отсутствием намека на растительность на лице, у которого брюки фирмы «Бьерн Борг» свисают намного ниже попы. У него берет интервью парень, который, насколько Хеннинг помнит, работает в газете «ВГ». Петтер Стангхелле. «ВГ» обожает плакс.

Рыдающий юноша рассказывает о Хенриэтте Хагерюп, о том, какой она была способной, какого таланта лишилась кинематографическая Норвегия, и вся его речь сопровождается рыданиями, шмыганьем носом и завываниями. Хеннинг проходит мимо них, стараясь держаться как можно дальше от объективов камер, и изучает окружающую его истерию.

И вот тогда он замечает ее. Он быстро делает снимок. Она стоит у дерева, хотя несколько минут назад ее здесь не было, читает послания, периодически опуская глаза вниз, почти незаметно покачивает головой, после чего снова поднимает взгляд. «Кэнон» работает. Но Хеннинг сомневается, что будет использовать хоть одну из сделанных фотографий.

У девушки темные волосы средней длины. Хеннинг снова щелкает. Он не может до конца понять выражение ее лица. Она просто стоит, будто находится в своем собственном мире. Но что-то не так с глазами. Он подходит ближе, еще ближе, встает практически рядом с ней. Он делает вид, что тоже разглядывает послания, содержащие так много поддельной скорби, что еще чуть-чуть — и будет перебор.

— Грустно, — произносит Хеннинг так, чтобы она расслышала. Это можно рассматривать как приглашение к беседе. Девушка не отвечает. Он приближается к ней еще на один шаг, но она и этого не замечает. Он долго стоит рядом с ней. Волосы его намокли. Хеннинг закрывает фотоаппарат, чтобы тот тоже не промок.

— Ты хорошо ее знала? — спрашивает он, впервые обращаясь к ней напрямую. Он видит, что она едва заметно кивает.

— Училась с ней в одной группе?

Девушка поднимает на него глаза. Он ждет, когда она, увидев его лицо, сделает шаг назад, но этого не происходит. Она просто отвечает:

— Да.

Он ждет некоторое время. Видит, что девушка не готова к разговору. Но она не плачет.

— Ты Анетте? — спрашивает Хеннинг. Она пугается.

— Я вас з-знаю?

— Нет.

Он ждет еще немного, чтобы дать ей несколько секунд на обдумывание сложившейся ситуации. Он хочет не отпугнуть ее, а заинтересовать. Хеннинг замечает, что девушка его разглядывает.

— Откуда вы знаете, как меня зовут?

В голосе звучит тревога. Он поворачивается к ней. Только теперь Хеннинг предстает перед ней весь, со всеми шрамами. Но кажется, что она ничего этого не видит. Он решает выложить все карты на стол, прежде чем в ней укоренится страх.

— Меня зовут Хеннинг Юль.

В ее лице ничего не меняется.

— Я работаю в «123новости».

Маска любопытства исчезает с ее лица, причем довольно быстро.

— Можно задать тебе несколько вопросов? Никакого копания, любопытства, бесчувственности. Просто несколько вопросов о Хенриэтте?

Апатичный взгляд, которым она рассматривала догорающие свечи, исчез.

— Откуда вы знаете, кто я? — повторяет она, складывая руки на груди.

— Я догадался.

Она смотрит на него, начиная испытывать раздражение.

— Значит, вы догадались, что из сотни людей, стоящих здесь, именно я — Анетте?

— Да.

Она фыркает.

— Мне нечего рассказать вам.

— Всего пара вопросов, и я уйду.

— У вас, журналистов, всегда так: пара вопросов, а заканчивается все парой сотен.

— Тогда один. Если ты сможешь ответить мне всего на один вопрос, я уйду. Хорошо?

Он долго не отводит от нее пристального взгляда. Она не отвечает ему, потом быстро поднимает плечи вверх и опускает их. Хеннинг пробует улыбнуться, но понимает, что весь его шарм, который обычно безотказно действовал на всех интервьюируемых, для нее ничего не значит. Девушка делает движение головой и вздыхает. Хеннинг расценивает это как положительный ответ и говорит:

— Что за работу начала Хенриэтте, а ты собираешься продолжить?

Она смотрит на него.

— Это ваш вопрос?

— Да.

— Не «что ты будешь вспоминать о Хенриэтте» или «что такого ты можешь рассказать о Хенриэтте, отчего мои читатели прослезятся»? Никакой такой фигни?

Голос ее меняется, сейчас она говорит как уставший ребенок. Он отрицательно качает головой. Она фыркает и смотрит ему в глаза. Бурит его взглядом.

Потом мотает головой, разворачивается и уходит.

Отлично, Хеннинг, думает он. Прекрасная работа.

И еще он думает, что только что от него ушел, возможно, единственный интересный человек из всей этой толпы плакальщиков. Она не была красавицей в классическом смысле. Ему кажется, что она не из тех, кто сидит за первой партой и становится в первый ряд для групповой фотографии. Он представляет ее стоящей перед зеркалом, расстроенно вздыхающей, представляет, как она отдается мальчикам в очках поздней ночью и возвращается домой под утро.

Но, Анетте, говорит Хеннинг сам себе. Ты очень интересная девушка. Ему хочется прокричать это ей вслед.

И вдруг до Хеннинга доходит, что именно он заметил в ее глазах. Он просматривает снимки в фотоаппарате, в то время как она скрывается за углом. Он доходит до одного из первых снимков и смотрит на ее глаза. И понимает, что прав.

Черт возьми, говорит он себе. Хеннинг узнает это чувство: он понял или обнаружил нечто, что может оказаться крайне важным. Увеличивая ее лицо и изучая его снова, он не может перестать размышлять о том, чего же боится Анетте.

Глава 15

— От него смердит виной.

Бьярне Брогеланд не развивает эту мысль. Он смотрит на руководителя следственной группы Арильда Йерстада, сидящего на другом конце стола в комнате для совещаний и листающего распечатку протокола допроса. Он не делает ни одобрительных, ни недовольных жестов. Элла Сандланд сидит с короткой стороны стола. Она нагибается вперед, опираясь на столешницу. Руки ее сплетены.

Два других следователя, Фредрик Станг и Эмиль Хаген, тоже здесь, вместе с инспектором полиции Пиа Неклебю. Она несет формальную ответственность за ход следствия, хотя всегда делает это в тесном сотрудничестве с Йерстадом. Все смотрят на Йерстада и ждут, когда он что-нибудь скажет. Как обычно, пребывая в глубокой задумчивости, он перебирает бороду большим и указательным пальцами.

— У него проблемы с изложением своих мыслей, это очевидно, — произносит Йерстад низким ворчливым голосом. — Но все же… Йерстад откладывает бумаги в сторону. Он снимает очки, кладет их на стол и трет руками лицо, после чего переводит взгляд на Брогеланда.

— Тебе надо было продолжить допрос, когда он наконец сказал, что невиновен.

— Но…

— Я понимаю, почему ты остановился. Ты хотел дать ему возможность хорошенько поразмыслить. Но сейчас, читая протокол, я вижу, что он был готов говорить. Он бы рассказал нам много интересного, если бы ты дал ему немного времени.

— Ну, этого мы не знаем, — отвечает Брогеланд.

— Ты куда-то спешил?

— Спешил?

Брогеланд чувствует, что лицо его заливается краской. Йерстад не отводит от него глаз.

— В следующий раз дай ему немного больше времени.

Брогеланд съеживается на стуле. Он хочет вступить в дискуссию, но не желает делать этого в присутствии остальных, не желает рисковать быть униженным еще больше.

Йерстад смотрит вверх и вправо, словно ищет что-то на стене.

— На Мархони указывают совершенно неоспоримые улики. И в случае с ним легко заподозрить убийство на почве поруганной чести. Если любовница ему изменила, он мог убить ее, чтобы восстановить свою честь.

Сандланд покашливает.

— Очень немногое указывает на то, что это убийство для восстановления чести, — говорит она. Йерстад поворачивается.

— В некоторых странах факта измены достаточно для того, чтобы человека приговорили к смерти через побивание камнями. Например, в Судане в 2007-м…

— Мархони из Пакистана.

— Но и там людей забивают до смерти камнями. А что касается убийства на почве поруганной чести, то тут не хватает многих факторов, — продолжает Сандланд. Йерстад смотрит на нее, взглядом разрешая продолжать. Неклебю поправляет очки на переносице и придвигается ближе к столу. Темные волосы спадают на глаза, но не так низко, чтобы их убирать.

— Убийство на почве поруганной чести часто совершается после того, как факт измены становится достоянием общественности, — начинает Сандланд. — Насколько же нам известно, никто не знал ничего, кроме того что Хагерюп и Мархони были любовниками. Убийство для восстановления чести обычно хорошо планируется. Решение об этом нередко принимается всей семьей. Как я понимаю, у Мархони нет других родственников в Норвегии, кроме брата, совместно с которым он проживает. И вот что немаловажно: человек не отказывается от совершенного. Мархони же отрицает свою вину.

Йерстад обдумывает услышанное и одобрительно кивает.

— Что нам известно о побивании камнями? — спрашивает Эмиль Хаген.

Хаген — мужчина небольшого роста, только что закончивший полицейскую академию. Брогеланд знает таких: полон рвения, полон решимости и надежд изменить жизнь общества, убирая из него одного негодяя за другим. Продолжай в том же духе, Эмиль, думает Брогеланд. Придет время, и ты опустишься на землю, как это сделал каждый из нас. У Эмиля светлая челка, он чем-то напоминает своего шведского тезку из произведений Астрид Линдгрен, только взрослого. Между передними зубами у него большая щель.

— Только в Иране на сегодняшний день это наказание применяется официально, — объясняет Сандланд. — Но в других странах оно тоже используется при самосуде. В основном камнями забивают за такие преступления, как измена, проституция и богохульство. В 2007 году в Иране камнями забили Джафар Кейяни. Тогда впервые с 2002 года Иран официально признался в использовании данного метода наказания.

— А что он совершил? — спрашивает Неклебю.

— Ты хочешь спросить, что она совершила?

Неклебю сконфуженно склоняет голову.

— У нее была внебрачная связь с мужчиной.

Все члены следственной группы смотрят на Сандланд. Фредрик Станг ставит на стол стакан с водой.

— Я что-то не совсем понимаю, разве у нас в КПЗ не сидит один парень? — спрашивает он. У Станга темные волосы, подстриженные коротко, почти как в армии, и лицо, с которого почти никогда не сходит серьезное выражение. Он любит носить обтягивающую одежду, чтобы продемонстрировать, что большую часть юности он провел в спортивном зале.

— Сидит, но он отрицает свою вину, и пока еще слишком рано прекращать основное расследование. Кроме того, сейчас мы обсуждаем возможные мотивы преступления, — указывает Неклебю.

— Хагерюп трахалась со всеми подряд, — отвечает Станг. — Тоже. SMS-сообщения это подтверждают. А Мархони ведь мусульманин? Мне кажется, это легкая победа в домашнем матче.

Сандланд подносит бутылку «колы зеро» к губам и делает глоток.

— Да, я согласна, так может показаться. Но, мне думается, мы должны отказаться от версии с убийством из-за поруганной чести. Лучше нам познакомиться поближе с шариатом.

— Шариат? — спрашивает Йерстад.

— Да. Вы же знаете, что такое шариат?

Она обводит взглядом членов группы. Большинство согласно кивают, но не совсем уверенно. Эмиль Хаген меняет позу.

— Эмиль?

Он неуверенно смотрит в одну сторону, потом в другую, после чего отвечает:

— Крайне строгие правила, которыми надлежит руководствоваться в жизни, как-то так?

Сандланд улыбается, но быстро прячет улыбку.

— Можно, наверное, сказать и так. Большинство, слыша о шариате, думают о «полностью рехнувшихся фундаменталистах». Но шариат — это довольно сложная материя. Те, кто называет себя учеными приверженцами шариата, по многу лет ходят в школу, чтобы научиться судебным принципам шариата. Они изучают Коран, слова и поступки Мохаммеда, историю, как различные так называемые правовые школы создавали законы, и так далее, и тому подобное. Сегодня в мусульманских странах законы шариата прежде всего важны при решении семейных споров, при разводах, при дележе наследства.

— Но какое отношение это все имеет к убийству Хагерюп? — нетерпеливо спрашивает Йерстад.

— Сейчас я дойду до этого. Не существует такого понятия, как единый закон ислама, и только несколько государств практикуют наказания, основанные на законах ислама. В этих странах существует такое понятие, как худуд.

— Худ-как-там-дальше? — переспрашивает Хаген.

— Худуд. Это практика применения наказаний за уголовные преступления, описанная в Коране. Существуют совершенно определенные виды наказаний за конкретные преступления. Например, избиение кнутом. Или отрубание руки.

Брогеланд тихо кивает. Он немедленно осознает важность сказанного Сандланд.

— И что же человек должен совершить, чтобы его наказали подобным образом? — спрашивает Неклебю, складывая руки на груди. Сандланд адресует свои объяснения ей.

— Например, нарушение супружеской верности. За это можно получить сто ударов кнутом. Если тебя поймали на воровстве, то могут отрубить руку. Но практика применения наказаний худуда варьируется от страны к стране, а в некоторых случаях люди берут правосудие в свои руки и оправдывают свои безумные поступки, ссылаясь на Закон Божий. Самое важное в подобных наказаниях — это, конечно, их символическое значение, потому что их применение демонстрирует уважение к положениям Корана и законам ислама.

— Даже если это происходит только на бумаге? — продолжает Неклебю.

— Даже если это происходит только на бумаге, — отвечает Сандланд, кивая. — Но существует ряд государств, в которых положения закона применяются на практике. В ноябре 2008 года в Сомали 13-летняя девочка была забита камнями, после того как пыталась подать заявление об изнасиловании. Ее привели на футбольный стадион, поставили в яму и засыпали землей так, что на поверхности осталась только голова. После этого 50 человек стали швырять в нее камни. И за всем этим наблюдали тысяча человек.

— Вот черт, — говорит Хаген. Брогеланд мечтательно смотрит на Сандланд. Можешь читать мне лекции когда угодно, думает он. И потом применить кнут и наручники, если я неправильно отвечу на вопросы по пройденному.

Станг качает головой.

— А откуда ты так много обо всем этом знаешь?

— У меня был предмет «история религии».

— Все это прекрасно и замечательно, — вклинивается Йерстад, — но мы так и не приблизились к ответу на вопрос, почему это произошло.

— Да. И не знаем, кто ее убил.

— Ты думаешь, это не Мархони? — спрашивает Неклебю.

— Я не знаю, что думать. Но Мархони не произвел на меня впечатления твердолобого мусульманина, если говорить несерьезно, и он не кажется человеком, прекрасно разбирающимся в худуде и наказаниях. И, мне думается, мы должны отдавать себе отчет в том, что такое поведение необычно для мусульман. Например, в Коране нет ни слова о побивании камнями. Люди с экстремистскими взглядами, и я говорю о по-настоящему экстремистских взглядах, и извращенной душой, конечно, совершали подобное. Но я совершенно не уверена, что Махмуд Мархони из таких людей.

— Но разве для того, чтобы подвергнуться такому наказанию, ты сам не должен быть мусульманином? — спрашивает Брогеланд.

— Да, совершенно верно.

— Но Хагерюп была белой, как и мы?

— Вот именно! Так что в этом деле много нестыковок.

— Ну, она могла принять ислам, — делится предположениями Хаген. Сандланд морщится.

— Но поскольку она была белой норвежкой, то все произошедшее совершенно не обязательно как-то связано с шариатом или худудом, — возражает Йерстад.

— Нет, но…

— Может быть, кому-нибудь просто пришло в голову забить ее камнями до смерти. Чудовищный способ убийства. Все это может длиться вечно, особенно если бросать мелкие камни.

— Да, но нам во всяком случае следовало бы поискать специалиста по худуду.

— Ну, им может быть кто угодно?

— Кто угодно может прочитать об этом, да, как мусульманин, так и норвежец. Но многое в этом убийстве имеет ритуальный характер. То, что ее избили кнутом, забросали камнями и отрубили руку, должно что-то означать.

— Точно, — соглашается Неклебю.

— Итак, Хагерюп была изменщицей? — говорит Хаген. — Или что-то украла?

Сандланд пожимает плечами.

— Понятия не имею! Может, и то и другое. А возможно, она не сделала ничего плохого. Мы пока не знаем.

— Хорошо, — говорит Йерстад голосом, свидетельствующим о готовности перейти к подведению итогов. Он поднимается. — Мы должны тщательно изучить прошлое Мархони и Хагерюп, выяснить, кем они были и кем являются, что Хагерюп совершила и чего не совершала, что она знала, что изучала ранее, с кем встречалась, с кем дружила, какие отношения были в ее семье, и так далее, и так далее. Кроме того, нам надо проверить мусульманские общины и выяснить, считают ли в какой-либо из них, что избиение кнутом и тому подобные наказания являются нормой, и установить, имелись ли у них связи с Мархони или Хагерюп. Эмиль, ты эксперт по интернету. Проверь форумы, домашние страницы, блоги и что там еще есть, найди все, что сможешь, о шариате и худуде, и проверь, не всплывут ли какие-нибудь имена, достойные нашего внимания.

Эмиль кивает.

— И еще одно, — произносит Йерстад и, взглянув на Неклебю, продолжает: — это не обязательно говорить, но очевидно, что, как выяснилось на пресс-конференции, в НРК очень хорошо осведомлены о случившемся. В этом расследовании так много составляющих, что, если пресса пронюхает, чем мы занимаемся, мы просто значительно усложним себе жизнь. Так что ничего из сказанного в этой комнате не покинет ее пределов. Это ясно?

Никто не отвечает. Но все кивают.

Глава 16

Для того чтобы закончить все дела в колледже Вестердал, не нужно много времени. Хеннинг берет несколько интервью, добывая информацию, которую, он знает, хочет получить газета, делает еще несколько снимков и уходит домой. Он идет мимо «Суши-бара Джимми» на улице Фреденсборгвейен, когда раздается телефонный звонок.

— Хеннинг, — отвечает он.

— Привет, это Хейди.

Он, поморщившись, приветствует ее безо всякого энтузиазма.

— Ты где?

— Иду домой писать статью. Пришлю вечером.

— «Дагбладет» уже дала материал о друзьях и скорбящем колледже. А мы почему нет? Почему ты провозился так долго?

— Долго?

— Почему ты не звонил и не сообщал новую информацию?

— Ну, наверное, для начала надо найти новую информацию, а уж потом звонить и сообщать о ней.

— Четыре предложения о настроении, две цитаты скорбящих, и у нас уже была бы статья, которую осталось бы только дополнить фотографиями и новыми цитатами. А теперь мы бе-е-е-е-е-езнадежно в хвосте!

У него появляется желание сказать, что «безнадежно в хвосте» не говорят, что есть выражение «плестись в хвосте» и есть выражение «безнадежно отставать», но он не отвечает ничего. Хейди делает глубокий вдох, после чего резко выдыхает в трубку.

— По какой такой причине люди захотят прочитать эту душещипательную историю у нас, если они уже прочитали ее в других газетах?

— Потому что моя история лучше.

— Кхе. Надеюсь. А в следующий раз звони и передавай репортажи.

Хеннинг не успевает ответить, потому что Хейди уже положила трубку. Он с ненавистью смотрит на свой телефон и фыркает. И без всякой спешки идет домой.

Войдя в квартиру, он меняет батарейки в дымоуловителях, после чего усаживается на диван и начинает писать. По дороге домой он размышлял о том, как повернет это дело. Статья не отнимет у него много времени. Возможно, он сегодня вечером успеет доехать до арены «Дэлененга» и посмотреть последнюю тренировку.

Больше всего времени займет импорт фотографий и их обработка перед отправкой в редакцию. Потому что Хеннинг не позволит редакции испортить свои снимки.

Лет шесть-семь назад, точно он не помнит, в районе Грурюд была жестоко убита женщина. Ее нашли в контейнере. Он сделал сотни фотографий и отправил их дежурному в редакции «Афтенпостен» необработанными и необрезанными, потому что старушка-газета должна была отправиться в печать ранним утром. Он дал четкие указания относительно того, какие фотографии можно использовать, а какие нет, во всяком случае нельзя использовать без разрешения родственников. Некоторые из них были сделаны в зоне, оцепленной полицией. Он распорядился также, чтобы дежурный непременно связался с ним, перед тем как отправить полосу в печать.

За весь вечер ему так никто и не позвонил, сам же он не решился поторопить коллег, и на следующий день газета вышла с неверными иллюстрациями и неправильными подписями к ним. Ему пришлось поджать хвост. Хеннинг попытался принести извинения родственникам, но они не захотели с ним разговаривать. «Скажите спасибо дежурному редактору», — сказали они саркастически.

Но журналисты такие же, как и представители других профессий. Прежде чем не обожгутся несколько раз, не научатся. Когда один из его приятелей начал заниматься в медицинском институте, студентов сразу предупредили, что невозможно стать хорошим врачом, не заполнив своими пациентами целое кладбище. Человек учится, приобретая опыт, подстраивается, осваивает новые знания, овладевает новыми технологиями, снова подстраивается, изучает коллег и знания, которыми они обладают, подстраивается под них. Это бесконечный процесс.

Хеннинг запускает «Фотошоп» и загружает фотографии. Горе, пластик и снова ненастоящее горе. И Анетте. Он дважды кликает на ее снимки. Даже на его 15,6-дюймовом мониторе отчетливо видны все детали. Когда он быстро просматривает кадры один за другим, все проясняется. Анетте озирается, будто за ней следят, но все равно улучает момент побыть немного с Хенриэтте. Все это заняло несколько секунд, но запечатлелось на его фотоаппарате.

Анетте, думает он. Чего же ты боишься?

Работа над статьей и отправка ее в редакцию заняли больше времени, чем он думал. Предложения выстраиваются не так легко, как он ожидал. Но Хеннинг думает о том, что даже старый и ржавый поезд в состоянии передвигаться по новым рельсам. И он надеется, что Хейди сидит дома и кипит от ярости из-за того, что он работает так медленно.

Он смотрит на часы. Полдевятого. Теперь уже поздно ехать на спортивную арену.

Хеннинг вздыхает и откидывается на диван. Надо бы мне заехать к маме, думает он. А то не был у нее несколько дней. Она наверняка обижается. Думая об этом, он не может припомнить, когда в последний раз видел ее не обиженной.

Кристине Юль обитает в обычной двухкомнатной квартире на улице Хельгесенс. Она уже четыре года живет в доме из тех, что поначалу ценятся очень высоко, но со временем падают в цене. Таких домов много в районе Грюнерлекка.

До этого она жила в районе Клефта, где рос Хеннинг, но оттуда стало очень далеко добираться до него и до Трине. Она хотела жить поближе к своим детям, но только для того, чтобы они могли заботиться о ней. Мама вложила почти все, что имела, в квартиру, полностью лишенную индивидуальности: на стенах нет ничего, это просто белые чистые поверхности, и они начали сереть от дыма, которым она каждый день наполняет квартиру. Но мама обижается не из-за этого.

Кристине Юль выпала судьба, которой, по мнению Хеннинга, она была абсолютно довольна вплоть до смерти мужа. Хорошая работа сиделки, по всем признакам счастливый брак, по всем признакам здоровые и успешные дети, не слишком много друзей, но те, кто с ней дружил, высоко ее ценили, а ей нравилось посещать как занятия хора, так и винный клуб. Но после внезапной кончины Якоба Юля она расклеилась. За одну ночь.

Несмотря на то что, когда это произошло, Хеннинг и Трине были еще подростками, они быстро поняли, что им придется справляться самим. Им надо было самим ходить в магазин, готовить еду, подстригать газон, обрезать кусты, стирать одежду, убирать дом, следить за тем, чтобы не опоздать на футбольные тренировки и матчи, в школу, на дачу на каникулах. А если им было что-то непонятно в школе, приходилось обращаться к соседу. Или оставлять вопрос без ответа.

Потому что у Кристине Юль появился новый друг.

«Святой Халлвард» — это сладкий ликер на травах, созданный на основе картофельного спирта, в котором содержится достаточно алкоголя, чтобы успокоить одурманенную душу. И теперь не проходит и недели, чтобы Хеннинг не заехал к маме и не пополнил содержимое бара. Минимум двумя бутылками. Она обижается, если он привозит одну.

Хеннинг много размышлял об этом и пришел к выводу, что, если она хочет допиться до смерти, он не должен ей мешать. Мама не особенно волновалась, когда он женился, а на крестинах Юнаса пробыла всего час. Она даже не плакала, когда Юнас умер, хотя и пришла на похороны. Она пришла одной из последних, но не села впереди, рядом с ними, а постояла у двери и покинула церковь сразу после окончания церемонии. И даже когда он лежал в ожоговом отделении больницы Хаукеланда, она не пришла его навестить и не позвонила узнать, как он себя чувствует. Когда Хеннинга перевели в Сюннос, мама приезжала дважды, но каждый раз задерживалась не больше чем на час. Почти не смотрела на него и почти не разговаривала.

Ликер, «Мальборо лайтс» и журнал «Се ог Хор».

Он чувствует, что не может отказать ей в тех трех радостях, что у нее остались в жизни, хотя ей всего 62 года. Мама очень мало ест, хотя он регулярно заполняет ее холодильник продуктами. Хеннинг старается разнообразить ее меню, включать в него немного протеинов, кальция, питательных веществ, но она ест очень мало.

Иногда он готовит ей обед, который они вместе съедают, сидя в кухне за маленьким столиком. Они не разговаривают. Просто едят и слушают радио. Хеннинг любит радио. Особенно когда находится в гостях у мамы.

Он не знает, почему она так на него злится, возможно, потому, что он никем не стал, в отличие от сестры — министра юстиции Трине Юль-Осмундсен. Она строгий руководитель. Ее любят даже в полиции. Но это Хеннинг знает только со слов матери.

Он не общается со своей сестрой. Она так захотела. Он уже давно оставил попытки возобновить контакт. Хеннинг не может точно сказать, почему так произошло, но в один прекрасный момент, когда они начали взрослеть, Трине перестала с ним разговаривать. Когда ей исполнилось восемнадцать, она уехала из дома и не возвращалась даже на Рождество. Но она писала, писала письма — только маме и ни разу ему. Его даже не пригласили к ней на свадьбу.

Семья Юль. Не стандартная семья формата А4. Но другой у него нет.

Глава 17

Хеннинг смотрит на свое пианино. Оно стоит у стены. Когда-то он обожал играть на пианино, но сейчас не уверен, что сможет продолжать музицировать. И это не имеет никакого отношения к его рукам. Потому что пальцы работают, несмотря на то что они обожжены.

Он помнит тот вечер, когда узнал, что Нора беременна. Это было вскоре после свадьбы, они планировали беременность, но слышали о многих парах, которые безуспешно на протяжении многих лет пытались завести ребенка. Но у Хеннинга и Норы получилось с первой попытки. Сразу в десятку.

Он сидел и работал в кабинете, и тут вошла Нора. По ее лицу было понятно: что-то произошло. Она нервничала и радовалась одновременно. Она боялась, приходила в священный ужас от того, какой процесс они запустили, какую ответственность совершенно осознанно взвалили на себя.

Я беременна, Хеннинг.

Он помнит ее голос. Осторожный, дрожащий. Быструю улыбку, скользнувшую по губам и исчезнувшую от неуверенности, которую он так в ней любил. Хеннинг подошел к ней, обнял и поцеловал.

Вот черт, как же он ее тогда поцеловал.

В тот вечер Нора была беременна около семи недель. Он помнит, что она рано легла спать, потому что ее тошнило. Он же еще долго сидел и размышлял, прислушиваясь к тишине, стоявшей в их квартире. А потом сел за пианино. В то время он много работал и целую вечность не подходил к инструменту. Но так всегда бывает, когда Хеннинг усаживается перед клавишами после долгого перерыва. Что бы он ни играл, звучит великолепно.

В тот вечер он написал, возможно, лучшую из своих песен. Он зашел к Норе, поднял ее из постели и сыграл ей эту песню. Она стояла позади него, борющаяся с тошнотой и такая прекрасная, а его пальцы в это время ласкали черные и белые клавиши. Это была меланхолическая песня с нежной мелодией.

Нора положила руки ему на плечи, наклонилась и обняла его. Хеннинг назвал песню «Маленький друг». Он много раз играл ее Юнасу, когда тот уже родился. Юнасу нравилось слушать ее по вечерам перед сном. Хеннинг написал для нее текст, но он никогда не умел писать хорошие стихи. Так что по большей части он просто напевал мелодию без слов.

Надо было ему сыграть «Маленького друга» на похоронах, но он сидел в кресле-каталке, упакованный в гипсы и повязки. Мог бы, конечно, сыграть кто-нибудь из друзей, но это не то же самое. Играть должен был он сам.

Пока священник служил панихиду, Хеннинг напевал. С тех пор он не пел.

Одна мысль не давала ему покоя целый день. У всех криминальных репортеров имеются хорошие источники. У Хеннинга есть совершенно замечательный источник. Во всяком случае, был. Он не уверен, имеется ли этот источник по-прежнему в его распоряжении. Он даже не знает, женщина это или мужчина, потому что так было всегда. Таков был уговор. Хеннинг не должен был знать, кем является он или она, а если бы он попытался это выяснить, то их отношения прекратились бы навсегда.

Источник называет себя 6тиермес7. Он появился в жизни Хеннинга, когда тот гулял по Сети в поисках детской порнографии, что требовалось для работы над одним делом. Он хотел проверить, легко ли получить доступ к детскому порно в сети, сколько ударов по клавишам для этого потребуется, и спустя совсем немного времени он нашел искомую страницу.

К счастью, полиция знала о ней. Но, поскольку Хеннинг зашел на эту страницу, полиция внезапно узнала и о нем тоже. Он понимал, что подобное может произойти, но это было частью работы: выяснить, насколько хорошо полиция осведомлена, что случится, прежде чем его остановят. Он не совсем понимает, откуда у него возникла такая идея, возможно, она появилась после того, как Хеннинг узнал, что станет отцом. Может быть, это была попытка опередить неприятности.

После того как он посетил несколько сайтов с детской порнографией, с ним связалась сетевая подруга, называвшая себя Чикетита. Она обещала дать ему несколько фильмов на эту тему, но при личной встрече, которая могла состояться в парке Ватерландспаркен тем же вечером в 23:00. Он никуда не поехал.

На следующий день его вызвали на допрос, компьютер конфисковали и отправили техникам проверить, посещал ли он ранее сайты с детским порно. Естественно, не посещал. И после того, как Хеннинг объяснил полицейским из отдела нравов свои намерения, его быстро отпустили. Чикетита, которая на самом деле была сотрудником полиции по имени Элисе, проявила понимание. Ему разрешили продолжить работу. Она считала, что интерес прессы к освещению этой проблемы приносит пользу.

Через несколько дней с ним связался 6тиермес7. Сначала Хеннинг подумал, что это другой полицейский, охотящийся на педофилов, но постепенно понял, что это не так. У 6тиермес7 были совершенно иные интересы.

Он не знает, был ли 6тиермес7 в курсе его планов, но у него появилось подозрение, что он или она некоторое время следил за работой Хеннинга или по крайней мере понимал, что Хеннинг умеет. В те времена он жадно охотился за новостями, раскопал несколько историй, по которым были возбуждены уголовные дела, а в нескольких случаях помог завершению расследования. Он работал результативно. 6тиермес7 хотел помогать ему при соблюдении одного условия: Хеннинг никогда не выдаст свой источник.

По электронной почте, по которой было невозможно отследить настоящее имя 6тиермес7, ему прислали файл, содержащий программу FireCracker 2.0, которую ему следовало установить на свой компьютер. Хеннинг поискал информацию об этой программе в Сети, но не нашел ее в свободной продаже. Он решил, что 6тиермес7 создал программу сам, но не стал уточнять. Он установил программу и запустил ее, она связала его с сервером, и таким образом он мог общаться со своим собеседником, находясь в безопасности. Во всяком случае, в относительной безопасности.

Они пользовались криптографическим алгоритмом, на практике это означало, что нажатия клавиш, которыми они обменивались, были совершенно непонятны посторонним — если, конечно, у тех не было ключа. Все это могло работать при условии, что никто не заглядывал в текст до его шифровки. Потому что нет ничего сложного в том, чтобы контролировать клавиатуру. Что, естественно, представляет потенциальную опасность для 6тиермес7. Но Хеннинг совершенно не собирался решать моральные и этические дилеммы, возникавшие перед 6тиермес7.

Довольно скоро выяснилось, что 6тиермес7 был лучшим из всех источников, с которыми Хеннингу приходилось работать. От источника зависит все. У тебя должны быть лучшие источники, которые приносят тебе новую информацию, а не наоборот, которые время от времени снабжают тебя сведениями о потенциальных героях интервью, сведениями особого характера, которыми нельзя пользоваться, но знание которых дорогого стоит. Например, чтобы надавить на кого-либо. Или просто сведения о ходе того или иного расследования: что обнаружила полиция, по какому они идут следу, имена вызванных на допрос и тому подобное.

Всю эту информацию он получал от 6тиермес7. В общем, Глубокая Глотка, самая глубокая из всех. В течение трех лет вплоть до того момента, как произошло То, О Чем Он Не Думает, Хеннинг опубликовал множество материалов, которые появились в результате сотрудничества с 6тиермес7. 6тиермес7 помогал ему, а Хеннинг помогал полиции обнаружить вещи, способные пролить новый свет на ход расследований, как старых, так и новых, и каждый достигал своих результатов. Quid pro quo,[5] как сказал бы Ганнибал Лектер.

Но 6тиермес7 никогда не рассказывал ему ни почему, ни как. Хеннинг никогда не пытался установить личность 6тиермес7. И не собирается этого делать. В некоторых случаях лучше оставить все как есть.

Он не вспоминал о 6тиермес7 почти два года — до того дня, когда вернулся на работу. Он понятия не имеет, сможет ли 6тиермес7 по-прежнему быть его источником, не начал ли он или она сотрудничать с кем-нибудь другим, не исчез ли вообще из киберпространства.

Но сейчас Хеннинг это выяснит.

Глава 18

Пар поднимается вверх и собирается под потолком. Шланг, из которого под высоким давлением бьет вода, скользит по темно-красной «ауди А8» со сверкающими серебром девятнадцатидюймовыми дисками. Старый птичий помет, соль, гравий, камушки быстро исчезают с лакированной поверхности. Скоро автомобиль уже стоит весь мокрый.

Яссер Шах опускает шланг и сигнализирует двум мужчинам, чтобы те начинали. Третий открывает двери салона и приступает к чистке пылесосом. Губки и мыло растирают красивую машину. Квартет работает быстро и эффективно. Коврики извлечены и промыты. Багажник очищен от засохшей коры, травы и мусора. Молдинги просушены, и скоро салон автомобиля уже блестит: руль, торпеда, коробка передач, стереоустановка, окна. Работа занимает не более десяти минут.

И все это за 150 крон.

Владелец машины, мужчина в сером костюме и подходящем к нему галстуке, стоит снаружи и ждет, заглядывая время от времени внутрь, чтобы проконтролировать ход процесса. Захирулла Хассан Минтроза сидит в своей стеклянной будке в автомойке и наблюдает за скептически настроенным владельцем машины. Наверняка он так настроен потому, что мы пакистанцы, думает Хассан. Но, поскольку мы дешевые, он все же решил попробовать.

Яппи хренов. Знал бы ты, у кого моешь машину.

Хассан дает квартету время закончить, после чего нажимает на кнопку, открывающую дверь. Владелец не совсем понимает, заходить ему внутрь или нет. Хассан встает, выходит из будки и поручает отчаянной четверке доделать последние манипуляции при дневном свете. Яссер Шах садится в машину, заводит ее, а акустика в зале автомойки прекрасна, и машина начинает агрессивно рычать, после чего задним ходом выезжает на улицу. Остальные выходят следом с тряпочками в руках.

Хассан подходит к владельцу автомобиля и берет у него деньги.

— Выглядит отлично, — говорит владелец. Хассан кивает, пересчитывает восемь двадцатикроновых купюр и решает промолчать о том, что получил на десять крон больше. Ну вот еще, за такой молниеносный сервис, думает он.

Хан выходит из машины и отдает ключи владельцу. Трое работников стирают последние капли с поверхности крыши, дверей и молдингов «ауди».

— Спасибо огромное, — произносит владелец, усаживаясь за руль. Он спокойно выезжает на дорогу. Хассан смотрит на остальных мужчин и делает им знак вернуться в зал автомойки. Они исполняют приказ и идут в стеклянный офис Хассана. Кабинет его размерами не больше спальни. В нем стоят три стула. В углу — телевизор. «Аль Джазира». Звук выключен. Стол Хассана завален бумагами и газетами, среди них — грязная кофейная кружка и компьютер. Старая фотография обнаженной Нереиды Галлардо Альварес украшает стену за скрипучим стулом Хассана.

— Закрой дверь, — говорит Хассан Яссеру Шаху, после чего нажимает на кнопку. Снаружи автомойки загорается красная лампочка.

Остальные ждут, что он скажет. Хассан рассматривает каждого из них по очереди. Волосы у Хассана некороткие. Они смазаны бриолином и зачесаны назад. Он не завязывает волосы в хвост, хотя мог бы. Полоски растительности вокруг рта и на щеках аккуратно расчесаны. На шее у него толстая золотая цепь, а в ушах — подходящие к ней серьги. Он одет в старые потертые джинсы и белую майку, плотно обтягивающую живот и верхнюю половину тела. У Хассана стройная фигура, но его нельзя назвать тощим. На руках хорошо видны мускулы. На одном предплечье у него вытатуирована зеленая лягушка, на другом — черный скорпион.

— У нас проблема, — произносит он серьезным тоном, переводя взгляд с одного присутствующего на другого. — Мы уже говорили об этом раньше, о том, что делать, если возникнет подобная ситуация, и что делать, если возникнет конкретно эта ситуация.

Остальные молча кивают. Яссер Шах приоткрывает рот. Хассан замечает это.

— Яссер, теперь твоя очередь, — говорит он решительно. Яссер собирается что-то ответить, но Хассан прерывает его.

— Мы должны отправить ему сообщение. Тебе предоставляется возможность доказать, что ты — один из нас, что ты серьезно относишься к тому, что находишься среди нас.

Шах смотрит в пол. Он невысок и имеет крепкое телосложение. Борода вокруг рта подстрижена в форме квадрата, кожа лица гладкая, если не считать толстых полос, идущих от ушей по щекам. Нос его стал кривым после драки в Гуйрате в 1994-м. Верхняя губа рассечена в том же кулачном бою, от чего остался шрам слева. Камень на серьге в левом ухе похож на бриллиант.

— Ты хочешь в тюрьму?

Шах снова поднимает глаза.

— Нет, — отвечает он тихо.

— Ты хочешь, чтобы мы попали в тюрьму?

— Нет.

В голосе появилась сила.

— Жизнь, которую мы ведем здесь, требует, чтобы мы жертвовали собой друг ради друга, — продолжает Хассан. — Мы не можем рисковать.

Остальные смотрят то на Хассана, то на Шаха. Хассан довольно долго выжидает, а потом открывает ящик стола и достает черную коробку. Он открывает ее, вынимает пистолет и глушитель и протягивает их Шаху.

— Хорошо и просто. Никаких запретов.

Шах задумчиво кивает.

— Теперь вы. Как только все появится в эфире, позаботьтесь о том, чтобы оказаться рядом с видеокамерой и чтобы вас окружало множество свидетелей. Неизвестно, позвонят эти свиньи или нет, но если они позвонят, то ваше местоположение должно быть известно.

Все, за исключением Яссера Шаха, кивают. Яссер стоит, опустив глаза.

Глава 19

Хеннинг снова включает монитор и находит в меню FireCracker 2.0. Медлит несколько секунд, но затем дважды кликает на иконку, представляющую собой миниатюрную новогоднюю ракетницу. Возможно, 6тиермес7 пользуется сейчас другой версией, думает он, более современной, может быть, появились новые приложения, которые требуют загрузки, но Хеннинг отгоняет подобные мысли. Попытаться стоит.

Проходит целая вечность, прежде чем программа запускается. Скоро мне придется покупать новый компьютер, думает Хеннинг, слушая урчание машины. Он заходит на сайт «123новости», чтобы посмотреть, выложена ли его статья на главной странице.

Выложена. Насколько он может судить, бросив лишь быстрый взгляд, дежурный редактор внес не так уж много изменений. Его история находится в самом верху страницы. Ссылка на статью Ивера Гундерсена об аресте подозреваемого дана во вступлении к его материалу. Хеннингу становится нехорошо от одного взгляда на слова, написанные Гундерсеном.

Вместо этого он сосредотачивает внимание на собственном заголовке. «Мы никогда тебя не забудем», бьет ему в глаза. На главной фотографии виден алтарь и все соболезнования в адрес Хенриэтте Хагерюп. Стандартный набор. Но это нормальный набор, хорошее начало. Это не имеет никакого отношения к новостям, но это хорошее начало.

Кто-то громко топает по лестнице. Хеннинг пытается не обращать на это внимания и проверяет, заработала ли программа FireCracker 2.0. Заработала. Но 6тиермес7 здесь нет. Он ждет несколько минут. В это время Хеннинг заставляет себя прочитать материал Ивера Гундерсена, надеясь, что там могут содержаться новые полезные сведения. Он вспоминает, что любовничек Норы просил его узнать имя друга Хагерюп, что совершенно вылетело у него из головы.

Он проклинает заплесневелые клетки своего мозга, а потом открывает статью и начинает читать:

МУЖЧИНА АРЕСТОВАН ЗА ПОБИВАНИЕ КАМНЯМИ

Мужчина 20 лет был в четверг арестован по подозрению в зверском убийстве Хенриэтте Хагерюп.

Во вступлении дана фотография места преступления. Оградительная лента полиции, на сей раз настоящая, в Экебергшлетте. На заднем плане видна большая белая палатка. Перед ограждением стоят несколько человек. Он продолжает читать:

Полиция собиралась провести рутинную беседу с мужчиной у него дома, но в результате приняла решение задержать его. Он попытался убежать, после того как полицейские позвонили в его дверь, но был быстро схвачен.

Насколько известно «123новости», в квартире мужчины были изъяты улики, подтверждающие его связь с убийством. Вопрос о предварительном заключении будет рассмотрен в течение дня.

Адвокат Ларе Индрехауг сообщил «123новости», что его клиент не признает своей вины.

После чего Гундерсен вернулся к началу дела об убийстве, рассказал о том, что произошло, когда и как события развивались в течение дня. Он также процитировал руководителя следственной группы Арильда Йерстада, и Хеннинг узнает слова, услышанные на пресс-конференции.

На лестнице по-прежнему кто-то топает, будто бегает вверх-вниз. Он снова проверяет FireCracker 2.0. По-прежнему онлайн находится только он сам. Хеннинг решает не выключать компьютер на тот случай, если 6тиермес7 выйдет в Сеть вечером или ночью. Хотя у него есть подозрения, что этого не случится.

Тяжело вздыхая, он сидит, уставившись пустыми глазами в стену. Вот и закончился первый рабочий день. Он думает о людях, с которыми повстречался: Коре, Хейди, Нора, Ивер, Анетте. Всего за один день он узнал много нового и установил связи, которых могло бы и не быть. Вернулись воспоминания, воспоминания, которые он хотел бы навсегда оставить во тьме.

Он думает о Норе, о том, чем она сейчас занимается, вместе ли она с Гундерсеном. Естественно, она с Гундерсеном. С Мистером Супервельветотрахательным Пиджаком. Может быть, они ужинают. В ресторане. Разговаривают о событиях дня, о том, чем займутся, когда вернутся домой, под одеялом, а может, и на нем.

Он думает, что ему не надо думать и скорее бы наступили вечер и ночь.

Топот не прекращается. Хеннинг решает выйти и посмотреть, что происходит и кто там бегает по лестнице. Он выглядывает из-за двери и видит поднимающегося наверх пожилого мужчину. Тот тяжело дышит, на нем нет ничего, кроме шортов. Верхняя часть тела обнажена. Хеннинг видит, что, несмотря на возраст, а ему должно быть не меньше 70 лет, у мужчины крепкие мышцы. Они смотрят друг на друга. Мужчина собирается продолжить свой путь, но останавливается, глядя на Хеннинга.

— Вы недавно въехали? — спрашивает он.

— Нет, — отвечает Хеннинг. — Я уже шесть месяцев здесь живу.

— А-а-а. Вот как. Я живу прямо под вами.

— Ага.

Мужчина подходит к Хеннингу и протягивает ему руку.

— Гуннар Гума. Мне сделали коронарное шунтирование. Четыре шунта.

Он показывает длинный шрам посередине груди. Хеннинг кивает и жмет ему руку.

— Поэтому у меня одышка. Тренируюсь, поднимаясь вверх по лестнице. Чтобы быть в состоянии удовлетворить моих любовниц, хе-хе.

— Хеннинг Юль.

— Я и трусов не надеваю.

— Спасибо за информацию.

— Надо будет как-нибудь встретиться и попить кофейку.

Хеннинг снова кивает. Кофеек — это хорошо, но ему кажется, что он едва ли станет пить его с Гуннаром Гумой. Хотя нельзя сказать, чтобы ему совсем этого не хотелось.

Хеннинг возвращается в свою кухню и слышит, как компьютер издает звук «дзинь». Он помнит это «дзинь». Дзинь-дзинь, как будто кто-то звонит в дверь. Это значит, что кто-то послал ему сообщение по FireCracker.

6тиермес7. Кто же еще?

Он быстро усаживается на диван и двигает мышкой, чтобы разбудить спящий монитор. Хеннинг закрывает все окна, чтобы на экране осталось только окно FireCracker. Он смотрит на монитор. Появляется маленькое квадратное окошко. В нем написано:

6тиермес7:

Судья.

Чтобы быть уверенными в том, что никто, кроме них, не пользуется программой, они разработали целую систему паролей. Первый вышедший на связь пишет первую часть пароля. Если в ответе второго содержится правильное продолжение пароля, значит, все в порядке.

Он улыбается и пишет:

МаккаПакка:

Сволочь.

В ответ он получает смайлик.

6тиермес7 и Хеннинг болтали о множестве разных вещей, а не только о доказательствах и расследованиях. Свой ник, МаккаПакка, Хеннинг получил потому, что ненавидел «Сказочный сад», получасовую телепрограмму для детей, которая выходит на канале НРК до начала нормальных передач «Детского телевидения». В «Сказочном саду» задействованы несколько не слишком словоохотливых персонажей, и они издают преимущественно те звуки, из которых состоят их имена. Хинкель Пинкель. Хопси Дейси. Макка Пакка. Плинки Плонк. Нинки Нонк.

Он уверен, что 6тиермес7 ухмыляется каждый раз, когда они общаются, ведь он или она полон ехидства.

МаккаПакка:

Не был уверен, что ты по-прежнему существуешь.

6тиермес7:

Я тоже. Мы по тебе скучали.

МаккаПакка:

Спасибо.

6тиермес7:

Значит, ты вернулся? Слышали, ты был сегодня на пресс-конференции.

МаккаПакка:

От кого это?

6тиермес7:

От Гру Харлем Брунтланд.[6] За кого ты меня принимаешь?

Хеннинг отправляет смайлик.

6тиермес7:

Что нового?

МаккаПакка:

Хенриэтте Хагерюп. За кого ты меня принимаешь?

Снова смайлики. Возможно, они действительно соскучились друг по другу.

6тиермес7:

Что ты хочешь знать?

МаккаПакка:

Все. Что у вас есть и чего нет.

6тиермес7:

Ты не тратишь время впустую?

МаккаПакка:

У меня его не так много. Есть ли у вас хороший материал о… как, кстати, его зовут?

Некоторое время ответ не появляется. Может быть, я действовал слишком быстро и прямолинейно, думает Хеннинг. Проходит минута. Проходит две. Он поеживается. Но вот наконец приходит сообщение.

6тиермес7:

Сорри. Надо было в туалет.

Смайлики.

6тиермес7:

Его зовут Махмуд Мархони. Ее любовник. Сбежал из своей квартиры, когда пришли Элла Сандланд и Бьярне Брогеланд. Сжег свой компьютер. Кажется, ссорился с XX в тот вечер, когда она была убита. Она посылала ему компрометирующие эсэмэски.

МаккаПакка:

Вам удалось спасти компьютер?

6тиермес7:

Пока не знаем.

МаккаПакка:

Хорошо. Хагерюп забили камнями?

6тиермес7:

Забита камнями, исхлестана кнутом, отрублена рука. На шее след от «СтанГана».

МаккаПакка:

«СтанГан»? Электрошоковый пистолет?

6тиермес7:

Да.

Это не слишком похоже на убийство на почве поруганной чести, думает Хеннинг. Больше на шариат и худуд. Но в то же время что-то тут не так.

МаккаПакка:

У вас есть что-нибудь на ММ?

6тиермес7:

Нет.

МаккаПакка:

Что думает Йерстад?

6тиермес7:

Пока немного. Скорее всего, он рад, что дело движется.

МаккаПакка:

У ММ есть родственники?

6тиермес7:

Брат. Тарик. Они живут вместе.

МаккаПакка:

Ты упомянул компрометирующие эсэмэски. Что именно в них компрометирующего?

6тиермес7:

По всей видимости, она ему изменяла.

МаккаПакка:

И поэтому ее убили? Вы поэтому подумали об убийстве для восстановления чести?

6тиермес7:

Не знаю.

Этого Ивер Гундерсен наверняка не знает, думает Хеннинг и кивает. У него начинает вырисовываться план. Ему нравятся планы. Но он не любит коротких путей.

А у Хеннинга есть чувство, что полиция находится сейчас именно на таком пути.

Глава 20

Сны. Ему хотелось, чтобы существовала кнопка, на которую можно было бы нажать, чтобы отключить канал, дающий по ночам доступ к подсознанию. Хеннинг только что проснулся, лежит неподвижно, чтобы дать глазам возможность привыкнуть к темноте, и делает быстрые вдохи. Он разгорячен. День еще не начался. Но он уже полностью проснулся. И ему снова снились сны.

Ему снилось, что они на игровой площадке в парке Софиенберг, он и Юнас. Стоял морозный зимний день. Хеннинг сидел на скамейке, свободной от снега и льда, пил горячий вкусный кофе из пластмассовой кружки, смотрел на белые зубы, не исчезающие с лица сына благодаря улыбке, на румяные щеки, на пар, идущий от голубой шапки, слишком низко надвинутой на лоб, на глаза, которые все время искали его. И он видел, как Юнас забирается на самые высокие этажи игровой конструкции. Он был так занят поисками своего отца, что не смотрел вниз и провалился ногой в сеть, натянутую между двумя пластмассовыми туннелями, потерял опору, упал вперед и вбок и ударился лбом и губой о решетку. Хеннинг вскочил, подбежал к нему, повернул его голову, чтобы оценить масштаб повреждений, но все, что он увидел, — это почерневшее от копоти лицо. Рта на нем не было. Зубов тоже.

Единственное, что не было черным, — это горящие глаза.

Хеннинг проснулся от того, что дул и дул в эти глаза, чтобы погасить пламя. Но оно не гасло. Глаза Юнаса похожи на свечи, которыми украшают торт, — дуешь на них, дуешь, а пламя не гаснет.

Этот сон всегда выводит его из равновесия. Хеннинг просыпается с учащенным пульсом, закрывает глаза, пытается заблокировать картинку, от которой ему становится плохо. Он думает о море, потому что этому его научил доктор Хельге: когда оказываешься в ситуации, пробуждающей дурные мысли или чувства, думай о чем-то приятном или о том, что доставляет радость.

Хеннингу нравится вода. У него много приятных воспоминаний, связанных с соленым морем. И море помогает ему снова открыть глаза. Он поворачивается на бок, смотрит на часы в мобильнике и выясняет, что проспал почти три часа. Не так уж и плохо в его случае. И он думает, что этого вполне достаточно.

По крайней мере сейчас.

Не так уж много Хеннинг может сделать посреди ночи. Он встает, не прикасаясь к спичкам, тащится в гостиную, смотрит на свое пианино, но проходит мимо. Бедро начинает побаливать, но для таблеток еще слишком рано.

Он усаживается на кухне. Сидит и прислушивается к холодильнику, который то свистит, то гудит. Хеннинг думает, что скоро этот аппарат развалится к чертям собачьим. И он тоже.

Постоянное ворчание холодильника напоминает ему о семейной даче, на которой он не бывал долгие годы. Она находится недалеко от города Ставерн, около кемпинга в Анвикстранде, и представляет собой небольшое спартанское строение площадью около 30 квадратных метров. Гостиная и две тесные спальни. Кухня с маленькой плитой. Потрясающий вид на море. Множество гадюк.

Дачу построил его дед сразу после войны с минимальными затратами, и с тех самых времен там стоит холодильник. Насколько известно Хеннингу, его никогда не меняли. И он ноет и плачет почти как его собственный холодильник сейчас.

С тех пор как Хеннинг стал взрослым, он не бывал на даче. Он думает, что Трине наведывается туда время от времени, но не знает наверняка. Может быть, тот холодильник все еще там. Высотой он был не больше метра. Им всегда приходилось придерживать ногой дверцу холодильника после закрытия, потому что в противном случае она снова открывалась. У встроенной морозилки не было крышки. Полочки на дверце расшатались и потрескались, из-за чего тяжелые предметы вроде пакета молока или бутылки приходилось класть в сам холодильник.

Но он работал. Хеннинг до сих пор помнит, каким холодным могло стать в нем молоко. И он задумывается о том, что можно состариться, но оставаться в рабочем состоянии. Он никогда не пил более холодного молока, никогда не морозил так часто мозг, как во время летнего отпуска на их тесной даче. Но там было хорошо. Там было уютно. Они ловили крабов, купались, играли в футбол на широкой равнине у кемпинга, ходили в походы по горам, учились плавать, а по вечерам жарили сосиски на костре на пляже.

Пора невинности. Если бы всегда было так.

Ему интересно, помнит ли Трине те летние каникулы.

Хеннинг снова задумывается о шариате. Аллах-у-акбар. И он вспоминает слова Захида Мухтара, руководителя Исламского совета Осло, произнесенные в 2004-м: «Будучи мусульманином, человек подчиняется законам ислама, а для мусульман законы шариата главенствуют над всеми другими законами. И никакое иное толкование ислама невозможно».

Сразу после этого выступления Хеннинг брал интервью у социоантрополога из Института Кристиана Микельсена,[7] и та объяснила, что у большинства людей, живущих на Западе, сложилось искаженное представление об исламе. Несмотря на то что существуют тысячелетние традиции и определенное согласие относительно того, как следует толковать Закон Божий, нет такого понятия, как однозначно толкуемое шариатское законодательство. В каждом случае религиозные мудрецы, толкующие Коран и тексты хадиса, определяют, что правильно, а что нет. Толкования их разнятся в зависимости от того, какая культура оказала на них влияние. Большинство людей, во всяком случае в Норвегии, вспоминают о шариате, когда слышат о вынесении смертных приговоров в мусульманских странах. И это незнание сознательно используется.

Социоантрополог, имени которой он не помнит, показала ему норвежскоязычный сайт, где якобы законы шариата были перечислены пункт за пунктом, и там же указывалось наказание за несоблюдение этих законов. «Это так маргинально, — сказала она, указывая на монитор. — Только единицы смогут понять, что такое шариат, прочитав это. Только людям, которых не учили, что такое шариат, может прийти в голову мысль создать такую страницу. Они пользуются столь растяжимым понятием, чтобы добиться власти и влияния. А вот то, чего многие не знают: худуду и упомянутым в нем наказаниям в Коране придается не слишком большое значение, и именно поэтому многие ученые мудрецы полагают, что о худуде и наказаниях следует вообще забыть».

Хеннинг помнит, что интервью произвело на него огромное впечатление, поскольку основы его собственных предрассудков в отношении мусульман вообще и шариата в частности были подорваны. Но тем не менее когда он думает о наказаниях худуда и проводит связь с убийством Хенриэтте Хагерюп, то не все концы сходятся. Потому что она не была мусульманкой. Она не была замужем, и, насколько ему известно, она ничего не крала, хотя ей отрубили руку.

Хеннинг качает головой. Возможно, ему удалось бы увидеть разумную связь между всем этим пару лет назад, но сейчас его уверенность в том, что все это лишено смысла, крепнет и крепнет. В этом и заключается проблема. Смысл есть всегда. Надо только найти общий знаменатель.

Глава 21

Его квартира наводит на мысли о гаражной распродаже. Он не любит гаражи. Неизвестно почему, но они напоминают ему об автомобилях на холостом ходу, запертых дверях, кричащих семьях.

В гараже семьи Юль в Клефте лежали покрышки, которые давным-давно следовало выкинуть, старинные сломанные велосипеды, ржавые садовые инструменты, дырявые шланги, мешки с отдельными предметами из лыжной экипировки, которыми никто не пользовался, на полках стояли банки с краской, лежали кисточки, а у стены были сложены дрова. И хотя отец Хеннинга никогда не возился ни с одной из своих машин, в гараже всегда пахло ремонтной мастерской. Пахло маслом.

Хеннинг вспоминает отца каждый раз, когда чувствует запах машинного масла. Он не так много помнит о нем, но хорошо помнит его запах. Хеннингу было 15 лет, когда его отец совершенно неожиданно умер. Не проснулся однажды утром. Хеннинг помнит, что сам встал рано, потому что в тот день у него должна была быть контрольная по английскому. И он собирался освежить знания до того, как встанут все остальные, но оказалось, что Трине уже проснулась. Она сидела на полу в ванной, подогнув ноги. А потом сказала:

Он умер.

И показала на стену, отделявшую ванную от родительской спальни. Она не плакала, просто повторила еще раз:

Он умер.

Он помнит, как стучался в дверь, хотя она была раскрыта нараспашку. Дверь в родительскую спальню обычно была закрыта. А сейчас нараспашку. Отец лежал на кровати с руками поверх одеяла. Глаза закрыты. Он выглядел очень умиротворенно. Мама все еще спала. Хеннинг подошел к кровати со стороны отца и посмотрел на него. Казалось, что он спит. Когда Хеннинг дотронулся до него, он не пошевелился. Хеннинг еще раз дотронулся, на этот раз настойчивее.

Проснулась мама. Сначала она испугалась и спросила, чем это он занимается в их комнате. А потом посмотрела на своего мужа — и закричала.

Что было после этого, Хеннинг помнит плохо. Только помнит запах машинного масла. Даже после смерти Якоб Юль пах маслом.

После завтрака, состоящего из двух чашек кофе с тремя ложками сахара, он решает поехать на работу. Времени всего половина шестого, но Хеннинг считает, что нет никакого смысла сидеть и предаваться воспоминаниям.

Выходя на улицу Уртегата, он думает о море. Он должен бы чувствовать усталость, но благодаря кофе Хеннинг окончательно проснулся. Сельви еще не пришла, но она стоит перед его мысленным взором, когда он открывает двери при помощи карточки.

Он заходит в помещение редакции и видит, что там находится всего один человек. Дежурный ночной смены сидит, согнувшись над компьютерной клавиатурой, и потягивает кофе. Хеннинг кивает, поймав его взгляд, но дежурный быстро возвращается глазами к монитору.

Хеннинг усаживается на свое место, погрузившись в скрипящее кресло. Он начинает размышлять о том, когда Ивер Гундерсен обычно приходит на работу, сексуально удовлетворенный и красивый, и о том, можно ли будет прочитать по его лицу, что старания Норы он станет вспоминать весь день.

Хеннинг не успевает отогнать от себя эти мысли, но уже готов поклясться, что чует в помещении ее запах. Аромат кокоса на теплой коже. Он не помнит названия крема, который она любила. А он любил, когда она им пользовалась. Но сейчас вокруг него пахнет кокосом. Он поворачивается, приподнимается с кресла и оглядывается по сторонам. В помещении находятся только он сам и дежурный редактор. И тем не менее пахнет кокосом. Нюх-нюх. Ну как же он мог забыть название этого крема!

Запах исчез так же быстро, как и появился. Хеннинг опускается в кресло.

Море, Хеннинг, говорит он сам себе. Подумай о море.

Глава 22

Поиск — хорошее слово. Существует даже такое название профессии. Поисковик. Он есть в любом телесериале. В любой телевизионной редакции он есть, и может быть, даже не один.

Хеннинг использует время, оставшееся до того, как остальные проснутся, для поиска. Поиск — важное дело, возможно, самое важное дело, которым журналист может заняться, когда ему, в общем-то, заняться больше нечем. Искать, искать, искать. И часто удивительные, а порой важнейшие детали всплывают во время чтения газетных статей и обзоров.

Хеннинг вспоминает дело, которым занимался много лет назад. Он был довольно неопытен, успел написать примерно про десять убийств, и вот один священник, Улав Йерстад, пропал в море на юге Норвегии. Все знали, что Йерстад любил рыбачить, что он в море не новичок и никогда не выходит на промысел при неблагоприятном прогнозе погоды.

В один прекрасный день была обнаружена его перевернутая лодка. Самого Йерстада так и не нашли. Никакие обстоятельства не противоречили предположению о несчастном случае. Вполне вероятно, тело священника унесло течением в бескрайние синие дали.

В то время Хеннинг писал об этом происшествии для газеты «Афтенпостен». Он собрал стандартный материал: интервью с соседями и друзьями, с прихожанами, почти со всеми клириками. С согласия начальства Хеннинг решил задержаться на месте происшествия на лишний день, поскольку ему показалось, что в портрете Йерстада, нарисованном людьми, с которыми он общался, было что-то не так. В глазах людей он был выдающимся священником, отличным пастырем, обладал даром красноречия, кое-кто даже утверждал, что он их исцелил, но об этом Хеннинг нигде не написал. Ему показалось, что кое-кому просто очень хотелось попасть на страницы газет.

Но вот об одной стороне деятельности Йерстада собеседники Хеннинга старались особенно не упоминать, а именно о его работе руководителем и дирижером хора. В церкви поют все. Священников обучают певческому искусству. Улав Йерстад был человеком, который любил дисциплину. У него был хороший хор. Спустя несколько дней после исчезновения, когда интерес других СМИ к произошедшему пошел на убыль, Хеннинг побеседовал с сыном Йерстада Лукасом. Совершенно случайно они заговорили о хоре его отца. Хеннинг спросил, пел ли Лукас в хоре. Лукас ответил отрицательно.

Через несколько недель Хеннинг попытался связаться с одной из хористок, дамой по имени Сюсанне Упсет, поскольку говорили, что она была в числе последних, кто видел Улава Йерстада живым. Хеннинг стал искать информацию о ней и нашел массу статей. В одной из них, написанных в начале 1990-х, еще до эпохи интернета, он обнаружил фотографию хора: она пела, а Йерстад-старший дирижировал. А вот чего Хеннинг сразу не заметил, но разглядел при внимательном изучении снимка, так это того, что в заднем ряду хора стоял Лукас.

Получалось, что Лукас соврал, заявив, что не пел в хоре. И тогда Хеннинг задал самому себе вопрос: зачем врать о таком тривиальном факте? Ответ был прост. Лукас не хотел, чтобы Хеннинг узнал или раскопал что-то о хоре.

Он решил углубиться в изучение этой проблемы, проинтервьюировал остальных хористов и довольно скоро выяснил, что Лукас ушел из хора, чтобы выразить свой протест отцу, нанести ему удар при свидетелях. Потому что Улав Йерстад требовал дисциплины не только от хора. Это выражалось в том, что он установил железный распорядок дня и строгие правила поведения, заставлял сына зубрить отрывки из Библии и никак не проявлял отеческую любовь. И это отразилось на зарождающихся романтических отношениях Лукаса с девушкой его возраста. Агнес. Улав не любил ее, не хотел, чтобы сын тратил на нее время.

И Лукас, как выяснилось позже на допросе в полиции, дал выход своему многолетнему отчаянию и притеснению в тот вечер, когда отец взял его с собой в море ставить сети. Лукас взял весло и ударил отца по голове, после чего тот выпал за борт. Затем Лукас перевернул лодку и вплавь добрался до берега.

Лукас хорошо плавал. В тот момент он был готов отвечать за последствия. Он был готов сделать все что угодно, чтобы избавиться от железной хватки отца. Но Лукасу повезло. Тела его отца так и не нашли. Хеннинг сотрудничал с местной полицией и поэтому смог описать дело во всех деталях в тот же день, когда полиция задержала Лукаса.

Он не проверял, но, насколько ему известно, Лукас все еще находится за решеткой. И все из-за фотографии в местной газете, опубликованной много-много лет назад.

Поиск. Даже легчайшее дыхание может опрокинуть карточный домик.

Хеннингу нравится заниматься поисками, он любит узнавать разные подробности о людях. Особенно если эти люди его интересуют или совершили нечто, удивившее его. Интернет — гениальное изобретение для поиска. Поначалу Хеннингу не понравился интернет, он был категорически против него, но сейчас он не может представить жизни без интернета. Если человек начал водить «мерседес», он уже никогда не вернется к самокату.

Поиск, который он ведет сейчас, не позволит немедленно посмотреть под другим углом на то, чем он собирался заняться сегодня. Хеннинг не успевает разработать стратегию до того, как в редакцию одновременно входят Хейди Хюс и Ивер Гундерсен. Хеннинг не слышит, о чем они разговаривают, но чувствует, как у него учащается пульс. Гундерсен улыбается, выглядит вполне довольным, как кажется Хеннингу, а Хейди серьезна, как всегда. От нее за версту разит этим сегодня-мы-будем-делать-газету.

Хейди редко позволяет себе улыбаться, поскольку считает это признаком слабости. Когда она только начинала работать в газете «Неттависен», то часто ходила с коллегами пить пиво по пятницам, общалась с ними, была милой, но никогда не напивалась. Сейчас же он совершенно не может представить Хейди Хюс сидящей в баре. Потому что теперь она Начальник. А начальник должен руководить. Если в один из дней она почувствует себя уставшей, то ни за что этого не покажет. Она подавит смех, если рядом кто-то пошутит. Веселиться и юморить в рабочее время неприлично, это отвлекает.

Вот Хейди, не прекращая разговора с Гундерсеном, замечает Хеннинга. Она активно жестикулирует. Гундерсен кивает. Хеннинг видит, что в лице Гундерсена что-то меняется, когда он видит Хеннинга на рабочем месте: как если бы самоуверенный, высокомерный и довольный гражданин мира помолодел лет на 15 и превратился в прыщавого подростка.

— Ранняя пташка? — говорит Гундерсен, глядя на Хеннинга. Тот кивает не отвечая и смотрит, как Хейди молча усаживается за стол.

— Ну как все прошло вчера? — спрашивает Гундерсен. Хеннинг переводит взгляд на него. Вот идиот, думает он. Ты что, не читал мою статью?

— Хорошо.

— Со многими удалось поговорить?

Гундерсен садится и включает компьютер.

— Со многими.

Гундерсен криво улыбается и бросает взгляд на Хейди. Хеннинг знает, что она слушает, но притворяется, что не делает этого. Он снова смотрит в монитор.

Соленые волны, Хеннинг.

Дальше наверняка будет еще веселее.

Чуть позже Хейди своим Начальственным Голосом заявляет, что настало время для летучки. Ни Гундерсен, ни Хеннинг ничего не говорят, а просто встают и идут вслед за ней. Гундерсен пристраивается в очередь и 29 секунд ждет возможности прихватить чашку свежего кофе, по причине чего Хеннинг на несколько коротких мгновений остается наедине с Начальницей. Он готовится отразить новую порцию негодования. Вместо этого он слышит:

— Хороший получился материал, Хеннинг.

Он и так это знает. Но не догадывался, что в жилах Хейди течет кровь. У него появляется желание пообещать, что в следующий раз он сдаст статью быстрее, но он решает промолчать. Может быть, она — Пожиратель смерти. Может быть, ей станет хуже через день-два, когда наступит полнолуние. И, черт возьми, в последний раз, когда они сидели с Хейди в зале для совещаний, он разбирал с ней ее материалы. А не наоборот. А что, если бы Криштиану Роналду научил восьмилетнего паренька играть в футбол, а через несколько лет получил бы от него одобрительное похлопывание по плечу за прекрасный пас?

Ладно, плохое сравнение, но какая разница. Хеннинг уверен, что Хейди читает его мысли, но его спасает появление Гундерсена.

— Кроме нас, никого не будет? — спрашивает он.

— Да.

— А Йорген с Ритой?

— Йорген сегодня дежурит, а Рита работает в вечернюю смену.

Гундерсен кивает. Хейди усаживается с короткой стороны стола и берет лист бумаги. Она перечисляет сегодняшние события. Это не занимает много времени. И Хеннингу известно, что дежурный редактор и ребята, мониторящие новости и выкладывающие в Сеть информацию о текущих событиях, справятся с большей частью перечисленного. Они здесь сидят по другой причине. Хейди должна показать им, что она Начальник и владеет ситуацией.

И вот звучит истинная причина, по которой они собрались:

— Что у нас с делом забитой камнями девочки? Мы сможем сегодня продолжить эту тему?

Хеннинг смотрит на Гундерсена. Гундерсен смотрит на Хеннинга. Он вернулся к роли неопытного новичка и ждет убойного выстрела. Гундерсен делает глоток горячего кофе и склоняется над столом.

— Кажется, полиция совершенно уверена в том, что это сделал Мархони. У меня есть хороший источник, который, может быть, даст мне выдержки из стенограммы допросов подозреваемого.

Хейди кивает и делает пометку на своем листе бумаги.

— Что-нибудь еще?

— Пока нет. Поговорю со своими источниками и посмотрю, не всплывет ли что-нибудь интересное.

Хейди снова кивает. А потом переводит взгляд на Хеннинга.

— Хеннинг, а у тебя что на сегодня?

Хейди держит в руках ручку, она готова записывать. Хеннинг не привык отчитываться, поэтому, помедлив секунду, откашливается и говорит:

— Пока еще не знаю.

Хейди собирается писать, но рука ее замирает.

— Пока еще не знаешь?

— Нет. У меня есть пара идей, но я не знаю, к чему они приведут.

Дело в том, что он не уверен, удастся ли ему застать дома тех, кого он собирается навестить, как не уверен и в том, смогут ли они рассказать что-нибудь настолько ценное, чтобы он поделился своими идеями с коллегами на летучке. Поэтому он ничего больше не говорит.

— А что за идеи, Хеннинг? — спрашивает она. Он слышит скептические нотки в ее голосе. И замечает, как Хейди бросает быстрый взгляд на Гундерсена.

— Я должен поговорить поподробнее с парой человек из колледжа, где училась Хагерюп, если застану их там сегодня.

— Мы уже завершили работу с чувственным аспектом.

— Речь идет не о чувствах. Здесь совершенно другое.

— Что же?

Он снова медлит, хочет рассказать о глазах Анетте, о связях с предписанными худудом наказаниями, в которых не слишком много смысла, но он еще не доверяет ни одному из них. Пока нет. Хеннинг знает, что они его коллеги и что он в принципе должен с ними сотрудничать, но сначала им надо завоевать его доверие. И это никак не связано ни с желанием поставить свою подпись под статьей, ни с размерами пениса.

— Я думаю, что в прошлом Хагерюп и в ее окружении есть вещи, имеющие значение для этого дела, — говорит он. — Источники из колледжа могут пролить свет на то, кем она была и почему некто решил обездвижить ее «СтанГаном» и бросать ей в голову тяжелые камни, пока она не умерла.

Хеннинг доволен тем, как сформулировал свои мысли, пока до него не доходит, что на самом деле он сейчас произнес.

— «СтанГан»?

Гундерсен смотрит на него. Хеннинг ругается про себя. Он говорит:

— Хм?

Неудачная попытка выиграть время.

— Не помню, чтобы читал где-нибудь про «СтанГан».

Хеннинг ничего не отвечает, чувствуя, как его буравят две пары глаз. Щеки его начинают гореть.

— Откуда ты это взял, Хеннинг? — спрашивает Хейди.

— Да слышал где-то, что в деле фигурирует «СтанГан», — говорит он и в тот же миг понимает, как жалко и неправдоподобно звучит его объяснение. По лицам коллег он видит, что они ему не верят. Но ничего не говорят. Просто смотрят на него.

Пенные волны, бьющие о соленые скалы, тебе сейчас не помогут, Хеннинг. Он делает глубокий вдох. И говорит:

— Мы закончили?

Он не смотрит на коллег, поднимается и, стараясь не встречаться с ними взглядом, идет к двери, ожидая в любую секунду услышать строгий голос Хейди, приказывающий ему вернуться на место, лабрадор Хеннинг, назад, на место. Но он уже взялся за ручку двери, а ничего подобного не происходит, он поворачивает ручку вниз, тянет дверь на себя и выходит из зала заседаний.

Тишина, которая осталась позади, громом отдается в его голове. Хеннинг может только воображать, что Гундерсен и Хейди скажут о нем после его ухода. Но это неважно.

Он рад, что вышел оттуда.

Глава 23

Хеннинг выходит на улицы Гренланда до того, как Хейди и Гундерсен заканчивают беседу в зале заседаний. С того времени, как он пришел на работу, потеплело на несколько градусов. Воздух наполнился влагой. Хеннинг поднимает голову. Облака, белые и серые, проносятся по небу. Скоро девять. Тарик Мархони наверняка еще не встал.

Хеннинг не нашел ничего интересного о нем в Сети. Тарик приехал в Норвегию из пакистанского Исламабада в середине 1990-х, его брат приехал на пару лет раньше, и они вместе успели пожить по трем адресам. Упоминаний о Махмуде не было ни в газетных статьях, ни на форумах, ни на домашних страницах, ни в списках налогоплательщиков, а вот маленькая фотография Тарика обнаружилась в одном из номеров газеты «ВГ», вышедших несколько лет назад, — он был одним из респондентов во время опроса об отношении жителей Норвегии к вступлению в ЕС.

Тарик отнес себя к категории «не знаю». И больше Хеннингу не удалось отыскать ничего. Иными словами, братья Мархони вели тихое существование, но Хеннинг прожил достаточно, чтобы понимать, что отсутствие упоминаний в Сети еще ничего не значит. В любом случае Тарик может рассказать больше других о Махмуде, который на данную минуту остается единственным подозреваемым. И именно поэтому Хеннингу необходимо узнать о нем все.

Стрелка часов преодолела девятичасовую отметку, и он решает все-таки наведаться к Тарику. В худшем случае, если брат Мархони не ответит на его вопросы из-за того, что спит или отсутствует дома, Хеннинг сможет зайти в ближайшее кафе и перекусить, пока есть время. Боже правый, ему давно пора поесть.

По дороге на улицу Ослогатен он проходит мимо Управления полиции и видит, как человек в жилете со светоотражающими вставками косит траву перед зданием. Взад и вперед снуют автомобили. Хеннинг двигается по направлению к Средневековому парку. В последние годы в этом районе города произошли большие перемены: фасады домов отремонтировали, неподалеку началось новое жилищное строительство, что повысило привлекательность района. Всего в нескольких сотнях метров отсюда находится район Бьервика. До нового здания Оперного театра, имея здоровые легкие, можно дойти за десять минут.

Хеннинг находит дом номер 37 и отключает звук своего мобильного. Слишком много интервью было испорчено или сбилось с ритма из-за пронзительных звуков, раздающихся из портфелей с ноутбуками или из карманов.

Двери во внутренний двор открыты. Он неспешно заходит. В проходе, соединяющем выход на улицу с выходом во внутренний двор, темно. По дороге ему никто не встречается. Из одного окна доносятся звуки музыки, напоминающие о Ближнем Востоке. Слышно, как в той же квартире идет спор. Пахнет чем-то сладким.

Хеннинг подходит к лестнице Б, где, как ему известно, живут братья Мархони. Он собирается нажать на кнопку домофона, но дверь внезапно распахивается. Из нее выходит мужчина с рыжей бородой. Он не обращает внимания на Хеннинга, но оставляет дверь позади себя открытой, и Хеннинг успевает схватить ее за ручку до того, как та захлопнется.

На лестнице стоит резкий запах специй. Бедро возражает против подъема по лестнице, и он ругает себя за то, что забыл утром принять таблетки. Но эта мысль исчезает, как только Хеннинг видит табличку с фамилией Мархони на одной из дверей на первом этаже. Он останавливается и переводит дух. Первый визит домой. Вчера ты был скованным, Хеннинг. Может, сегодня ты станешь посвободнее.

Он звонит в дверь. Тишина. Он ждет и прислушивается. Звука шагов из квартиры не доносится. Хеннинг звонит еще раз. Кажется, звонок не работает. Он решает постучать, складывает ладонь в кулак и довольно сильно трижды ударяет по двери. Костяшкам пальцев больно.

Ему показалось или внутри произошло какое-то движение? По звуку похоже. Как будто кто-то перевернулся в постели. Он снова стучит. Босые ноги шлепают по полу. Он делает шаг назад. Дверь открывается. На пороге стоит заспанный Тарик Мархони. Хеннингу кажется, что тот еще не проснулся. Глазки узкие. Тарик зевает. На нем только трусы и грязная майка. Физиономия помята, под глазами большие мешки, а растительность на лице свидетельствует об отчаянных попытках отрастить бороду. Он полный, кудрявые волосы на его голове растрепаны. Похоже, что с того времени, когда парень последний раз мылся в душе, прошло немало дней.

Чтобы не потерять равновесия, Тарик упирается одной рукой о стену.

— Привет, меня зовут Хеннинг Юль.

Тарик не отвечает.

— Я работаю в «123новости» и…

Тарик делает шаг назад и захлопывает дверь. Он с грохотом запирает замки.

Великолепно, Хеннинг. Просто великолепно.

— Всего две минуты, Тарик!

Шаги удаляются. Он ругается про себя и снова начинает стучать. Ответа нет. И Хеннинг решает воспользоваться последним оружием, имеющимся в его распоряжении.

— Я здесь, потому что думаю, что твой брат не виноват!

Он кричит немного громче, чем собирался. Отзвук его слов эхом бьется между стенами. Он ждет. И ждет. Из квартиры не доносится ни звука. Хеннинг снова чертыхается.

Обычно такое получалось у него легко.

Он выжидает минуту или две, а потом решает уйти. Он уже собирается открыть дверь на улицу, когда позади него раздается звук. Он поворачивается. Дверь приоткрывается. Тарик смотрит на него. Апатии во взгляде как не бывало. Хеннинг решает воспользоваться моментом. Он поднимает руки.

— Я здесь не для того, чтобы писать всякое дерьмо о твоем брате.

Голос его мягок, полон сочувствия. Кажется, Тарик осознает сказанное.

— Ты думаешь, он не виноват?

Он говорит высоким голосом с сильным акцентом. Хеннинг кивает. Тарик медлит, раздумывает. Под майкой раздувается живот.

— Если ты напишешь какое-нибудь дерьмо про моего брата…

Он придает лицу агрессивное выражение, но не заканчивает предложение. Хеннинг снова поднимает руки. Должно быть, достаточно посмотреть в его глаза, чтобы понять, что он не шутит. Тарик заходит в квартиру, но оставляет дверь позади себя открытой. Хеннинг следует за ним.

Хорошо, Хеннинг. Ты становишься прежним.

Он входит внутрь, закрывает за собой дверь и смотрит на потолок. И видит то, что ищет.

— Сейчас, только оденусь! — кричит Тарик. Хеннинг проходит в квартиру и удивляется, насколько в ней чисто. По правую сторону коридора расположены две двери, ровный ряд обуви выстроился вдоль плинтуса. Дверь напротив входа открыта. Он украдкой заглядывает в нее. Сиденье на унитазе поднято. Слабый запах лимонного освежителя воздуха льется в коридор.

Он проходит мимо кухни. В раковине стоит блюдце с какими-то крошками и стакан прокисшего молока. Хеннинг направляется в гостиную и усаживается на стул, такой низкий, что кажется — его зад вот-вот коснется пола. Он может держать в поле зрения коридор, ряд обуви и входную дверь. Кругом чистота.

Он осматривается, как делает всегда, когда оказывается в чужом доме. Детали, как говорил его старый учитель Ярле Хегсет. Весь смысл в деталях. Первое, что удивляет его в квартире, где проживают два брата, — это обилие комнатных растений и цветов. На подоконнике стоит здоровенная пеларгония со свежими розовыми цветками. На столике в углу — ваза с орхидеями. Розовые розы. Братья определенно любят розовый цвет. Два подсвечника с белыми свечами. Большой телевизор, скорее всего 45-дюймовый, у стены. Домашний кинотеатр фирмы «Пионер», естественно, по одной большой узкой колонке по бокам от телевизора и две позади. Хеннинг ищет сабвуфер, но тот, скорее всего, спрятан под коричневым диваном. Если бы он был в доме в Западном Осло, то увидел бы технику фирмы «Болиа». Или «Р. О. О. М.».

В гостиной низкий азиатский столик с гнутыми ножками и квадратной столешницей; он когда-то был черным, но его перекрасили в белый цвет. Посередине стоит чистая стеклянная пепельница. Еще цветы. Еще один подсвечник. На ванильно-белой стене висит фотография большой пакистанской семьи, скорее всего, это исламабадские родственники. В углу комнаты овальный, покрашенный в белый цвет камин.

Но здесь нет ни одной фотографии Хенриэтте Хагерюп.

Квартира, в которой находится Хеннинг, оказывает на него какое-то воздействие. Он думал, что попадет в сточную канаву с пылью, грязью и беспорядком. На самом же деле это жилище убрано гораздо лучше, чем его собственная квартира в последние полгода, а может, и дольше.

Хеннинг знает, что у него множество предрассудков. Но ему нравятся предрассудки, ему нравится необходимость пересматривать или менять свои взгляды с течением времени, после того как он узнает что-то новое о ком-то или чем-то, способное перевернуть его первоначальное представление. Знание, которое он приобрел, изучив квартиру братьев Мархони, похоже на карамель, малоаппетитную снаружи, но потрясающую на вкус, стоит только снять с нее обертку и положить в рот.

Он улыбается Тарику, появившемуся в коридоре. Тарик надел черные джинсы и не менее черную льняную рубашку. Он идет на кухню. Хеннинг слышит, как он открывает холодильник и тут же его захлопывает, открывает шкафчик и достает стакан.

— Хочешь молока? — кричит он.

— Э-э-э, нет, спасибо.

Молоко, думает Хеннинг. Он много раз бывал в чужих домах, но ни разу ему не предлагали молока. Он слышит, как стакан со стуком опускается на кухонный стол, после чего из кухни доносится довольный стон. Тарик входит в гостиную и усаживается на деревянный стул напротив Хеннинга. Он достает пачку сигарет и предлагает Хеннингу белого друга. Тот отказывается, невнятно пробормотав, что бросил.

— Что произошло с твоим лицом?

Неожиданный вопрос застает Хеннинга врасплох. Он отвечает, не успев подумать:

— Два года назад в моей квартире был пожар. Мой сын погиб.

Хеннинг не знает, что именно привело Тарика в замешательство: жестокая правда или лишенный всяких чувств голос, которым он ее произнес. Тарик хочет что-то сказать, но останавливается. Он достает сигарету и долго возится, пытаясь прикурить, после чего бросает зажигалку на стол. Хеннинг следит за прямоугольным адским инструментом глазами, видит, как он скользит и замирает около пепельницы.

Тарик смотрит на него. Долго. Хеннинг молчит, зная, что пробудил в Тарике любопытство, но он не собирается забрасывать его вопросами. Еще не время.

— Так, значит, ты не думаешь, что мой брат виновен? — спрашивает Тарик, глубоко затягиваясь. Он морщится, словно дым пахнет вонючими носками.

— Нет.

— А почему?

Он говорит правду:

— Не знаю.

Тарик фыркает.

— И все равно думаешь, что он невиновен?

— Да.

Они смотрят друг на друга. Хеннинг не отводит глаз, не опасаясь того, что они могут многое рассказать.

— И что ты хочешь знать?

— Ты не будешь возражать, если я воспользуюсь этим?

Он достает диктофон и кладет его на стол между ними. Тарик пожимает плечами.

Слишком мало журналистов пользуются диктофонами на работе. Когда Хеннинг был молодым, он строчил как сумасшедший, слушая, что говорят интервьюируемые, и одновременно придумывая следующий вопрос. Понятно, что многого таким образом не достигнешь. Ты не услышишь всего, что тебе говорят, и не сможешь задать естественные вопросы, вытекающие из ранее сказанного, потому что концентрируешься на как минимум двух других действиях. Поэтому диктофоны — гениальное изобретение.

Он нажимает кнопку «Запись» и откидывается на спинку стула. В руках у него блокнот. Ручка. Потому что использование диктофона не должно исключать использования бумаги с ручкой. С записью может что-то пойти не так, поэтому во время разговора неплохо записывать куда-нибудь ключевые слова и вещи, которыми надо заняться.

Хеннинг смотрит на Тарика, замечает, что арест брата произвел на него сильное впечатление. Подозрение в убийстве. Наверняка он думал о том, как объяснит случившееся семье, оставшейся в Пакистане. Как отреагируют друзья. Банда.

— Что ты можешь рассказать мне о брате?

Тарик снова впивается в него взглядом.

— Мой брат — хороший человек. Он всегда обо мне заботился. Это он привез меня сюда, подальше от Исламабада, подальше от бедности и преступности. Он сказал: «В Норвегии хорошая жизнь». Он заплатил за билет на самолет и дал место, где я мог жить.

— А кем он работает?

Тарик смотрит на него, но не отвечает. Слишком рано, думает Хеннинг. Пусть парень выговорится.

— Поначалу нам было нелегко. Мы не знали языка. В друзьях одни паки. Но мой брат отправил меня на курсы норвежского. Мы начали общаться с людьми из других стран. С девушками. С норвежскими девушками…

Последнее слово он произносит нараспев, с улыбкой на губах. Но улыбка быстро исчезает. Хеннинг молчит.

— Мой брат никого не убивал. Он хороший парень. А ее он любил.

— Хенриэтте?

Тарик кивает.

— Они долго были вместе?

— Нет. Может быть, год.

— А какие у них были отношения?

— Я думаю, хорошие. Очень активные.

— Ты имеешь в виду, много секса?

Тарик улыбается. Хеннинг видит, что у Тарика есть воспоминание, а может быть, и несколько. Он кивает.

— Они были верны друг другу?

— Почему ты об этом спрашиваешь?

— А ты думаешь, полиция не будет спрашивать об этом твоего брата?

Тарик не отвечает, но Хеннинг видит, что он думает над вопросом.

— Они сходились и расходились.

— Что ты хочешь сказать?

— Мне много раз казалось, что между ними все кончено, но они всегда воссоединялись. И уж точно никто из моих друзей не вытворяет того, что они делали вчера днем.

— Значит, они…

Тарик кивает.

— Хенриэтте издавала много звуков. Она всегда была очень шумной, а вчера особенно.

Улыбка пропадает с его лица. Он не затягивался целую минуту, но сейчас вновь вдыхает в себя запах вонючих носков и тушит окурок в пепельнице.

— Они встретились на фестивале «Мела». В тот раз ничего не произошло, но потом они оба пришли на прослушивание для съемок в одном и том же фильме. И вот тогда…

Звонит мобильник Тарика, вероятнее всего, звук доносится из спальни. Мелодию звонка он уже слышал раньше, но не помнит, при каких обстоятельствах. Тарик немного отвлекается от рассказа, но не отвечает на звонок. Он тянется за зажигалкой, берет ее в руки и разглядывает.

— То, что случилось, ужасно, — говорит он, не поднимая глаз.

— У тебя есть какие-нибудь мысли насчет того, кто мог это сделать?

Он отрицательно качает головой.

— У Хенриэтте и твоего брата были общие друзья, с которыми они проводили много времени?

Тарик с силой крутит колесико зажигалки. Появляется большой язык пламени. Хеннинг чувствует, как что-то сжимается у него в груди.

— Мы из Пакистана. У нас много друзей.

— А как насчет этнических норвежцев?

— Много.

— Кто-нибудь из них состоит в браке?

— В браке?

— Да? В браке, с кольцом на пальце?

— Я не понимаю вопроса.

— Кто-нибудь из них ходил в церковь, чтобы…

— Ку-ку! Я знаю, что такое брак. Я просто не понимаю, почему ты об этом спрашиваешь.

Тарик продолжает теребить зажигалку, глядя на Хеннинга. Он не знает, как сформулировать свой вопрос, чтобы не выдать слишком многого или не обидеть Тарика.

— Кто-нибудь из них изменял друг другу?

Тарик на мгновение задумывается. Он пристально смотрит в глаза Хеннингу, после чего отводит взгляд и направляет его в пол.

— Я не знаю.

Голос его звучит тише. Хеннинг думает, что Тарик знает нечто, что хочет утаить. Он делает отметку в блокноте: «Изменяли оба?»

— Кем работает твой брат?

Тарик вновь поднимает глаза.

— Почему тебе это так важно?

Хеннинг пожимает плечами.

— Может быть, это вообще неважно. А может быть, это важнее всего. Я не знаю. Именно поэтому и спрашиваю — я хочу получить представление о том, что из себя представляет твой брат. Многие из нас есть наша работа. Мы живем ею.

— А как насчет тебя?

После такого долгого вступления Хеннингу хочется продолжить свою речь, но вопрос заставляет его замолчать. Он пытается придумать разумный ответ, но не может.

— Нет.

Тарик кивает. Хеннингу кажется, что во взгляде его сквозит одобрение, но он не уверен.

— Мой брат работает таксистом.

— У него своя лицензия?

— Нет.

— А на кого он работает?

— Умар.

— Кто это?

— Друг.

— А как его полное имя?

Тарик вздыхает.

— Умар Рабия Рашид.

— А ты чем занимаешься?

Он удрученно смотрит на Хеннинга.

— Я фотограф.

— Свободный художник или работаешь на кого-нибудь?

— Фрилансер.

Хеннинг пытается приподняться на мягком стуле, но снова соскальзывает вниз.

— Твой брат не хотел открывать дверь, когда вчера за ним пришла полиция, и он сжег свой компьютер. Ты знаешь, почему он это сделал?

В глазах Тарика появляется беспокойство, отмечает Хеннинг. Тарик достает новую сигарету и закуривает. А потом отрицательно качает головой.

— Никаких предположений?

Он снова качает головой.

— Этим компьютером пользовался только мой брат. У меня есть свой.

— И ты никогда не видел, что он на нем делал?

— Да нет, ничего особенного. Болтался по Сети. Писал письма. Мы скоро закончим? У меня встреча с товарищем.

Хеннинг кивает.

— Еще пара вопросов, и я уйду.

В тот же миг раздается стук в дверь. Три коротких удара. Тарик оборачивается, изображая удивление.

— Твой товарищ?

Тарик встает, ничего не отвечая.

— Если это другой журналист, захлопни дверь у него перед носом, — говорит Хеннинг, хихикая. Тарик идет к двери. Хеннинг видит его со своего места. Тарик быстрым движением распахивает дверь.

— Какого черта…

И тут Тарик получает две пули прямо в грудь.

Глава 24

Выстрелы не производят шума, но они такие мощные, что Тарик Мархони отлетает к стене. Хеннинг успевает заметить два небольших красных фонтанчика, бьющие из его груди, но не успевает среагировать, пока в поле его зрения не появляется дуло пистолета, торчащее в дверях. Кто-то заходит в квартиру. Этот кто-то видит, как Тарик затихает у стены. И мужчина выпускает еще одну пулю в лоб Тарику.

Ни хрена себе!

Хеннинг пытается как можно тише подняться, но он так глубоко увяз в мягком стуле, что не может встать незаметно. Хеннинг видит, как дуло пистолета поворачивается на 90 градусов — теперь оно смотрит в его сторону, — и успевает броситься на пол до того, как в спинке стула появляется дыра величиной с глаз, как раз на том месте, где секунду назад находилась его голова, обивка стула рвется, из нее вылетают пенорезина и текстиль, он слышит шаги и думает, что ему кранты, что ему, черт возьми, полный кабздец, наступивший до начала, он в панике смотрит по сторонам, видит в гостиной еще одну дверь, дверь, ведущую в другую комнату, выбора у него нет, ему надо попасть туда, он встает на ноги, бежит, насколько это возможно с такой ногой, как у него, чувствует боль в бедре, нога сопротивляется, но Хеннинг добирается до двери, дергает ее на себя, она открывается, он снова слышит звук «пуфф», позади него в двери появляется отверстие, но пуля пролетает мимо, он попадает в другую гостиную, маленькую, с большим окном, к которому он и направляется, быстро добегает до него, дергает за ручку, но не в ту сторону, он толкает окно наружу, но оно открывается на несколько сантиметров и резко останавливается, он толкает еще раз, сильнее, но оно замирает на том же месте, он оборачивается, кто-то еще не вошел в комнату, Хеннинг смотрит на окно, понимает, почему оно не открывается, видит стопор, но его можно открыть нажатием, он нажимает и тем же движением толкает раму наружу, и теперь окно распахивается, открывается полностью, он забирается на подоконник, выглядывает наружу, видит, что до земли как минимум два метра, и на короткое мгновение вспоминает балкон, на котором стоял вместе с Юнасом и собирался прыгнуть, и в ту же минуту слышит, что кто-то входит в комнату, Хеннинг готов в любой миг почувствовать острую оглушительную боль в спине, но прежде, чем он успевает подумать, он уже находится в воздухе, не чувствуя под собой опоры, он машет руками, не находя в себе сил посмотреть вниз, но он знает, что земля где-то там, под ним, и внезапно он ее касается, колени подгибаются, Хеннинг падает вперед, выставив руки, царапает ладони, перекатывается, почти что вываливается на дорогу, на трамвайные рельсы, но угроза сверху гораздо опаснее, думает он, в том окне все, что кому-то надо сделать, — это пройти несколько шагов и прицелиться, и все кончится, Хеннинг поднимается на ноги, слышит звук приближающегося автомобиля, но продолжает бежать, забыв о боли в ноге и бедре, он сам себе приказывает просто бежать, он не видит, в каком направлении несется, кругом асфальт и грязь, он видит угол дома, желтого, не соображает, где он находится, просто продолжает бежать, хватается за что-то, на ощупь напоминающее стену, и заворачивает за угол в тот момент, когда две пули одна за другой попадают в стену дома, но Хеннинг недосягаем, он находится на маленькой улочке с односторонним движением, наверное, это улица Святого Халлварда, думает он, каким чудесным совпадением это могло бы стать, если бы все закончилось здесь, но сейчас он не хочет думать о своей матери, значение имеет только то, что кто-то больше не может попасть в него, и он продолжает свой бег, слышит, как в груди колотится сердце, чистый адреналин, прямо в венах, он бежит мимо припаркованных машин, фигур, нарисованных на стенах красной и черной краской, дорога поворачивает, он следует ее изгибам, бежит изо всех сил, не чувствуя под собой ног, только замечает нечто странное, будто весь он двигается не в такт, потому что нога и бедро не могут разобраться, кто из них что будет делать, но ему плевать на это, Хеннинг думает, что ему надо убежать как можно дальше от того дома и стрелка, потому что тому тоже надо выйти на улицу и убраться, Хеннинг думает, что ему надо сообщить в полицию, но сначала добраться до безопасного места, до места, где он сможет перевести дыхание и говорить не задыхаясь, он видит свободное пространство, Спортивно-досуговый центр Гамлебюена, написано на черной, мастерски сделанной изогнутой табличке над входом, и он бежит туда, мимо красного универсала «мицубиси», здесь нет людей, только черные мешки с мусором у стены обшарпанной бытовки, стены исписаны граффити, ботинки Хеннинга соприкасаются с гладким асфальтом, он видит погрузочную платформу, скейтборд, старый пластмассовый стул, территория невелика, надпись кривыми заглавными буквами «Добро пожаловать» на табличке на синей стене, разрисованной языками пламени и причудливо переплетающимися буквами, которые он не различает, Хеннинг видит, что на той же табличке написано: «Мы заботимся друг о друге, потому что, блин, мало кто это делает», он смотрит по сторонам, территория огорожена забором, черт, она огорожена, вокруг растут деревья, но он видит просвет, дыру в заборе, он двигается к этой дыре, проскальзывает в нее, пиджак застревает, но он дергает его изо всех сил, слышит, как рвется ткань, Хеннинг наклоняется и пробирается через деревья и кусты, растущие густо, как в джунглях, проскальзывает мимо старого ржавого холодильника, видит, что поблизости на склоне холма стоит дом, и теперь он знает, где находится, он направляется к железнодорожным путям, быстро, как только может, поворачивается посмотреть, не преследует ли его кто-нибудь, но стрелка не видно, и Хеннинг прячется за большим деревом и опускается на землю, тяжело дыша.

Дыши, Хеннинг. Мужик, черт тебя возьми, дыши!

Он достает телефон и набирает 02800, ждет ответа, поглощая воздух большими глотками. Трубку на другом конце снимают быстро. Он называет себя и говорит:

— Я должен поговорить с Бьярне Брогеландом! Это срочно!

Глава 25

Когда ему исполнилось тринадцать, ему разрешили взять напрокат фильм «Свидетель» с Харрисоном Фордом и Келли Макгиллис в главных ролях, один из немногих фильмов, где Дэнни Гловер играет убийцу. После этого прошло немало времени, прежде чем Хеннинг снова стал посещать общественные туалеты.

Несмотря на то что с тех пор прошло 22 года, он так и не смог забыть сцену, в которой напуганный до смерти мальчик-амиш захныкал, а Дэнни стал открывать одну за другой двери кабинок в туалете, чтобы узнать, не стал ли кто-нибудь свидетелем убийства.

И Хеннинг должен признать, что он думал о Дэнни, когда сидел в перелеске, смотрел на проносящиеся мимо поезда и прислушивался, не явится ли кто-нибудь открывать двери кабинок.

Теперь он сидит в комнате ожидания. Он знает, почему их так называют. Потому что в них ждут. И он ждет. Ему дали стакан воды. Почитать нечего. Потому что сейчас ему надлежит думать. Когда полицейские, которые будут его допрашивать, наконец явятся, воспоминания должны быть хорошо упорядочены, он должен как можно точнее вспомнить максимальное количество деталей.

Обычно его показания бывали очень точны, но Хеннинг давно не тренировался. Он думает об Ивере Гундерсене и Хейди Хюс, о том, что, возможно, ему надо было сообщить им о случившемся, но не успевает додумать эту мысль, потому что дверь в комнату ожидания открывается. Высокая, коротко стриженная сотрудница полиции входит первой. Она смотрит на него.

— Элла Сандланд, — говорит она, протягивая руку. Хеннинг встает, пожимает ее и кивает. Бьярне Брогеланд, идущий следом, пожирает ее глазами, а потом видит своего старого школьного знакомого и широко улыбается.

— Привет, Хеннинг.

И чувство, которое он испытывал в молодости, находясь рядом с Бьярне, немедленно возвращается. Это чувство «ты-мне-не-нравишься». Оно больше не имеет никакого отношения к Трине, просто некоторые вещи остаются неизменными.

Элла Сандланд усаживается с другой стороны стола. Бьярне подходит к Хеннингу и тоже протягивает ему руку. Бьярне наверняка допрашивал сотни человек, думает Хеннинг, встречался со всевозможными людьми, но, несмотря на хорошую тренировку, оно никуда не делось, то почти незаметное изменение в лице, которое Хеннинг наблюдал много раз, только теперь оно стало более отчетливым.

Не пройдет и доли секунды, как Брогеланд снова попытается выглядеть круто, постарается произвести впечатление профессионала, но Хеннинг заметил, что он вздрогнул, увидев его шрамы.

Они здороваются, крепко пожимая друг другу руки.

— Черт возьми, Хеннинг, — говорит Брогеланд, усаживаясь. — Давно мы не виделись, — продолжает он. — Как думаешь, сколько лет?

Он говорит веселым, приятным, нормальным тоном. Несмотря на то что они одновременно пытались поступить в Полицейскую школу, у них было очень мало общего. И Хеннинг отвечает:

— Лет пятнадцать-двадцать, наверное?

— Да, это как минимум.

Тишина. Обычно ему нравится тишина, но сейчас стены вопиют о звуке.

— Приятно снова встретиться с тобой, Хеннинг.

Он не может сказать то же самое о Бьярне, но тем не менее отвечает:

— Мне тоже.

— Вот только хотелось бы, чтобы эта встреча произошла при других обстоятельствах. Нам ведь есть о чем поговорить.

Да неужели, думает Хеннинг. Может, и есть. Но он смотрит на Бьярне и не отвечает ему.

— Может быть, начнем? — спрашивает Элла Сандланд уверенным голосом. Брогеланд смотрит на нее как на обед, ужин и ночной бутерброд вместе взятые. Сандланд выполняет все формальности. Хеннинг слушает ее речь, наверное, она из области Сюннмере, может из города Харэйд.

— Вы поймали того парня? — спрашивает он, когда Сандланд собирается задать ему свой первый вопрос. Полицейские переглядываются.

— Нет, — отвечает Брогеланд.

— Вы знаете, куда он делся?

— На самом деле здесь мы будем задавать вам вопросы, а не наоборот, — говорит Сандланд.

— Все нормально, — вмешивается Брогеланд и кладет свою ладонь на ее руку. — Неудивительно, что ему это интересно. Нет, мы не знаем, где находится преступник. Но надеемся, ты сможешь помочь нам установить это.

— Не могли бы вы рассказать нам, что произошло? — добавляет Сандланд. Он делает глубокий вдох и рассказывает об интервью, выстрелах, побеге, говорит медленно и сдержанно, хотя внутри у него все переворачивается. Довольно странно снова переживать все случившееся, облекать это в слова, осознавая, что он находился на миллиметр или два от смерти.

— Что вы делали у Мархони?

— Брал у него интервью.

— Зачем?

— А почему бы и нет? Его брата арестовали по подозрению в убийстве, которого он не совершал. Тарик лучше всех знает или знал своего брата. Если эта мысль не приходила вам в голову, то я удивлен.

— Конечно, приходила, — говорит Сандланд обиженно. — Мы еще не дошли до этого.

— Ну хорошо.

— О чем вы разговаривали?

— О его брате.

— А нельзя ли поподробнее?

Он театрально вздыхает и пытается мысленно вернуться в прошлое. На самом деле в кармане его пиджака лежит диктофон, на который все записано, но он совершенно не собирается расставаться с ним.

— Я попросил его рассказать о брате, чем тот занимался, об отношениях с Хенриэтте Хагерюп — обычные вопросы, которые задают, когда хотят побольше узнать о человеке.

— И что он рассказал?

— Да не так уж много интересного. Мы не успели.

— Вы сказали, что его брат арестован по подозрению в совершении преступления, которого он не совершал. Почему вы так сказали?

— Потому что я очень сомневаюсь в том, что он его совершил.

— Почему?

— Потому что в его прошлом ничто не указывает на приверженность принципам худуда и предписанным им наказаниям, а убийство, насколько я понял, с ними связано.

Сандланд сидит неподвижно и довольно долго смотрит на него, после чего обменивается взглядом с Брогеландом.

— Откуда вам это известно?

— Просто знаю.

Сандланд и Брогеланд вновь переглядываются. Хеннинг понимает, о чем они думают.

Кто проболтался?

Сандланд не сводит с него ледяных синих глаз. Хеннингу внезапно захотелось выпить джин-тоник.

— Наблюдается определенная тенденция: вы слишком много знаете.

В устах Сандланд это звучит как вопрос. Он пожимает плечами.

— По крайней мере, так было раньше. «Капитал», «Афтенпостен», «Неттависен», «123новости». Сколько ваших материалов было опубликовано на первых полосах, Юль? Сколько прорывов вы совершили? Или как там это называется у вас, журналистов?

Его плечи опять двигаются к ушам.

— Если это важно для следствия, то я могу выяснить.

Сандланд улыбается. В первый раз он видит, как она улыбается. Безупречные зубы. Красный манящий язык. Наверное, Брогеланд знает его вкус.

Да нет. Она не настолько глупа.

— И снова вы оказались в центре расследования, на этот раз в качестве свидетеля. Ну и как вам это нравится?

— А вы что, подрабатываете в спортивных новостях на НРК?

— Я думаю, что этот допрос пройдет намного быстрее и эффективнее, если мы воздержимся от язвительности, Хеннинг, — произносит Брогеланд, дружелюбно глядя на него. Хеннинг кивает, полагая, что в чем-то он прав.

— Ну, это новая для меня роль, можно так сказать, — начинает Хеннинг, на этот раз более вежливо. — Я был свидетелем самых неожиданных событий, ограблений и нападений с ножом, двух автоголов, забитых одним и тем же игроком за один матч, но, когда видишь, как человеку, с которым я только что разговаривал, который только что предлагал мне стакан молока, всаживают две пули в грудь и одну в голову, появляется очень странное чувство.

— Молока?

— Суперобезжиренного.

Брогеланд кивает, пряча улыбку.

— Вам удалось разглядеть преступника?

Он раздумывает.

— Все произошло очень быстро.

— Но мозг способен зарегистрировать довольно много даже за короткое время. Попробуй вспомнить еще раз. Подумай хорошенько.

Он думает. Хорошенько. И внезапно в мозгу что-то взрывается. Он что-то видит. Лицо. Овальное лицо. Борода. Но не на всем лице, а только вокруг рта, борода четырехугольной формы. Густая растительность на лице.

Он рассказывает. И вспоминает еще одну деталь: губа. Чуть искривленная с левой стороны. Бьярне прав, думает он. Черт возьми, Трахаль Бьярне прав!

— Ты видел, какое у него было оружие?

— Нет.

— Точно?

— Ручное оружие. Может быть, пистолет. Я не так хорошо разбираюсь в оружии.

— С глушителем?

— Да. А вы нашли гильзы на месте преступления?

Сандланд снова смотрит на Брогеланда. Ну конечно же нашли, думает он, почувствовав, как в кармане пиджака начал вибрировать мобильный телефон. Он решает не отвечать на звонок, но телефон не замолкает.

— Извините, — говорит он, указывая на внутренний карман.

— Отключите мобильный телефон, — произносит Сандланд властным голосом. Он вынимает аппарат из кармана и успевает разглядеть, что его разыскивает Ивер Гундерсен. Он изо всех сил нажимает на клавишу отключения и долго удерживает ее.

— Вы видели, во что был одет преступник?

Думай, думай.

— Темные брюки. Кажется, черный пиджак. Нет. Пиджак был бежевым.

— Так черный или бежевый?

— Бежевый.

— Какого цвета у него были волосы?

— Не помню, но вроде бы тоже темные. Весь этот парень казался темным.

Сандланд недоверчиво смотрит на него.

— Ну, за исключением бежевого пиджака, — быстро добавляет он.

— Иммигрант? — спрашивает Брогеланд.

— Скорее всего, да.

— Пакистанец? Как и жертва?

— Вполне возможно.

Брогеланд и Сандланд записывают что-то, чего Хеннинг не может прочитать со своего места, хотя он знает, что они пишут.

Преступник знал жертву.

Хеннинг пользуется возникшей паузой.

— Так вы думаете, что арестовали не того Мархони?

Он достает блокнот. Сандланд и Брогеланд снова обмениваются взглядами.

— Мне кажется, мы достаточно четко дали вам понять…

Брогеланд покашливает. Снова кладет ладонь на ее руку. У Сандланд покраснели щеки.

— Слишком рано говорить об этом.

— Так вы не исключаете, что мотивом могла быть месть?

— Мы ничего не исключаем.

— А по каким версиям вы работаете? Махмуда арестовывают, подозревают в убийстве, а меньше чем через сутки убивают его брата?

— Бьярне…

— На этот счет у меня нет комментариев. А теперь интервью закончено, — произносит Брогеланд очень серьезным тоном.

— Как вы думаете, вы смогли бы узнать преступника, если бы снова увидели его? — продолжает Сандланд. Хеннинг размышляет, вновь прокручивает происшествие в квартире Мархони на быстрой перемотке и отвечает:

— Я не знаю.

— А попробовать можете?

Он мгновенно понимает, о чем она говорит.

— Мне что, фотографии сейчас рассматривать, что ли?

Она кивает, глядя на него совершенно серьезно.

— Ну, я могу попробовать, — говорит он.

Глава 26

— Ты всегда так себя ведешь? — спрашивает Брогеланд, садясь за стол и открывая ноутбук. Они перешли в кабинет меньшего размера. Хеннинг сидит напротив и наблюдает, как Брогеланд постукивает по крошечной клавиатуре.

— Как так? — отзывается Хеннинг.

— Неуважительно и нагло?

Брогеланд, улыбаясь, поворачивает к нему монитор компьютера. Вопрос застигает Хеннинга врасплох. Он изображает губами косой полумесяц и покачивает головой сначала влево, а потом вправо. Если он хочет превратить сидящего напротив полицейского в источник, то наглое и неуважительное поведение — это не совсем то, что рекомендуют учебники. И он говорит:

— Извини, я не хотел.

Хеннинг поднимает руки.

— Я еще не совсем пришел в себя после всего случившегося. Не каждый день доводится стать свидетелем убийства. Обычно я не такой. Вероятно, действует защитный механизм или что-нибудь в этом духе.

Брогеланд кивает.

— Понятно.

Возможно, он не попал в яблочко, но и не промахнулся. Брогеланд пододвигает ноутбук ближе к Хеннингу.

— Пользуйся стрелками, чтобы листать вперед и назад. Если хочешь поближе рассмотреть какую-нибудь фотографию, кликни на нее мышкой.

— Это люди, на которых у вас что-то есть?

— Да, и из них я выбрал выходцев из других стран. Я исключил также несколько других категорий.

Хеннинг кивает и начинает просмотр. Он листает и листает.

— Итак, чем ты занимался после школы? — спрашивает он, глядя на монитор.

— Ну, чем только ни занимался, как и все. После школы служил год в армии, потом год за границей, в Косово, потом три года учился в Институте физкультуры. Затем подал заявление в полицию. И с тех пор я здесь.

— А семья есть?

В эту минуту Хеннинг себя ненавидит.

— Жена и ребенок.

— Я знаю твою жену? Или знаю, кто она?

— Вряд ли. Мы познакомились в Институте физкультуры. Анита из Хамара.

Хеннинг кивает, продолжая просмотр фотографий. Он узнает некоторые лица, но лишь потому, что писал о них раньше или видел на газетных полосах.

— Тебе нравится работать в полиции?

Почему он лишается красноречия в самый неподходящий момент?

— Очень, хотя у меня большая нагрузка. Не так часто вижу свою дочь, как хотелось бы. Ненормированный рабочий день. Всегда найдется дело, над которым надо поработать.

— Сколько лет твоей дочери?

— Три. Три с половиной, — быстро поправляется он.

— Чудесный возраст, — говорит Хеннинг и в тот же миг жалеет о сказанном, он надеется, что Брогеланд не задаст ответный вопрос, как обычно происходит в беседах такого типа. Хеннинг опережает его:

— Как ее зовут?

— Алиша.

— Красивое имя.

К горлу подступает тошнота. Желчь, вчерашний кофе.

— Моя жена считает, что имена должны быть международными. Чтобы ребенок мог жить за границей, не диктуя каждый раз свое имя по буквам.

Бьярне посмеивается. Хеннинг тоже пытается засмеяться, но смех звучит неестественно, поэтому он быстро обрывает его и продолжает просмотр фотографий. Лица, лица, лица. От них за версту разит криминалом. Взгляды свирепые, губы злобно сжаты. Но Стрелка среди них пока нет.

Примерно после получаса работы Бьярне спрашивает:

— Как думаешь, преступник успел разглядеть тебя?

Хеннинг отрывает взгляд от монитора и переводит его на полицейского. Странно, что я не подумал об этом раньше, говорит он сам себе.

— Не знаю, — произносит он и воспроизводит в памяти собственный побег. По большей части Стрелок видел его спину, но был момент, когда они встретились глазами. А лицо Хеннинга не так-то просто забыть.

Да, он разглядел меня, думает Хеннинг. Не мог не разглядеть.

Он смотрит на Бьярне, зная, о чем тот размышляет. Если техническая группа не найдет улик, привязывающих убийцу к месту преступления, он станет единственным человеком, который сможет опознать Стрелка и таким образом связать его с местом преступления. С юридической точки зрения показания Хеннинга станут штрафным ударом по воротам без вратаря.

Но только при одном условии.

Что он будет жив.

Глава 27

Спустя три четверти часа он судорожно тычет пальцем в монитор ноутбука. Брогеланд встает, обходит стол и подходит к нему.

— Ты уверен?

Хеннинг смотрит на искривленную верхнюю губу мужчины на фотографии.

— Да.

Взор Брогеланда пылает. Он берет ноутбук, поворачивает его к себе, садится и начинает нажимать на клавиши.

— Кто это? — спрашивает Хеннинг. Брогеланд поглядывает на него поверх монитора, глаза его бегают.

— Его зовут Яссер Шах, — произносит он против воли. — Но, черт возьми, только попробуй написать это в своей газете.

Хеннинг поднимает руки вверх.

— А что он из себя представляет?

— Да ничего особенного. Его пару раз судили за хранение. В общем, мелочи.

— От дилерства в мелких размерах к настоящей ликвидации, вот как.

— Похоже на то.

— Хм.

— Он связан с бандой, называющей себя ППП. Пылающие Плохие Парни.

Хеннинг морщит нос.

— Что это еще за банда такая? Никогда раньше не слышал.

— Это банда, которая всплыла на поверхность в последний год. Занимаются разным криминалом. Контрабанда, наркота, вымогательство при помощи кулаков и оружия… э-э-э… да, оружия. Думаю, наши парни из отдела организованной преступности присматривают за ними.

— А братья Мархони были как-то связаны с ППП?

Брогеланд собирается ответить, но останавливается и смотрит на Хеннинга. И тот опять знает, о чем думает полицейский.

Хеннинг, ты наверняка неплохой парень, но я все еще недостаточно хорошо тебя знаю.

— Ну вот и прекрасно, — произносит наконец Брогеланд. — Большое спасибо. Ты нам очень помог.

Они встают. Брогеланд протягивает руку. Хеннинг пожимает ее. Он выходит из Управления полиции с чувством, что больше всех он помог самому себе.

Когда Хеннинг выходит на улицу, в голове у него уже готов заголовок. Последние слова Тарика. Это будет интересно читать, думает он. Туретт-Коре наверняка кликнет на этот заголовок. В буквальном смысле.

Выходя на улицу Гренландслейрет, он включает мобильный телефон. Через полминуты на него начинают сыпаться текстовые сообщения. Несколько человек записались на автоответчик. Еще бы. Хеннинг не в состоянии слушать эти сообщения и собирается стереть их все, когда до него дозванивается Ивер Гундерсен. Хеннинг вздыхает и отвечает простым «алле».

— Ты где?

— В Управлении полиции.

— Но почему ты сразу же не позвонил нам? Получился бы отличный материал, и мы были бы первыми!

— Я был немного занят, спасая свою собственную шкуру. Так сказать, то, что от нее осталось.

— Черт, я не мог до тебя дозвониться три с половиной часа!

— Три с половиной часа?

— Да!

— Ты что, время засекал?

Гундерсен делает глубокий вдох и выдыхает с такой силой, что у Хеннинга шумит в ушах.

— Блин, вообразить невозможно, что НРК даст потрясающий материал о том, как журналист «123новости» стал свидетелем убийства и как в него самого стреляли.

— Опять Йорн Бендиксен?

— Да!

— У него хорошие источники.

Хеннинг произносит это так, что его невозможно не понять. Он знает, что Гундерсен сочтет это личным оскорблением.

— Сейчас я должен как минимум взять у тебя интервью, и ты сможешь рассказать, что произошло. Мы не стали цитировать НРК, мы создали у наших читателей впечатление, что уже говорили с тобой, но у меня уже живот болит. Свидетельство очевидца, то есть твое, исправит положение.

— Вы не сочинили чего-нибудь от моего имени?

— Нет, нет. Сам увидишь, когда придешь, — или посмотри по мобильному. Ты приедешь к нам или поговорим по телефону?

— Нет.

— В каком смысле?

— Нет, нет, — говорит Хеннинг, подражая голосу Гундерсена. — Никакого интервью не будет.

На другом конце тишина.

— Ты меня разыгрываешь?

— Нет, нет.

— Но почему, черт тебя подери, нет?

— Потому что пара пуль просвистела у меня над ухом, по грубым подсчетам, три с половиной часа назад. И я совершенно не планирую облегчать жизнь преступнику и дать ему шанс найти меня, если он собирается совершить еще одно покушение. Он знает, что я его видел. Или если он этого еще не знает, то очень скоро узнает.

Гундерсен тяжело вздыхает.

— Сейчас я поеду домой и запишу интервью, которое взял у Тарика. После этого я на пару дней залягу на дно, — продолжает Хеннинг. Он едва успевает закончить последнее предложение, как на другом конце наступает мертвая тишина. Хеннингу даже хочется улыбнуться.

Он не успевает зайти в универсам «Меню Гренланд», как снова раздается телефонный звонок. Высветившийся номер ему незнаком. Может быть, это Гундерсен, прикидывающийся продавцом подписки на совершенно новый журнал «Лошадиный хер». Хеннинг сбрасывает звонок, мечтая о двух-трех четырех горячих котлетках из зубатки.

Как же будет вкусно.

Глава 28

Батарейки в упаковке подходят к концу, но их все еще достаточно для того, чтобы поменять элементы питания во всех восьми дымоуловителях, что он и делает, придя домой. Хеннинг проходит в гостиную. Стрелка в засаде нет. Он и не думал увидеть его здесь, но всегда лучше проверить.

Пока компьютер медленно проходит процедуру запуска, он принимает душ. Через пятнадцать минут он становится чище, чем младенец, намытый «Натусаном». Хеннинг включает FireCracker 2.0. Ему нужно кое о чем спросить 6тиермес7. На этот раз Глубокая Глотка уже в Сети.

МаккаПакка:

Турбо.

6тиермес7:

Негр.

Тебе потребовалось совсем немного времени, чтобы стать мишенью.

МаккаПакка:

Этот навык у меня не потерян.

6тиермес7:

Ты цел?

МаккаПакка:

Да. Хорошо, что я все равно не сплю по ночам.

6тиермес7:

Считай овечек. Или подрочи.

МаккаПакка:

Слишком утомительно.

6тиермес7:

:-)

МаккаПакка:

Собираюсь взять пару выходных, но меня мучает любопытство.

6тиермес7:

Выходной? У тебя?

МаккаПакка:

Братья Мархони как-то связаны с бандой ППП? Они состоят в ней?

6тиермес7:

Нет. Мы работаем над тем, чтобы найти связь между ними.

МаккаПакка:

Но она есть?

6тиермес7:

А ты так не думаешь?

МаккаПакка:

Не знаю. Может, они просто были приятелями.

6тиермес7:

Ага. А то как же.

МаккаПакка:

Вы собираетесь в скором времени провести против них операцию?

6тиермес7:

На этот счет мне пока ничего не известно. Но, думаю, они сначала навестят Яссера Шаха дома.

МаккаПакка:

Да он уже давно залег на дно.

6тиермес7:

Не думаешь, что он будет охотиться за тобой?

МаккаПакка:

А ты бы как поступил? У него теперь земля горит под ногами!

6тиермес7:

Тебе предложили защиту?

МаккаПакка:

Да.

6тиермес7:

Хорошо. Тогда, возможно, работу закончат другие.

МаккаПакка:

Я отказался.

6тиермес7:

О. Значит, вот как.

МаккаПакка:

Весело.

6тиермес7:

И что теперь?

МаккаПакка:

Я собирался затаиться на пару дней.

6тиермес7:

Здорово.

МаккаПакка:

Хорошо. Может, немного поработаю из дома. Посмотрим.

6тиермес7:

Хорошо.

МаккаПакка:

Как продвигается следствие, что нового?

6тиермес7:

Немного. Они ищут связи и следы. Много допросов.

МаккаПакка:

Подкормишь какими-нибудь деталями?

6тиермес7:

Ну, во всяком случае, они отказались от версии с убийством из-за поруганной чести.

МаккаПакка:

Еще что-нибудь интересненькое?

6тиермес7:

Не знаю точно. Нет уверенности, что в этом есть какой-то смысл, но одна кинокомпания купила права на сценарий художественного фильма, написанный Хагерюп.

МаккаПакка:

Недавно?

6тиермес7:

Некоторое время назад.

МаккаПакка:

Может, ей завидовали в колледже?

6тиермес7:

Не имею понятия. Но они разговаривают со всеми ее друзьями и учителями, кого могут отыскать.

МаккаПакка:

У Хагерюп был научный руководитель?

6тиермес7:

Да. Парень по имени Ингве Фолдвик.

МаккаПакка:

Знакомое имя.

6тиермес7:

Никогда о нем не слышал.

МаккаПакка:

Тебе известно что-нибудь о палатке на Экебергшлетте?

6тиермес7:

Ее поставил колледж. В ней снимали кино.

МаккаПакка:

Вы подозреваете кого-нибудь из однокашников?

6тиермес7:

Пока нет. Думаю, их внимание сосредоточено на Махмуде Мархони. На него все еще указывают косвенные улики.

МаккаПакка:

Его допрашивали после смерти брата?

6тиермес7:

Нет. Его адвокат надулся на нас.

МаккаПакка:

Хорошо. Спасибо. До скорого.

6тиермес7:

Будь здоров.

МаккаПакка:

Будь здоров.

Это цитата из фильма «Схватка» с Робертом Де Ниро и Аль Пачино в главных ролях. Герой Джона Войта сидит в машине вместе с Де Ниро и планирует взлом, и в тот момент, когда Де Ниро собирается выйти из машины, желает ему оставаться в здравии.

6тиермес7 нравится «Схватка». Эту фразу произносит сам великий Войт. Хорошо оставаться здоровым. И хорошо знать, что кто-то о тебе беспокоится. Даже если понятия не имеешь, кто этот кто-то.

Глава 29

6тиермес7 был прав. Затаиться не так-то просто. Потому что в голове роятся вопросы, и чем больше Хеннинг обо всем этом думает, тем сильнее убеждается, что у однокашников Хенриэтте Хагерюп имеются ответы на многие из них.

Он заходит на сайт Колледжа Вестердал и одновременно включает мобильный телефон. Как и в прошлый раз, на него обрушивается куча текстовых сообщений. И точно так же, как и в прошлый раз, он стирает их не читая. Одновременно Хеннинг находит кинофакультет колледжа, просматривает списки сотрудников и при помощи нескольких нажатий клавиш и движений мышки отыскивает Ингве Фолдвика. Перед ним появляется фотография, биография и контактная информация. Хеннинг изучает Фолдвика.

Где же он видел его раньше? Темные волосы с косым пробором на левую сторону. Узкий нос. Смуглая кожа, не шоколадного цвета, а такая, которая летом очень быстро загорает. Разросшаяся щетина с проседью. На вид ему под пятьдесят, но он все еще очень симпатичный мужчина. Хеннинг уверен, что некоторым студенткам он снится по ночам.

Хеннинг смотрит на часы. Полшестого. Последним словам Тарика придется подождать. Вместо того чтобы писать статью, он набирает номер мобильного телефона Фолдвика. Через три гудка тот отвечает. Хеннинг представляется. Фолдвик здоровается с ним тоном, который Хеннинг быстро определяет как «о черт».

— Я немногое могу вам рассказать, — начинает он. Чистый голос.

— А я и не прошу вас что-нибудь сейчас рассказывать, — обрывает его Хеннинг. Наступает тишина. Он знает, что Фолдвик не совсем понимает, что он имеет в виду. Но так и было задумано. Он заставляет его ждать так долго, что Фолдвику становится слишком любопытно, и он просто не может не спросить:

— Что вы имеете в виду?

— Если позволите встретиться с вами завтра в удобное для вас время, я подробно объясню, о чем хочу поговорить. Но я бы слукавил, если бы сказал, что это не имеет отношения к вашей погибшей студентке.

— Не знаю, есть ли у меня…

— Это займет всего несколько минут.

— Как я уже сказал…

— Я хочу, чтобы люди, которые будут читать о Хенриэтте, получили о ней настолько верное впечатление, насколько возможно. Я думаю, что вы, вероятно, лучше других сможете правдиво рассказать о ней. Вы общались с ней не так, как однокашники, которые, если уж говорить честно, склонны рассказывать странные вещи.

Наступает тишина. Он слышит, как Фолдвик думает. И в этом весь секрет. Превозносите эго того, кого собираетесь проинтервьюировать, так сильно, чтобы ему становилось все сложнее и сложнее отказать вам.

— Ну хорошо, пара минут найдется. Завтра в десять?

Его губы складываются в широкую улыбку.

— Десять меня вполне устраивает.

Написать интервью, когда есть запись на пленке, дело нехитрое. Сначала Хеннинг думал включить в статью все, что говорил Тарик, каждое слово, поскольку они были последними словами парня, но он оставил эту мысль, когда увидел текст на мониторе компьютера. Слишком много малозначительного. К тому же он не хочет, чтобы люди узнали все, что Тарик сказал о своем брате. Махмуд по-прежнему находится под стражей, да и следствие еще далеко до завершения.

За полчаса Хеннинг забивает в компьютер сказанное Тариком Мархони. Он решает сделать основной упор на позитивной характеристике, которую Тарик дал своему брату.

«Мой брат — хороший человек».

От этого можно начать зевать, но хоть что-то. Дальше он пишет: «Последние минуты жизни Тарик Мархони потратил на то, чтобы воздать хвалу брату, подозреваемому в совершении убийства. Читайте эксклюзивное интервью здесь».

Он знает, что это будут читать, хотя в интервью нет ничего особо выдающегося. Просто последние слова вызывают интерес. В них всегда содержится послание. А когда это эксклюзив, как в данном случае, то все, кто хоть немного интересуется делом, обязательно откроют и прочитают интервью Мархони. Другие СМИ будут выискивать в нем цитаты, которые смогут использовать в своих репортажах. Это значит «… сказал Тарик Мархони „123новости“ всего за несколько минут до смерти».

Цитаты. Если не считать поиска рекламодателей и пересчета денег в кассе, для многих газет важнейшим занятием является розыск цитат из конкурирующих изданий. В то же время ничто не способно вызвать такого раздражения в редакциях, особенно мелких СМИ, как цитирование их материалов крупными изданиями без ссылки на источник.

Подобное происходит ежедневно. Большие настолько боятся, что маленькие станут влиятельнее, что готовы поступиться как интересами людей, так и профессиональной этикой. Если речь не идет об откровенном воровстве, то часто совершается звонок тому же самому источнику, который произносит те же самые слова, что дает возможность утверждать, упрямо и не без большой доли негодования, что «у нас самих была точно такая же идея». В НРК, например, считалось, что если дело освещается как минимум двумя СМИ, то вполне можно не давать ссылку ни на одно из них.

Хеннинг не знает, изменилась ли практика за те два года, что он был вне игры, но дело Тарика невозможно не цитировать. Он думает, что Хейди Хюс будет этим довольна. А может, и Ивер Гундерсен тоже.

Да нет, вряд ли. Гундерсен не будет.

Он размышляет о ППП. Палящие Плохие Парни. Ну и названьице для клуба. Некоторые испытывают потребность посылать предупреждения. «Бандидос». «Ангелы Ада». Но Хеннинг знает, что ему интересно, кто такие эти ППП. Он пишет полное название банды в поисковике Google и получает тысячи ответов, многие из которых незначительны и неточны. Рецензия на фильм «Плохие парни», статьи о шведском певце, выпустившем несколько лет назад хит под названием «Пылающий», о людях, которых называют плохими парнями, о банде из Фурусета, взявшей такое название. Все не то.

Однако Хеннинг находит статью в «Афтенпостен», вышедшую полгода назад, повествующую о бандитских разборках в том же Фурусете. В тексте, показанном на странице поисковика, нет ничего о ППП, и он переходит дальше по ссылке.

И сразу чувствует, как у него перехватывает дыхание. Статью написала Нора. Значит, она решила ступить на опасную территорию. Банды чаще всего ассоциируют с наркотиками, вымогательством и желанием прославиться в криминальной среде. По большей части в них вступают люди, находящиеся в поисках себя. По этой же причине становятся хулиганами. Чтобы быть частью некоей общности.

Статья Норы называется «Жестокие бандитские разборки в Фурусете». Он просматривает ее. Фотографий с места происшествия нет. Материал проиллюстрирован картинкой, на которой топор врезается в биту. Он думает, что Нора дежурила тем вечером в редакции, а «Афтенпостен» не стал разоряться и покупать свежую фотографию у фотоагентства «Сканпикс». А может, в «Сканпиксе» тоже произошли сокращения.

В любом случае Хеннинг видит, что Нора хорошо сделала свое дело. Она поговорила с руководителем операции, с одним из начальников спецподразделения полиции Осло по борьбе с бандитизмом, разыскала двух очевидцев, взяла интервью у известного бандита, порвавшего с этой средой, который знает, что стоит за подобными разборками, и написала минимум 50 строк о деле, которое в большинстве газет обычно удостаивается лишь крошечной заметки.

Большинству людей совершенно безразличны бандитские разборки. Они думают: «Что плохого в том, что вы перебьете друг друга? Тогда на наших улицах и дорогах станет меньше ненормальных». Не вполне понимая, для чего, Хеннинг решает позвонить Норе. Может быть, у нее есть свежая информация об этих пылающих идиотах, но, возможно, он хочет поговорить с ней совсем по другой причине.

Он хочет знать, где она находится.

Хеннинг знает, что это глупо и выходит за рамки разумного, но он ничего не может поделать. Он хочет знать, у Гундерсена ли она, веселый или грустный у нее голос, появятся ли в нем нотки тоски, когда она услышит его в трубке. Они не разговаривали по телефону с тех пор, как умер Юнас. Она позвонила спросить, может ли он забрать Юнаса из детского сада и оставить у себя до следующего дня, хотя это была та неделя, когда ребенок должен был жить у нее. Все дело в том, что она заболела. Он ответил: «Да, конечно, с большим удовольствием».

И он знает, что не пожар и не смерть Юнаса пожирают ее изнутри. Ей никогда не удастся простить себя за то, что в тот самый день она заболела и попросила подменить ее. Если бы ей не стало плохо, Юнас не оказался бы у него. И тогда Юнас был бы жив.

Он совершенно уверен, что каждый раз, когда Нора чувствует, что простудилась или у нее что-то заболело, она думает, что это полная ерунда. Это ничего. Я справлюсь, я могу пойти на работу. И каждый раз ее одолевают одни и те же мысли: почему я не сжала зубы и не забрала его? Была ли я на самом деле так уж больна?

От таких мыслей легко сойти с ума. Сам же он думает о тех трех немаленьких порциях коньяка, которые принял тем вечером после того, как Юнас заснул. Может быть, Хеннинг смог бы спасти его, если бы выпил две. А еще лучше — одну. А что, если бы он лег накануне пораньше, не пребывал в плохом настроении и не заснул перед телевизором до внезапного возгорания?

Если бы.

Глава 30

Он долго ждет ответа. Может быть, она видит на дисплее его номер. А может, Нора сменила номер телефона и не перенесла в него контакты. Быть может, она просто стерла его номер. А может, она занята. Например, живет полной жизнью.

Хеннинг удивляется, когда Нора наконец отвечает на звонок. Он ведь мог, да и должен был отсоединиться после десятого звонка, но не сделал этого. Деловым тоном она здоровается, назвав его по имени. Он отвечает:

— Привет, Нора.

Черт, как же мучительно произносить вслух ее имя.

— Как ты? — спрашивает она. — Я слышала, что произошло.

— Все в порядке.

— Ты, наверное, перепугался до смерти?

— Если честно, я сильно разозлился.

И это правда, если подумать. Он не пытается казаться этаким мачо, героем боевиков. Он на самом деле разозлился, в основном из-за того, что не хотел, чтобы все закончилось именно так, в середине крещендо, в центре недосказанности.

Оба они замолкают. Обычно у них хорошо получалось молчать вместе, но сейчас ему неприятно. Она не задает никаких вопросов для продолжения разговора. Он торопится исправить ситуацию, пока та не стала слишком болезненной. Хеннинг думает, что Норе не хочется проявлять слишком большую заинтересованность в его житье-бытье, если она находится в одном помещении с Гундерсеном.

— Слушай, я работаю над одним делом и наткнулся на материальчик, который ты где-то полгода назад написала о Пылающих Плохих Парнях. Помнишь?

Она молчит несколько секунд.

— Да. Они повздорили с другой бандой, если я не ошибаюсь. Геморейдерами, или как их там.

Кстати, о предупреждающих сигналах.

— Точно.

— Четверо или пятеро госпитализированных. Ножевые ранения и переломанные ноги.

— Снова в точку.

— А в какой связи ты пишешь о них?

Он размышляет, не рассказать ли ей все как есть, но вспоминает, что они работают в конкурирующих газетах, а доверительные беседы — это всего лишь глава в их общей завершенной книге памяти. Хорошо. Во всяком случае, почти завершенной.

— Я не буду писать о них. Думаю, что не буду.

— С ППП шутки плохи, Хеннинг.

— Я никогда не шучу.

— Я серьезно. Некоторые из этих парней — настоящие бандиты. Им плевать на всех и вся. Думаешь, они стоят за убийством Тарика Мархони?

Ох уж эта Нора. Она слишком хорошо его знает.

— Я не знаю. Слишком рано говорить об этом.

— Если будешь встречаться с этими ребятами, Хеннинг, будь осторожен. Ладно? Они не добрые мальчики.

— Все будет нормально, — отвечает он и думает о том, как странно снова болтать с Норой о делах и источниках. Если встречаются два журналиста, они не могут не говорить о работе. А когда люди живут вместе и делят все на двоих, то разговоров о работе становится в два раза больше. Пока не случится перебор.

Одно время Хеннинг так много работал, что, когда он наконец возвращался домой по вечерам или по ночам, Нора была настолько недовольна, что больше не могла говорить о работе. Перебор. Естественно, это было его ошибкой. Как и многое другое. Кажется, ему присуща определенная модель поведения. Мне удается испортить лучшее, что у меня есть, думает он.

Хеннинг благодарит ее за помощь и кладет трубку. Он сидит и разглядывает телефон так, словно она все еще там, на другом конце. Он снова подносит трубку к уху. Тишина.

Он вспоминает о двойном убийстве в городе Буде, о котором писал несколько лет назад. В один из первых дней после отъезда он позвонил Норе перед тем, как она должна была лечь спать. Они проболтали полчаса, а может, и больше. Когда Хеннинг услышал, как она зевает, он попросил ее положить телефонную трубку на соседнюю подушку, но не отключаться. Он хотел слышать, как Нора спит. Он сидел в гостиничном номере и слушал ее дыхание. Поначалу оно было довольно быстрым, потом становилось все глубже и глубже. Затем Хеннинг сам лег, но не помнит, повесил ли перед этим трубку. Зато он помнит, что той ночью спал очень крепко.

Глава 31

Захирулла Хассан Минтроза, наклонившись вперед, сидит в стеклянной будке. Он считает деньги. Наличные. Здесь, на мойке, оперируют только наличными. У него есть включенный кассовый аппарат, но он им никогда не пользуется.

Ничто не способно победить черный нал.

Он вполне удовлетворен сегодняшними доходами: 12 легковых автомобилей по 150 крон. Итого 1800 крон. Плюс две полировки на 800 крон. И 36 такси по 100 крон. Итого семь кусков. Неплохо. А ведь до закрытия еще целых два часа.

Сделать скидку для такси было замечательным ходом.

Он собирается выйти из будки, чтобы принять нового клиента, когда из-за стоящего перед въездом грязного «мерседеса» выезжают две машины. Два полицейских автомобиля.

Черт, думает Хассан. Полицейские, три человека, выходят из машин. Хассан идет им навстречу. Одного из них он уже видел раньше.

— Вы хозяин и управляющий мойки? — спрашивает Бьярне Брогеланд. Он говорит громко, чтобы перекричать звук воды, льющейся под большим давлением в зале. Хассан кивает.

— У вас работает человек по имени Яссер Шах?

Хассан снова чертыхается про себя.

— Да.

— Где он? Мы хотим с ним поговорить.

— А по какому поводу?

— Он здесь?

— Нет.

— Вам известно, где он?

Хассан отрицательно качает головой.

— Разве он сегодня не должен быть на работе?

— Нет.

— Вы не будете возражать, если мы заглянем в зал?

Хассан равнодушно пожимает плечами и остается на улице, в то время как полицейские заходят в зал. Грязный «мерседес» уезжает.

Хассан думает о Яссере. Любитель хренов. Разве ему не было сказано — никаких запретов?

Работа в зале останавливается. Такси фирмы «Авенсис» скоро будет вымыто. Полицейские разговаривают с рабочими, но Хассан не слышит о чем. Он видит, что Мохаммед отрицательно качает головой. Умар тоже.

Полицейские проверяют все помещения, заходят в стеклянную будку, осматривают территорию впереди и позади мойки. Брогеланд говорит что-то своим коллегам, после чего снова подходит к Хассану.

— Нам надо поговорить с Яссером Шахом как можно скорее. Если вы его увидите, передайте, чтобы он связался со мной или с кем-нибудь другим в полиции.

Брогеланд дает ему свою визитку. Хассан неохотно берет ее, не читая. Мечтать не вредно, легавый.

— Мы знаем, чем вы тут занимаетесь, Хассан.

Хассан пытается не показать обеспокоенности, но его выдают щеки. Он ждет угрозы, которая так и остается невысказанной. Все потому, что она уже прозвучала. И до Хассана это наконец доходит.

Брогеланд ничего больше не говорит. Он уже сообщил, что полиция будет наблюдать за автомойкой, чтобы поймать Яссера Шаха и пресечь их деятельность.

Хассан внимательно наблюдает за Брогеландом и другими полицейскими, рассаживающимися по машинам. Может, надо и полиции предложить скидку, думает Хассан, глядя им вслед. Бесплатная мойка в обмен на их тела на дне Осло-фьорда.

Он заходит в зал и жестом созывает остальных. Все собираются в стеклянной будке. Хассан остается стоять. Он переводит взгляд с одного на другого.

— Им известно, что это был Яссер, — говорит он.

— Но откуда они могли это узнать? — спрашивает Мохаммед.

— Ты что, совсем тупой? Яссер же сказал, что там был еще один человек. Наверное, он разглядел Яссера и описал его полиции. Он может нам все испортить.

— Кто? Яссер?

Хассан вздыхает и покачивает головой.

— Свидетель, идиот!

Мохаммед съеживается.

— Мне все равно, как вы это сделаете, но я хочу, чтобы вы его нашли.

Хассан снова пристально разглядывает каждого из них.

— Прочитайте все газеты, какие найдете, поговорите со знакомыми, вдруг кто сможет назвать имя свидетеля. Яссер сказал, что у него был шрам на лице. Ожоги. Это должно облегчить вам задачу. Если полиция не найдет других доказательств того, что Яссер был в той квартире, то только свидетель сможет уничтожить его, да и нас тоже. Когда найдете этого парня, сообщите мне.

— А что ты сделаешь? — спрашивает один из мужчин. Хассан делает глубокий вдох.

— Что я сделаю? А что, ты, черт возьми, думаешь, я сделаю?

Хеннинг заканчивает писать интервью с Тариком и отправляет его дежурному редактору. Он делает приписку большими буквами, что ни его имя, ни фотография ни при каких обстоятельствах не должны публиковаться вместе со статьей. Он не собирается прятаться, но и размещать свою фотографию на плакате не хочет.

Он смотрит на часы. Черт. Магазины винной монополии уже закрылись. А поехать к маме без «Святого Халлварда» никак нельзя. Тогда он решает прогуляться. Наверняка я успею посмотреть тренировку, а может, и все семь, думает Хеннинг, и там голова сможет отдохнуть.

Выглядывающее из-за фабрики солнце светит ему в шею. На улице перед ресторанчиком «Мистер Танг» стоят стол и два стула. Под столом лежит собака с закрытыми глазами. Ему кажется, что это ирландский сеттер.

Когда Хеннинг был маленьким, он обожал собак. А собаки любили его. У бабушки с дедушкой была собака по кличке Бьянка. Бьянка боготворила его. А когда у него обнаружили аллергию на собачью шерсть, она стала любить его в два раза сильнее.

Хенниг собирается перейти улицу Марквейен, но замечет несущийся со свистом желтый «опель корса». При виде желтых машин он всегда вспоминает Юнаса. Однажды, когда он забирал сына из садика, Юнас стал показывать на все желтые машины, встречающиеся им по дороге домой. Смысл игры заключался в том, чтобы заметить желтую машину первым. То же самое повторилось на следующий день. И на следующий. Так продолжалось все лето. Теперь не проходит и дня, чтобы Хеннингу не попалась на глаза желтая машина. И каждый раз он слышит собственный голос, звучащий внутри: «Желтая машина!» А Юнас отвечает: «Я первый ее заметил». «Она не совсем желтая». «Это не считается, мы еще не начали».

Дети. Играют самыми невероятными вещами.

На футбольном поле заняты практически все зрительские места. Футболисты, родители, мячи, коляски. Хеннинг усаживается на свое обычное место рядом с пасленом. Он наблюдает за матчами и тренировками, сменяющими друг друга, узнает большинство участников. Группы мальчиков. Один из них выходит на газон с пачкой чипсов. Паренек со светлой челкой во вратарских перчатках пытается сделать стойку на руках. Голос тренера становится строгим, он просит мальчика опустить ноги на землю, потому что матч вот-вот начнется.

На них слишком большая форма команды «Грюннерс». Юнас всегда прекрасно выглядел в форме слишком большого размера. Белые трусы и белые носки. Хеннинг закрывает глаза и пытается представить его. Старше на два года. Может быть, у него были бы длинные волосы. Ему нравилось носить длинные волосы. Может быть, у него появились бы черты большого мальчика, маленького юного мужчины. Может быть, он начал бы поглядывать на девочек, но ни за что бы в этом не признался.

Может быть.

Если бы.

Он открывает глаза. Пакет чипсов пуст. Мальчик с довольным видом выбрасывает его и делает глоток колы.

Глава 32

В эту ночь ему приснились пистолеты. Огромные пистолеты, изрыгающие пули. Пули летят в его сторону, но он просыпается каждый раз перед тем, как они попадают в него.

Как же он ненавидит спать.

Хеннинг больше не в состоянии находиться в квартире, поэтому ранним утром следующего дня он решает прогуляться по Экебергшлетте. Он садится на «веспу», ржавую голубую «веспу», и тарахтит по еще не проснувшемуся городу.

Он часто делал так раньше — возвращался на места совершения преступлений, о которых писал. Его старый учитель Ярле Хегсет говорил, что это необходимо делать. Там можно прочувствовать атмосферу места, особенно если вернуться в то же самое время, когда было совершено преступление. Возможно, появятся детали, которые не выявились ни в интервью, ни в полицейских отчетах, ни в показаниях свидетелей.

Ярле Хегсет был умным человеком. Если не считать курения.

Хеннинг паркуется у глыбы асфальта, перегораживающей подъезд к Экебергшлетте у Экебергской школы. Палатка все еще здесь, как и окружающая ее полицейская лента. Людей вокруг нет. Времени — чуть больше шести утра.

Он осматривается. Одинокая лошадь пасется у экебергской фермы. Женщина со светлыми волосами, собранными в хвост, совершает пробежку. Хеннинг видит собаку, носящуюся по траве около сросшихся берез. В зубах у дворняги палка.

Он двигается по направлению к палатке, пытаясь представить себе случившееся. Хенриэтте Хагерюп в яме, обездвиженная «СтанГаном». Мужчина швыряет в нее тяжелые камни, бьет хлыстом и отрубает руку. Может быть, она не смогла закричать, прежде чем стало слишком поздно. Никто ее не видел и не слышал.

Должно быть, ее убили посреди ночи или рано утром. И Хенриэтте должна была прийти сюда добровольно. Никому не удалось бы незаметно проволочь неподвижное тело через всю Экебергшлетту. Даже посреди ночи это было бы невозможно. Мимо постоянно проезжают машины. Это наводит Хеннинга на мысль о том, что она должна была встретиться здесь с кем-то из знакомых. Связано ли это как-то со съемками фильма?

Цепь рассуждений прерывает собака, наскакивающая на него. Он успевает поднять руки вверх, защищаясь, пока собака не оттяпала кусок его пальца. Он покрывается испариной, пятится и отпихивает собаку. Она не кусается, только рычит. Появляется ее хозяин.

— На место! — уверенным голосом командует мужчина. Собака крутится у ног Хеннинга, а потом с большой неохотой возвращается к кормильцу.

— Прошу прощения, — говорит пожилой мужчина, поднимая руки. — Он просто хотел поиграть. Понимаете, он очень игривый. Все в порядке? Он вас не покусал?

Хеннинг не возражает против игр, но вот покушение на убийство ему совсем ни к чему. Ему хочется обругать всеми словами этого дебильного хозяина собаки, позволяющего орудию убийства свободно носиться по открытой местности. Но он этого не делает. Потому что он вспоминает кое-что из рассказанного инспектором полиции Неклебю на пресс-конференции.

Тело было обнаружено пожилым мужчиной, который выгуливал собаку. Мы получили сообщение о находке в 06:09.

Хеннинг смотрит на часы. Почти десять минут седьмого. Он делает глубокий вдох и переводит взгляд на мужчину.

— Все в порядке, — говорит он, счищая с себя невидимую собачью шерсть. Если несколько волосинок попадет ему в нос, то ближайшие пару дней ему будет весело.

— Маленький сорванец, — говорит он и пытается изобразить улыбку.

— Да, энергии ему не занимать. Его зовут Камасутра.

Хеннинг смотрит на мужчину.

— Кама-сутра?

Тот гордо кивает. Хеннинг решает не задавать уточняющих вопросов.

— Вы что-то рано вышли.

— Мы каждое утро гуляем в это время. Я рано просыпаюсь, всегда рано просыпался, а Кама-сутра любит начинать день здесь. Да и я тоже. Когда здесь еще совсем тихо и такой свежий воздух.

— Понимаю, о чем вы, — говорит Хеннинг и оглядывается по сторонам.

— Турбьерн Скагестад, — произносит мужчина и подходит к нему. Он протягивает руку. Хеннинг пожимает ее.

— Хеннинг Юль.

Скагестад одет в армейскую шапку, несмотря на то что сейчас лето. Шапка свободно сидит на его голове. Резиновые сапоги тоже из зеленой армейской резины. Карманы на брезентовых брюках располагаются по бокам, спереди и сзади, снизу брюки уплотнены кожаными нашивками. Куртка гармонирует с ними по цвету и стилю. Скагестад в таком виде очень подошел бы для обложки журнала «Охота и рыбалка». Лицо его покрыто морщинами, а по зубам видно, что он злоупотребляет кофе и табаком. И тем не менее он вызывает симпатию. Все время кажется, что его лицо вот-вот озарится улыбкой.

— Вы из полиции? — спрашивает он и изо всех сил швыряет палку. Кама-сутра пулей устремляется за ней. Хеннинг смотрит, как маленькие лапки отталкиваются от мягкой травы.

— Я журналист. Работаю в сетевой газете «123новости».

— «123новости»?

— Да.

— Что это за название для газеты?

Хеннинг поднимает руки вверх.

— Не спрашивайте меня. Не я его придумал.

— Но что вы делаете здесь? Тут же никого нет.

— Здесь есть вы. Это ведь вы ее обнаружили, да?

Хеннинг видит, что настроение Скагестада изменилось и стало скептическим. Большинство людей становятся скептиками, когда понимают, что сейчас у них будут брать интервью. Но этот мужчина прекрасно ответит на все вопросы, которые ему задаст Хеннинг. После того как на него напала собака, Хеннинг с чистой совестью может на него надавить.

— Я не хочу появиться в газете.

— А вам и не нужно.

Кама-сутра возвращается с палкой в зубах. Скагестад берется за ее конец и тянет изо всех сил. Собака опять начинает рычать, поймай-и-никогда-не-отпускай, и не разжимает челюсти до тех пор, пока перевес в силе Скагестада не становится очевидным. Собака тяжело дышит, язык вываливается из пасти. Она садится, взгляд ее полон ожидания. Скагестад снова кидает палку.

— Никогда не видел ничего подобного.

Хеннинг может себе это представить.

— В каком обществе мы живем? — продолжает Скагестад. — Забить камнями в Норвегии?

Он покачивает головой.

— Наверняка дело рук каких-нибудь чертовых иммигрантов.

Хеннингу хочется ответить, но он решает промолчать. Как говорил Ярле Хегсет, «когда у человека есть что-то на сердце и он начал рассказывать об этом, дай ему выговориться. Дай ему договорить до конца. Даже если тебе не нравится то, что он говорит».

— Их здесь слишком много.

Скагестад снова покачивает головой.

— Я ничего не имею против помощи людям, на родине у которых плохо, но если они хотят жить здесь, то пусть, черт возьми, соблюдают норвежские законы, уважают наши культуру и образ жизни, которые мы создавали годами.

— Может быть, это преступление совершил не иммигрант, — говорит Хеннинг.

— Ха. Раньше у нас в Норвегии камнями не забивали.

Для дебатов на тему об иммиграции еще слишком рано, поэтому Хеннинг говорит:

— А почему вы зашли в палатку?

— Н-да, хороший вопрос. Я не уверен. Но днем раньше палатки там не было, я ведь здесь каждый день гуляю, и мне стало любопытно.

— Вы кого-нибудь видели?

— Обычно всегда кого-нибудь видишь, но только не здесь. Да и пока шел сюда, никто не бросился мне в глаза. Я живу на улице Самвиркевейен.

— Вы можете описать место преступления?

— Место преступления?

— Может быть, вы что-то заметили в палатке или что-то привлекло ваше внимание.

Скагестад тяжело вздыхает.

— Я уже рассказывал об этом полиции.

— Да, но, возможно, вы тогда вспомнили не все. Наш мозг устроен очень непросто. Мы не можем вспомнить все детали сразу после того, как пережили что-то травмирующее. По прошествии некоторого времени могут всплыть воспоминания, которые вам ошибочно казались неважными.

Я говорю как полицейский, думает Хеннинг. Но слова действуют. Он видит, что Скагестад прочесывает свою базу данных.

— Речь может идти обо всем. Звук, запах, краски, — продолжает Хеннинг. Внезапно лицо Скагестада меняет выражение. Он оживляется.

— Вообще-то я сейчас вспомнил одну вещь, — произносит он, глядя на Хеннинга. Возвращается Камасутра. Скагестад не замечает собаку.

— Помню, обратил на это внимание, когда вошел в палатку, а потом оно как-то вылетело у меня из головы.

— И что же это?

— Запах, — говорит Скагестад, восстанавливая в памяти увиденное. — Воздух был затхлым, как обычно в палатке. Но было и еще кое-что.

И тут он начинает смеяться. Хеннинг ничего не понимает.

— Я даже немного смущаюсь, — говорит Скагестад. У Хеннинга появляется желание хорошенько встряхнуть старого хрыча.

— И отчего это вы смущаетесь? — спрашивает он. Скагестад смеется, покачивая головой. Потом переводит взгляд на Хеннинга.

— Там внутри пахло дезодорантом.

— Дезодорантом?

— Да.

— Не духами?

— Нет. Мужским дезодорантом.

— Вы уверены?

Он кивает.

— Как же вы можете быть так уверены?

Он снова улыбается.

— Вот от этого я и смущаюсь, — говорит он, ничего не объясняя. Хеннинг думает, что парень вполне мог бы пытать пленников в тюрьме Гуантанамо.

— «Романс», — говорит он. Хеннинг ничего не понимает.

— От Ральфа Лорена, — продолжает Скагестад.

— Но как…

— Понимаете, я сам им пользуюсь. Этот дезодорант мне подарил внук. Вот поэтому я и узнал запах.

— А сильно пахло?

— Нет, очень слабо. Но у меня хорошее обоняние. Кроме того, как я уже говорил, я сам им иногда пользуюсь, когда собираюсь… м-м-м… встречаться с кем-нибудь.

Кама-сутра опять начинает рычать. Скагестад бросает палку. Бежать, пускать слюни, хватать, бежать.

— Мне кажется, женщинам нравится этот запах.

Мужчина смущенно улыбается. Хеннингу не очень хочется выяснять, что Скагестад имеет в виду. А тот снова становится серьезным.

— Бедная девочка.

— Вы обратили внимание еще на что-нибудь в палатке?

— Думаете, этого недостаточно?

— Да нет. Но значение может иметь любая деталь.

— Да. Нет. Не думаю, что мне запомнилось что-то еще.

Некоторое время они стоят молча.

— Вы ведь не напишете об этом в своей газете — как там она называется?

— «123новости». И нет, я ничего не напишу об этом в моей газете.

Скагестад кивает и благодарит его. И собирается уходить.

— Было приятно пообщаться с вами. Мне пора домой выпить чашечку кофе и выкурить сигаретку, — говорит он. Хеннинг протягивает ему руку и думает, что Турбьерн Скагестад, пусть даже смущаясь, возможно, восстановил еще один важный кусочек головоломки.

Ярле Хегсет наверняка улыбается в гробу.

Глава 33

Хеннингу надо убить несколько часов, оставшихся до встречи с Ингве Фолдвиком, поэтому он едет в редакцию. У него появилось чувство, что день начался неплохо. Это редкое чувство.

Хотя он и сказал, что пару дней не покажется на работе, Хеннинг сейчас не в состоянии отправиться домой. Он входит в редакцию и снова видит сидящего на своем рабочем месте усталого дежурного редактора ночной смены. Спиной к нему сидит какая-то девушка. Дежурный редактор замечает его, выпрямляет спину, но ничего не говорит. Хеннинг понимает, что тот должен быть в курсе произошедших за последние сутки событий. Вероятно, он удивился, увидев Хеннинга на работе, ведь после случившегося прошло слишком мало времени.

Хеннинг и сам удивляется. Удивляется тому, что не чувствует потребности в дополнительном выходном. Но дело еще и в том, что он совершает осмысленные действия, что дни его наполнены событиями, и поэтому он все чаще забывает о Том, О Чем Он Не Думает. И так было всегда, когда его одолевало любопытство. Он не успокоится, пока не удовлетворит его.

Доктор Хельге заволновался бы, если бы сейчас меня увидел, думает Хеннинг.

Не начинай слишком резко, Хеннинг. Работай первые две недели спокойно.

Ага, спокойно. Я работаю очень даже спокойно.

Он нажимает кнопку на кофейном автомате, ждет 29 секунд, дает машине время докапать напиток в чашку до конца и идет к своему столу. Хеннинг включает компьютер. В редакции тихо. Раздаются только стук по клавиатуре и бурчание телевизора, стоящего рядом с дежурным редактором. Кажется, CNN. Множество свежих новостей.

Спустя минуту Хеннинг уже путешествует по Сети. Он быстро выясняет, что в течение ночи мало что произошло. Его статья про Тарика Мархони по-прежнему на первой полосе. В правом поле на главной странице он видит, что его статья была самой читаемой в течение последних 24 часов.

Хеннинг открывает текст, чтобы проверить, все ли там так, как должно быть. Он только успел проглотить первые капли кофе, как уже готов изрыгнуть их обратно. Он смотрит на монитор. Статья подписана его именем, рядом с которым размещен его маленький портрет. А текст статьи проиллюстрирован его фотографией более крупного размера.

Он встает и подходит к дежурному редактору, на лбу у которого, когда он замечает несущегося на бешеной скорости Хеннинга, выступает испарина. Редактор ничего не говорит, только снова выпрямляет спину.

— Это ты выложил в сеть мою статью? — бушует Хеннинг.

— Твою статью?

— Да, про Тарика Мархони?

— А когда ты ее прислал?

— Вчера вечером!

— Я начал работать в полночь, так что это не я.

Хеннинг качает головой и ругается про себя.

— Что-то случилось?

— Представь себе, черт возьми, что-то случилось! Я просил даже не подписывать статью моим именем, а вместо этого моя физиономия занимает половину ее объема!

Дежурный редактор не отвечает. Девушка, сидящая неподалеку, продолжает стучать по клавишам, как будто ничего не происходит. Хеннинг тяжело и громко вздыхает.

— Можно выяснить, кто выложил статью в Сеть?

— Да, подожди немного.

Дежурный начинает стучать по клавишам. Хеннинг обходит редактора и становится у него за спиной. На компьютере открыта программа Escenic Content Studio, при помощи которой в Сети публикуются статьи. Он заходит в список выложенных материалов и кашляет.

— Ее выложил Йорген вчера в 20:03, потом Йорген вносил изменения в 20:06 и 20:08, а потом статью открывала Хейди, в 21:39 и 21:42.

— Хейди Хюс?

— Да.

У Хеннинга горят щеки. Он возвращается к своему рабочему месту, не поблагодарив дежурного. Хейди крупно повезло, что она еще не пришла на работу.

Она появляется спустя полчаса и идет прямо к нему. Кажется, она разгневана. Значит, мы оба злимся, думает Хеннинг.

— Почему ты не отвечаешь на мои звонки? — спрашивает она, швыряя на стол свою сумку. Хеннинг слегка ошарашен.

— Я…

— Когда я звоню, ты должен отвечать. Хоть в четыре часа, хоть в полвторого. Это понятно?

— Нет.

— Что ты сказал?

Хейди стоит, уперев руки в боки.

— Я сказал — нет. Если я не на работе, значит, я не на работе. Я не обязан держать тебя в курсе своих перемещений. И какого черта ты опубликовала мою фотографию в газете, когда я дал четкие указания даже не подписывать статью о Тарике Мархони моим именем!

Теперь очередь Хейди пребывать в растерянности.

— Я…

— Ты хоть понимаешь, как легко теперь убийца может меня найти, если захочет?

Она думает и собирается с мыслями.

— В нашей газете все статьи подписываются, — осторожно начинает она, но голос ее постепенно крепнет. — Если у нас не хватит смелости отвечать за написанное, подписанное и снабженное фотографией, то лучше вообще ничего не публиковать.

Он не уверен, правильно ли расслышал, поэтому что-то мычит и продолжает смотреть на нее.

— Кроме того, сегодня твои имя и фотография имеются в каждой газете, так что, если их не будет в нашей, это будет выглядеть по меньшей мере странно.

Хеннинг глядит на нее, не в силах ответить. Потому что кое в чем она права. Черт возьми, на самом деле она, елки-палки, очень даже права.

Хейди садится за стол и начинает утренний ритуал. Включить компьютер, достать из сумки мобильный, вынуть ежедневник. Она выиграла. Гадина хренова победила!

А ведь этот день так хорошо начинался.

Глава 34

Хейди ходит взад-вперед, пока он молча пьет свой кофе. Наверняка у нее много важных встреч, думает он. Каждый раз, когда она садится за свой стол, она бросает на него быстрый взгляд, после чего снова придает лицу озабоченное выражение.

Уже восемь часов, а Лорд Вельвет все еще не появился. Наверное, вчера работал допоздна. Может, у него наметился прорыв. Может, он тоже написал статью. Хеннинг решает позвонить ему, несмотря на то что их последний разговор сложно назвать душевным. Но иногда надо первым протянуть руку, проглотив обиду, и все такое прочее. Хеннингу обычно не слишком хорошо удается это прочее.

Гундерсен отвечает быстро, голос его звучит устало.

— Привет, это Хеннинг.

— Доброе утро.

Никаких посторонних звуков на заднем плане, хорошо.

— Ты где? — спрашивает он, хотя на самом деле ему совершенно не хочется знать ответ на этот вопрос.

— Дома. Я появлюсь попозже. Я предупреждал Хейди.

— Я не поэтому звоню.

— Да?

В голосе Гундерсена появилась заинтересованность, но возникшая в разговоре пауза наводит Хеннинга на мысль о том, что им обоим есть что сказать друг другу. Но никто не решается начать. Они похожи на двух клонированных подростков.

— Что у тебя нового? — наконец спрашивает Хеннинг. — Какие планы на сегодня?

Он слышит, как Гундерсен принимает сидячее положение. Голос его ненадолго пропадает. Он закуривает и изо всех сил выдувает дым в трубку.

— Я немного поболтал с Эмилем Хагеном, — говорит он, делая еще одну глубокую затяжку.

— Кто это?

— Один из следователей. Новичок. Встал на дыбы, когда я упомянул электрошокер.

У Хеннинга появился комок в горле.

— А что он сказал?

— Не захотел комментировать. Махмуд по-прежнему не признает себя виновным, но ни слова не говорит в свое оправдание, так что полиция не сильно продвинулась. У него нет алиби на тот вечер. С единственным человеком, кто мог его предоставить, ты встречался вчера днем.

— Ты думаешь, его поэтому убили?

Он спрашивает не раздумывая. Но теперь, когда вопрос прозвучал вслух, он понимает, что это хороший вопрос.

— Трудно сказать. Вполне возможно.

Он кивает. Определенно, это возможно. В таком случае кое-кто не имеет ничего против того, чтобы Махмуд Мархони оставался там, где он сейчас находится. Но почему Махмуд ничего не рассказывает?

— А как ты? Ты на работе?

Хеннинг смотрит на Хейди.

— Да, я в редакции.

— Я думал, ты решил пару дней отдохнуть.

— Я тоже так думал.

У него нет никакого желания обсуждать свое психологическое состояние с Гундерсеном, поэтому он продолжает:

— А Эмиль Хаген рассказал что-нибудь об охоте на Яссера Шаха?

— На кого?

— На человека, который вчера в меня стрелял. Я опознал его по полицейской базе.

— Я спросил, как идут поиски преступника, но он ничего не знал. Он не производит впечатления самого смышленого парня на свете, этот Хаген.

Хеннинг кивает и думает, что, возможно, поисками Шаха занимается спецподразделение по борьбе с бандитизмом, ведь он член ППП.

— Я договорился встретиться сегодня с научным руководителем первой жертвы. Не знаю, может ли он рассказать что-нибудь умное, но я попробую разыскать ее друзей. В этом колледже что-то нечисто.

— Отлично. Тогда, наверное, увидимся позже, — произносит Гундерсен с вопросительной интонацией. Хеннинг думает, что он понятия не имеет, что будет после встречи с Фолдвиком, но тем не менее отвечает:

— Да, наверняка.

А потом кладет трубку. Он сидит, охваченный странным чувством. Хеннинг думает, что, возможно, это был их первый цивилизованный разговор. Во всяком случае, разговор, состоявший больше чем из двух фраз.

— Не забудь, что сегодня в два общее собрание.

Хейди произносит это равнодушным тоном, не глядя на него.

— Общее собрание?

— Да. Стюре проинформирует нас о состоянии дел. У нас сейчас непростое время.

А у кого оно сейчас простое.

— Я напоминаю об этом, потому что случайно услышала, как ты говорил, что договорился на сегодня о встрече. Присутствие обязательно.

Хеннинг думает, ну да, конечно, но из соображений редакционной безопасности не произносит этого вслух.

Стюре Шипсрюд. Основатель и главный редактор газеты. Стюре и Хеннинг пару лет проработали вместе в газете «Капитал». Преимуществом работы в профильном издании, выходящем не очень часто, является то, что у журналиста есть время докопаться до сути вещей. Можно проинтервьюировать множество источников и создать для себя полное, детальное представление о предмете, о котором собираешься писать. Именно в таких условиях появляются на свет хорошие материалы. Те, для создания которых требуется время.

Стюре прекрасно удавались материалы, для создания которых требуется время. Он получил профессиональную журналистскую премию Фонда критической журналистики и журналистских расследований в начале 1990-х за серию статей о министре экономики, приведшую к отставке последнего. В своей области Стюре стал суперзвездой, он воспользовался своим статусом, чтобы добиться более выгодных контрактов с другими работодателями, оказался в газете «Дагенс Нэрингслив», написал помимо этого пару книг о финансовых махинациях, перешел на телеканал ТВ2, после чего в конце 1990-х разорвал все контракты и основал собственную газету «123новости». Многие удивлялись, что человек, лучше всего проявивший себя в аналитической журналистике, внезапно предпочел ее полную противоположность.

Но Хеннинг всегда был сторонником самого простого объяснения этого поступка: у Стюре началась реакция. Жизнь двигалась слишком медленно. Он хотел видеть результаты. И лучше всего на раз-два-три.

— Я выйду, — говорит Хеннинг. Перед разговором с Ингве Фолдвиком ему необходимо позавтракать.

— Ты что, не будешь присутствовать на утренней летучке?

— Ты и так знаешь о моих сегодняшних планах.

— Да, но…

— Я постараюсь успеть на общее собрание.

— Ты должен на него успеть.

— Обязательно вспомню об этом, когда мне в затылок уткнется дуло пистолета.

Хорошо, получилось немного мелодраматично, но подействовало же. Потому что Хейди ничего не отвечает и позволяет ему уйти.

1:1, думает он.

Глава 35

Хеннинг заходит в кафе «Дели де Лука» на улице Торвальда Мейера и покупает кальцоне с курицей в соусе песто. Он берет оба имеющихся в продаже таблоида, заказывает чашку кофе и садится на скамейку напротив кафе у библиотеки Дейкмана. Напряженная утренняя суета уже улеглась, но автомобили, трамваи и опаздывающие на работу люди по-прежнему снуют вокруг него. Он осторожно отхлебывает кофе и открывает газету «ВГ». На первой странице помещен материал о смертельной бактерии, повергшей в ужас население Дании, и о том, что Институт здравоохранения опасается попадания этой бактерии на территорию Норвегии еще до наступления осени. В верхнем правом углу размещена его собственная маленькая фотография с подписью: «Журналиста пытались убить».

Он чертыхается про себя, потому что его изображение действительно напечатали, а еще потому, что Хейди Хюс была права. Он перелистывает газету и находит статью о себе на четвертой странице. Она подписана Петтером Стангхелле. Хеннинг просматривает текст, пока не доходит до следующего места:

Юлю повезло, ему удалось скрыться от убийцы.

Помимо трех выстрелов, убивших Тарика Мархони, преступник сделал еще четыре. Ни одна пуля не задела журналиста, сообщил руководитель расследования Арильд Йерстад газете «ВГ».

Четыре выстрела, думает Хеннинг. Он и не помнит, что их было четыре. Он читает дальше:

Газете «ВГ» не удалось связаться с самим Юлем, но его начальница Хейди Хюс так прокомментировала драматическое происшествие:

«Конечно, мы благодарим Бога за то, что с Хеннингом ничего не случилось. Я даже боюсь подумать, как все могло бы закончиться».

Он улыбается про себя.

Ох уж эта Хейди.

Дальше Стангхелле размышляет о том, существует ли связь между убийством Мархони и убийством Хенриэтте Хагерюп, но никто из полицейских не дал комментариев на эту тему.

Бомба.

Газета «Дагбладет» тоже поместила материал об убийстве Тарика Мархони на первой полосе, но ничего не написала о Хеннинге. Они считают, что это была самая настоящая казнь. Очевидно профессионально исполненная. За тем небольшим исключением, что Хеннингу удалось сбежать.

Он уже собирается встать и уйти, как вдруг видит, что мимо «Дели де Луки» на медленной скорости проезжает такси. Машина останавливается на красный сигнал светофора. В ней сидят двое мужчин, оба на передних сиденьях. Взгляд Хеннинга останавливается на них, потому что они смотрят на него. Они не прекращают смотреть на него, даже когда загорается зеленый свет.

Трамвай, стоящий позади такси, подает сигнал, и «мерседес» медленно уезжает. Хеннинг провожает его глазами, пока автомобиль не сворачивает на улицу Нордре и не скрывается за зданием библиотеки. Конечно, это может быть случайностью, думает он. А может, и совсем наоборот. Он допивает кофе, бросает стаканчик в битком набитую урну и идет к светофору. Хеннинг смотрит вслед серебристому «мерседесу». Автомобиль сворачивает налево, на улицу Тофтесгате. Он не успевает разглядеть ни номерного знака автомобиля, ни бортового номера такси.

Он пытается заверить себя, что беспокоиться не о чем, но это нелегко. Хеннинг только успел заметить, что двое мужчин в такси были похожи друг на друга. Оба смуглые, темноволосые, темнобородые. Может, братья. Тоже иммигранты.

Случайность?

Возможно, Хеннингу стоит шевелиться и уходить отсюда, пока не вернулся серебристый «мерседес». Он устремляется в глубокую низину между улицами Марквейен и Фреденсборгвейен, где под мостом медленно двигаются спокойные воды реки Акерсэльвен, но внезапно останавливается и решает сначала зайти в винный магазин. И это решение никак не связано с его матерью.

Он встает у окна и смотрит некоторое время наружу, прячась за спинами людей, берет каталог продукции и листает его, периодически поглядывая на улицу. Мимо проезжают несколько «мерседесов», некоторые из них — серебристого цвета, но ни в одном не сидят двое мужчин.

Хеннинг выходит на улицу очень нескоро, смотрит направо и налево и стремительно идет по направлению к Коммуникационному колледжу Вестердал. Он дышит чаще, чем обычно. И чаще, чем обычно, оборачивается.

Когда после путешествия по улицам с оживленным движением Хеннинг вновь оказывается на территории колледжа, внутри у него все успокаивается. Он думает, что если эти двое из такси следили за ним, то они плохо сделали свою работу, поскольку ему довольно просто удалось оторваться. Либо так, либо же они чертовски хорошо сделали свое дело. Потому что больше Хеннинг их не видит. Хотя, вполне возможно, они просто разглядывали его лицо. Он решает забыть о случившемся. Скоро десять часов. Настало время пообщаться с научным руководителем Хенриэтте Хагерюп.

Глава 36

Территория колледжа за два дня изменилась. Камеры уехали, пластиковое горе убрано. Алтарь в честь Хагерюп все еще здесь, но ни одна свечка не горит. Он видит несколько новых открыток, пару букетов и увядшие розы, но никто не льет слез перед портретом Хенриэтте. Несколько человек, находящихся на улице, разговаривают без тени горя на лицах. Двое студентов, юноша и девушка, стоят у входной двери и курят.

Наверное, скоро закончатся занятия, думает Хеннинг, а студенты наверняка заканчивают подготовку к экзаменам. А может, у них уже начались каникулы. В таком случае освещать и распутывать это дело будет намного сложнее.

Входя в здание, он замечает, что курильщики рассматривают его. Внутри здания прямо у входных дверей расположена стойка администратора, за которой находятся два человека. Они сидят, крепко обнявшись, и целуются. Хеннинг намеренно производит небольшой шум, положив руки на стойку.

Целующиеся вздрагивают, фыркают и смотрят на него, а потом снова друг на друга взглядом, говорящим: не-поискать-ли-нам-потом-пустую-комнату. Будто мне снова 20 лет, думает Хеннинг.

— У меня назначена встреча с Ингве Фолдвиком, — произносит он. Молодой человек с дредами и беспорядочной растительностью на лице жестом указывает на лестницу.

— Вам нужно подняться на второй этаж, там два раза направо и дальше прямо. И вы упретесь в его кабинет.

Хеннинг благодарит за помощь. Он уже собирается идти, как вдруг ему кое-что приходит на ум.

— А вы случайно не знаете, кто такая Анетте?

— Анетте?

Вот идиот, думает он о себе самом. Здесь наверняка пятнадцать Анетте.

— Больше я про нее ничего не знаю. Она была подругой Хенриэтте Хагерюп. Училась с ней в одной группе.

— Ах, эта Анетте. Анетте Скоппюм.

— Вы случайно ее сегодня не видели?

— Да вроде нет. Ты видела? — задает он вопрос своей девушке, нажимающей кнопки на мобильном телефоне. Она отрицательно мотает головой, не поднимая на него глаз.

— Сорри, — отвечает Дреды.

— Ничего страшного, — говорит Хеннинг и удаляется. Стайки студентов порхают вокруг него. На лестнице ему тоже встречаются несколько человек. Как будто он перевел часы лет на двенадцать-тринадцать назад. Он вспоминает время, проведенное в студенческом городке Блиндерн, компанию, свободное время, вечеринки, тяжесть в животе при приближении экзаменов, перерывы, переглядывания в читалке. Ему нравились эти переглядывания в читалке, нравилось быть студентом, поглощать знания по предметам, которые он изучал углубленно.

Кабинет Фолдвика на втором этаже найти оказалось несложно. Хеннинг стучится. Никто не отвечает. Он еще раз стучит и смотрит на часы. Без одной минуты десять. Стучит еще раз и дергает за ручку. Дверь заперта.

Он оглядывается по сторонам. В этот момент на этаже никого нет. В коридор выходят двери. Целая куча дверей. На большинстве из них висят таблички «Операторская» или «Репетиционная». Он видит черный занавес и афишу фильма «К Элизе».

Он разворачивается, чтобы уйти, но вдруг слышит шаги на лестнице. Из-за угла появляется человек, направляющийся в его сторону. Ингве Фолдвик в жизни выглядит точно так же, как и на фотографии. Тот же косой пробор. И снова у Хеннинга появляется чувство, что он уже видел этого мужчину раньше, но не может вспомнить где.

Двигаясь на встречу Фолдвику, он старается не думать об этом. Фолдвик протягивает ему руку.

— Вы, наверное, Хеннинг Юль.

Он кивает.

— Ингве Фолдвик. Очень приятно.

Хеннинг снова кивает. Иногда, встречаясь с человеком, с которым он никогда раньше не разговаривал, он поражается его манере говорить, фразам, которыми тот сыплет. Например, когда человек произносит свои имя и фамилию и после этого добавляет: «Очень приятно». Обычное дело. Но зачем говорить, что тебе приятно, прежде чем ты убедишься, что тебе действительно приятно? Ведь сам факт существования Хеннинга не может автоматически быть приятным?

Нора, когда ей от него что-то было надо, обычно говорила: «Привет, это Нора звонит». И Хеннинг раздражался каждый раз, хотя никогда ей об этом не говорил. Но, если он стоит с телефоном, поднесенным к уху, и разговаривает с ней, разве не очевидно, что он знает, кто ему позвонил?

Фразы, думает он. Мы окружаем себя фразами, не задумываясь об их истинном значении, о том, насколько мало в них может быть заключено смысла и сколько лишних слов мы произносим. Естественно, он надеется, что встреча с Ингве Фолдвиком будет приятной, но, строго говоря, он здесь не по этой причине.

— Надеюсь, вы недолго ждали, — произносит Фолдвик приятным голосом.

— Только что пришел, — отвечает Хеннинг, заходя следом за ним внутрь. Кабинет Фолдвика небольшой. Огромный монитор, два телевизионных экрана меньших размеров на стене, два стула, рабочий стол и множество киноафиш. На книжных полках — энциклопедии и биографии, имеющие то или иное отношение к кино, определяет Хеннинг, бросив быстрый взгляд. Он замечает, что у Фолдвика имеется сценарий «Криминального чтива» в виде книги. Фолдвик садится на стул в дальнем конце кабинета и предлагает Хеннингу занять второй стул. Фолдвик подкатывается к окну и открывает его.

— Ох, душновато здесь, — говорит он. Хеннингу видна парковка. Взгляд его останавливается на машине, стоящей на светофоре на перекрестке улиц и Рус Фреденсборгвейен тедсгате в ожидании зеленого света. Это серебристый «мерседес». Серебристый «мерседес» — такси. Даже с такого большого расстояния ему удается разглядеть двух мужчин на передних сиденьях. На этот раз он даже различает бортовой номер такси, прикрепленный к крыше машины.

А2052.

Он решает пробить этот номер, как только предоставится первая возможность.

— Итак, чем я могу вам помочь? — спрашивает Фолдвик. Хеннинг достает диктофон и демонстрирует его Фолдвику. Тот согласно кивает.

— Хенриэтте Хагерюп, — говорит Хеннинг.

— Ну, это я понял.

Фолдвик улыбается. Ему все еще приятно.

— Что вы можете рассказать мне о ней?

Фолдвик делает глубокий вдох и открывает архив своей памяти. Ему становится грустно, он качает головой.

— Это…

Снова качает. Хеннинг дает ему время докачать.

— Хенриэтте была необычайно талантлива. У нее было легкое перо и острый ум. У меня много студентов, но мне кажется, ни один из них не обладает большим потенциалом, чем она.

— Поясните.

— Она абсолютно ничего не боялась. С удовольствием устраивала провокации, и это у нее получалось, но я говорю о провокациях со смыслом, если вы понимаете.

Хеннинг кивает.

— Ее любили другие студенты?

— О да! Хенриэтте очень любили.

— Она была общительной, открытой?

— В высшей степени. Думаю, она ни разу не отказалась от приглашения на вечеринку.

— В этом колледже хорошая обстановка?

— Да, очень. Очень сплоченный коллектив, как мне кажется. Группа, в которой училась Хенриэтте, тоже была на удивление спаянной. Одна из вещей, которым мы здесь учим, — это то, что в творческом процессе допустимо все. Полная свобода, никаких препятствий, способность давить на газ. Ты не сможешь давить на газ, если будешь бояться того, что другие могут о тебе подумать. Это альфа и омега творческого процесса. Никакой стеснительности.

Еще немного, и Хеннинг захочет сам поступить в этот колледж, но он быстро возвращается к реальности.

— То есть, иными словами, здесь не существует зависти?

— Мне, во всяком случае, о ней ничего не известно. Мы, преподаватели, осведомлены не обо всем, — произносит он со смехом. И вдруг до Фолдвика доходит, о чем его на самом деле спросил Хеннинг.

— Вы думаете, это может быть как-то связано с убийством? — спрашивает он. — Зависть?

— В настоящий момент я ни о чем не думаю.

Сказал это в точности как полицейский, думает Хеннинг. Опять.

— Но разве ее молодого человека уже не арестовали за убийство?

— Его только подозревают.

— Да, но ведь это он сделал? Кто же еще?

У Хеннинга появляется желание сказать: «А как вы думаете, почему я здесь?», но он сдерживается. Ему хочется, чтобы разговор оставался приятным как можно дольше. Но он отмечает, что Фолдвик занял оборонительную позицию.

— Я, конечно, не исключаю, что среди студентов могут быть трения, но это нормально в творческих коллективах, где существуют разные видения одного и того же проекта.

— У вас есть студенты с более острыми локтями, чем другие?

— Нет, я бы так не сказал.

— Вы бы не сказали или вы не знаете?

— Я не знаю. И я не уверен, что сказал бы вам об этом, если бы знал.

Хеннинг улыбается про себя. Он не позволяет себе подвергнуться воздействию менее приятного тона, который приобрел их диалог за последнюю минуту.

— Одна кинокомпания купила опцион на написанный Хенриэтте сценарий, это так?

— Да, это так.

— А какая компания?

— Они называются «Коррект КиноКомпания». Хорошая компания. Серьезная.

Хеннинг отмечает и это.

— Часто ли студентам удается продать свои сценарии серьезным компаниям задолго до завершения образования?

— Это происходит постоянно. У нас полно отчаянных кинокомпаний, которые постоянно ищут новые интересные идеи. Но, честно говоря, многие из проданных сценариев были плохими.

— Значит, многие приходят учиться профессиональной деятельности, одновременно пытаясь ею заниматься?

— Совершенно верно. И я не погрешу против истины, если скажу, что довольно многие наши студенты полагают, что на самом деле им незачем сюда ходить, им надо жить в реальном мире и снимать фильмы, продюсировать, писать.

— Люди с огромным эго.

— Амбициозным людям это присуще. Но странно, что зачастую именно самые способные обладают самым большим эго.

Хеннинг кивает. Возникает пауза. Внимание Хеннинга привлекает висящая в рамке на стене статья из газеты «Дагсависен» с фотографией юноши. Наверняка это сын Фолдвика, думает он. Тот же рот, тот же нос. Подросток. Статья озаглавлена «Код да Винчи — лайт». В ней рассказывается, что Стефан Фолдвик некоторое время назад выиграл конкурс на лучший сценарий.

— Интерес к кино не чужд всей вашей семье, как я погляжу, — произносит Хеннинг, указывая на статью. Он часто прибегает к этому приему во время интервью: начинает говорить на совершенно другую тему, лучше всего о личной жизни, если замечает в помещении какой-то предмет, привлекающий внимание. Трудно сделать хорошее интервью, все время разговаривая о делах. Это возможно, но беседовать проще, когда пробьешь брешь в закрытости интервьюируемого, найдешь предмет, о котором ему легко говорить, с которым он себя ассоциирует. Причем упоминать в таком разговоре о деталях собственной жизни — ошибка, потому что беседа моментально превратится в болтовню. Задача журналиста заключается в том, чтобы заставить собеседника забыть о том, что он дает интервью. Очень часто наиболее важные вещи человек высказывает тогда, когда не думает о каждом произнесенном слове.

И он надеется, что именно это сейчас произойдет с Фолдвиком. Тот смотрит на газетную статью и улыбается.

— Да, это так. Стефан победил в конкурсе, когда ему было шестнадцать.

— Ух ты!

— Да, у него сносный талант.

— Почти как у Хенриэтте Хагерюп?

Фолдвик задумывается.

— Нет, Хенриэтте была более талантлива. По крайней мере так мне сейчас кажется.

— Что вы имеете в виду?

Фолдвику становится неуютно.

— Нет, Стефану в последнее время не слишком хочется писать. Ну, вы понимаете. Подростки.

— Девочки, пиво и выпускной.

— Вот-вот. Я его совсем редко вижу. У вас есть дети?

Вопрос выводит Хеннинга из равновесия. Потому что дети у него и есть и нет. И он никогда не задумывался над тем, что ему надо отвечать на этот вопрос, никогда не задумывался над этим, хотя знал, что этот вопрос ему рано или поздно зададут.

И он дает самый простой ответ.

— Нет.

Но, когда он произносит это слово, сердце его сжимается.

— Иногда они доставляют кучу хлопот.

— М-м-м.

Взгляд Хеннинга останавливается на фотографии размером 4×6 на столе Фолдвика, тоже заключенной в рамочку. На ней изображена женщина. Длинные черные волосы с легкой сединой. Ей за сорок. Жена Фолдвика.

И вот теперь Хеннинг вспоминает, откуда он знает Фолдвика.

Жену Ингве Фолдвика зовут Ингвиль. Хеннинг все вспомнил. Ингвиль Фолдвик несколько лет назад была жестоко изнасилована недалеко от Кубинского моста. Он знает, поскольку писал о судебных слушаниях по этому делу. Ингве Фолдвик каждый день приходил в зал суда и слышал обо всех ужасающих деталях этого преступления.

Хеннинг помнит, как Ингвиль Фолдвик сидела на свидетельском месте, как ее трясло, как она получила метку на всю жизнь от мужчины, который избил ее и изнасиловал. Если бы не добрый человек, выгуливавший тем вечером свою собаку, ее бы точно убили. Ее и так неплохо порезали ножом. В разных местах. Преступника посадили на пять лет. А Ингвиль будет доживать свою жизнь. И Хеннинг видит, что раны ее еще не зажили. Кошмары. А может, и крики.

Хеннинг оставляет факт узнавания в стороне, думая о том, как же хорошо связать наконец имя и знакомое лицо.

— А что писала Хенриэтте?

— В основном сценарии короткометражек.

— А о чем они были? Вы говорили, ей нравилось провоцировать?

— Хенриэтте успела снять два фильма, пока она… пока она была здесь. Один назывался «Дьявол стучит в твою дверь», короткометражка об инцесте, а другой — «Белоснежка». О девушке, подсевшей на кокаин. Довольно замысловатые фильмы. Она собиралась снять еще один, но так и не успела начать.

— Речь идет о фильме, который они собирались снимать на Экебергшлетте?

— Да.

— Но почему они собирались снимать в это время? Непосредственно перед каникулами?

— Потому что действие разворачивается поздней весной. Чтобы фильм получился правдивым, важно достичь точности в деталях.

— А о чем он был?

— Тот фильм, который она собиралась снимать?

— Да.

— Точно не знаю, мы только успели обсудить его устно.

— Ну приблизительно? Исходя из того что вы помните?

Фолдвик тяжело вздыхает.

— Я думаю, она хотела сделать что-то о шариате.

Хеннинг замирает.

— О шариате?

— Да.

Он покашливает и пытается рассортировать налетевшие на него мысли. Первое, что он вспоминает, — это письмо, которое Анетте написала Хенриэтте.

— А Анетте Скоппюм работала вместе с Хенриэтте Хагерюп над этим фильмом?

Фолдвик кивает.

— Хенриэтте написала сценарий, а Анетте должна была выступить режиссером. Но если я не ошибаюсь в отношении Анетте, то она и в сценарий должна была вмешаться.

Анетте, думает Хеннинг. Я должен тебя разыскать. И только одно я могу утверждать со стопроцентной уверенностью: фильм, который вы собирались снять, имеет отношение к убийству.

— А вы не знаете, она в городе или уехала домой на каникулы?

— Думаю, она еще здесь. Я видел ее вчера. И у нас с ней запланирована встреча через пару дней, насколько я помню, так что вряд ли она куда-нибудь уехала.

— А у вас случайно нет ее номера телефона?

— Есть, но я не вправе давать его вам. И я не уверен, нравится ли мне, что вы до сих пор мучаете моих студентов расспросами. Мы все очень тяжело переживаем смерть Хенриэтте.

Да, я помню, думает Хеннинг. И пропускает слова Фолдвика мимо ушей.

— У вас есть копия сценария той короткометражки?

Фолдвик вздыхает.

— Я уже говорил, что только устно обсудил его с Хенриэтте. Она обещала прислать мне его по электронной почте, как только он будет готов, но я так ничего и не получил.

— Что теперь будет с этим фильмом?

— Мы еще не решили. Что-нибудь еще? Мне надо на следующую встречу.

Фолдвик встает.

— Нет, больше ничего, — отвечает Хеннинг.

Глава 37

Спустившись со второго этажа, Хеннинг замечает, что Дреды снова занят делом. Господи Всевышний, думает он, парень что, делает ей искусственное дыхание? Хеннинг покашливает. Дреды поднимает на него глаза. Первое смущение, о котором так тепло рассуждал Ингве Фолдвик, здесь точно отсутствует.

— Большое спасибо за помощь, — начинает Хеннинг. — Я без труда нашел кабинет Фолдвика.

— Да не за что.

Дреды облизывается.

— Простите, а не могли бы вы оказать мне еще одну услугу? Понимаете, я журналист и занимаюсь делом Хенриэтте Хагерюп и ее однокурсников, хочу выяснить, как они живут после того ужасного события. Я не собираюсь писать ничего агрессивного, наоборот, думаю о большой статье, где будет говориться о внезапно наступившей тишине, о том, какой отпечаток подобное происшествие может наложить на студенческую группу.

Если существует журналистская премия в номинации «подлизывание», в следующей раз Хеннинг непременно станет победителем. Дреды заинтересованно кивает.

— И как я могу вам помочь?

— Мне бы очень хотелось получить список студентов ее группы. У вас в компьютере его случайно нет?

— Да, думаю, есть. Погодите, — говорит он, начиная двигать мышкой. Он стучит по клавишам. Свет, льющийся из монитора, отражается в его глазах.

— Распечатать вам? — спрашивает Дреды.

Хеннинг улыбается.

— Спасибо большое, конечно.

Мышка и клавиатура снова в деле. Рядом урчит, разогреваясь, принтер. Из него выползает листок. Дреды достает его и передает Хеннинга с услужливой улыбкой.

— Отлично, спасибо огромное, — говорит Хеннинг, принимая из его рук листок. Он быстро пробегает глазами весь список, все двадцать два имени. В его памяти всплывает одно из соболезнований, которое он прочитал у школы в первый день после смерти Хенриэтте. Скучаю по тебе, Хенри. Очень скучаю по тебе. Туре.

Туре Беньяминсен.

— Простите, — говорит он своему милосердному помощнику, сидящему по другую сторону стойки. Дреды уже двигается обратно к своей недоеденной подружке, но оборачивается, услышав голос Хеннинга.

— Да?

— Вы знаете Туре Беньяминсена?

— Туре. Да, да. Его я знаю. Все знают Туре, хе-хе.

— А он сегодня здесь? Вы его видели?

— Да, видел его где-то здесь на улице.

Хеннинг поворачивается к входной двери.

— А как он выглядит?

— Короткие волосы, маленький, худенький. Кажется, он одет в темно-синюю куртку. Часто ее носит.

— Огромное спасибо за помощь! — произносит Хеннинг и улыбается. Дреды салютует ему рукой и кивает. Хеннинг выходит на улицу и оглядывается по сторонам. Через секунду он видит Туре Беньяминсена. Тот стоит и курит. Он стоял и курил на том же самом месте, когда Хеннинг пришел в колледж, почти час назад.

Туре и девушка, с которой он курит, замечают его до того, как он успевает подойти к ним. Они понимают, что ему что-то от них надо, и поэтому замолкают и смотрят на него.

— Это ты Туре? — спрашивает Хеннинг. Беньяминсен кивает. Теперь Хеннинг понимает, кто он. Петтер Стангхелле интервьюировал его несколько дней назад под дождичком перед зданием колледжа. Хеннинг не читал, что Туре рассказал о своей погибшей одногруппнице, но он запомнил брюки фирмы «Бьерн Борг».

— Хеннинг Юль, — произносит он. — Я работаю в газете «123новости». Мы могли бы перекинуться парой слов?

Туре смотрит на свою подружку.

— Мы поговорим с тобой позже, — говорит он, с выражением «я-очень-важный-человек» на лице. Этого Туре будет нетрудно расшевелить.

Рука его, которую пожимает Хеннинг, похожа на руку маленького ребенка. Они садятся на скамейку. Туре достает пачку сигарет, вынимает из нее белого друга и предлагает Хеннингу закурить. Тот вежливо отклоняет предложение, хотя взгляд его задерживается на старом товарище.

— Мне казалось, что Хенриэтте — уже вчерашняя новость.

— В каком-то смысле да. А в каком-то и нет.

— Убийство никогда не потеряет актуальности, — говорит Туре, прикуривая.

— Нет.

Туре убирает зажигалку в карман и глубоко затягивается. Хеннинг наблюдает за ним.

— Хенри была отличной девчонкой. Во всех смыслах. Очень любила людей. Может быть, слишком любила их.

— Что ты хочешь сказать? — спрашивает Хеннинг, одновременно думая, что надо было включить диктофон. Но теперь уже поздно.

— Она была очень открытой и — как бы это сказать — немножечко чрезмерно любила всех, если вы понимаете, о чем я.

Туре делает еще одну затяжку, выдыхает дым, оглядывается, кивает проходящей мимо девушке.

— Она любила флиртовать?

Он кивает.

— Едва ли в этом колледже найдется человек о трех ногах, который в тот или иной миг не хотел бы…

Он останавливается и качает головой.

— Это просто сумасшедший дом, — продолжает он. — Ну, ее гибель.

Хеннинг молча кивает.

— Ты когда-нибудь встречался с ее парнем?

— Махмудом Мархони?

Туре выплевывает из себя это имя, растянув вдобавок звук «х».

— Да.

— Не понимаю, что Хенни нашла в этом придурке.

— А он был придурком?

— Он был мегапридурком. Разъезжал на навороченном «БМВ» и думал, что крут. Швырялся деньгами.

— Значит, он по натуре был щедрым?

— Да, но совершенно неправильно щедрым. Он отдавал бармену свою банковскую карту, потом обходил друзей Хенри и говорил, что они могут заказывать себе пиво и расплачиваться его картой. Будто постоянно доказывал, что он стоящий парень. Я бы не удивился, если бы…

Он снова замолкает.

— Так что бы тебя не удивило?

— Я хотел сказать, я бы не удивился, если бы узнал, что его деньги имеют сомнительное происхождение, но я знаю, что это звучит по-расистски.

— Возможно, но, с другой стороны, это ведь может оказаться правдой?

— Мне об этом ничего не известно. И хочу уточнить: я не расист.

— Я так и не думал.

— Но он был ее недостоин. Он был придурком.

Туре докуривает и швыряет непотушенный окурок на землю. Белый друг лежит рядом с урной, источая серо-синий дымок.

— А какие у них были отношения?

— Бурные, думаю, можно так сказать.

— В чем это выражалось?

— Они то ссорились, то мирились. А Махмуд был ревнивцем. Что не так уж и странно, если принять во внимание поведение Хенри.

Хеннинг снова задумывается о теме шариата.

— А она когда-нибудь ему изменяла?

— Я не знаю, но меня бы это не удивило. Она довольно часто работала на публику, любила быть в центре внимания на танцполе, скажем так. И одевалась вызывающе.

Он с грустью отводит глаза в сторону.

— А она с кем-нибудь флиртовала больше других?

— Со многими. Да, со многими.

— С тобой тоже?

Хеннинг отрывается от своего блокнота и встречается взглядом с Туре. Тот, улыбаясь, отводит глаза. Туре вздыхает.

— Если за столом сидела Хенриэтте, за ним всегда было многолюдно. Думаю, вся наша группа хотела работать с ней. У меня с ней с самого начала установился хороший контакт. Мы с Хенри очень здорово проводили время. Всегда немного флиртовали. Незадолго до нашего знакомства я расстался со своей девушкой, и мы часто об этом говорили. Она относилась ко мне с теплотой и пониманием, очень сочувствовала. Она была из тех, кто умеет слушать. А когда я открывал ей душу, то удостаивался объятий. Долгих объятий. Я довольно часто открывал ей душу в те полгода, да уж, — говорит он и смеется.

Хеннинг представляет себе ее. Красивая, радостная, открытая, общительная, флиртующая. Кто бы не захотел быть рядом с такой счастливицей?

— Ее теплоту очень легко было неправильно истолковать, принять за определенный интерес, за флирт, и однажды я зашел слишком далеко. Я попытался ее поцеловать и…

Он снова качает головой.

— Она была не со мной, скажем так. В тот самый момент я разозлился, потому что чувствовал — это она довела меня, заманила в свои сети только для того, чтобы отвергнуть. Она постоянно так делала. Поймай и отпусти. И через пару недель я по вполне понятным причинам был все так же зол на нее. Но постепенно это прошло. Однажды вечером, когда мы большой компанией вышли в город, мы с ней поговорили о случившемся. По ее словам, она хотела быть моим другом, но ничего больше. А мне намного больше хотелось дружить с ней, а не тратить силы на пренебрежение, и после этого разговора мы стали замечательными друзьями.

— Тебе было погано, когда она начала встречаться с Махмудом?

— Да в общем-то нет. Потому что я знал, что я ей не особо интересен. Но, ясное дело, завидовать-то не запретишь.

Хеннинг кивает. Туре делает глубокую жадную затяжку.

— У тебя есть какие-нибудь мысли насчет того, кто мог ее убить?

Туре поворачивается к нему лицом.

— Вы думаете, это не Махмуд?

Хеннинг минуту молчит, раздумывая над тем, насколько честным ему стоит быть, потому что у него есть подозрение, что Туре разговаривает часто и со многими. И он говорит:

— Его, конечно, арестовали, но ведь всякое бывает.

— Если это не Махмуд, то я не знаю.

— Ты не знаешь, у нее были другие друзья-мусульмане, кроме Махмуда?

— Полно. Хенриэтте дружила со всеми. И все хотели дружить с Хенриэтте.

— А что с Анетте Скоппюм?

— А что с ней?

— Она работала с Хенриэтте, как я понял?

Туре кивает.

— Ты хорошо ее знаешь?

— Нет, почти не знаю. Вообще-то она — полная противоположность Хенриэтте. Говорит мало. Слышал, у нее эпилепсия, но никогда не видел, чтоб у нее случался приступ. Редко высказывает свое мнение. Во всяком случае, в трезвом состоянии. Когда же напьется, то наоборот…

— Тогда ее прорывает?

— Ну да, можно и так сказать. Знаете, что она любит повторять, когда напьется в говно?

— Что?

— «Какой смысл быть гением, если о тебе никто не знает?» — Туре произносит это, имитируя ее голос, и смеется.

— Если есть на свете человек, у которого нет никаких причин быть о себе высокого мнения, то это она. Не слишком способная. И я знаю минимум трех человек, переспавших с нею по пьянке. Но вообще-то я думаю, что она лесбиянка.

— Почему это?

— Глупо, конечно, что я так говорю. Мне только кажется. У вас не возникает таких ощущений при общении с некоторыми людьми? Вам только кажется, что вы что-то о них знаете?

— Да практически всегда, — отвечает Хеннинг, усмехаясь.

— В любом случае ей очень нравилась Хенриэтте, это было нетрудно заметить. Но она всем нравилась. Черт возьми, — произносит Туре, качая головой.

— Я бы хотел поговорить с Анетте. У тебя случайно нет номера ее мобильного?

Туре достает свой телефон, сверкающий темно-синий «Сони Эрикссон».

— Вроде есть.

Он щелкает клавишами и поворачивает телефон дисплеем к Хеннингу, который считывает и одновременно записывает восемь цифр.

— Спасибо, — произносит он. — У меня больше нет вопросов. Ты хочешь что-нибудь добавить?

Туре поднимается со скамейки.

— Нет. Но я надеюсь, что полиция поймала того парня. Хотелось бы…

Он замолкает.

— Что тебе хотелось бы?

— Забудьте. Все равно уже поздно.

Туре Беньяминсен протягивает Хеннингу руку и направляется в сторону красной лестницы.

— Спасибо, что поговорил со мной.

— И вам тоже.

Хеннинг сидит и смотрит ему вслед. Туре пытается казаться крутым в своих свисающих ниже попы штанах. «Бьерн Борг» сегодня тоже на месте.

Глава 38

После ухода Туре он еще несколько минут сидит. Хеннинг прекрасно умеет просиживать скамейки. Но ведь здесь так хорошо. Приятно. Да и паслена совсем нет. Но Анетте он не видит. Люди постоянно входят в здание колледжа и выходят из него, и каждый раз он рассматривает идущих по красной лестнице. И каждый раз его постигает разочарование.

Он решает позвонить ей. Перед тем как набрать номер, он отмечает, что времени уже полвторого. Хеннинг размышляет о том, какие репрессии его могут ждать, если он прогуляет пресловутое общее собрание, но приходит к выводу, что Стюре по старой дружбе сможет вкратце рассказать ему обо всем позже. Кроме того, у Хеннинга есть неплохое представление о том, что скажет шеф:

Из-за непредвиденных изменений на рынке рекламы нам пришлось сократить расходы. В краткосрочной перспективе это никак не коснется наших сотрудников, но в долгосрочной перспективе, если мы не будем выпускать больше материалов, это может затронуть всех. Чем больше наших страниц будет прочитано, тем быстрее мы избавимся от набранных рекламных объявлений и сможем заключить новые рекламные контракты. На самом деле все наши рекламные места проданы, но у нас слишком мало просмотров. Это означает, что нам надо внимательнее относиться к тому, о чем мы пишем. Мы должны стать более циничными в отношении публикуемых материалов. Бла-бла-бла…

Кто-нибудь наверняка громко прокричит о самостоятельности, «а как насчет важности и релевантности», и Хеннинг знает, что Стюре согласится почти со всем, но потребует придерживаться более строгого курса. А более строгий курс для сетевой газеты, желающей выжить в борьбе с конкурентами, означает больше секса, больше сисек и больше порно. Вот что хочет видеть большинство читателей. А если они утверждают, что совершенно не хотят этого видеть, то все равно зайдут на страницу, когда у них будет свободная минутка, чтобы внимательнее рассмотреть грудь или задницу, использованную в качестве приманки. Сетевые газеты это прекрасно знают, у них есть статистические данные о том, какие статьи генерируют просмотры. Основываясь на этих данных, выбор сделать нетрудно.

Хейди такой подход, скорее всего, раздражает, думает Хеннинг, но поскольку она является руководителем среднего звена, то выбор у нее невелик: ей остается только исполнять решения начальства. И она ни за что прилюдно не скажет ничего плохого ни о своих начальниках, ни об их безмозглых решениях. Потому что этому ее научили на курсах для руководителей среднего звена.

Хеннинг набирает номер Анетте и ждет ответа. Она отвечает только после одиннадцатого звонка.

— Алле?

Голос у Анетте тонкий и осторожный.

— Анетте, это Хеннинг Юль. Я работаю в газете «123новости». Мы встречались в понедельник.

— Мне нечего вам сказать.

— Подожди, не бросай…

На другом конце становится тихо. Он чертыхается про себя и оглядывается по сторонам. На территорию колледжа входит мужчина в рабочей одежде. В руках у него ведро.

Черт возьми, я это сделаю, говорит Хеннинг сам себе. Я позвоню ей еще раз, хотя и нахожусь в опасной зоне. Я рискую оттолкнуть ее еще дальше. Канючение редко приносит положительный результат, но я от нее пока ничего не получил. В трубке раздаются гудки, но через несколько секунд они сменяются сигналом «занято». Дьявол, она заблокировала звонок, думает он и замечает еще одного человека в рабочей одежде. Хеннинг решает послать ей текстовое сообщение: «Знаю, что ты не хочешь со мной разговаривать, но мне не нужно интервью. Я думаю, что Хенриэтте убили из-за короткометражки, которую вы собирались снимать. О ней и хочу с тобой поговорить. Мы можем встретиться?»

Он нажимает клавишу «отправить» и ждет. И ждет. Ответа нет. Он снова чертыхается. И что теперь?

Нет, думает он. Нет, черт возьми. И он пишет еще одну эсэмэс: «Я знаю, ты напугана, Анетте. У тебя это на лице написано. Но думаю, что могу тебе помочь. Ты позволишь мне это сделать?»

Отправляет. Он знает, что в его словах начинает сквозить отчаяние, и это не так далеко от истины. Когда через несколько секунд телефон издает писк, его пробивает пот. Он открывает сообщение: «Мне никто не может помочь».

Кровь начинает закипать. Вот теперь все становится совсем интересным. Он пишет: «Этого ты не можешь знать, Анетте. Если бы ты позволила мне посмотреть сценарий, мы могли бы начать с него? Обещаю быть тактичным. Если не хочешь встречаться, может, пришлешь мне сценарий по электронной почте? Мой адрес hjuul@123nyheter.no».

Отправляет.

Вечность, сжатая в секунды. Он слышит их тиканье.

Нет, думает Хеннинг. Так дело не пойдет. Анетте отпадает. Она не хочет, не желает быть источником, даже закрытым. Он находит слабое утешение в том, что предпринял неплохую попытку. Но он не может жить одними утешениями. Хеннинг поднимается и начинает двигаться.

И тут снова раздается писк. Четыре коротких сигнала.

«Кафе „Ден Гуде“. Через час».

Глава 39

Бьярне Брогеланд вздыхает. Он изучает документ на мониторе своего компьютера. От необходимости постоянно щуриться начинает болеть голова. Надо сделать перерыв, говорит он себе. Длинный. Надо спросить у Сандланд, не хочет ли она разделить с ним поздний ланч в каком-нибудь уютном местечке и поговорить немного о работе, немного о делах, немного о сексе. Чертова маленькая упертая обманщица. Скоро мне узлом придется завязать своего малыша, если только мне не будет позволено…

Ход мыслей Брогеланда прерывает окошечко, замигавшее на мониторе компьютера. В нем при помощи веб-камеры появляется Анн-Мари Сара, одна из криминалистов из лаборатории в Брине. Брогеланд подвигается ближе к монитору и включает звук.

— Мы немного продвинулись с тем компьютером, — говорит она.

— С компьютером Мархони?

— Нет, Махатмы Ганди. А с каким же еще?

— Что-нибудь нашли?

— Думаю, с уверенностью можно дать положительный ответ.

— Хорошо, подожди немного. Сейчас позову Сандланд.

— Не надо. Я пошлю тебе все, что мы нашли. Просто решила сначала проверить, на месте ли ты.

— Хорошо.

Брогеланд вскакивает и выходит в коридор. Любой возможностью и поводом постучать в дверь Сандланд надо пользоваться не задумываясь. Он открывает дверь. Она разговаривает по телефону. Брогеланд шепчет, четко артикулируя:

— Компьютер Мархони.

Он показывает в сторону своего кабинета, хотя это и не обязательно. Ей тоже все придет по электронной почте. Сандланд произносит одними губами, что сейчас кончит разговаривать и придет.

О, как бы мне хотелось, чтобы ты кончила, думает Брогеланд, закрывая за собой дверь. Он возвращается в свой кабинет и тяжело опускается на стул, заходит в электронный почтовый ящик и видит письмо от Анн-Мари Сары. Он открывает его и загружает приложение.

В этот момент входит Сандланд.

— Как раз вовремя, — говорит Брогеланд. Сандланд встает прямо позади него и склоняется над его головой. Брогеланд почти теряет над собой контроль. Так близко она еще к нему не подходила. Он чувствует ее запах, запах…

Нет. Даже думать об этом не смей.

Он читает вслух письмо Анн-Мари Сары: «Жесткий диск был в крайне плохом состоянии, нам еще предстоит попробовать восстановить довольно большой объем информации. Но мне кажется, что, может быть, мы уже извлекли на свет самое важное. Открой приложение и поймешь, что я имею в виду».

Брогеланд открывает приложение и с интересом смотрит на монитор. Когда на нем появляется изображение, он поворачивается и поднимает глаза на Сандланд. Они переглядываются и улыбаются. Брогеланд снова садится лицом к компьютеру и пишет ответное письмо: «Хорошая работа, АМС. Продолжайте восстанавливать твердый диск. Возможно, нам потребуется больше информации».

Брогеланд потирает руки и думает, что настало время последнего раунда.

Раунда чести.

Глава 40

Кофе обычно идет хорошо, но только не в те моменты, когда находишься в состоянии нетерпеливого ожидания. Не в тот момент, когда назначенное Анетте время давным-давно миновало.

Хеннинг устроился у окна в кафе «Ден Гуде», откуда можно наблюдать за движением транспорта и за людьми, проходящими на расстоянии вытянутой руки. Он выбрал это место еще и потому, что отсюда недалеко до выхода. В случае если что-нибудь произойдет.

Но где же ты, Анетте, недоумевает он и думает, что если бы это был триллер, то Анетте так и не появилась бы. Кто-то успел перехватить ее по дороге на встречу с ним, отобрать то, за чем он охотится, и позаботиться о том, чтобы труп Анетте никогда не был найден. А может, они и не стали бы возиться с ее телом.

Хеннинг отмахивается от собственных мыслей, но когда она опаздывает больше чем на полчаса, то нетрудно начать думать в этом направлении. Он пытается представить, что могло случиться. К ней мог неожиданно кто-то зайти, могла позвонить мама, может, она ждет, пока закончится цикл стиральной машины, или посыльный из «Пеппес Пицца» опоздал с доставкой заказа на полчаса.

Да нет. Вряд ли в это время суток. А может быть, на нее просто нельзя положиться. Такие люди тоже есть. Но Хеннингу почему-то казалось, что Анетте к ним не относится. Она из тех людей, кто пытается действовать. Это люди, которые пробуют что-то сделать, придать смысл своей жизни, люди с большими амбициями.

Возможно, у него нет оснований так считать после их короткой встречи, но у Хеннинга хорошее чутье на людей, он отличает людей мрачных от веселых, видит, какие они на самом деле, а не какими хотят казаться, знает, кто способен поднять руку на жену, кто способен при любой предоставившейся возможности выпить на два-три стаканчика больше, чем надо, кому на все наплевать, а кто пытается действовать. Он вполне уверен, что Анетте из тех, кто действует, и он думает, что она такая уже давно. Именно поэтому он ощущает сейчас легкое беспокойство.

Но вот двери кафе «Ден Гуде» широко открываются. Хеннинга бросает в жар, когда он осознает, что это вошла Анетте. Она выглядит иначе, чем два дня назад. Страх никуда не делся, он заметен в ее глазах, но теперь она еще более замкнута. На глаза натянута шапка. Она не накрашена и неряшливо одета. Спина сутулая. За плечами рюкзак. Маленький серый рюкзак без всяких лейблов, но с множеством наклеек.

Она замечает его, оглядывает помещение кафе и решительной походкой направляется к столику. В девяти случаях из десяти ему на голову сейчас вылилось бы помойное ведро. Проклятые журналисты, которые никак не могут оставить нормальных людей в покое, не знают чувства стыда. Он уже слышал это раньше. И раньше его это задевало, но не сейчас.

Анетте останавливается у его стола. Не садится. Сверлит его взглядом, снимая рюкзак. Судя по наклейкам, она много путешествовала. Он замечает экзотические названия городов из далеких стран. Ассаб (Эритрея), Нзерекоре (Гвинея), Ош (Кыргызстан), Балантир (Малави). Она со всей силы бросает рюкзак на стул.

— Будешь что-нибудь?

— Я не собираюсь здесь задерживаться.

Она вынимает пачку бумаги, кладет ее перед ним и быстрыми движениями зашнуровывает рюкзак, после чего забрасывает его за спину, поворачивается и собирается уходить.

— Анетте, подожди!

Голос звучит громче, чем ему хотелось бы. Сидящие в кафе люди смотрят на них. Анетте останавливается и разворачивается обратно. Надеюсь, что мой взгляд достаточно убедителен, думает Хеннинг, и она увидит в нем доброту и открытость.

— Пожалуйста, выпей со мной чашечку кофе.

Анетте молчит и не двигается, просто пялится на него.

— Хорошо, не кофе, потому что он здесь дерьмовый, а латте? Чашку чая? Айн, цвай, чай?

Анетте делает шаг в его сторону.

— А вы забавный парень.

Он чувствует себя двенадцатилетним ребенком, которого поймали на списывании во время контрольной по норвежскому.

— Я уже говорила, мне нечего вам рассказать.

— А зачем же тогда ты принесла мне это? — спрашивает он, показывая на кипу бумаг, лежащую перед ним на столе. На первой странице написано:

Шариатская каста

Автор сценария: Хенриэтте Хагерюп

Режиссер: Анетте Скоппюм

Он чувствует, что сдерживается с большим трудом. Потому что ему неимоверно хочется немедленно приступить к чтению сценария.

— Чтобы вы поняли.

— Но…

— Пожалуйста, не пытайтесь мне помочь.

— Но Анетте…

Она уже отвернулась и направляется к выходу. Он собирается подняться, но понимает, что здесь и сейчас эта отчаянная попытка будет бесполезной. Поэтому он кричит ей вслед:

— Кого ты боишься, Анетте?

Она, не глядя на него, берется за ручку двери и не отвечает. Она просто выходит на улицу и исчезает. Хеннинг сидит и смотрит ей вслед, в том направлении, куда, как ему кажется, она направилась со своим рюкзаком за плечами. Он начинает задумываться о том, не было ли в рюкзаке чего-то еще. Может, одежда. Может, видеокассета или книга.

А может, и «СтанГан».

Эта мысль возникает совершенно ниоткуда. Но, раз уж она пришла, Хеннинг решает поиграть с ней. На самом деле это очень интересная мысль. Потому что кто знает сценарий лучше, чем Анетте?

Нет, говорит он себе. Если Анетте как-то связана с убийством своей подруги, почему она дала ему почитать сценарий? Почему она захотела помочь ему понять? Он отгоняет от себя эту мысль. Какая глупость. Я должен прочитать сценарий, решает он, и посмотреть, какие ниточки в нем можно обнаружить.

Что-то должно в нем быть.

Глава 41

Адвокат Ларс Индрехауг проводит пальцами по волосам и на время убирает челку с глаз. Чертов позер, думает Бьярне Брогеланд. Чего бы я с тобой только не сделал в звуконепроницаемой комнате при выключенных камерах.

Мечты и реальность. Две совершенно разные штуки, к сожалению. Это относится и к сидящей рядом с ним Элле Сандланд. Брогеланд смотрит в бумаги на столе, пытаясь переключиться на другие мысли. На этот раз они основательно подготовились к допросу, изучили доказательства, решили, как будут о них говорить. Несмотря на то что Сандланд по-прежнему не уверена в виновности Мархони, им необходимо получить убедительные ответы на подготовленные вопросы.

Брогеланд любит обсуждать рабочие вопросы с Сандланд, обожает смотреть на ее губы, когда она серьезна, когда упорно работает, когда выражает возмущение от имени всего общества. Он ждет того момента, когда сможет прочитать в ее взгляде удовлетворение от того, что цель достигнута. Если бы только это удовлетворение могло относиться к нему.

Не туда переключился, Бьярне.

Махмуд Мархони сидит рядом с Индрехаугом. Мархони подавлен, думает Брогеланд. Подавлен убийством брата, подавлен пребыванием в камере. В его крутизне наметились трещины. И выглядит он неопрятно. Несколько дней без бритвы и расчески накладывают отпечаток на лицо, привыкшее к теплым вечерним ванночкам.

Теперь тебе надо привыкать к другим вещам, Махмуд, думает Брогеланд. Он делает знак Сандланд, и та начинает формальную часть допроса: представление присутствующих и указание причины, по которой они собрались. Затем она переводит взгляд на Мархони.

— Соболезную, — произносит она мягким голосом. Мархони вопросительно смотрит на Индрехауга.

— Мне жаль вашего брата, — добавляет Сандланд. Мархони тихо кивает.

— Спасибо, — отвечает он.

— Мы делаем все возможное, чтобы найти того, кто это сделал. Но может быть, вы уже знаете, кто это?

Мархони смотрит на нее.

— Не понимаю, о чем вы говорите.

— Вы как-то связаны с Пылающими Плохими Парнями, Махмуд?

— Нет.

Отвечает он очень быстро. Даже слишком быстро. Брогеланд делает пометку на лежащем перед ним листе бумаги.

— Вы знаете, кто такой Захирулла Хассан Минтроза? Или просто Хассан?

— Нет.

— Яссер Шах?

Мархони отрицательно мотает головой.

— Отвечайте на вопрос.

— Нет.

— Ваш брат был знаком с кем-нибудь из них?

— Если я не знаю, кто они такие, как я могу знать, имел ли мой брат к ним какое-нибудь отношение?

Отлично, Мархони, думает Брогеланд. Ты парировал первый удар.

— Нам удалось спасти ваш компьютер, — произносит Брогеланд и ждет ответа. Мархони пытается сохранить невозмутимое выражение лица, но Брогеланд видит, что парень кипит. Однако мы не все восстановили, думает Брогеланд. Во всяком случае, пока не все.

Но Мархони этого не знает.

— Уверены, что не хотите изменить ответы на вопросы, которые только что задавала моя коллега? — спрашивает Брогеланд.

— С какой стати?

— Чтобы не врать.

— Я никогда не вру.

— Нет, — саркастически замечает Брогеланд.

— Может быть, вы зададите моему клиенту прямой вопрос, вместо того чтобы ходить вокруг да около? — говорит Индрехауг. Брогеланд сверлит его глазами, после чего обращается вновь к Мархони.

— Сколько человек кроме вас пользуется вашим компьютером, Махмуд?

— Никто.

— Вы никому его не одалживаете?

— Нет.

— И никто не пользуется им в вашем присутствии?

— Нет.

— И в этом вы совершенно уверены?

— Да.

— Послушайте…

Индрехауг взмахивает руками и расстроенно вздыхает. Брогеланд улыбается и кивает.

— Не могли бы вы тогда объяснить мне, что делали в почтовом ящике Хенриэтте Хагерюп в тот день, когда она была убита?

Мархони поднимает голову.

— Что?

— Может быть, хотели посмотреть на это?

Брогеланд кладет перед ним лист бумаги. Это фотография Хенриэтте Хагерюп, висящей на шее у какого-то мужчины. Лица мужчины не видно, видно только шею и темные редкие волосы. Мархони разглядывает снимок.

— Кто это, Мархони?

Он не отвечает.

— Эта фотография находилась в электронном почтовом ящике вашей погибшей возлюбленной, который просматривали с вашего компьютера в день ее смерти. Как вы можете это прокомментировать?

Мархони снова обращает внимание на снимок.

— А от кого это пришло? — спрашивает он.

— Это наше дело. Еще раз спрашиваю вас — вам знаком мужчина на этой фотографии?

Он отрицательно качает головой.

— Вы ведь понимаете, что находитесь не в самом лучшем положении, Махмуд?

Мархони по-прежнему хранит молчание. Брогеланд вздыхает. Индрехауг смотрит на своего клиента. Мархони сгибает и разгибает большой палец правой руки о ладонь левой. Сандланд и Брогеланд некоторое время сидят молча, давая Мархони время ответить.

— Это не я, — внезапно произносит он тихим голосом.

— Что вы сказали?

— Не я смотрел ее почтовый ящик.

Брогеланд закатывает глаза, будто против него свершилась величайшая в мире несправедливость.

— Вы же только что сказали, что лишь вы пользуетесь этим компьютером. Это что, уже не так?

Мархони качает головой.

— Значит, это не так.

— То есть кто-то другой пользовался вашим компьютером втайне от вас и разглядывал фотографию вашей любовницы, висящей на шее у другого мужчины? Вас так следует понимать?

Он с осторожностью кивает.

— Кто же это мог сделать? Ваш брат? Хенриэтте?

— Я не знаю.

— Поэтому оба они мертвы, Махмуд?

— Я не знаю.

— Вы не знаете, конечно.

Брогеланд вздыхает и переводит взгляд на Сандланд. Она внимательно следит за лицом Мархони в поисках признаков раскаяния или готовности признаться.

— Как вы относитесь к шариату? — продолжает Брогеланд.

— К шариату?

— Да. Пакистанская группа. Выступала на фестивале «Мела» год назад.

— Послушайте…

— Знаю, играли они ужасно. Но ответьте на вопрос: как вы относитесь к шариату? К законам шариата. Отражают ли законы шариата ваши представления о положении женщин, Махмуд?

— Нет.

— Вы не считаете, что побивание камнями женщин — это случайный пример — является приемлемым наказанием за измену? Как и отрубание рук за воровство?

Брогеланд не ждет ответа. Мархони недоуменно смотрит прямо перед собой.

— С кем Хенриэтте изменила вам, Махмуд?

— Если вы невиновны и хотите облегчить свое положение, я бы настоятельно рекомендовала вам начать говорить.

— Кто этот мужчина на фотографии?

Брогеланд и Сандланд говорят по очереди. Мархони вздыхает.

— Чем дольше вы будете тянуть с ответами, тем хуже становится ваше положение.

— С кем она изменяла?

— Поэтому вы ее убили?

— Кого вы защищаете?

Мархони поднимает руку.

— Вы совершенно ничего не поняли.

Он опускает глаза, качая головой.

— Ну так помогите же нам! — восклицает Брогеланд. Он смотрит на Мархони, ожидая объяснений.

— Хенриэтте никогда не изменяла, — произносит Мархони после продолжительных раздумий.

— Что вы сказали?

— Хенриэтте никогда мне не изменяла.

— А как вы тогда объясните текстовые сообщения? Прости. Это ничего не значит. ОН ничего не значит. Я люблю тебя. Мы можем поговорить об этом? Плиз?

Брогеланд буравит Мархони взглядом.

— А вы утверждаете, что она не изменяла?

— Да — или я не знаю.

— Ну хорошо. Если ответа получше у вас нет…

— Она никогда не говорила мне ни о ком другом.

— И содержание текстовых сообщений вам совершенно незнакомо?

— Да.

— Вы никогда раньше ни о чем подобном не говорили?

— Нет.

— Простите, конечно, но вам будет очень нелегко убедить в этом присяжных. И вы об этом знаете, Индрехауг.

Брогеланд смотрит на адвоката. Тот глотает слюну. И снова проводит руками по волосам.

Глава 42

Перед тем как начать читать, Хеннинг некоторое время рассматривает титульный лист. Он чувствует возбуждение. Он, если подумать, даже слегка нервничает и не может объяснить причину. Возможно, потому что прямо перед ним лежит ответ на вопрос, почему и как была убита Хенриэтте Хагерюп.

Он делает глубокий вдох и приступает.

1.

Павильон — палатка на Экебергшлетте — вечер:

Женщина, Мерете Виик (21), стоит спиной к камере. Свет падает на лопату, которую она держит в руках. Она тяжело дышит от усталости. Она утирает пот со лба. И втыкает лопату в землю.

2.

Натура — перед палаткой на Экебергшлетте — вечер:

Автомобиль подъезжает к палатке. Водитель выключает двигатель. Мы видим, как открывается замок багажника. Из автомобиля выходит Мона Калвиг (23). Она открывает багажник.

3.

Павильон — палатка на Экебергшлетте — вечер:

Вход в палатку открывается со стороны улицы. Входит Мона Калвиг. Она несет тяжелую сумку. Она останавливается у края выкопанной в земле ямы.

Мона: Вот, значит, что ты успела.

Мерете вытирает пот и улыбается.

Мерете: Хорошая зарядка.

Мона: Ты пробовала?

Мерете: Нет, это твоя яма, так что я решила предоставить тебе честь быть первой.

4.

Павильон — палатка на Экебергшлетте — вечер:

Крупный план ямы. Мона прыгает в нее и проверяет. Она погружается в яму до пояса.

Мона: Великолепно!

Мерете: Хорошо. У тебя мобильник с собой?

Мона: Да.

Мерете: Ну что, посылаем первое?

Мона выбирается из ямы и счищает с себя влажный песок. Она достает из кармана мобильный телефон и проверяет время. Потом переводит взгляд на Мерете и заговорщически улыбается.

5.

Павильон — квартира в районе Галгеберг:

Мужчина, Яшид Икбаль (28), сидит и смотрит телесериал «Отель „Цезарь“» на канале ТВ2. Раздается пищание мобильного телефона. Он берет аппарат и читает сообщение. Читая, он хмурится. Сообщение пришло от «Мона моб.» Мы видим текст сообщения:

«Прости. Это ничего не значит. ОН ничего не значит. Я люблю тебя. Мы можем поговорить об этом? Плиз?»

6.

Павильон — палатка на Экебергшлетте — ранний вечер:

Девушки сидят друг напротив друга. Они пьют из крышки термоса. Из крышки идет пар.

Мерете: Ну как?

Мона делает глоток горячего чая.

Мона: М-м-м.

Мерете: Да я не о чае.

Мона: А о чем ты т…

Мона понимает, что имела в виду Мерете. Мона улыбается.

Мона: Сегодня все было особенно хорошо. Мне нравится, когда он груб со мной.

Мерете: Может быть, особенно хорошо было потому, что ты знала, что это последний раз?

Мона: Может быть.

Мерете: Ты будешь по нему скучать?

Мона задумывается. Она передает крышку с чаем Мерете. Несколько секунд обе молчат.

Мерете: Ну что, посылаем следующую эсэмэс?

Мона: Подождем немного. Дадим ему чуть больше времени.

Мерете: Ладно.

Конец сцены вступления и заставка.

Пока похоже на вступление к слюнявой мелодраме, думает Хеннинг. Он продолжает чтение.

7.

Павильон — квартира в районе Галгеберг:

Яшид Икбаль на кухне. Он открывает холодильник и достает пакет обезжиренного молока «Тине». Он собирается достать из шкафчика стакан, но его мобильный телефон снова пищит. Он вынимает его из кармана. Новое сообщение от «Мона моб.». Он читает его:

«Я обещаю все исправить. Пожалуйста, дай мне еще один шанс!»

Яшид Икбаль трясет головой, бормочет: «Что, черт возьми, она…» и перезванивает отправителю сообщения. В раздражении он ходит по кухне. Но ему никто не отвечает. Он в ярости отбрасывает мобильный в сторону.

8.

Павильон — палатка на Экебергшлетте — вечер:

Мона и Мерете по-прежнему сидят перед ямой.

Мерете: Думаешь, подействует?

Мона: Должно.

Ее мобильный телефон начинает вибрировать. На дисплее появляется надпись: «Яшид».

Мерете: Это он звонит.

Мона кивает. Телефон продолжает звонить.

Мерете: Ты не ответишь?

Мона: Нет.

Мерете смотрит на Мону. Понятно, что главная из них Мона.

9.

В квартире в районе Санкт-Хансхауген — вечер:

Семья Гордер сидит за столом и ужинает. Настроение за столом мрачное. Сын, Густав, хмурится, ковыряя еду в тарелке. Жена, Каролина, смотрит на своего мужа, Харальда. Тот ест, хотя и чувствует себя неуютно.

Густав: Спасибо за ужин.

Каролина: Но ты почти ничего не съел?

Густав: Я не голоден. Можно я пойду?

Каролина вздыхает, кивает сыну и смотрит, как Густав выходит из комнаты. Она переводит взгляд на своего мужа.

Каролина: Мы отталкиваем его. Ты отталкиваешь его от нас!

Харальд поднимает глаза от тарелки.

Харальд: Я?

Каролина: Ты, а кто же еще?

Харальд расстроенно вздыхает.

Харальд: Ты снова начинаешь? Я думал, мы больше не будем об этом.

Каролина: Это ты так говоришь. Тебе так легко и просто «больше не говорить» о том, что случилось.

Каролина передразнивает его. Харальд злится.

Харальд: Не знаю, что еще, по-твоему, я должен сделать. Я уже сказал тебе, что больше не буду с ней общаться. Что еще тебе надо?

Каролина: Чтобы ты делал то, что говоришь. Чтобы ты перестал думать о ней день и ночь, как сейчас.

Харальд опускает глаза, понимает, что не может врать.

Харальд: Я ничего не могу с этим поделать.

Каролина (передразнивая мужа): «Ты ничего не можешь с этим поделать».

Каролина горестно вздыхает. Харальд не отвечает. Возникает долгая пауза.

Каролина: Я считаю, что мы должны развестись.

Харальд: Что?!

Каролина: А почему нет? Мы все равно больше не вместе.

Харальд: Ты же не серьезно, Каролина. А как же Густав?

Каролина: О, ты внезапно о нем забеспокоился? Ты не очень-то переживал о нем, когда…

Каролина не может себя заставить договорить предложение. Она разражается рыданиями. Харальд откладывает в сторону приборы.

10.

Павильон — палатка на Экебергшлетте — вечер:

Крупный план дисплея на мобильном телефоне Моны. Мы видим текст, который она набирает. «Почему ты мне не отвечаешь? Плиз? Я больше никогда так не поступлю! Обещаю!» Она нажимает клавишу «отправить».

11.

Павильон — квартира в районе Галгеберг:

Яшид бродит взад-вперед по квартире. Он разговаривает со своим братом, Фаруком Икбалем, который сидит в гостиной и пьет молоко. Они разговаривают на ломаном норвежском.

Яшид: Шлюха!

Фарук: Я питалься тебе эта гаварить.

Яшид: Чертова шлюха!

Телефон Яшида снова подает сигнал. Братья переглядываются.

Фарук: От она?

Яшид: Не знаю, придурок. Еще не смотреть.

Фарук: Ну смотри, придурок.

Яшид свирепо смотрит на брата. Потом открывает сообщение и читает. Швыряет телефон на диван.

Яшид: Чертова шлюха!

Нетрудно догадаться, кто был прототипами некоторых героев сценария, думает Хеннинг. Даже слишком нетрудно.

Ему снова захотелось кофе. Он заказывает чашечку у бармена за стойкой, который уже начал подавать признаки недовольства тем, что Хеннинг выпил всего одну чашку кофе за то долгое время, что провел в кафе. В зале кроме него сидят еще два человека. Они молча едят свои салаты.

Кофе прибывает как раз в тот момент, когда он собирается продолжить чтение.

12.

Павильон — палатка на Экебергшлетте — поздний вечер:

Крупный план ямы. Мона снова прыгает вниз. Мерете засыпает яму землей.

Мерете: Ты с его компьютером сделала все как надо?

Мона: Конечно. Это было несложно. После секса он пошел в душ, и я смогла все устроить.

Мерете: Мы все продумали?

Мона: Я думаю, да. Подожди-ка, дай я выставлю руки наружу.

Мерете: Хорошо.

Мона вытаскивает руки из песка.

Мона: Вот так. Теперь можешь продолжать.

Мерете продолжает закапывать ее в землю. Скоро песок дойдет до подмышек Моны. Мерете откладывает лопату. Переводит дыхание.

Мерете: Хочешь что-нибудь сказать перед тем, как мы начнем?

Мона задумывается. Откашливается.

Мона (торжественным голосом): Все это ради женщин всего мира. А особенно ради женщин Норвегии.

Мерете улыбается. Камера медленно перемещается с лица Мерете на землю за ее спиной. Мы видим лопату. Мы видим сумку, которую привезла с собой Мона. Она открыта. Рядом с ней лежит большой тяжелый камень.

Хенриэтте никогда бы не позволила втянуть себя в такое, думает Хеннинг, отрывая глаза от текста. Она не могла сыграть эту роль, используя собственный сценарий, не могла позволить забить себя до смерти, чтобы донести до общества какие-то политические идеи.

Это просто кино, Хеннинг. Он слышит в голове голос своей матери, помнит, как забирался в ее объятия, когда Деррик[8] разгадывал таинственные преступления пятничными вечерами. Кто-то использовал сценарий Хенриэтте против нее самой. Чтобы поглумиться над ней? Чтобы направить подозрения в определенную сторону?

Он читает дальше.

Текст на черном фоне: «Две недели спустя».

12.

Павильон — допросная в полицейском управлении — утро:

Яшид Икбаль сидит за столом. Двое полицейских сидят напротив него. Полицейские настроены очень серьезно.

Полицейский 1: Что вы сделали после того, как получили текстовые сообщения, Яшид? Вы поехали разобраться с ней?

Яшид не отвечает.

Полицейский 2: Мы знаем, что вы пытались ей позвонить. Еще мы знаем, что тем вечером вы уехали из дома сразу после восьми.

Полицейский 1: Мы нашли следы жесткого секса, Яшид.

Полицейский 2: И у нас ваш компьютер. Вы заходили в ее почтовый ящик и читали ее почту в тот день. Зачем?

Полицейский 1: Мы все понимаем, Яшид. Вы разозлились. Это всем понятно. Она трахалась направо и налево, вы злились и решили преподать ей урок.

Полицейский 2: Вы поможете себе, если поговорите с нами, Яшид. Расскажите, что произошло. Это облегчит вашу совесть.

Яшид молчит.

Полицейский 1: После того как вы получили эсэмэс, вы поехали на площадку, где она снимала кино. Там вы ее изнасиловали и закопали в яму. После чего вы подобрали несколько тяжелых камней и бросали ими в нее, пока она не умерла. Достойное наказание, так ведь? За неверность?

Яшид смотрит на полицейских. Адвокат Яшида наклоняется и шепчет что-то ему на ухо. Яшид склоняется над столом.

Яшид: Я лублу Мону. Я не виноватый.

Полицейские переглядываются и вздыхают.

Текст на черном фоне: «Пять месяцев спустя».

13.

Павильон — Городской суд Осло — середина дня:

Яшид сидит рядом со своим адвокатом. Через несколько рядов от него сидит Харальд Гордер. Он удручен, находится в дурном расположении духа. Фарук Икбаль тоже здесь. Он выглядит напуганным. В зал входит судья. Все встают.

Судья: Прошу садиться.

Все садятся. Судья смотрит на присяжных.

Судья: Присяжные вынесли вердикт?

Старшина присяжных: Да, вынесли.

14.

Павильон — Городской суд Осло — середина дня:

Яшид крупным планом. Он смотрит в пол. Он очень нервничает. Камера переводит фокус. В конце зала сидит Мерете. Камера берет ее в фокус. Фокус держится на ней, пока староста присяжных зачитывает вердикт.

Старшина присяжных: В деле против Яшида Икбаля мы, присяжные, признаем его виновным по всем пунктам обвинения.

В зале начинается ликование. Мерете смотрит на Харальда Гордера. Она улыбается ему. Гордер отводит от нее взгляд и уходит. Мерете достает мобильный телефон. Она набирает текстовое сообщение. Мы видим, что она пишет.

«Один готов. Но их осталось еще много».

Она перелистывает свои контакты, находит Мону и нажимает на клавишу «отправить».

Конец

В некотором разочаровании Хеннинг откладывает сценарий в сторону и протирает глаза. Как будто реклама обещала леденящий кровь триллер, а вместо этого ему показали средненькую драму. Сценарий был для него ящиком Пандоры. Но в нем ничего не говорилось об электрошокерах, кнутах и отрубленных руках. Хеннинг даже начинает задумываться, а не существует ли другого, более жесткого варианта.

Сюжет фильма был нормальным: две женщины инсценируют убийство и делают так, что любовника одной из них арестовывают и осуждают за преступление, которого тот не совершал. Это всего-навсего выдуманная ситуация, размышляет Хеннинг, сценарий желаемого. Если перевести его в реальную жизнь, то Мона и Мерете — это Хенриэтте и Анетте соответственно, а Махмуд Мархони — это Яшид Икбаль. А Тарик — это Фарук.

До сих пор все верно, думает Хеннинг. И до сих пор все прекрасно совпадает с его собственными предположениями. Махмуд Мархони невиновен, а кто-то пытается его подставить. Текстовые сообщения, намеки на неверность, жесткий последний секс, граничащий с изнасилованием. Подозреваемому нелегко выбраться из плена таких доказательств, особенно если он отмалчивается на допросах.

Но кто такой Харальд Гордер? Судьбе его семьи отведено в сценарии так много места, что это должно быть важным. Имеет ли эта семья такое же значение в реальной жизни? Как говорила его мама, это просто кино. И кино не обязано быть зеркальным отражением реальности.

Но Хеннинг все равно развивает эту мысль. Харальд Гордер изменял жене с Моной, больше не с кем, а неверность наказывается побиванием камнями. Но почему Гордер и Мерете переглянулись в конце фильма? Почему она улыбнулась?

Значит, прототип Гордера знаком с Анетте. Кто-то из круга общих знакомых девушек состоял в любовных отношениях с Хенриэтте, думает он. Единственный подходящий человек, кто приходит ему на ум из тех, с кем он уже встречался, — это Ингве Фолдвик. Но Фолдвик не читал сценария, это не может быть он. Если, конечно, Фолдвик не врет. Но зачем Фолдвику врать об этом? Должен же он знать, что подобные утверждения очень легко проверить, если только полиция захочет. Следы в его компьютере, копии сценария где-нибудь в офисе или дома. Если его поймают на такой очевидной лжи, то сразу в наручники, и здравствуй, тюрьма Уллерсму. В окружении девушек должны быть и другие взрослые, думает он, другая семья. Может, семья Анетте? Или Хенриэтте?

Он думает о Хенриэтте. О красивой, веселой, открытой Хенриэтте. Что же ты за человек на самом деле? Любительница провокаций со смыслом, как выразился Фолдвик. Хеннинг понимает, что имел в виду преподаватель, хотя проблема шариата в сценарии освещена очень слабо и не детализирована. Но главная мысль очевидна — придурки, отстаивающие законы шариата, должны убираться, мы — для нашей же собственной пользы — не должны стесняться никаких средств для защиты нас самих и нашей культуры, женщины всего мира, объединяйтесь и не оказывайтесь в подобной ситуации.

Но где же порох? Где опасность? Где оскорбительные реплики, аргументы, из-за которых кто-то решил претворить сценарий в жизнь? Хагерюп не сравнишь с Тео ван Гогом, нидерландским режиссером, снимавшим критические фильмы об исламе, убитым восемью выстрелами из пистолета в Амстердаме в 2004-м. После этого убийца ван Гога перерезал ему горло и воткнул в грудь два ножа, приколов к ним длинное письмо с угрозами. Насколько известно Хеннингу, Хенриэтте раньше не относилась к исламу с особой враждебностью. У нее даже был любовник-мусульманин.

Чем больше Хеннинг размышляет об этом, тем больше он убеждается, что за всем этим стоит кто-то из ближайшего круга Анетте и Хенриэтте. Надо выяснить, кто должен был сниматься в фильме, думает он, у кого был доступ к сценарию. Убийца или убийцы должны быть в числе этих людей.

Глава 43

Он изо всех сил борется с желанием снова позвонить Анетте. Слишком рано. Она ясно дала понять, что Хеннинг не должен пытаться помочь ей, да и ему, прежде чем снова связаться с ней, хочется получше разобраться в этом деле.

Вместо Анетте он звонит Бьярне Брогеланду. Хеннинг получил номер его мобильного после допроса в Управлении полиции. Брогеланд отвечает почти сразу.

— Привет, Бьярне. Это Хеннинг.

— Привет, Хеннинг! Как дела?

— Э-э-э, хорошо. Слушай, мы можем встретиться?

Наступает короткая пауза.

— Сейчас?

— Да. Лучше всего немедленно и в каком-нибудь нейтральном месте. Мне надо с тобой кое о чем поговорить.

— Ты хочешь встретиться как журналист?

— Ну, я не совсем уверен.

— Это имеет какое-то отношение к Тарику Мархони?

— Нет. К его брату. И Хенриэтте Хагерюп. И поэтому можно сказать, что это имеет отношение и к самому Тарику. Я не совсем уверен.

— Ты не совсем уверен?

— Да. Но я гарантирую, что тебе захочется услышать мой рассказ и посмотреть на вещь, которая у меня есть. Просто я не хочу говорить об этом по телефону.

Тихо, тихо, думай, думай.

— Хорошо. Где ты хочешь встретиться?

— В «Лумпе».

— Ладно. Смогу быть там через пятнадцать минут.

— Отлично. Тогда до встречи.

Из кафе «Ден Гуде» Хеннинг решает поехать на такси, каким бы идиотским ни казался этот поступок. Он выходит на улицу Фреденсборгвейен и ждет свободную машину несеребристого цвета. Машина эта произведена не в Германии, и на крыше у нее нет таблички А2052. Водитель — пожилой седой мужчина в серых очках, пахнущий одеколоном «Олд Спайс». Он не слишком разговорчив.

Это вполне устраивает Хеннинга и означает, что, пока они едут мимо улиц, домов, людей и машин, у него есть время подумать. Он всегда чувствует удивительный покой, когда едет на машине, но не сам ее ведет. Кажется, что ставишь самого себя на паузу, когда весь мир вокруг несется на ускоренном воспроизведении.

Он размышляет о том, что должно было твориться в голове у Хенриэтте Хагерюп, когда она поняла, что ее собственный сценарий вот-вот воплотится в жизнь, а главная роль достанется ей самой. Может быть, она не успела этого понять. Может быть, она не успела отреагировать, до того как была парализована электрошокером, а первый удар камнем получила не приходя в себя.

Он надеется, что так оно и было. И надеется, что Анетте будет вести себя осторожно. Потому что если Хенриэтте убили из-за сценария, то нельзя исключать, что следующей жертвой может стать Анетте.

Глава 44

Ресторан «Олимп», как на самом деле называется «Лумпа», в начале октября 2006 года был закрыт на капитальный ремонт и спустя немногим более года открылся снова. Хеннинг часто захаживал в «Лумпу» до того, как произошло То, О Чем Он Не Думает. Здесь можно было неплохо поесть и выпить кружечку пива. Местечко без претензий, с не слишком раздутой от собственной важности клиентурой и внимательным персоналом.

Едва зайдя в ресторан, он понимает, что атмосфера места изменилась. Чего-то не хватает. Для того чтобы сохранить приподнятое настроение, интимную атмосферу, нужно приложить усилия, но если лишить соус одного компонента, он уже не будет иметь прежнего вкуса. Нет, после ремонта внутри стало очень красиво, но все равно что-то не так.

Он замечает Брогеланда в баре. Тот без формы. В бокале, стоящим рядом с ним, пенится какая-то жидкость. Они снова пожимают руки друг другу.

— Ты не будешь возражать, если мы сядем за стол? — спрашивает Хеннинг. — Лучше всего поближе к выходу.

Он не хочет объяснять причину такого пожелания, поэтому говорит:

— У меня спина болит от стояния.

— Конечно.

Они направляются к ближайшему свободному столику у окна, за которым видна улица Гренландслейрет. Мимо проносятся машины. И все они кажутся серебристыми. Чрезмерно радостная официантка подходит к столику и вопросительно смотрит на него.

— Хотите посмотреть меню?

— Нет, спасибо. Мне чашку кофе.

Брогеланд показывает, что ему довольно пузырящегося в стакане напитка. Официантка удаляется и пропадает из поля зрения за барной стойкой, и все это время Брогеланд следит за ней глазами. Когда он поворачивается обратно к Хеннингу, взгляд его становится серьезным. Он молча смотрит на Хеннинга, и глаза его говорят: давай-начинай-рассказывать. Хеннинг делает вывод, что Брогеланд уже наговорился об их общем прошлом и о времени между школой и началом трудовой деятельности, когда они не общались.

Хеннинг достает сценарий и кладет его на стол между ними.

— Текстовые сообщения, которые Хенриэтте Хагерюп посылала Махмуду Мархони в тот вечер, когда она была убита, случайно не похожи на эти?

Он показывает ему страницу сценария с текстом первого сообщения и внимательно следит за выражением лица читающего полицейского. Это несложно. Потому что Брогеланд обалдевает.

— Что за…

— Это сценарий, который написали Хенриэтте Хагерюп и одна из ее одногруппниц.

Хеннинг показывает ему текст двух следующих сообщений. Брогеланд быстро пробегает их глазами.

— Слово в слово! Откуда ты взял это?

— У Анетте Скоппюм, — говорит Хеннинг, указывая на имя на титульном листе. Брогеланд склоняется над столом. Хеннинг продолжает:

— В сценарии говорится о женщине, полузакопанной в яму и забитой камнями в палатке на Экебергшлетте. История заканчивается тем, что невинного человека осуждают за это убийство и сажают за решетку.

— Мархони, — тихо произносит Брогеланд. Хеннинг кивает. Он решает рассказать большую часть из того, что выяснил и что надумал за последние дни. Монолог его длится почти пять минут. Это часть продуманной стратегии. Во-первых, всегда хорошо обсудить с кем-то свои мысли. Зачастую они наполняются другим содержанием, когда высказываешь их вслух. Почти так же, как написанные на бумаге предложения. Потому что бумага — это хорошо, но никогда не знаешь, удалось ли предложение, пока не выпустишь его в воздух.

Во-вторых, он хочет, чтобы Брогеланд почувствовал себя его должником. Теперь, когда Хеннинг абсолютно уверен в том, что до того, как Брогеланд вошел в «Лумпу», он ничего не знал обо всем только что рассказанном Хеннингом, Брогеланд должен ему как минимум одну услугу. Это прекрасный способ построения отношений с источником.

— Где сейчас Анетте? — спрашивает Брогеланд, выслушав Хеннинга.

— Не знаю.

— Мы должны найти ее.

— Не уверен, что это будет легко.

— Ты о чем?

— Она знает, что Хенриэтте убили из-за сценария, и если бы я был на месте Анетте, то побоялся бы оказаться в такой же яме.

— Думаешь, она залегла на дно?

— А ты бы так не поступил?

Брогеланд не отвечает, но Хеннинг видит, что полицейский с ним согласен.

— Я должен забрать этот сценарий.

Хеннинг собирается возразить, но знает, что это будет воспринято как противодействие ходу расследования. Что наказуемо.

Он совершенно спокойно может обойтись без наказания.

— Сделай мне копию и забирай, — говорит он.

— Хорошо. Черт возьми, Хеннинг. Это…

Он качает головой.

— Я знаю. Готов поспорить, что Йерстад проглотит свою бороду, когда ты выложишь все это на следующем совещании.

Брогеланд улыбается. Большинство подчиненных имеет нелицеприятное мнение о своих начальниках. О том, как они пахнут, об их вкусе в одежде, об их диалекте или пристрастиях в еде, о совершенно тривиальных вещах или о стиле руководства. Потому что на свете существует множество плохих начальников.

А шутки по поводу начальства, исходящие от того, кто пытается выстроить отношения с источником, являются неплохим оружием. Хорошо, если источник окажется к ним восприимчивым. Ведь может случиться, что источнику очень нравится его начальник, а может, он состоит с ним в связи. Другими словами, в такой ситуации надо действовать осмотрительно, учитывая все возможности. Но Хеннинг умеет учитывать возможности. И он видит, что в голове Брогеланда уже сформировался образ Йерстада.

Брогеланд отпивает свой лимонад и откашливается.

— В тот день, когда убили Хенриэтте, — говорит он, отставляя от себя стакан, — Мархони смотрел фотографию, присланную на почтовый ящик Хенриэтте.

Хеннинг внимательно глядит на него.

— Фотографию?

— Да.

— А что на ней?

— На ней Хагерюп с мужчиной, лица которого не видно. Они обнимаются.

— Объятие из серии «привет, как я рада тебя видеть» или что-то более серьезное?

— Выглядит более серьезно. Кажется, что она висит у него на шее.

— И вы не знаете, кто этот мужчина?

— Нет. По всей видимости, взрослый, ему лет за сорок.

— И эту фотографию прислали на электронный почтовый ящик Хенриэтте?

— Да.

— Кто?

— Этого мы не знаем. Пока не знаем. Фотография была отправлена с адреса, который на первый взгляд ничего нам не говорит. IP-адрес компьютера, с которого была послано письмо, принадлежит интернет-кафе в Мозамбике.

Брогеланд расстроенно разводит руками.

— Значит, Мархони залез в почтовый ящик Хенриэтте и увидел эту фотографию?

— Да. Он это отрицает, но одновременно утверждает, что кроме него никто компьютером не пользуется.

— И кроме этой фотографии он ничего не просмотрел?

Брогеланд отрицательно качает головой.

— В тот день он просматривал собственный почтовый ящик и несколько сайтов. Ничего особенного или компрометирующего.

Хеннинг пододвигает к себе сценарий и листает его. Очень скоро он находит то, что ищет. Он показывает пальцем на середину страницы.

— Здесь Мерете спрашивает Мону: «Ты с его компьютером сделала все как надо?» Видишь?

Брогеланд читает.

— Яшид пошел в душ после секса, и именно тогда Мона что-то сделала с его компьютером. Сделала все как надо.

Брогеланд кивает, допивая жидкость из своего стакана. Он ставит его на стол и тактично подавляет отрыжку.

— Хенриэтте могла сделать то же самое, — оживленно говорит он. — Она была у Мархони в день, когда ее убили. И имеются четкие доказательства того, что у нее был секс.

— Не знаю, — произносит Хеннинг после некоторых раздумий.

— Что?

— Это должно указывать на то, что Хенриэтте все делает сознательно. Она специально едет к Мархони, занимается с ним сексом, проводит манипуляции с его компьютером, когда он этого не видит, а позже вечером уезжает туда, где ее насмерть забьют камнями. В этой конструкции не слишком много смысла.

Брогеланд размышляет, а потом согласно кивает.

— Ни один человек не согласится добровольно на то, чтобы его до смерти забили камнями, даже если он больной на всю голову, — продолжает Хеннинг. — Я не допускаю мысли, что Хенриэтте поступила так, чтобы донести до общества послание. Ее посланием должен был стать фильм. Конечно, то, что она зашла в свой почтовый ящик в тот день, может быть простым совпадением. С компьютера Мархони. А может быть, кто-то хотел, чтобы она так поступила и тем самым подставила Мархони. У тебя есть список входящих и исходящих ее мобильного, ей кто-нибудь звонил примерно в это время?

— Конечно есть, но мы еще не успели его внимательно проверить.

Хеннинг рассказывает, что в сценарии ничего не говорится о кнуте, электрошокере и отрубленных руках. Полицейский задумывается.

— А откуда тебе известно об этих деталях? Их не сообщали прессе.

Хеннинг улыбается про себя.

— Да ладно тебе, Бьярне.

— Йерстад в бешенстве, потому что кто-то на днях слил информацию НРК и продолжает это делать.

— И это был не ты?

— Упаси Боже.

— И не та блондинка, глядя на которую ты пускаешь слюни?

— Ни за что в жизни.

И тут до Брогеланда доходит, о чем говорит Хеннинг.

— Что ты имеешь в…

— Мы никогда не выдаем свои источники, — произносит Хеннинг. — Тебе это прекрасно известно. И я никогда не выдам тебя и надеюсь, что и ты не будешь меня вмешивать в эту историю.

— Мне не удастся.

— Вот как. Но я не планирую потратить следующие сутки на новые допросы в Управлении полиции. Если вы хотите, чтобы я помогал вам в этом деле, то я буду разговаривать только с тобой и ни с кем другим. Договорились?

Он видит, что Брогеланд задумался. До сих пор Хеннинг смотрел на полицейского с такой же подозрительностью, как и в детстве. Но он знает, что его чувства меняются.

— Договорились.

— Хорошо. Кстати, Тарик тоже действует в сценарии, — продолжает Хеннинг. — Но у него роль второго плана.

— А его случайно не убивают?

— Нет.

— Значит, кто-то вольно трактует этот сценарий.

— Или подстраивается под него. Или заботится о том, чтобы все, кто хоть что-то знает о случившемся, были устранены.

— Не уверен.

— Ты о чем?

— Мне кажется, речь идет не об одном преступнике.

— То есть?

— Яссер Шах убил и Хагерюп, и Тарика Мархони? Как-то не вяжется.

— Он мог убить обоих, чтобы подставить Махмуда?

— Мог, но я в этом не уверен. Зачем так возиться с убийством Хенриэтте, если два выстрела в грудь и один в лоб Тарику имели тот же результат?

— Может быть, Тарик знал, кто убийца, и его убили, чтобы оборвать эту ниточку.

— Это означает только то, что Тарик знал намного больше, чем мы думали. И то, что они с братом были замешаны в каких-то темных делишках.

— Но Тарик не произвел на меня впечатления такого человека. Он занимался фотографией. И казался тихим и вполне нормальным.

— Да, тебе лучше знать. Ты ведь брал у него интервью прямо перед тем, как его убили.

— Да. И он не сказал абсолютно ничего, что могло привлечь мое внимание, или ничего, свидетельствующего о том, что у кого-то может появиться желание ухлопать его. Единственное, что мне показалось немного странным, — это то, что он не сразу ответил на вопрос о том, чем занимается его брат.

— Ясно.

— А вы так и не поймали Яссера Шаха, насколько я понимаю?

— Нет. Его нет дома, нет на работе, он не появляется в местах, куда имел привычку захаживать, и его кредитка в последние дни нигде не засвечивалась. И на пограничных пунктах его не засекли.

— Ты думаешь, он еще жив?

— Считаешь, его могли убить?

— Ну да. Это не так невероятно, ведь я его опознал, а вы за ним охотитесь. Яссер Шах, насколько я понял из полицейского досье, не слишком крупная рыба. Он попадался только на всяких мелочах. Возможно, он выполнял заказ, оплачиваемый заказ, или приказ. И если кто-то дергает за веревочки, пытаясь замести следы, то Шах представляет для этого человека потенциальную угрозу. Наверняка он много знает. Может, даже все: и о Хагерюп, и о том, почему убили Тарика.

— Да, но они заботятся друг о друге. У них есть разработанная схема, благодаря которой они могут спрятать человека, попавшего в переделку.

— Может быть. Но ты действительно думаешь, что они решат ею воспользоваться? Мы ведь говорим об убийстве.

— Не знаю. Мне мало известно о ППП. Они появились на горизонте после того, как я закончил работать «чарли», и после того, как было открыто спецподразделение по борьбе с бандитизмом.

Хеннинг ненадолго задумался. Чем больше аргументов приводит Брогеланд, тем больше он соглашается с ним. Убийство Тарика не связано с убийством Хенриэтте Хагерюп. Тарик был слишком незначительной персоной. Он не был действующим лицом. Единственное, что он делал, — это фотографии.

И вдруг ему приходит в голову мысль. И как только приходит первая мысль, вслед за ней устремляется множество других. Хеннинг думает, что убийство Тарика Мархони — это послание Махмуду. Именно поэтому Махмуд молчит на допросах и поджег свой компьютер. Что-то в содержимом его компьютера может привести к другим людям. К людям, готовым убить, чтобы сохранить в тайне эту информацию. И речь идет не о фотографии Хенриэтте с незнакомым мужчиной.

Хеннинг делится своими мыслями с Брогеландом, уже давно хранящим молчание. И тот начинает говорить, на этот раз очень осторожно. И крайне серьезно.

— Если твои построения верны, то мы должны затянуть веревку на шее ППП. И еще одно, Хеннинг, — произносит он, буравя его взглядом. — Твои построения означают, что ты поступишь умно, если в ближайшее время будешь вести себя крайне осмотрительно.

— Что ты имеешь в виду?

— Если эти ребята похожи на другие банды, действующие в Осло, то они жестокие подонки. У них нет совести. Раз ты единственный, кто может доказать связь Яссера Шаха с местом преступления, в их глазах ты труп. Как я уже говорил, они заботятся друг о друге. Кроме того, ты помог привлечь внимание к ним и их деятельности, а это может лишить их доходов. Или как минимум сильно их сократить. Эти парни очень любят деньги. Так что все вместе — это смертельный коктейль.

— То есть ты считаешь, что они могут меня устранить?

Брогеланд смотрит на него серьезным взглядом.

— Это очень вероятно.

— Может быть, — говорит Хеннинг, глядя в окно. На противоположной стороне улицы стоит мужчина и курит. Хеннинг смотрит на него. Он смотрит на Хеннинга. Долго.

Он обдумывает сказанное Брогеландом. Его лицо есть во всех сегодняшних газетах. Нетрудно выяснить, где он работает, где живет, кто его родственники.

Вот черт, говорит он себе.

Мама.

Глава 45

Мужчины на другой стороне улицы больше не видно. Хеннинг не успел его хорошенько рассмотреть, заметил только, что тот был небольшого роста и крепкого телосложения. А еще он был лысым, но не полысевшим норвежцем, а человеком с кожей более смуглого цвета. Он был одет в шорты и белую открытую рубашку с короткими рукавами и с рисунком, который невозможно было разглядеть за те мгновения, что Хеннинг смотрел на него. И этого мужчины не видно.

Хеннинг на ходу набирает номер телефона мамы. В трубке раздаются гудки. Никто долго не отвечает. Его охватывает страх. Он пытается уверить себя, что ноги у нее работают не так уж плохо, но, когда обостряется болезнь, ей требуется время, чтобы переместиться из одного места в другое.

Он продолжает звонить. Может быть, она просто находится в дурном расположении духа, думает он, и долго не отвечает, чтобы пробудить у него угрызения совести. Обычно это действует. Действует и сейчас. Но черт бы тебя побрал, мама, говорит он про себя. Отвечай же, ради всего святого!

Хеннинг пересекает перекресток, у которого начинается улица Тейенгата. Он идет, опустив глаза вниз в попытке как можно лучше скрыть свое лицо, но чувствует, как сердце под рубашкой бьется все чаще и чаще. Черт бы тебя побрал, мамаша, снова думает он, ускоряя темп, ноги начинают сопротивляться, но он знает, что скоро уже дойдет до ее дома. Раз она не отвечает, значит, ему стоит поторопиться, он на ходу оглядывается по сторонам, но видит только суету, мельтешение людей, машин, такси, Хеннинг смотрит на них, но не видит их, при этом его не покидает чувство, что за ним следят, преследуют, в нос ударяет резкий запах чего-то вроде специй, он проходит мимо видеомагазина у станции метро «Гренланд», и в тот момент, когда он уже собирается повесить трубку, гудки на другом конце провода прекращаются. Но никто не отвечает.

— Мама? — произносит он тихо. Хеннинг не уверен, что голос его пробился через шум Гренланда, но он слышит ее дыхание. Во всяком случае, ее попытки дышать.

Ничего не случилось. По крайней мере ничего нового, потому что он слышит, что она злится. Даже когда она молчит. Мама обладает этой странной способностью: прочитать целую лекцию, не произнеся ни слова. Ей достаточно бросить взгляд, вздохнуть, фыркнуть, повернуть голову. У Кристине Юль имеется целый арсенал выразительных средств, чтобы донести до него мнения, которые она никогда не высказывает. Она похожа на Полоску, персонажа детской телепередачи, который всегда появляется на фоне разных цветов в зависимости от того, в каком настроении он пребывает.

Обычно Полоска попадает в переделки.

— Ты здесь? — продолжает он разговор.

Фырканье.

Понятно.

— Как дела, мама? — спрашивает он и мгновенно понимает, что его вопрос лишен смысла.

— Для чего ты звонишь? — всхлипывает она на другом конце провода.

— Просто хотел…

— Мне нужно молоко.

— Э-э-э…

— И сигареты.

Даже непонятно, почему Хеннинг ждет, что сейчас она попросит его зайти в винный магазин, потому что об этом она никогда не просит, это превращается в невидимый мостик, соединяющий ее телефон с телефоном Хеннинга, она надеется, что он догадается об этом ее желании без слов. И он догадывается. Наверное, поэтому.

— Хорошо, — говорит он. — Я скоро заскочу. Не знаю, успею ли сегодня, потому что у меня очень много дел, но совсем скоро. И еще одно, мама. Не открывай дверь незнакомым людям, хорошо?

— А зачем мне вообще открывать кому-то дверь? Сюда никто не ходит.

— Но если вдруг к тебе позвонят в дверь и это буду не я и не Трине, не открывай.

— У вас есть ключи.

— Да, но…

— И еще мне нужен журнал «Се ог Хор».

— Я…

— И сахар. У меня кончился сахар.

— Хорошо. До скорого.

Конец разговора.

Глава 46

Захирулла Хассан Минтроза ужинает. Сегодня, как и вчера, он ест цыпленка бирьяни с чапати, но вкус у этого блюда здесь совсем не такой, как в Карачи. Здесь вообще у еды редко бывает такой вкус, как в Карачи. Хассан не знает почему, вроде ингредиенты используются одни и те же, их привозят в Осло практически ежедневно, да и еду в Норвегии готовят пакистанцы. Может быть, причина в посуде, в которой готовят, в температуре воздуха на улице, во влажности, в любви к приготовлению пищи.

Хассан помнит, как Юлие, самая красивая из его любовниц, с которой он встречался несколько лет назад, удивила его, приготовив однажды вечером к его приходу пакистанскую кашу с ягненком и мятным соусом и лепешки наан. Рецепт она получила в передаче Венке Андерсен «С добрым утром, Норвегия». Юлие пыталась приготовить наан начиная с теста.

Все это было съедобно, но не более. Настоящие лепешки наан надо печь в тандуре, в самой глубокой части печи, и выпекать их надо не более 15–20 секунд. А в каше с ягненком было слишком много кориандра и имбиря и слишком мало чили.

Он бросил ее спустя месяц. Никто из других его любовниц не был удостоен чести готовить ему еду. Они знают, что от них требуется, и когда он наносит им визит, то платит не за пищу на столе.

В Пакистане поварами работают только мужчины. Женщинам с ними не сравниться. Таково положение вещей.

Хассан смотрит очередную серию «Макгайвера»,[9] как вдруг начинает вибрировать мобильный телефон, лежащий рядом с тарелкой. Хассан глотает большой кусок цыпленка, даже слишком большой, такой огромный, что для того, чтобы его проглотить, требуется усилие. Он запивает еду колой и только после этого отвечает на звонок. Когда Хассан наконец поднимает трубку, то бросает короткое «да», продолжая борьбу с едой, с трудом продвигающейся по пищеводу.

— Это Мохаммед. Мы нашли его.

Он делает еще один глоток.

— Молодцы. Где он?

Еще глоток колы.

— Он идет по улице. По Гренландслейрет. Взять его прямо сейчас?

Хассан водит вилкой по тарелке.

— Посреди дня? Ты совсем тупой? Мы и так в последнее время привлекли к себе много внимания.

— Хорошо.

Хассан подцепляет вилкой кусок еды.

— Кстати, я хочу поговорить с ним перед тем, как он умрет. Хочу узнать, откуда у него хреновы шрамы, — говорит Хассан, пережевывая цыпленка. Он откладывает вилку и вытирает рот салфеткой.

— Хорошо.

— Я хочу знать, где он проведет остаток дня. Ничего не предпринимайте, не поговорив со мной.

Еще одно «хорошо».

— И поставьте машины у дома, где он живет, и у дома, где он работает.

— Да, шеф.

Хассан кладет трубку и доедает. Завтра у него на ужин точно будет не цыпленок бирьяни. Нет, скорее уж суп дал, а может, и королевские креветки, запеченные на шпажках в тандуре с луком и перцем. Да. Лучше всего королевские креветки. Королевский обед, достойный короля.

Глава 47

Уже почти четыре часа, но Хеннинг решает все-таки заскочить в редакцию. Ему нечего написать, потому что он чувствует, что пока не может предать огласке ни один из добытых фактов, но ведь рабочий день еще не кончился. А он не показывался в редакции с самого утра. Мне надо доложиться Хейди или Туретт-Коре, думает он. Может быть, поболтать с Гундерсеном, если он там.

Хеннинг переходит улицу у парка Ватерланд вне зоны пешеходного перехода в самый разгар часа пик и вдруг замечает автомобиль, стоящий на другой стороне перекрестка. Это не серебристый «мерседес», скорее «вольво», модель с такого расстояния он различить не может, но автомобиль увеличивает скорость, когда на светофоре зеленый сигнал сменяется желтым. Однако ему приходится резко затормозить, поскольку впереди идущая машина не хочет пропустить его. Колеса скрипят. Машины сигналят. Они сигналят по всему Осло. Целыми днями.

«Вольво» получает ответ от стоящей впереди машины. Хеннинг думает, что сейчас может возникнуть конфликт, что водитель «вольво» выйдет из машины и обругает шофера стоящего впереди автомобиля, но этого не происходит. Зато пассажир открывает окно со своей стороны и высовывает в него голову. Хеннинг не видит его, не видит, как он выглядит, только замечает блестящую золотистую оправу солнцезащитных очков, а ведь на расстоянии многих километров вокруг нет и следа солнца.

Хеннинг отмечает все это, потому что у него мгновенно появляется ощущение, что мужчина высматривает именно его. Если бы все были такими же, как этот «Рэй Бан», думает Хеннинг, то ему не стоило бы бояться. Но ведь существуют и идиоты с пушками. Если загрузить голову идиота достаточным количеством аргументов, то он может совершить совершенно невообразимые поступки.

Эта мысль заставляет Хеннинга шевелиться быстрее, и он решает пойти в обход по улице Уртегата. Район между улицами Гренландслейрет и Уртегата не особенно приятен для прогулок независимо от времени суток, поэтому Хеннинг идет по улице Бругата, смешивается с людьми на остановке, а потом, когда через несколько минут подходит 17-й трамвай, запрыгивает в него. Некоторое время он едет по улице Трондхеймсвейен и выходит около магазина «Рими», проходит по тротуарам улицы Хешлеб и наконец видит большое желтое здание в начале улицы Уртегата. Мимо по обеим полосам проносятся автомобили, сейчас ведь самый час пик, и если кто-то пытается найти или поймать его, то здесь это совершенно невозможно. Его окружает миллион свидетелей, и машине не скрыться отсюда незаметно, поэтому он может чувствовать себя в безопасности. По крайней мере в относительной безопасности.

Возможно, у меня просто началась паранойя, думает Хеннинг, или я слишком долго был на скамейке запасных и не понимаю, что это нормально, ничего не случится. Но что-то в интонации, с которой говорил Бьярне Брогеланд, заставило его задуматься. Брогеланд был обеспокоен. Он раньше сталкивался с этими парнями. И, как сказала Нора, «они не добрые мальчики».

Хеннинг пытается представить, чем все это может закончиться. Потому что если они хотят убрать его с дороги, как намекал Брогеланд, за то, что он может связать Яссера Шаха с квартирой Тарика Мархони, то они не остановятся, пока не достигнут своей цели.

Глава 48

Ему необходимо проверить три-четыре вещи. Он думает об этом, входя в редакцию, и у кофемашины практически наталкивается на Коре Йельтланда. Коре, увидев, кто идет, собирается отскочить в сторону.

— Хеннинг!

— Привет, Коре, — отвечает Хеннинг. Коре смотрит на него так, словно он — Элвис.

— Как делишки? Черт! Черт, ты, наверное, напугался до смерти?

Хеннинг, помедлив, говорит: ну да, я немного испугался, да.

— Но что случилось-то, друг?

Он делает шаг назад и надеется, что Коре этого не заметит. Хеннинг выдает ему краткую версию произошедшего, одновременно оглядывая помещение в попытке определить, кто сейчас на месте. Гундерсена нет. А вот Хейди здесь. И Хеннинг замечает, что Хейди тоже его увидела.

— Слушай, я не успел сегодня на общее собрание, — произносит он. — Слышал, Стюре собирался сказать несколько слов?

— Да ничего интересного там не было, хе-хе. Старые новости. Тебе повезло, что смог отсутствовать по веским причинам-чинам-чинам!

Лицо Коре расплывается в улыбке, после того как прекращается тик.

— А что он сказал?

— Да ничего такого, чего бы мы еще не слышали. Плохие времена, вы должны писать больше текстов, желательно быстрее, если не получится, нам придется сокращаться, и так далее, блин, и тому подобное.

Коре смеется и улыбается — долго. Хейди, конечно, в данную минуту хотелось бы сократить меня, думает Хеннинг. Ах, эти времена, какое горе. И так далее.

Он извиняется и говорит, что ему надо переброситься парой слов с Хейди, прежде чем уйти домой. Коре все понимает и три раза хлопает его по плечу — сильно. После чего несется дальше. Хеннинг поворачивается к Хейди и решает опередить ее.

— Привет, Хейди, — произносит он. Она поворачивает голову.

— Какого чер…

— Плохие времена, невыразительный рекламный рынок, нам надо писать больше страниц, сокращения.

Он садится, не поднимая на нее глаз. Хеннинг чувствует ее взгляд, похожий на дыхание Северного полюса.

— Что, разве не так?

Он включает компьютер. Хейди покашливает.

— Где ты был?

— На работе. Ивер здесь?

Хейди отвечает, но не сразу:

— Э-э-э… нет. Он ушел домой.

Хеннинг по-прежнему не смотрит на нее и пытается не поддаться воздействию отвратительной тишины, окружающей их. Хейди не двигается. Когда он переводит взгляд на нее, его удивляет выражение ее глаз. Кажется, что она проколола шину, а на расстоянии многих километров нет ни одной автобусной остановки.

— У меня вырисовывается хорошая история, — говорит Хеннинг более мягким тоном и рассказывает о своих встречах с Ингве Фолдвиком и Туре Беньяминсеном, сообщает, что Махмуд Мархони скоро перестанет быть подозреваемым в полицейском расследовании и что особое внимание теперь будет уделяться другим близким знакомым Хенриэтте Хагерюп. Он не упоминает о своих источниках, но Хейди все равно кивает и не задает ему вопросов.

— Кажется, неплохая история, — отвечает она. — Она будет только у нас?

— Да.

— Хорошо.

Резкость в ее голосе пропадает. Может быть, я сломал ее, думает Хеннинг. Может быть, я выиграл сражение. А может, она такая же, как Анетте Скоппюм. Может быть, она из тех, кто все время пытается действовать, и ужасно расстраивается, когда ничего не получается.

Хейди уходит домой через десять минут. Она прощается с ним. Хеннинг тоже говорит ей: «До свидания». Потом его мысли возвращаются к тем трем вещам, которые ему надо проверить. Он начинает с «Коррект КиноКомпании».

Любопытное название, если любишь аллитерации и игру слов. Наверняка его придумал кто-то, уставший от обилия ошибок, содержащихся в фильмах, и в своем манифесте заявивший, что сами они никогда ничего подобного не допустят. Он уже видит, какими заголовками запестрят газеты в тот день, когда «Коррект КиноКомпания» совершит ошибку. А этого крайне сложно избежать.

Хеннинг отыскивает все, что есть об этой компании в интернете. Она выпустила несколько фильмов, которые он не смотрел и смотреть не будет. У компании есть домашняя страничка с коллажем из кадров из голливудских картин и с вензелем из букв ККК, набранных жирным шрифтом «Версаль». Он сразу узнает кадры из «Гладиатора», «Одиннадцати друзей Оушена», «Пиратов Карибского моря», «Человека-паука», «Титаника», «Властелина колец» и «Парка юрского периода». Там есть фотографии из других фильмов, но он не может определить их с ходу. Внизу страницы мелким шрифтом написано: Make visible what, without you, might perhaps never have been seen («Сделай видимым то, что без тебя, возможно, никогда не станет видимым»), а под цитатой в скобках указано имя Робера Брессона.[10]

Хеннинг изучает страницу и находит ссылку на контактную информацию. В штате «Коррект КиноКомпании» есть два продюсера и один режиссер. Он решает позвонить человеку, фамилия которого написана первой, по той единственной причине, что у него замечательное имя. Он набирает номер мобильного телефона Хеннинга Эноксена, который отвечает после нескольких длинных гудков.

— Привет, это Энок.

Голос глухой и глубокий, но приветливый.

— Здравствуйте, меня зовут Хеннинг Юль.

— Ну здравствуйте, Хеннинг, — говорит Эноксен тоном, убеждающим Юля, что они знакомы целую вечность.

— Я работаю в интернет-газете «123новости». Пишу о деле Хенриэтте Хагерюп.

На короткое мгновение в трубке наступает тишина.

— Вот как. И чем я могу помочь?

Хеннинг быстро объясняет свое дело: что ему было бы очень любопытно прочитать сценарий, написанный Хенриэтте Хагерюп, права на который закрепила за собой «Коррект КиноКомпания».

— Хагерюп, да, — говорит Эноксен со вздохом. — Грустная история.

— Да, — отвечает Хеннинг и ждет, что Эноксен скажет что-нибудь еще. Но тот молчит. Хеннинг покашливает.

— Вы можете рассказать о сценарии?

— Вы собираетесь об этом написать?

— Нет, вряд ли.

— Почему же вы тогда об этом спрашиваете? Вы же сказали, что вы журналист?

Дедуктивные способности Эноксена впечатляют.

— Просто у меня есть предчувствие, что сценарий может иметь большое значение.

— Для чего?

Что-то подсказывает Хеннингу, что Эноксен был сущим мучением для учителей начальной школы.

— Для того чтобы узнать, что произошло и кто ее убил.

— Понятно.

— Не могли бы вы сказать пару слов о сценарии, который написала Хагерюп и который показался вам настолько хорошим, что вы решили использовать его в работе?

На заднем плане слышны щелчки компьютерной мыши и постукивание по клавишам.

— М-да, вообще-то с ней по большей части общался мой коллега Трульс.

— Значит, вы не читали сценарий?

— Да-да, конечно…

— О чем он?

Снова стук клавишей.

— Он о…

Он замолкает и откашливается.

— В нем рассказывается… э-э… в общем-то, я не совсем понимаю, о чем рассказывается в ее сценарии. Как я уже сказал, это Трульс разбирался с Хенриэтте и Ингве, и…

— Ингве?

— Да.

— Ингве Фолдвиком?

— Точно. Вы его знаете?

— Ингве Фолдвик был как-то связан с этим сценарием?

— Кажется, он был наставником Хагерюп.

— Да, но я полагал, что над сценарием она работала самостоятельно. Что он не был частью учебной программы.

Энок отвечает после долгой паузы:

— А вот об этом мне ничего не известно.

Хеннинг думает, что с Ингве Фолдвиком ему придется поговорить еще раз.

— А что, вы с Трульсом покупаете права, не консультируясь друг с другом?

— Нет, с этим сценарием был особый случай.

— Какой такой особый?

— Трульс и Ингве раньше работали вместе, и именно Ингве рассказал нам о сценарии Хагерюп.

— Понятно.

— Но ведь речь идет всего лишь о праве преимущественной покупки.

— Что это означает в реальности?

— Это означает — мы считаем, что материал обладает определенным потенциалом и что мы хотим заняться развитием предложенной идеи и посмотреть, получится ли из нее хороший фильм.

— То есть вы не принимаете на себя никаких других обязательств?

— Точно.

Вопрос возник автоматически, потому что мозг Хеннинга был занят осмыслением только что полученной информации. Ингве Фолдвик лично занимался сценарным проектом Хенриэтте Хагерюп, с которого она хотела тайно начать свою карьеру. Интересно, Фолдвик проявляет такой же личный интерес ко всем своим студентам или его энтузиазм касается только молодых красивых девушек с открытым характером и привычкой к флирту, думает он.

— Может, я тогда переброшусь парой слов с Трульсом? — спрашивает Хеннинг, одновременно исследуя домашнюю страницу кинокомпании и выясняя, что фамилия Трульса — Лейрвог.

— Э-э-э… он сейчас немного занят, — быстро отвечает Энок.

— Ладно.

Он намеренно молчит несколько секунд. Но Энок не углубляется в подробности.

— Я попробую позвонить ему попозже на мобильный. А если бы вы могли передать ему, что я хочу с ним поговорить, это было бы просто чудесно.

— Постараюсь не забыть.

— Спасибо.

Хеннинг кладет трубку, размышляя над тем, что вот-вот было готово сорваться с языка Энока и от чего вибрировали телефонные провода.

Глава 49

Быстрый поиск в интернете помог Хеннингу выяснить, что родителей Хенриэтте зовут Вебьерн и Линда и что у нее есть старший брат (Уле Петтер). Он ищет сведения и об Анетте Скоппюм. Ее родителям (Ульфу Видару и Фрейдис) уже за 70, а Анетте — младший ребенок в семье. У нее три старших сестры: Кирстен (38), Силье (41) и Туриль (44). Требуется всего несколько минут, чтобы установить, что ни семья Хагерюп, ни семья Скоппюм не подходят под описание семьи Гордер.

Он закрывает эту информацию и находит официальный сайт, содержащий регистр лицензий и их владельцев. Здесь можно искать сведения по трем различным категориям в зависимости от того, что именно вы хотите найти. 1. Информация о компаниях и их руководителях. 2. Лицензии. 3. Лицензии для общественного транспорта, пересекающего территорию губернии. Эта страница создана Министерством транспорта в сотрудничестве с администрацией губернии Хордаланд, поэтому написана она на языке нюнорск.[11]

Хеннинг загоняет курсор в окошко второй категории, выбирает губернию Осло, в категории «тип лицензии» — лицензию таксиста и набирает 2052 в окошке «номер лицензии». После чего нажимает клавишу «Ввод». Ответ приходит в течение секунды. И от этого ответа у него перехватывает дыхание.

Умар Рабия Рашид.

Он тотчас вспоминает, где слышал это имя раньше. Умар Рабия Рашид — это человек, под началом которого Махмуд Мархони работал таксистом. И Хеннинг знает, что это не может быть случайностью. По какой еще причине такси Умара с двумя людьми в салоне, изучавшими его хитрыми глазами, могло находиться именно в том месте и в то время?

На имя Умара зарегистрировано три такси в Осло. Хеннинг кликает на цифру три и получает доступ к странице «Сведения об обладателе лицензионных прав». Ничего себе выражение, думает он, но больше всего его внимание привлекает текст, за несколько секунд заполнивший монитор. Он пробегает взглядом детали и улыбается. Умар, Умар, думает он.

Теперь я знаю, где ты живешь.

Хеннинг решает пойти домой. Ему срочно необходимо сесть на диван, подумать и решить, что делать дальше. Он дожидается, когда две журналистки выйдут из редакции, и тащится за ними. Они идут по заасфальтированной территории, окружающей желтое здание. Черные ворота открыты. Он отстает от женщин на несколько метров, выходит на улицу и оглядывается. Два больших камня перегораживают улицу Уртегата и делят ее на две части. С его стороны в направлении района Гренланд по ней проехать невозможно. За камнями припаркованы «хонда» и «форд». В их салонах пусто. Перед офисом Армии Спасения сидит мужчина, у ног которого лежит и чешется собака. Если он внезапно вскочит и выхватит автомат Калашникова, Хеннинг к этому готов. Его окружают открытые пространства, внизу быстро несет свои воды река Акерсэльвен, и так легко высунуть дуло пистолета из машины или из окна и изрешетить его пулями.

Нет. Довольно. Хеннинг больше не в состоянии ходить и выискивать повсюду дуло винтовки. Он пробыл на работе не больше двух дней, и ему уже кажется, что беспощадные преступники охотятся за его скальпом. Хватит! Такое положение дел меня не устраивает, говорит он сам себе.

Хеннинг решает пойти по тротуару, чтобы не спеша насладиться послеобеденным солнышком, прорвавшимся через плотную завесу облаков над зданием «Осло Плазы». Он приближается к району Грюнерлекка с возрастающим ощущением восстановленного контроля. И именно поэтому Хеннинг запирает за собой дверь квартиры и на этот раз плюет на батарейки в дымоуловителях. Он собирается пойти в кухню, как вдруг внезапно останавливается. На них я плюнуть никак не могу.

Глава 50

Это будет забавно, говорит себе Брогеланд, стучась в дверь Арильда Йерстада. С другой стороны глубокий голос произносит: «Войдите». Брогеланд входит. Йерстад указывает ему на стул перед своим письменным столом, прижимая к уху телефонную трубку. Брогеланд усаживается. Если бы только Сандланд была здесь, думает он, то, может быть…

Йерстад хмыкает и слушает. Он слушает долго, после чего кивает и произносит:

— Хорошо. Так и сделаем. Держите меня в курсе.

Он кладет трубку и переводит взгляд на Брогеланда.

— Да, — говорит Йерстад, тяжело вздыхая. В голосе слышится усталость, но Брогеланд не обращает на это внимания. Потому что сейчас он устроит шоу. Он выкладывает рукопись Хагерюп на стол перед высоким мужчиной и выжидательно следит за Йерстадом, пока руководитель расследования медленно перебирает листы бумаги.

Следующие несколько минут Брогеланд рассказывает и объясняет. Когда он заканчивает, то не видит во взгляде Йерстада удовлетворения. Скорее наоборот.

— Значит, ты получил это от Хеннинга Юля?

— Да, Юль…

— Я скажу тебе одну вещь о Хеннинге Юле, — произносит Йерстад, поднимается и начинает ходить кругами по кабинету.

— Пару лет назад мы расследовали дело о человеке, который бродил по Осло и убивал проституток. Он не был каким-нибудь там Джеком Потрошителем, ни в коем случае, но убил несколько девочек из Нигерии и угрожал убить еще нескольких, если полиция Осло не уберет их с улиц города. Он открыто связался с нами и поведал о своих планах.

— Я помню это дело. Но что…

— Мы не могли бы убрать этих девочек, даже если бы захотели. Конечно, мы никогда не поддаемся на подобные угрозы, но эти девочки все время перемещаются, а вокруг них есть люди, которые их охраняют.

Йерстад останавливается прямо напротив Брогеланда, поглаживая свою бороду.

— Хеннингу Юлю удалось разнюхать, что убийца вступил с нами в диалог и предупредил о будущих преступлениях, и, когда была обнаружена очередная нигерианка с сорока семью ножевыми ранами на спине, животе, груди и лице, Юль начал методично нас травить. Он выставил нас огромными страшными жестокими волками за то, что мы не отреагировали на угрозы убийцы. Апофеозом этой истории стало то, что Юлю удалось самостоятельно выйти на след преступника и взять у него интервью — при этом ни слова не сказав нам, чтобы мы смогли выехать и взять парня. В общем, Юлю важнее было унизить нас, а не остановить мужчину, убивавшего нигерианских женщин. Что это говорит тебе о Хеннинге Юле?

Брогеланд ищет ответ на полу, но не находит.

— Как ты думаешь, почему он пришел к тебе с этими материалами? — произносит Йерстад, указывая на рукопись. — Как ты думаешь, он сделал это, чтобы помочь полиции или чтобы помочь самому себе?

Брогеланд вспоминает, что Йерстад известен своими ораторскими способностями. И на этот вопрос у Брогеланда нет ответа.

— Вполне может случиться, что Юль нашел что-то важное, но ни на единую долю секунды ты не должен думать, что он сделал это ради благополучия общества. Он использует тебя, Бьярне. Мне думается, что произошедшее с ним, каким бы трагичным оно ни было, оказало на него большое влияние. Насколько я знаю Хеннинга Юля, смею предположить, что он стал еще более циничным манипулятором.

Брогеланд не знает, что сказать, и поэтому молчит.

— Ты что-нибудь сделал с этим? — спрашивает Йерстад, указывая на рукопись.

— Я попытался связаться с Анетте Скоппюм, но пока не смог. Она не отвечает на звонки, и ее нет дома. Я послал Эмиля поговорить с ней, но, поскольку ее там не оказалось, я оставил у ее квартиры наряд.

— Где она живет?

— В районе Бишлетт.

— Хорошо.

— А еще пару часов назад она сняла 5000 крон в банкомате на улице Акерсгатен.

— Пять кусков? Многовато. Но, значит, она по крайней мере жива.

— Скорее всего. Это может означать, что она какое-то время не собирается снимать наличные. Я послал Эмиля на разведку в ее колледж, поговорить с друзьями, но он еще не выходил на связь.

Йерстад кивает и ждет продолжения, но Брогеланд уже выложил всю информацию. Он чувствует себя опустошенным. Хорошо все-таки, что Сандланд не смогла присутствовать на этой встрече.

Но возможно ли, что Хеннинг Юль действительно поступил так цинично? Отпустил преступника только для того, чтобы опубликовать хороший материал? Конечно, мог. Но может ли Юль подставить его? Они же знают друг друга. Хотя и немного.

Брогеланд смотрит на Йерстада, который снова усаживается за стол и начинает перебирать лежащие перед ним бумаги. Если Брогеланд и узнал что-то за те семнадцать месяцев, что проработал вместе с Йерстадом, так это то, что, если Шеф составил себе представление о чем-либо, переубедить его очень непросто. Может быть, именно поэтому он такой хороший полицейский, думает Брогеланд. А может быть, именно поэтому он никогда не станет отличным полицейским.

Брогеланд встает, ожидая, что Йерстад что-нибудь скажет. Но тот молчит. Брогеланд выходит и закрывает за собой дверь.

Глава 51

Горящие глаза Юнаса вырывают его из сна. Он ругается, садится и понимает, что заснул на диване перед телевизором в середине очередной серии «Шоу 1970-х».

Телевизор по-прежнему включен. На экране светловолосый мужчина ест сыр, в то время как толпа женщин разных цветов и размеров и один мужчина меняются местами за столом. Хеннинг откидывается на спинку дивана и думает о волнах в пене. Продолжай дышать, говорит он себе. Продолжай дышать.

Ему приходит на память мультик о Немо, в котором отец Немо, говорящий голосом Тронда Вигго Торгерсена, во время поисков пропавшего сына встречается с Дори, рыбкой, которая едва помнит собственное имя, но любит петь. Хеннинг слышит в голове ее голос: «Продолжай плыть, продолжай плыть».

Он уверен, что они посмотрели мультик о Немо как минимум тридцать раз, особенно тем летом, когда отдыхали на идиллическом датском острове под названием Туне. Там все время шел дождь. Они почти не выходили из уютного домика, который сняли на острове, где нет автомобилей. Но Юнас обожал Немо. Трудно представить, как бы прошел тот отпуск, если бы не Немо.

На столе в гостиной вибрирует мобильный телефон. От этого звука у Хеннинга на лбу выступает пот. Он видит на дисплее незнакомый номер.

— Хеннинг Юль, — произносит он, очищая связки от сонной хрипоты.

— Здравствуйте, это Трульс Лейрвог. Слышал, вы хотели со мной поговорить?

Голос мрачный и резкий. Хеннинг встает. Диалект его собеседника выдает в нем уроженца окрестностей Бергена. А может, и самого Бергена.

— О, здравствуйте! Да. Прекрасно. Спасибо, что перезвонили.

Тишина.

— Э-э… да. Я хотел поговорить с вами о сценарии художественного фильма, на который вы купили опцион. О сценарии Хенриэтте Хагерюп.

Снова тишина.

— Вы не могли бы рассказать мне об этом сценарии? Почему вы решили купить права на него?

— Ну, как и в большинстве случаев с покупкой опциона, сценарий был хорош. Мы думаем, что из него со временем можно сделать неплохой фильм.

— А о чем этот сценарий?

— Он называется Ctrl+Alt+Delete. В нем рассказывается о молодой женщине, которая добилась славы и известности, но которая мечтает о том, чтобы набрать на клавиатуре компьютера комбинацию Ctrl+Alt+Delete и начать жизнь с чистого листа. Ей не нравится то, какой она стала. И когда она обнаруживает, что такую операцию можно произвести с помощью особой клавиатуры, она получает возможность заново прожить свою жизнь. И весь вопрос в том, сможет ли она принимать правильные решения или снова попадет в те же ловушки, что и прежде.

— Понятно.

— Над сценарием, скажем так, предстоит еще поработать, но у этой истории хороший потенциал.

Хеннинг задумчиво кивает.

— И об этом сценарии вам рассказал Ингве Фолдвик?

На короткое мгновение его собеседник замолкает.

— Да.

— Это обычное дело?

— Что «это»?

— Что научные руководители информируют бывших коллег о сценариях, написанных студентами.

— Я не знаю, но почему бы и нет? Не вижу в этом ничего плохого. Если вы собираетесь написать об этом какую-нибудь мерзость, то…

— Нет, я не буду писать об этом никаких мерзостей. Просто мне любопытно. Насколько я понял, ваш коллега Хеннинг Эноксен не принимал участия в процессе, завершившимся покупкой опциона. А почему?

— Потому что мы доверяем мнению друг друга. Вы вообще представляете себе, сколько обращений мы получаем, Юль? Каждый день. В скольких встречах мы участвуем, какие бюрократические препоны нам приходится преодолевать, чтобы снимать фильмы, которые хотим, как трудно…

— Представляю, — обрывает он собеседника. — Какое впечатление на вас произвела Хагерюп?

Лейрвог делает глубокий вдох, слышный даже по телефону.

— Она была совершенно замечательной девочкой. То, что с ней случилось, абсолютно, абсолютно невозможно представить. Она была полной жизни. Такой… Такой открытой, жаждущей впечатлений и… и такой доверчивой. Высокомерие и напыщенность были ей совершенно не свойственны.

— Я полагаю, что вы встречались и с Фолдвиком, и с Хагерюп, ведь это он рассказал вам о ее сценарии?

— Да, конечно.

— Как вам показалось, какие между ними были отношения?

— О чем это вы? Отношения?

— Да, отношения. Обменивались ли они какими-нибудь взглядами? Заметили ли вы напряжение между ними?

Собеседник Юля замолчал. Надолго.

— Если вы говорите о том, о чем я сейчас подумал, то идите к черту, — произносит он повышенным голосом с блеющим бергенским акцентом. — Ингве — человек чести. Один из самых-самых лучших. Он пытался помочь своей студентке. Что, теперь это считается ненормальным?

— Нет.

— А бывает ли, что вы разглядываете что-то понравившееся вам в витрине магазина, Юль?

— Да.

— Означает ли это, что вы всегда заходите в этот магазин и покупаете понравившуюся вещь?

— Нет.

— Нет. Вот именно.

Хеннинг не позволяет раздражению в голосе Лейрвога напугать себя.

— Что теперь будет со сценарием?

Лейрвог вздыхает.

— Ну, этого я пока не знаю.

— У вас ведь по-прежнему есть опцион на него, несмотря на то что автор мертв?

— Да. Мне кажется, будет плохо, если мы не доведем начатое Хагерюп до конца. Думаю, ей бы хотелось, чтобы мы сняли фильм.

Хороший ход для рекламной кампании, думает Хеннинг.

— А что на этот счет думает Ингве?

— Ингве? Он согласен с этим.

— Значит, вы уже это обсуждали?

— Нет, я… э-э-э… мы…

Хеннинг улыбается про себя и одновременно думает, что, может быть, именно это и готово было сорваться с языка Хеннинга Эноксена во время их телефонного разговора. Тот факт, что Лейрвог уже планировал судьбу фильма без Хенриэтте — вместе с Ингве.

— Спасибо, что позвонили, Трульс. Я узнал все, что хотел.

— Послушайте, вы же не собираетесь писать об этом?

— О чем?

— Об Ингве, о фильме, обо всем этом?

— Пока не знаю.

— Ладно. Но если соберетесь, я хочу прочитать первым. Ну, вы понимаете, проверка цитат и все такое.

— Я не уверен, что буду вас цитировать, но если буду, то свяжусь с вами перед тем, как отправить материал в печать.

— Прекрасно.

Лейрвог диктует адрес своей электронной почты. Хеннинг делает вид, что записывает. На самом же деле он стоит у пианино и мысленно представляет, что нажимает клавишу. Затем Лейрвог не попрощавшись кладет трубку.

Глава 52

Ноги болят. Последние два дня он много ходил, гораздо больше, чем обычно. Может быть, надо начать ездить на работу на «веспе», тогда не надо будет брать такси, чтобы переместиться из одного места в другое.

Удивительно, как быстро проходят дни. До того как Хеннинг снова вышел на работу, он радовался, когда проходил очередной час. Сейчас же ему кажется, что он утратил ощущение времени.

Хеннинг смотрит на часы и думает, чем заняться до конца дня. Теперь, после того как он поспал, не имеет никакого смысла рано ложиться, поэтому он приходит к выводу, что вполне может совершить что-нибудь разумное до того, как наступит ночь и его снова начнут буравить глаза Юнаса.

У меня всегда есть арена «Дэлененга», думает Хеннинг, но что-то подсказывает ему, что он не сможет провести сегодняшний вечер спокойно. Он чувствует потребность что-то сделать. Стоит ли ему проявить смелость и сунуться в логово льва? Поехать домой к Умару Рабии Рашиду? Или лучше нанести скромный вечерний визит любезному Ингве Фолдвику?

Борясь с зевотой, Хеннинг слышит, как по лестнице снова топает Гуннар Гума. Хеннинг быстро идет по грязному паркету и открывает дверь. Гума находится внизу. Он пыхтит. Опять шаги. Гума производит впечатление слона, поднимающегося вверх по лестнице — медленно, но в четком темпе. Он поворачивает на площадку и видит Хеннинга.

— О, привет, — говорит он и останавливается. Гума сопит, упирается руками в колени и нагибается, чтобы отдышаться.

— Привет, — отвечает Хеннинг и в какое-то мгновение пытается вспомнить номер вызова «Скорой». Но никак не может понять, то ли это но, то ли 112, то ли 113.

— Как вы меня напугали, — говорит Гума, тяжело дыша. Он пытается отпустить бороду.

— Простите, я не хотел, — произносит Хеннинг, изучая своего соседа. Гума делает еще несколько шагов вверх по лестнице. Сегодня он снова тренируется с обнаженным торсом. Хеннинг чувствует запах его тела, несмотря на то что находится на расстоянии нескольких метров от Гумы. Резкий запах пота. На нем те же красные шорты.

— У меня есть вопрос, — произносит Хеннинг и ждет, когда Гума остановится. Но он не останавливается.

— Говорите, — отвечает он, продолжая подниматься вверх. — Я слышу. Здесь чертовски хорошая акустика. Я мог бы как-нибудь вечером оттрахать здесь одну из своих девчонок и развлечь всех соседей, ха-ха.

Хеннинг не знает, как сформулировать свой вопрос, чтобы не сказать слишком много и в то же время не показаться странным. К тому же не так легко сконцентрироваться, когда похотливый 75-летний слон поднимается по лестнице все выше и выше.

Он решает не раздумывать слишком долго.

— У вас в двери есть глазок, ведь так?

Он знает ответ, потому что видел его. Но тем не менее спрашивает.

— Черт возьми, есть, ха-ха.

Гума снова останавливается, чтобы отдышаться.

— Арне с четвертого этажа, привет, Арне! — орет Гума и продолжает:

— К Арне с четвертого этажа по вечерам так часто приходят женщины, что я стою и рассматриваю их в дверной глазок, ха-ха.

Арне? Арне Халлдис?

— А почему вы спрашиваете?

— Меня сегодня вечером долго не будет дома, но, может быть, ко мне придут. И если вы будете сегодня вечером здесь и услышите, что ко мне кто-то пришел, я хотел попросить вас выглянуть в дверной глазок и посмотреть, как выглядят мои посетители, а еще запомнить, в какое примерно время они приходили.

В ожидании ответа Хеннинг закрывает глаза и думает, что он сформулировал свою просьбу как 13-летний подросток, собирающийся в первый раз пригласить Девушку Своей Мечты в кино. Он готов поспорить, что Гума наверняка думает, какого хрена ему надо это знать.

— А какого хрена вам надо это знать? Если вас не будет дома, они же вернутся?

— Да, но я не уверен, что мне понравятся эти посетители.

Тишина. Даже на акустически совершенной лестнице наступает полная тишина.

— Прилипчивые девки?

— Вроде того.

— Да без проблем. Я прослежу.

Топ-топ.

— Спасибо огромное.

Старикан мог бы стать прекрасным объектом для интервью, думает Хеннинг. Вопрос только в том, по какому поводу будет это интервью. Ему также по совершенно необъяснимой причине кажется, что цитаты из этого материала были бы подвергнуты довольно строгой редакционной цензуре. В любом случае Хеннинг выходит из дома с сознанием того, что остаток вечера его лестница будет находиться под надежным наблюдением.

И у него есть ощущение, что это будет нелишним.

Глава 53

С шлемом на голове его не так-то легко узнать, особенно с опущенным забралом. Хеннинг старательно застегивает куртку под самое горло.

«Веспа» заводится с пол-оборота, и, проносясь на приличной скорости по улице Стенстрюп мимо Академии художеств и школы Фосс, он ощущает себя подростком, направляющимся на тайное свидание. В таком маленьком мопеде хорошо то, что на нем можно пробраться куда угодно, а если за ним погонится автомобиль, Хеннинг всегда сможет выехать на тротуар или свернуть на какую-нибудь дорожку или в проулок.

Он быстро доезжает до площади Александра Хелланда, замечает, что в уличных кафе становится оживленно, видит взмывающие вверх струи фонтанов на улице Тельтхюсбаккен, пересекает улицу Уэланд и проезжает мимо места встречи бомжей и наркоманов у «Кафе Траппа». Приятно снова передвигаться на транспортном средстве. Давно он этого не делал.

«Веспа» — одна из немногих вещей, которые он сохранил после смерти отца. Хеннинг не может утверждать, что хорошо обращался с мопедом, потому что обычно он бросал его во дворе, где тот и стоял при любой погоде зимой и летом, но Хеннинга всегда удивляло, что мопед начинал радостно урчать всякий раз, когда он выводил его на улицу.

Он паркуется перед магазином «Рема 1000» на улице Бьеррегорд, вешает на руль шлем, оглядывается по сторонам, после чего начинает двигаться по правой стороне дороги. Вот дом номер 20. Ингве Фолдвик живет в доме 24Б.

Хеннинг останавливается перед красной дверью в подъезд Фолдвика и разглядывает домофон, посередине которого располагается кнопка с фамилией «Фолдвик». Он нажимает ее и ждет. В это же время он думает, о чем будет его спрашивать и как станет формулировать вопросы. У Хеннинга появляется подозрение, что, возможно, Ингве Фолдвик все-таки является прототипом Харальда Гордера из сценария. В таком случае он играет важную, но не до конца понятную роль. И именно поэтому Хеннинг должен с ним поговорить.

Он снова звонит. Может быть, домофон не работает, думает Хеннинг. И вполне возможно, их просто-напросто нет дома. Он звонит еще раз, уже понимая, что приехал зря. Хеннинг ругается и нажимает соседнюю кнопку, рядом с которой написано «Стеен», просто чтобы убедиться, что проблема не в кнопках и не в проводах, соединяющих их с квартирами. Тут же он слышит «да», произнесенное металлическим голосом.

— Здравствуйте, это из компании «Местер Гренн». Я привез заказ для Фолдвиков. Но их нет дома. Не могли бы вы меня впустить?

Он закрывает глаза, думая о том, что выставил себя полным идиотом. Проходит несколько секунд. А потом раздается звук «бз-з-з-з-з-з». Хеннинг тянет на себя дверь и входит внутрь. Он точно не знает, зачем это делает, ведь совершенно очевидно, что Ингве Фолдвика нет дома. Просто немного осмотрюсь, думает он, повынюхиваю, как советовал Ярле Хегсет: «Используй свои чувства, Хеннинг. Используй их для того, чтобы составить себе представление о том, кем является человек, у которого ты собираешься взять интервью».

Он попадает в не слишком большой задний дворик. Опавшая листва, вероятнее всего прошлогодняя, по-прежнему лежит, прилипнув к асфальту, как бумажки для записей. Здесь на удивление мало зелени. В центре двора стоит горшок с растением, названия которого он не знает. К стене прислонен велосипед, не закрытый на замок.

В здание ведут две двери: одна расположена прямо перед ним, другая правее. Сначала Хеннинг проверяет дверь справа, потому что она ближе. На домофоне нет табличек с фамилиями Фолдвик и Стеен. Он находит обе фамилии на втором домофоне и снова звонит Стеену. Ему не приходится повторно называть себя, дверь жужжит, и он запросто заходит.

Лестницы. По ним создается первое впечатление о том, как живут люди. Детская коляска перегораживает дверь, ведущую, он уверен, в подвальные кладовки. За коляской стоит сломанный зонтик. Рядом к стене прислонена стремянка, на которой различимы следы белой и темно-синей краски. Зеленые почтовые ящики. Запах сырости. Кондоминиум наверняка борется с крысами.

Наверху открывается дверь. Может быть, фру Стеен хочет лично убедиться, что на лестнице в самом деле находится курьер из «Местер Гренн». Черт, говорит он про себя. Что теперь делать? Дверь с грохотом закрывается. Он стоит на месте. Раздаются шаги спускающегося вниз человека. Женщины. Слышно по звуку, который издает обувь. Может, развернуться и выйти?

В тот же момент открывается еще одна дверь. Хеннинг борется с желанием посмотреть наверх.

— О, здравствуйте! — раздается сверху. — Это всего лишь я собралась в магазин, фру Стеен.

Он слышит едва заметную грусть в голосе. Тон дружелюбный, но грустный.

— Здравствуйте.

Ну как же, черт возьми, мне объяснить свое присутствие здесь, думает он, если идущая вниз женщина поинтересуется, кто я такой.

— Вам нужно что-нибудь? — спрашивает она у фру Стеен.

— Не будете ли вы так добры купить мне журнал «Здесь и сейчас»? Слышала, в сегодняшнем номере должна быть статья о Халлварде Флатланде.[12] Он так хорош!

— Да, конечно.

— Подождите минуточку, я принесу деньги.

— Не надо. Отдадите потом.

Голоса отдаются на лестнице тихим эхо.

— Спасибо большое, вы так добры.

Цок-цок. Шаги звучат в его ушах барабанной дробью. Хеннинг хватает стремянку и делает шаг вверх по лестнице, слышит, как приближается спускающаяся женщина, держит стремянку перед собой, смотрит вниз, они уже на одном лестничном пролете, она двигается навстречу Хеннингу, подходит к нему, но он видит только ее ноги, туфли на высоких каблуках, он бормочет «здрасьте» и идет дальше, мимо нее, она тоже здоровается, и в тот момент, когда они оказываются рядом, Хеннинга почти сшибает с ног запах ее духов, настолько резкий, что у него перехватывает дыхание, такой сладкий, что от него начинают болеть ноздри, но женщина не останавливается, и оба они продолжают движение, Хеннинг слышит, как она доходит до самого низа, открывает дверь и выходит. Возвращение двери в исходное положение сопровождается сильным ударом.

Хеннинг останавливается и переводит дух, слушая, как лестница наполняется тишиной. Потом он разворачивается и тихо спускается вниз, ступая очень осторожно и надеясь, что фру Стеен не заметит, что на лестнице кто-то есть. Он прокрадывается на первый этаж и видит синюю дверь, на которой висит деревянная табличка с фамилией Фолдвик, написанной несимметричными детскими буквами. Буквы вырезаны на дереве. Хеннинг ставит в сторону стремянку и стучит в дверь. Дважды. Ведь вполне может быть, что звонок просто вышел из строя.

Он ждет, не раздадутся ли за дверью шаги, но ничего подобного не происходит. Хеннинг стучит еще два раза. Нет. Их нет дома.

Он уже собирается развернуться и уйти, как вдруг замечает, что дверь не заперта. Он думает, хм, странно, и подходит ближе. Хеннинг оглядывается по сторонам, хотя и знает, что на лестнице больше никого нет. А потом тихонько толкает дверь. Она открывается. Надо ли мне сделать это, думает он, надо ли войти и посмотреть?

Нет, с какой стати? На свете нет ни одной причины, по которой ему стоило бы зайти внутрь. С точки зрения закона это трактуется как незаконное проникновение. И как, черт возьми, он объяснит свое присутствие в квартире, если неожиданно кто-нибудь придет? Например, те, кто здесь живет?

Разворачивайся, Хеннинг, говорит он себе. Разворачивайся и уходи, пока еще не слишком поздно. Но он не может себя заставить. Он проскальзывает в квартиру. Внутри темно. Хеннинг не хочет ни до чего дотрагиваться, поэтому, хотя он сразу замечает выключатель слева за дверью, не прикасается к нему. Очень плохая идея, говорит он себе.

Но не уходит. При этом Хеннинг не знает точно, что ищет, даже не знает, ожидает ли он найти нечто, способное связать Фолдвика с криминалом. В таком случае надо искать компьютер, но Хеннинг не собирается к нему прикасаться, если, конечно, не окажется, что он включен, а наиважнейшие документы уже открыты.

Он в коридоре. Обувь, полочки для обуви, куртки на вешалке, платяной шкаф, электрощит. Противопожарная сигнализация на потолке. Хеннинг стоит и ждет. Мигает красный огонек. Подает ему сигнал готовности.

Чем дальше он идет, тем больше пахнет едой. Вроде бы лазаньей. Прямо перед ним через несколько метров по коридору находится дверь, на которую наклеено сердечко из войлока. Дверь слева ведет в кухню. Ему видна грязная белая плита. На одной из конфорок стоит кастрюля с остатками спагетти.

Он продвигается дальше, по-прежнему не находя никаких признаков коробки сигнализации. Дугообразная арка открывает вид на просторную гостиную. В углу стоит телевизор. Столовая зона. Стулья с высокими спинками и мягкими расшитыми подушками. Хеннинг видит большой квадратный стол, стоящий перед потертым коричневым кожаным диваном в глубине комнаты. На столе — три подсвечника с догоревшими почти до основания стеариновыми свечками ванильного цвета. Белые льняные шторы за диваном задвинуты.

Задвинуты? Интересно почему, ведь вечер еще только начался?

Темно-коричневый половик прикрывает трещину в паркете. Хеннинг замечает это, потому что трещина такая большая, что видна с обеих сторон половика. Обеденный стол пуст. Он чистый, возможно, его недавно протерли.

Фолдвики ели на ужин спагетти, а потом все вместе куда-то уехали. Они должны были очень спешить, ведь они даже забыли запереть дверь, размышляет он. Еще одна дверь, выходящая в коридор, открыта. Она ведет в спальню. И здесь шторы задвинуты. У стены стоит синтезатор. Хеннинг чуть не спотыкается о протянутые по полу провода. На инструменте стоит компьютерный монитор. Рядом — мышка. В комнате имеется еще одна дверь, из которой льется долгожданный свет.

Ванная. Он заходит внутрь. Это маленькое помещение с белым кафельным полом и расположенной в углу душевой кабиной. Раковина тоже белая. Она находится прямо перед ним, над ней — зеркало. Зеркало одновременно является дверцей шкафчика. Хеннинг видит следы зубной пасты — маленькие белые точечки. Он открывает шкафчик и заглядывает внутрь. Зубные щетки, паста, зубная нить, ополаскиватель для полости рта, кремы для лица, несколько коробочек с лекарствами, этикетки не видны. Он поворачивает одну из них. На аптечной этикетке написано «Виваль» и имя — Ингвиль Фолдвик. Коробочка почти пуста. Но не это вызывает его любопытство. В глубине шкафчика в правом углу стоит мужской дезодорант. И, хотя Хеннингу видны не все буквы, он понимает, что дезодорант называется «Романс».

В горле у него появляется комок. Хеннинг видит Турбьерна Скагестада у шатра на Экебергшлетте, видит, как тот заходит внутрь и вдыхает запах смерти и дезодоранта, такого же, каким он сам смазывает подмышки, чтобы привлечь внимание противоположного пола. Какова была вероятность обнаружить тот же самый дезодорант в шкафчике Ингве Фолдвика?

Я знаю много странного о всевозможных необычных вещах, думает Хеннинг, но мои знания в отношении распространенности дезодоранта «Романс» довольно ограниченны. Мог ли Ингве Фолдвик убить свою любимую студентку? А может быть, это дезодорант Стефана?

Хеннинг закрывает шкафчик и решает покинуть квартиру. Он останавливается посреди коридора, заметив расположенную слева от туалета дверь. К ней прибита гвоздем бумажка со сделанной черной ручкой надписью «Стефан». Прямо под ней — наклейка с красным черепом на черном фоне. Он подходит к этой двери. Она тоже открыта. Хеннинг распахивает ее. И вот тогда-то он видит его.

Стефан.

Он лежит под одеялом с открытыми глазами.

Но глаза его открыты, потому что он мертв.

Глава 54

Бьярне Брогеланд сидит в своем кабинете и смотрит в стену. Руки его сплетены за головой. Он размышляет. И в кои-то веки он бессвязно и без помех размышляет не об Элле Сандланд. Он думает об Анетте Скоппюм: не находится ли она в опасности, кто может ей угрожать и куда она могла подеваться. Брогеланд выпрямляется и поднимает трубку телефона. Он набирает номер Эмиля Хагена.

Эмиль отвечает быстро.

— Ты где? — спрашивает Брогеланд. В его голосе звучат властные нотки. И он имеет право разговаривать так с коллегой, за спиной которого нет такого опыта работы, как у него.

— В колледже. Ее никто не видел. Я собирался еще немного здесь потолкаться.

— А что, там вечером так много народу?

— Да, вообще-то немало. Последние опросы перед заключительными экзаменами, а потом каникулы. И еще, мне кажется, здесь будет праздник. По крайней мере вокруг так все разукрашено, что ничего другого в голову не приходит.

— Хорошо. Оставайся там и смотри, не появится ли она.

— Так и собирался.

Брогеланд кладет трубку не попрощавшись. Он снова откидывается на спинку кресла и на этот раз думает о Хеннинге Юле. Неужели я действительно так в нем ошибаюсь, удивляется Брогеланд. Неужели в этой ситуации использовали меня? Неужели я был так наивен?

Он не успевает перейти к размышлениям о нигерианках, потому что лежащий перед ним на столе мобильник начинает вибрировать. Он смотрит на дисплей. Легок на помине. Черт тебя подери, думает Брогеланд.

Звони дальше, Юль.

Ноги словно приросли к полу. Хеннинг видел покойников и раньше, и знает, что смерть обычно выглядит умиротворенно. Но только не в случае со Стефаном. Кажется, что его мучили, что он страдал до последнего вздоха. Черные круги и мешки под глазами, бледная кожа, отрешенное лицо. Одна рука находится поверх одеяла у головы. Стефан лежит, вжавшись в стену, как будто пытался просочиться сквозь нее.

На прикроватной тумбочке стоит стакан с остатками какой-то жидкости. Рядом прямо на книге в черной обложке лежит таблетка. «Виваль», думает Хеннинг. Передозировка. Он знает, что этого делать не надо, но все-таки подходит к тумбочке и обнюхивает стакан. Резкий запах. Алкоголь. Он делает еще один шаг к кровати. Под ногами раздается хруст. Хеннинг поднимает ногу и видит на подошве что-то белое, похожее на порошок. Он ругается про себя, одновременно наклоняясь и поправляя покрывало, свисающее с края кровати.

Он наступил на таблетку. Еще одна, абсолютно целая, лежит рядом с его ногой. Он осторожно поднимает ее, осматривает, обнюхивает. Таблетка вызывает у Хеннинга какое-то смутное воспоминание. Как и ее запах. Он снова ругается, кладет таблетку обратно на то же место и поднимается. Порошок с подошвы постепенно осыплется, пока я буду выходить отсюда, думает он. И, если я не прокипячу ботинок, эксперты-криминалисты найдут на моей подошве следы порошка.

Воздух становится спертым и влажным. Хеннинг чувствует большое желание побыстрее убраться отсюда, но не делает этого. Кое-что на столе в этой комнате заставляет его остановиться. Сценарий Хенриэтте и Анетте. Там лежит сценарий «Шариатской касты», раскрытый на сцене 9, в которой семья Гордер обедает. И Хеннинг думает, что во всем этом есть что-то очень-очень неправильное.

Он набирает номер телефона Бьярне Брогеланда. В ожидании ответа Хеннинг пытается вспомнить, дотрагивался ли до чего-нибудь в квартире. Последнее, чего бы ему хотелось, — это чтобы криминалисты нашли в квартире отпечатки его пальцев.

Зеркальный шкафчик. Черт! Он не задумываясь открыл шкафчик с зеркальной дверцей. И закрыл его правой рукой.

Блин!

В трубке раздаются гудки, но Брогеланд не отвечает. Чем же он может быть занят в такое время, думает Хеннинг, не переставая ругать себя. Любитель! Но откуда он мог знать, что в квартире, в которую он забрался по чистой случайности, будет лежать труп?

Хеннинг выходит из квартиры, закрывает за собой дверь, чтобы все выглядело как до его проникновения внутрь, и то же самое он проделывает с дверью парадной. Хеннинг шагает по улице, вспоминая, как же это чудесно, когда тебя окутывает свежий воздух, и поднимает глаза на окна квартиры Фолдвиков. Из них никто не выглядывает. Он ждет, пока в телефоне прозвучат двадцать гудков, а потом снова отсоединяется. Черт, думает он. Черт, черт, черт! Что мне теперь делать? Я должен найти Бьярне. Я не могу просто взять и позвонить в полицию, чтобы рассказать о своей находке. Тогда мне придется ждать их приезда, в деталях рассказывать, как я проник внутрь, и я знаю, что мое объяснение им не понравится. Я не смогу ответить на их вопросы так, чтобы отвести от себя все подозрения. Сначала Тарик, теперь Стефан.

Нет, говорит он себе, я должен найти Бьярне.

Хеннинг еще раз пробует дозвониться. Долгие гудки. Блин! Он набирает 02800, чтобы найти Брогеланда через коммутатор. Женский голос отвечает: «Минуточку». Несколько бесконечных секунд он ждет, когда же его соединят.

Снова долгие гудки. Но на этот раз всего два. И вот на другом конце провода он слышит Брогеланда.

Глава 55

Раньше у Бьярне Брогеланда не возникало никаких проблем с покойниками, а теперь он едва может взглянуть на них. Особенно на подростков и детей. Наверное, все потому, что я сам отец, думает он. Каждый раз, когда Бьярне попадает на место преступления или в дом, где погиб или был убит ребенок, он вспоминает свою дочь, красавицу и умницу Алишу, и думает, на что была бы похожа его жизнь без нее.

Должно быть, Ингве и Ингвиль Фолдвик убиты горем.

Брогеланд входит в квартиру Фолдвиков. В ней царит особая атмосфера. Атмосфера отстраненного профессионализма. Это маска, которую надевают люди, пришедшие сюда, чтобы сделать свое дело. Приглушенные разговоры. Быстрые взгляды, заменяющие слова, которые нет смысла произносить. Никаких резких движений. Никакой болтовни, никакого обмена остроумными репликами, как показывают в полицейских телесериалах.

Бьярне входит в спальню. Над трупом склонилась Элла Сандланд. Бьярне позвонил ей с дороги, ведь она живет всего в нескольких сотнях метров отсюда. Она поворачивается к нему.

— Самоубийство, скорее всего, — говорит она тихо. Бьярне оглядывается, не решаясь бросить взгляд на Стефана.

— В стакане — остатки алкоголя, возможно водки.

Брогеланд подходит к тумбочке и обнюхивает стакан. Он не подтверждает и не опровергает ее предположение.

— Как насчет предсмертной записки?

— Пока не видела. А значит, вряд ли она существует.

— Но ведь может случиться, что он умер по естественным причинам.

Сандланд кивает. Брогеланд поворачивается так, чтобы в поле его зрения оказалась вся комната. Он замечает сценарий, о котором говорил Хеннинг Юль. Девятая сцена, в точности как этот скользкий типчик сказал по телефону. Над постелью Стефана висит рекламный плакат фильма «Семь». На столе лежит открытая коробка компакт-диска датской группы «Мью». Бьярне уверен, что сам диск находится в мини-проигрывателе, примостившемся на маленькой табуретке у кровати. Динамики висят в разных концах стены позади стола. За стулом стоит потертый скейтборд.

— Мы уже нашли его родителей? — спрашивает он.

— Да. Они едут домой.

— Где они были?

— Не знаю. Этим занимался Фредрик.

Брогеланд кивает.

— Бедняги.

— Да уж.

— Но мне кажется, здесь есть кое-что странное, — шепчет Сандланд. Она подходит ближе к нему.

— И что же?

— Посмотри на него.

Брогеланд смотрит. Он не видит ничего, кроме мертвого подростка, мертвого мальчика.

— Ну так что?

— Он голый.

— Голый?

— Да.

Сандланд подходит к кровати и аккуратно приподнимает покрывало и одеяло. Перед Брогеландом предстает Стефан в том самом виде, в каком появился на свет.

— Я никогда не слышала, чтобы человек раздевался перед тем, как свести счеты с жизнью.

— Да, это не совсем обычно, тут ты права.

— И потом, мне кажется, что он лежит в довольно странной позе.

— Что ты имеешь в виду?

— Посмотри на него. Он почти приклеен к стене.

— Ну, это же не очень необычно? А ты как обычно спишь, посередине кровати?

— Нет, но здесь создается впечатление, что он пытался вдавиться в стену.

— Моя дочь тоже так спит. Большинство детей, да и взрослых, кстати, любят спать, прислонившись к чему-нибудь. Может, это не имеет такого уж большого значения, а может, его тело боролось.

Сандланд несколько секунд изучает тело Стефана, но не отвечает. Они ходят по комнате, подмечая разные мелочи.

— Надо узнать, был ли он подвержен депрессиям, — продолжает Брогеланд, — и обращался ли он к психологу или психиатру. На первый взгляд это кажется самоубийством, но может быть, у него лопнул сосуд в мозгу или он страдал от врожденного порока сердца. В любом случае пока что мы будем рассматривать это как подозрительный случай со смертельным исходом. Позвонишь дежурному юристу? Нам нужно оцепить место преступления и вызвать техников.

Сандланд кивает, снимает резиновые перчатки и достает мобильный телефон.

Глава 56

Как только Хеннинг входит в свою квартиру, он понимает, что здесь побывал кто-то чужой. Он чувствует это по запаху. Пахнет чем-то резким, смешанным с едва ощутимым запахом пота. Он медленно заходит внутрь, сначала в кухню, потом в гостиную, не зажигая свет. Хеннинг останавливается и прислушивается. В ванной из крана капает вода. Колесо проезжающей по улице машины попадает в лужу. Кто-то что-то кричит, но так далеко, что слов не разобрать.

Нет, думает Хеннинг. Здесь никого нет. Если же есть, то ему удается стоять абсолютно тихо и не издавать совсем никаких звуков. Подтверждение тому, что непрошеные гости все-таки побывали у него, он получает в гостиной. Он видит стол, на котором обычно стоит компьютер.

Но теперь его там нет.

Хеннинг подходит к столу, как будто, повинуясь звуку его шагов, компьютер вновь появится на своем месте. Он пытается быстро припомнить, было ли что-нибудь ценное на жестком диске. Нет. Только FireCracker 2.0. Когда ему нужны информационные материалы и документы, он копирует их и раскладывает по папкам. У него не было никаких списков источников в программе Excel.

Так зачем же красть его компьютер? Он стоит посреди гостиной и качает головой. Длинный и насыщенный день завершается взломом его квартиры. Хорошо, ребята, произносит Хеннинг вслух. Вы молодцы. Вы забрались в мою квартиру, вышли из нее, заперев замок, и оставили мне сообщение: мы можем добраться до тебя, когда захотим, и можем забрать у тебя то, что тебе дорого.

Это просто-напросто запугивание. Но оно действует. У Хеннинга подгибаются коленки, как только он слышит стук в дверь, громкий и настойчивый. Он предполагает, что это может быть полиция, что Брогеланд не смог больше отвлекать Арильда Йерстада, чтобы дать ему время привести мысли в порядок, но это не Брогеланд, не Йерстад и не идиоты, только что побывавшие здесь.

Это Гуннар Гума.

— Дверь была открыта, — громко заявляет он. Хеннинг пытается дышать спокойно, но чувствует жжение в груди и покалывание в кончиках пальцев. Гума входит в квартиру без приглашения. Он по-прежнему облачен в красные шорты, но теперь на нем еще и белая футболка.

— Если это какие-то гомосячьи заморочки, то я в последний раз оказываю тебе такую услугу, — говорит Гума.

— О чем вы?

— Гомосячьи заморочки. Те люди, что заходили к тебе. Оба были похожи на педиков. Если ты занимаешься такими вещами, то не вмешивай меня.

Хеннинг делает шаг в его направлении, испытывая непреодолимое желание объяснить свою сексуальную ориентацию, но любопытство побеждает.

— Вы видели, кто здесь был?

Гума кивает.

— Сколько их было?

— Двое.

— Можете их описать?

— Это обязательно?

— Нет, не обязательно, но очень желательно.

Гума вздыхает.

— Оба чернявые. Я говорю, со смуглой кожей. Наверняка оба мусульмане. Чересчур ухоженная борода. У одного — ну, в общем, мне показалось, что у него нет нормальных волос. Как будто их нарисовали. Краской. Или карандашом. Очень оригинальный узор. Второй был совсем тощий, но походочка у него гомосячья.

— Что-нибудь еще?

— И у второго такая же походочка. На ходу виляет жопой, а рука немножко поднята.

На лице Гумы появляется гримаса отвращения.

— А какое у него было лицо?

— Такая же борода. Жиденькая, но ровная, подстриженная прямыми линиями. Он был потолще первого педика-мигранта. А один палец у него был перевязан. Вроде на левой руке.

— В котором часу они приходили?

— Да где-то с час назад. В общем-то, тебе повезло, потому что я уже собирался лечь спать и тут услыхал шаги на лестнице.

— А сколько они пробыли внутри?

— Сначала я подумал, что ты уже вернулся домой, потому что на лестнице стало тихо, но потом снова раздались шаги, когда же это было? Да минут десять спустя. И я снова разглядел их в глазок. Но если это какие-то гомосячьи заморочки…

— Нет, речь не об этом.

Он не вдается в объяснения. Кажется, Гуму устраивает и так.

— Спасибо огромное, — говорит Хеннинг. — Вы мне очень помогли.

Гума хрюкает, поворачивается и идет к двери.

— Ах да, — говорит он, берясь за ручку двери. — На одном была черная кожаная куртка. Иссиня-черная. С языками пламени сзади.

ППП. Пылающие Плохие Парни. Это наверняка они, думает Хеннинг. Он кивает и еще раз благодарит Гуму. Он смотрит на часы. Уже почти четверть второго. И вот чего Хеннинг совершенно не чувствует, так это усталости. Слишком много всего произошло, слишком многое ему предстоит обдумать.

Дверь за Гумой с грохотом закрывается. От этого звука квартира его кажется ужасающе пустой, словно Хеннинг находится в вакууме. Он берет швабру и прислоняет ее к входной двери ниже ручки. Если кто-нибудь попробует еще раз к нему вломиться, он услышит. Швабра немного задержит их, а ему удастся смыться.

Хеннинг находит под кроватью пожарную веревку и привязывает ее к тумбе телевизора. Один телевизор весит килограммов сорок, а если прибавить всякие диски и саму тумбу, то этого должно хватить, чтобы выдержать его вес, решает он. В последний раз, когда Хеннинг взвешивался, он весил семьдесят один килограмм. А сейчас, наверное, и того меньше.

Он садится на диван и устремляет взгляд в потолок. Свет он решает не включать. Если кто-то на улице следит за его квартирой, то он не узнает, что Хеннинг вернулся домой.

В его памяти всплывает бледное лицо Стефана. Надеюсь, он не будет являться мне по ночам, думает он. Но что может заставить семнадцатилетнего юношу свести счеты с жизнью? Если он действительно это сделал?

Эта внезапно появившаяся мысль заставляет его выпрямиться. Может ли это не быть самоубийством? Могло ли случиться так, что кто-то отнял у него жизнь и обставил все как самоубийство?

Нет. Но там лежал сценарий. Казалось даже, что он не просто лежит на столе, а намеренно выложен. Как будто кому-то хотелось, чтобы его заметили и прочитали открытую сцену. Наверняка это самоубийство, заключает он. Скорее всего, у Стефана в руках оказался сценарий, он его прочитал и разместил в комнате таким образом, чтобы тот стал посланием его родителям — или, скорее, его отцу. Посмотри, что ты заставил меня сделать. Теперь можешь наслаждаться жизнью.

Да. Наверняка все было именно так. Но тем не менее. Такое случалось с ним и прежде: путем долгих размышлений Хеннинг доходил до определенного логичного вывода, одновременно ощущая, как непонятный, но не сулящий ничего хорошего крючок сомнения крепко уцеплялся за что-то в его животе. Он шевелился не постоянно, а всего лишь время от времени, двигался внутри него, заставляя разбирать мозаику на отдельные детали, а потом составлять их другим способом.

Хеннинг не знает, почему это происходит, ведь ничто не указывает на то, что он ошибается, но, когда он начинает испытывать чувство легкого беспокойства, у него появляется отвратительное ощущение, что кусочки мозаики Стефана все-таки не очень хорошо подходят друг к другу.

Глава 57

На рассвете Хеннинг забывается коротким сном, а просыпается от гудения автомобиля под окнами. Хеннинг лежит на диване, предоставляя глазам возможность привыкнуть к свету в гостиной. Сейчас половина шестого. Он поднимается и бредет в кухню, выпивает стакан воды, берет с прикроватной тумбочки коробочку с лекарствами и выпивает две таблетки. Спички на месте, как обычно, но сегодня у Хеннинга нет сил вызывать воинов ада.

Ощущения такие, словно Хеннинг целую неделю пил не переставая. Он знает, что ему надо поесть, но мысль о том, что придется резать старый черствый хлеб и класть на него старый высохший сыр, вдохновляет не больше, чем мысль о том, чтобы позавтракать опилками.

Хеннинг думает о мужчинах, побывавших в его квартире. Что бы они сделали, если бы застали его дома? Было ли у них оружие? Совершили бы они попытку убить его?

Он отметает эту мысль. Ведь его там не было, и не было никакой стычки. Хеннинг плюет на завтрак и решает пойти на работу, несмотря на то что день только-только начался.

Спустя час он набирает номер Брогеланда. Следователь не будет спать больше нескольких часов, когда его дело развивается так бурно, а у Хеннинга есть вопросы, на которые ему надо немедленно получить ответы. После продолжительных звонков Брогеланд снимает трубку и отвечает заспанным голосом.

— Привет, Бьярне, это я, — говорит Хеннинг, оживленно и дружелюбно.

— Привет.

— Ты проснулся?

— Нет.

— Ты уже встал?

— Это как посмотреть.

— Ну как все вчера прошло?

— Это тоже как посмотреть.

— Что ты хочешь сказать?

Брогеланд не отвечает.

— Ты хочешь сказать, что это не самоубийство?

Он подвигается ближе к краю стула.

— Нет-нет, этого я не говорил. Все прошло хорошо, то есть мы хорошо поработали на месте преступления. О чем ты хотел со мной поговорить? Почему ты звонишь в такую рань?

Хеннинга немного охлаждает прямой и резкий тон Бьярне.

— Да вот я…

— У меня скоро встреча. И мне пора выходить. Так что если у тебя ничего срочного…

— В общем-то, есть срочное.

— Хорошо, тогда давай выкладывай.

Он делает маленькую паузу, чтобы собраться с мыслями.

— Мне нужно знать одну вещь.

— Нисколько не сомневаюсь.

— Переписывались ли Хенриэтте Хагерюп и Ингве Фолдвик по электронной почте, перед тем как она была убита?

— Почему ты спрашиваешь? Зачем тебе надо это знать?

— Просто надо. Хорошо? Я чувствую, что у меня есть моральное право это знать.

— Право?!?

— Да. Я много раз помогал тебе во время этого расследования.

— Ах, ну да.

Брогеланд громко зевает.

— Переписка? Нет, не знаю. Не помню. Я слишком устал, чтобы помнить такие детали.

— Господи ты боже мой, Бьярне, ты не мог забыть это сейчас, когда умер сын одного из тех, кого вы в последние дни должны были держать под наблюдением. Не знаю, с какой это стати после всего того, что я для тебя сделал, ты превратился в мистера Говнюка, ну да ладно. Больше мне не о чем с тобой разговаривать.

Он уже собирается положить трубку, как на другом конце провода раздается вздох.

— Ну ладно, ладно, извини, просто я чувствую себя чертовски уставшим. А Йерстад, он…

Еще один вздох.

— И что же Йерстад?

— Да нет, забудь. Да, Хагерюп отправила ему несколько писем, а он отвечал ей, — говорит Бьярне с тяжелым вздохом.

— А в каком-нибудь из писем шла речь о сценарии?

— Да, в одном шла. Но не о содержании фильма, просто она писала, что пошлет ему сценарий, как только закончит над ним работать.

— А ты не помнишь, когда приблизительно это было?

— Довольно давно. Сейчас точно не вспомню.

— А как насчет эсэмэс? Вы выяснили, кто посылал Хенриэтте эсэмэс в день ее смерти? Приблизительно в то время, когда она была у Мархони?

— В это время ей пришло две-три эсэмэски. В одной из них было написано: «Проверь свою электронную почту».

— От кого пришло это сообщение?

— Мы не знаем. Оно пришло из Мозамбика со странички типа tlf.no, с которой можно посылать эсэмэс.

— Понятно. Хорошо. Спасибо.

— Кстати, ты должен сегодня явиться к нам на допрос. Йерстад совершенно взбесился, когда я рассказал ему, что сегодня ночью мы с тобой общались только по телефону.

— Когда?

— Мы будем снова допрашивать Махмуда Мархони в десять. Заходи после этого. Можем предварительно договориться на одиннадцать, а потом посмотрим, получится ли у нас.

— Я постараюсь.

— Да уж, пожалуйста.

— Минуту назад ты сказал «место преступления». Значит ли это, что вы считаете смерть Фолдвика подозрительной?

Брогеланд вздыхает.

— У меня больше нет времени с тобой разговаривать. Мне надо бежать. Можем поговорить попозже.

— Значит, все-таки подозрительная смерть.

— Я этого не говорил. И только попробуй написать в своей газете какие-нибудь инсинуации на эту тему!

— Я никогда не пишу инсинуации о самоубийствах.

— Да, хорошо. Созвонимся.

Брогеланд кладет трубку. Хеннинг сидит, уставившись в стенку. Полиция что-то нашла, думает он, или чего-то не нашла, и это настолько интересно, что вызывает у них подозрения. Если бы это было не так, Брогеланд не отрицал бы все так категорично.

Глава 58

Бьярне Брогеланд натыкается на Эллу Сандланд около кофеварки.

— Доброе утро, — говорит она не поворачиваясь.

Черт, как же она хороша.

— Доброе утро.

Она недавно вымыла волосы. От нее исходит слабый аромат лаванды. Или жасмина? Бьярне не помнит, чтобы раньше она пахла кремом или мылом. Но запах ей идет. Черт, как же ей идет этот запах. Ему хочется съесть ее, медленно, ложкой, слегка подсластив и полив кремом.

Брогеланд вспоминает одну вещь, которую сказал Хеннинг Юль во время их встречи в «Лумпе». Не та блондинка, глядя на которую ты пускаешь слюни?

Неужели это так заметно? И если Юль понял, то, может быть, и Сандланд понимает? Хорошо, если так, и хорошо, если не так. Понимает она или нет, она никак не реагирует. Возможно, ждет, когда я сделаю первый шаг, думает он. Может быть, она из таких.

— Хорошо спалось? — спрашивает она, наливая себе чашку кофе.

— Нет.

— Мне тоже.

Она улыбается и предлагает налить ему кофе. Он кивает.

— Йерстад и Неклебю здесь?

— Нет, придут позже. Йерстад сказал, чтобы мы начинали без него. Чем больше мы сумеем обдумать до их прихода, тем лучше.

— Хорошо.

Они берут свои чашки и направляются в комнату для встреч. Эмиль Хаген и Фредрик Станг уже на месте. Хаген листает газету «Афтенпостен», а Станг рассматривает доску, на которой написаны имена жертв и людей из их окружения. Эта доска похожа на хаотичное сплетение имен, букв, черточек, цифр, стрелочек, подчеркиваний, новых стрелочек, указывающих в разных направлениях. Кто-то нарисовал линию времени, взяв за точку отсчета убийство Хенриэтте Хагерюп.

Сандланд и Брогеланд садятся.

— Доброе утро, — произносят они хором. Хаген и Станг выпрямляются.

— Итак, что у нас есть? — спрашивает Брогеланд. По неписаному правилу в отсутствие начальства главным здесь считается Брогеланд.

— Анетте Скоппюм не появлялась вчера на вечеринке, — начинает Эмиль Станг, позевывая. — Я пробыл в колледже до часа ночи.

Брогеланд берет ручку и делает пометку.

— Как насчет ее телефона и банковской карты?

— Ничего. Телефон отключен со вчерашнего дня.

Брогеланд кивает, но ничего не записывает.

— Фредрик, ты поддерживаешь связь со спецподразделением по борьбе с бандитизмом. Что нового о ППП?

— Их лидер и несколько членов банды под колпаком, но их слишком много. Вполне возможно, что на низших ступенях иерархии что-то происходит.

— На низших ступенях всегда что-то происходит.

— Да, но у полиции нет ресурсов, чтобы держать под контролем всех членов банды. Всех известных полиции. А в Осло ведь есть и другие банды, за которыми полиции надо приглядывать. Но я сомневаюсь, что ППП будут заниматься какими-то крупными делами, ведь им известно, что они под наблюдением.

— Никаких следов Яссера Шаха?

— Нет. Ушел в подполье. Разговаривал вчера с одним парнем из спецподразделения, так вот, он считает, что Яссеру удалось вернуться в Пакистан.

— А как насчет Хассана?

— Он ходит на работу, а потом возвращается домой. Ну или в одну из своих квартир, это он решает в зависимости от того, кого из своих девок хочет трахнуть.

Станг виновато смотрит на Сандланд. Она отвечает на его взгляд без всякой застенчивости.

— Э-э-э… ну вот, в общем-то, и все.

Брогеланд вздыхает. Расследование продвигается медленно. Как только он собирается заговорить о Стефане Фолдвике, начинает вибрировать мобильный телефон Эллы Сандланд. Она извиняется. После этого начинает вибрировать телефон самого Брогеланда. Пищит телефон Эмиля Хагена. Фредрик Станг смотрит на коллег. Его телефон хранит полное молчание.

— Что происходит? — спрашивает он. Брогеланд открывает полученное сообщение, набирает номер и дожидается ответа. Ждать приходится недолго.

— Здравствуйте, это Бьярне Брогеланд.

Слушая голос на другом конце провода, он смотрит на Сандланд.

— Вы уверены? Вы везде проверили? Поговорили с соседями, друзьями, родственниками, со всеми?

Брогеланд выслушивает ответ, кивает и кладет трубку.

— Черт, — произносит он и вскакивает на ноги.

Глава 59

Ивер Гундерсен ухитряется выглядеть более усталым, чем Хеннинг, который надеется, что его недосып вызван бурной ссорой с Норой. Гундерсен подходит к группе техсотрудников и здоровается, испуская запах чеснока и алкоголя.

— Трудный вечер? — интересуется Хеннинг.

— Труднее, чем планировалось, — отвечает Гундерсен и наклоняется, чтобы включить компьютер. Он поднимается, лицо его искривляет гримаса, и он начинает массировать виски кончиками пальцев.

— В «Деликатессене» такая охренительно вкусная еда, — говорит он. — И одно пиво в приятной компании быстро превращается в десять.

Приятная компания, думает Хеннинг. Черт возьми. Он собирался рассказать о вчерашних событиях, но поскольку Иверу так нравятся приятные компании, он молчит.

— Как делишки? — спрашивает Гундерсен, усаживаясь. Тело его покачивается. Он проводит рукой по волосам. Хеннинг уверен, что он даже не принял утром душ и что это часть имиджа. Крутой, грубоватый и неряшливый.

Что Нора в нем нашла?

— Нормально, — отвечает Хеннинг. — А здесь происходит что-нибудь интересное?

— Возможно, — говорит Гундерсен, двигая мышкой. — Договорился встретиться в двенадцать с адвокатом Махмуда Мархони. Его сегодня вызвали на очередной допрос, и, я думаю, после этого адвокат что-нибудь расскажет о ходе следствия. Индрехауг у меня под контролем. Хейди говорит, ты считаешь, что полиция скоро перестанет подозревать Мархони?

Он чертыхается про себя, а Гундерсен тем временем открывает новое окошко на мониторе.

— Да, это так.

— И на чем основывается твоя уверенность?

— На материалах дела и доказательствах, — отвечает Хеннинг коротко. Может быть, еще слишком рано для того, чтобы требовать более подробного ответа на вопросы, а может быть, Гундерсен не может сосредоточиться больше чем на одном занятии: сначала прочитать газету, попить кофе, потом почитать другие газеты, еще раз попить кофе и только затем включить голову на полную мощность.

— И что это значит? — говорит Гундерсен, вливая в себя первые горячие капли. Хеннинг делает вдох и размышляет, с чего бы начать. Его спасает пищание мобильного телефона Гундерсена. Тот открывает сообщение, читает и морщится.

— Тебе известна фамилия Фолдвик?

— Фолдвик?

— Да. Ингве и Ингвиль Фолдвик.

— Да, я знаю, кто это, — говорит Хеннинг, пытаясь следить за равномерностью своего дыхания. — Они работают в колледже, где училась Хенриэтте Хагерюп. А что?

— Мне тут сообщили, что полиция мобилизовала силы на их поиски.

— Что значит «на поиски»? Они что, пропали?

— Кажется, да.

— Ты уверен?

Хеннинг уже вскочил со стула. Гундерсен фыркает.

— Я просто читаю написанное.

Хеннинг идет с максимальной скоростью, на которую способны его ноги.

— Да что случилось-то? — спрашивает Гундерсен. В голосе его звучит неуверенность, но Хеннингу сейчас не до этого. У него нет времени. Он выбегает на улицу, садится на «веспу» и с урчанием уносится в сторону Коммуникационного колледжа Вестердал.

Глава 60

Этому наверняка может быть разумное объяснение, думает он, оставляя позади улицу Уртегата. Возможно, Фолдвики просто куда-нибудь уехали, чтобы побыть вдвоем, чтобы вдали ото всех справиться с горем и своими чувствами. Бывает, что люди хотят дистанцироваться от трагедии и шумихи.

Хеннинг, выжимая из «веспы» максимум скорости, сворачивает на улицу Хаусманна и проскакивает перекресток на желтый свет. Темноволосая женщина, толкающая перед собой детскую коляску, грозит кулаком и кричит ему вслед. Он не слышит слов, однако видит ее гнев в зеркале заднего вида, проезжая мимо грязного серого «опеля вектры».

Но он видит и еще кое-что. Такси. Даже в зеркале заднего вида Хеннинг может различить одну букву и четыре цифры.

А2052.

Умар Рабия Рашид или кто-то из его наемных работников не сидят сложа руки. Серебристый «мерседес» вызывает такое же возмущение темноволосой женщины, но такси проскакивает перекресток, не причинив никому вреда.

Еще до того, как он успевает обдумать увиденное, Хеннинг резко сворачивает налево, на улицу Калмейера, давит на газ и проезжает мимо грузовика, припаркованного напротив тайского ресторанчика, он плюет на то, что на следующем перекрестке поворот направо запрещен, свернуть здесь он не может, потому что на интересующей его улице одностороннее движение, причем в другую сторону, но Хеннинг решает, что почему бы и нет, ведь на этой улице нет ни одной машины, и он все-таки поворачивает направо, слышит, как кто-то кричит ему вслед с тротуара, но ему наплевать, ведь, если где-то поблизости окажутся полицейские и увидят его некрасивые, противоречащие правилам дорожного движения выкрутасы, он позволит им остановить себя и расскажет о парнях в такси.

Хеннинг быстро добирается до улицы Торггата, где машины стоят в пробке вплотную друг к другу, одна из них желтая, даже сейчас Хеннинг не может перестать замечать желтые машины, он видит, что дорожка для велосипедистов совершенно свободна, и сворачивает на нее, снова газует, чуть не наезжает на чайку, взлетающую в нескольких сантиметрах от него, заглядывает в зеркало, чтобы понять, едет за ним «мерседес» или нет, но не видит его, резко тормозит, чертов пешеходный переход, почему никто не обращает внимания на то, что я еду, думает он, люди запросто выходят на дорогу, у него появляется желание побибикать, но это будет выглядеть ужасно глупо, он снова газует, увеличивает скорость и снова резко тормозит, на этот раз перед красным светофором.

Хеннинг думает, не проехать ли на красный, потому что ждать зеленого сигнала придется целую вечность, снова заглядывает в зеркало, не находит никаких признаков серебристого «мерседеса», смотрит вперед, где машины деловито снуют в обоих направлениях, но вот они тормозят, их светофор меняет цвет с зеленого на желтый, Хеннинг поворачивает ручку газа до упора, когда видит, что машины остановились, поворачивает налево, успевает проехать пешеходный переход до того, как пешеходы доберутся до середины улицы, снова выезжает на улицу Хаусманна, опять заглядывает в зеркало, но не видит А2052, едет дальше, чувствует, что машины двигаются вплотную к его мопеду, но он совершенно не собирается пропускать их вперед, очередной пешеходный переход, Хеннинг пролетает его, оставляет справа школу Эльвебаккен, перед которой стоят и курят ученики, быстро добирается до перекрестка, от которого начинается улица Рустед, снова попадает на красный свет, блин, он пробирается как можно ближе к переходу, поворачивается, чтобы посмотреть, нет ли позади него такси, видит другие такси, но ни одного с номером А2052, пока такого нет, но ведь оно может появиться каждую секунду, и что тогда будет, они наверняка знают, куда я направляюсь, думает он, они знают, где находится колледж Вестердал, они были там раньше, черт, Хеннинг газует и проносится через пешеходный переход, замечает, что идущий по тротуару человек с удивлением смотрит на него, но ему плевать, он выезжает на тротуар, ускоряется, проезжает по нему несколько метров и снова съезжает на проезжую часть, смотрит налево, но видит только бетонные стены. Теперь такси не сможет его разглядеть. Слава «веспе»!

Хеннинг набирает скорость, доезжает до перекрестка с улицей Фреденсборгвейен, сворачивает на нее и заруливает на парковку перед колледжем. Он находит трансформаторную будку и ставит «веспу» позади нее, так, чтобы мопед не был виден проезжающим по улице машинам. Быстрыми движениями он снимает с головы шлем и оглядывается по сторонам. А2052 нигде нет. Но они должны быть поблизости. Хеннинг торопливо идет к колледжу.

Всего секунду спустя он замечает Туре Беньяминсена. Он на мгновение задумывается, не подойти ли к нему, но вокруг слишком много людей. И что Хеннинг у него спросит? «Ты не видел Ингве Фолдвика? Ты знаешь, что он пропал?» Внезапно Хеннинг понимает, что на самом деле не знает, зачем сюда приехал. Что я надеюсь увидеть или осознать, находясь здесь, спрашивает он себя. Неужели Фолдвики прячутся где-то здесь? Или он полагает, что студенты и преподаватели могут знать, куда уезжают Фолдвики, когда хотят побыть вдали от всех? Но ведь вполне вероятно, что в колледже еще даже не знают о случившемся.

Он укоризненно качает головой, удивляясь собственной импульсивности. Хеннинг поворачивается, и его тут же бросает в пот. Он смотрит прямо в глаза Анетте Скоппюм.

Глава 61

Бьярне Брогеланд ходит взад и вперед по своему кабинету. На мониторе компьютера только что показалось усталое саамское лицо криминалиста Анн-Мари Сары. Она рассказывает о последних расшифровках жесткого диска Мархони. Допрос Мархони теперь будет чистой формальностью. Но мне бы хотелось быть не здесь, думает Брогеланд. Что, черт возьми, случилось с Ингве и Ингвиль Фолдвик? Почему их никто не может найти?

Брогеланд ругается про себя, когда в дверь стучится Элла Сандланд и спрашивает, готов ли он. Я готов, думает Брогеланд, я, черт тебя подери, готов.

Адвокат Ларс Индрехауг, как обычно, возмущается от лица своего клиента, когда Сандланд и Брогеланд приветствуют их в допросной и выполняют формальности.

— Но чем же мы поговорим сегодня? — спрашивает Индрехауг, после того как Брогеланд заканчивает говорить. — О любимом цвете моего клиента? Что он думает о различных марках автомобилей?

Индрехауг кивает в сторону Мархони. Брогеланд улыбается. Он совершенно не чувствует усталости, а от вида адвоката-подхалима у него бурлит кровь. Он кладет на стол посередине между ними лист бумаги, чтобы содержание документа было видно им обоим. Мархони наклоняется и быстро читает, а потом отворачивается. Он едва заметно покачивает головой. Это не остается незамеченным Брогеландом.

— Что это? — спрашивает Индрехауг.

— На самом деле все совершенно очевидно, — отвечает Брогеланд. — Но, может быть, вы, Мархони, все-таки объясните?

Мархони смотрит в стену.

— Хорошо, тогда объясню я, — произносит Брогеланд, обращаясь к Индрехаугу. — У вашего клиента, хотите верьте, хотите нет, очень развита привычка к порядку. Он любит, чтобы все было под контролем. Возможно, вы бывали у него дома? Там кругом чистота и порядок. Документ, лежащий перед вами, — это выписка из файла на компьютере вашего клиента, который он пытался сжечь. Может быть, вы знаете почему?

Индрехауг более внимательно изучает документ. Имена, номера телефонов, адреса электронной почты.

— Если воспользоваться быстрым поиском, да, кстати, и искать-то ничего не надо, и так понятно, что в этом списке имена не очень хороших людей. Плохих людей. Людей, которые несут ответственность за то, что на наших улицах полно наркотиков, что их начинают употреблять наши дети, которые из-за этого тоже становятся плохими людьми.

Индрехауг двигает листок бумаги обратно Брогеланду и фыркает.

— Это ничего не доказывает. Может существовать тысяча разных причин, по которым мой клиент решил сохранить эти сведения на своем компьютере. Если вы, к примеру, добавите в закладки на своем компьютере сайт магазина «Рема 1000», это не означает, что вы покупаете продукты именно в нем. Во всяком случае, эти имена в компьютере моего клиента не означают, что он убил женщину.

— Вы правы, не означают, — отвечает Брогеланд улыбаясь. — Но как тогда вы объясните это?

Он протягивает Индрехаугу и Мархони новый документ.

— Это фотография, которую мы обнаружили в компьютере вашего клиента. На самом деле мы обнаружили довольно много интересных фотографий.

Индрехауг пододвигает листок к себе. Мархони не смотрит на распечатку фотографии, на которой он запечатлен вместе с мужчиной в темной кожаной куртке. Сзади на куртке видны языки пламени. Лицо мужчины тоже хорошо различимо.

— Это ваш клиент вместе с человеком, которого зовут Абдул Себрани. В списке, который я вам показывал, можно найти его имя. Фотография была сделана во время состоявшейся не так давно передачи партии кокаина от банды ППП — Пылающих Плохих Парней — вашему клиенту. Снято в районе Виппетанген. Видите фьорд на заднем плане?

Индрехауг внимательно рассматривает фотографию. Изображение четкое, снимок сделан с помощью телелинзы с большого расстояния.

— А вы помните, Мархони, куда повезли наркоту? — спрашивает Брогеланд. Ответа он не получает.

— Здесь много подобных фотографий. Конечно, это только мои предположения, но, скорее всего, ваш клиент хотел иметь определенную страховку на случай, если его деловые партнеры начнут жесткую игру против него. А может, уже начали? Они вам угрожали, Мархони?

Мархони не отвечает на изучающий взгляд Брогеланда.

— Ваш клиент вел себя тихо. Но после того, как его девушку убили и мы постучались в его дверь, он понял, что компьютер может подвести его под монастырь. Как и ППП. Поэтому он и попытался его сжечь, чтобы уничтожить доказательства.

Брогеланд переводит взгляд с Мархони на Индрехауга. Адвокат отводит глаза, наклоняется к Мархони и о чем-то перешептывается с ним.

Грязная свинья, думает Брогеланд. Он смотрит на Сандланд, искренне надеясь, что она того же мнения, но по ее лицу всегда трудно понять, что творится у нее внутри.

— Ваш брат был фотографом, так ведь? — спрашивает она. Мархони поворачивается к ней, но ничего не говорит.

— И он сделал эти снимки, да? Их загрузили напрямую в ваш компьютер.

Мархони по-прежнему хранит молчание, да ему и не нужно говорить.

— А где находятся остальные члены вашей семьи, Махмуд?

Мархони не отводит глаз от Сандланд, а потом отворачивается и тихо произносит:

— В Пакистане.

— А вы не боитесь, что с ними может что-нибудь случиться?

— О чем это вы?

— А кто теперь будет посылать им деньги?

Мархони смотрит в пол.

— Нам известно, что каждый месяц вы посылаете домой значительные суммы денег. У вашего отца серьезная болезнь мозга, разве не так? Ваши деньги помогают ему получать надлежащий уход. Суммы, которые вы посылаете, всегда разные, но ведь ваш доход зависит от разных обстоятельств, как мне думается. То, что вы зарабатываете в такси, вы тратите на жизнь, а то, что получаете, участвуя в контрабанде наркотиков, уходит в Пакистан. Все верно?

Мархони не отвечает.

— Не хотите изменить свои показания, Махмуд? — вмешивается Брогеланд. — Я еще раз задаю вам вопрос: вы знакомы с Захируллой Хассаном Минтрозой? Или Яссером Шахом?

Мархони молчит. Брогеланд сидит и ждет.

— Они их убьют, — тихо произносит он после долгой паузы.

— Кто, Махмуд?

— Хассан и остальные.

— Кого они убьют?

— Мою семью. Если я их сдам. Я хотел выйти из игры, долго искал способ это сделать, но тогда они стали мне угрожать.

— А в ответ вы начали фотографировать моменты передачи грузов?

Мархони кивает.

— И они об этом знали.

Мархони опять кивает.

— Отвечайте на вопрос.

— Да.

— Так что убийство вашего брата было всего лишь предупреждением вам, так? Помалкивай о нас и о том, чем мы занимаемся, а не то мы убьем и других твоих родственников?

Мархони кивает и кивает.

— Будьте так любезны, отвечайте на вопрос.

— Да.

— И как долго это продолжается, Мархони? Когда это началось?

Он вздыхает.

— Это началось вскоре после того, как я получил лицензию таксиста. Я начал работать на Умара, потому что мы были знакомы до этого, а через некоторое время он спросил, не хочу ли я подзаработать. Я сказал да, потому что мой отец болен, и поначалу речь шла только о том, чтобы отвезти что-то, передать кому-то. Со временем заданий стало все больше и больше, я получал их все чаще и чаще. И в один момент их стало слишком много.

— Но, поскольку вы побывали внутри организации, они не могли допустить того, чтобы вы спокойно существовали за ее пределами?

— Да.

Брогеланд смотрит на Индрехауга. Тот проводит руками по волосам. Он пытается откинуть челку с глаз, но она все время падает обратно.

— Чего вы хотите? — спрашивает адвокат.

— Чего мы хотим? Мы хотим знать об организаторах, от кого ваш клиент получает наркотики и как они попадают в страну. И это только для начала. А до остального, мне кажется, вы и сами в состоянии додуматься.

Индрехауг молча кивает.

— То есть вы хотите, чтобы мой клиент дал показания против ППП.

— Разумеется.

— И вы полагаете, что он на это согласится, несмотря на то что он только что рассказал вам, что в этом случае ожидает его семью в Пакистане?

Брогеланд вздыхает, глядя на адвоката, после чего переводит взгляд на Мархони.

— Мы знаем, что вы не убивали Хенриэтте Хагерюп.

Мархони поднимает глаза на Брогеланда.

— И у вас есть возможность довольно скоро выйти отсюда, если будете с нами сотрудничать.

Во взгляде Мархони появляется заинтересованность. Он смотрит на Индрехауга. Тот поворачивается к Брогеланду.

— Вы предлагаете моему клиенту сделку, Брогеланд?

Брогеланд бросает взгляд на Сандланд, улыбается и снова встречается глазами с Индрехаугом.

— Черт возьми, еще как предлагаем.

Глава 62

Хеннинг настолько не ожидал встретить в колледже Анетте, что не знает, что сказать. Он просто стоит и смотрит на нее. Он был совершенно уверен, что она ушла в подполье. Но потом ему в голову приходит мысль, что, возможно, Анетте такая же, как он сам. Может быть, она тоже устала постоянно оглядываться и решила взглянуть страху в глаза, а не прятаться от него.

Она не собирается проходить мимо него.

— Привет, — наконец произносит Хеннинг.

— Привет.

Они таращатся друг на друга, ожидая, кто заговорит первым.

— Я прочитал сценарий, — сообщает он, хотя и знает, что ей об этом известно. Анетте кивает.

— И я показал его полиции.

— Да, понятно.

— Они уже говорили с тобой?

— Нет. Пытались, но я не отвечала на звонки.

Он поднимает на нее глаза.

— Почему?

— Желания не было.

Она произносит это спокойно, без каких бы то ни было угрызений совести. Хеннинг изучающе смотрит на нее.

— Но я собиралась поговорить с ними сейчас.

— Да? И почему же? Почему сейчас?

— Потому что думаю, что знаю, кто убил Хенриэтте.

Анетте говорит очень тихо. Хеннинг нетерпеливо делает шаг ей навстречу.

— Кто же?

Он слышит, как дрожит его собственный голос. Анетте оглядывается по сторонам, словно желая убедиться, что они одни. Это не так. Но все находятся на таком расстоянии, что не могут слышать, о чем они говорят.

— Стефан Фолдвик, — шепчет она. Хеннинг дышит так громко, что сам слышит свое дыхание. Анетте внимательно разглядывает его, пока он обдумывает ее слова.

— Почему ты так считаешь?

— Вы прочитали сценарий? — спрашивает она.

— Да, и что?

— Тогда нетрудно понять.

Она не вдается в дальнейшие разъяснения. Хеннинг погружается в раздумья.

— Семья Фолдвиков — это семья Гордеров. Из сценария.

Он произносит это полувопросительно-полуутвердительно. Анетте кивает.

— Ингве изменял жене с Хенриэтте?

Анетте снова оглядывается по сторонам и только после этого кивает. Взгляд ее совершенно серьезен.

— Наверное, Стефан узнал об этом.

— Каким образом?

— Точно не знаю. Может быть, он нашел сценарий у себя дома, а может, увидел его в папином компьютере. Понятия не имею.

— Ингве не получал сценария, — говорит Хеннинг. Анетте бросает на него быстрый взгляд.

— Это он вам сказал?

— Да, — признается он сконфуженно, отчетливо понимая, что в этой истории концы не сходятся с концами. — А еще кто-нибудь из колледжа читал сценарий?

— Нет.

— Ни артисты, ни статисты?

— Мы хотели сыграть сами и сейчас собирались снять только первые сцены. Остальное мы должны были снять в течение осени, поэтому никому другому сценарий не показывали. Пока не показывали.

Хеннинг кивает и размышляет дальше. Ингве соврал. Он получил сценарий. Это единственное логичное объяснение, которое Хеннинг может найти, поскольку у Стефана оказалась копия этого сценария. Может быть, Ингве понял, что правда о его измене в один прекрасный день выплывет наружу, и поэтому решил рассказать обо всем своей семье. И возможно, после этого Стефан нашел сценарий среди вещей отца или попросил у него почитать.

Это может означать, что подозрения Анетте насчет Стефана небезосновательны, что он убил Хенриэтте за то, что та разрушила его семью и хотела унизить их еще больше, сняв об этом кино. Но Стефан уже мертв: либо сам лишил себя жизни, либо ему кто-то помог. И это многое меняет, продолжает Хеннинг цепочку размышлений. Но кто мог быть заинтересован в смерти Стефана? С другой стороны, у молодого парнишки могли быть тысячи причин того, чтобы расстаться с жизнью, никак не связанных ни с «Шариатской кастой», ни с Хенриэтте, ни с Ингве. Кроме того, существует еще одна возможность, которой он пока не уделил своего мыслительного внимания: вполне вероятно, что Стефан умер от естественных причин.

Голова у Хеннинга начинает идти кругом. Он знает, что ему не следует обсуждать это с Анетте, но больше не с кем, а ему обязательно надо поделиться с кем-нибудь своими мыслями, причем именно сейчас, когда их так много.

— Вы когда-нибудь обсуждали свой сценарий с Ингве?

— Хенриэтте наверняка обсуждала, но я никогда не присутствовала при их встречах по этому поводу, если вас это интересует.

— Как ты думаешь, они говорили об истории Гордеров?

— Представления не имею.

— Довольно грубо выставлять собственного любовника в подобном свете.

Он произносит эту фразу так, что она звучит и как вопрос, и как утверждение. Анетте фыркает.

— Вы что, думаете, это сделал Ингве?

— Нет, не обязательно.

— Вы не знаете Ингве. Он такой славный.

— Такой славный, что помог Хенриэтте найти опцион на ее художественный фильм?

Анетте улыбается. На самом деле Хеннинг впервые видит, как она улыбается.

— Да, и поэтому Хенриэтте подпустила его к себе, как мне кажется.

— Это было только один раз? То есть об отношениях речь не идет?

Она отрицательно качает головой, сдерживая смех.

— О нет.

Анетте не поясняет. Он не настаивает. Он работает не в желтой газетенке.

— Ее парень узнал об этом?

— Махмуд? Нет, не думаю.

— Как бы он, по-твоему, отреагировал на ваш фильм? Считаешь, он не подумал бы, что Мона, то есть Хенриэтте, возможно, изменяла своему любимому и в реальной жизни? Ведь все остальное соответствовало действительности?

— Не знаю, — отвечает Анетте. — Теперь это все равно неважно.

— Но разве Хенриэтте не задумывалась об этом, когда писала сценарий? Вы это не обсуждали?

— Ну, мы…

Она задумалась. Мыслительный процесс не завершается развернутым ответом.

— В общем, Хенриэтте совершенно спокойно использовала своего парня в качестве прототипа героя, которого все обводят вокруг пальца? Тебе бы понравилось, если бы твой парень так с тобой поступил?

— Нет у меня никакого парня.

— Нет так нет. Но ты понимаешь, о чем я говорю.

— Ну да. Может, Хенриэтте и разговаривала с Махмудом об этом, мне-то откуда знать? Может, она объяснила ему, что не стоит воспринимать все буквально, что мы не считаем его идиотом, которого надо убрать с наших улиц. Я понятия не имею.

Она равнодушно пожимает плечами.

— Он сторонник законов шариата и худуда? Об этом тебе что-нибудь известно?

— Ни за что бы не подумала.

— Так что Яшид из сценария — это не фанатичный мусульманин-фундаменталист?

— Нет.

— А почему тогда вы забили Мону камнями? И разве для того, чтобы подвергнуться избиению камнями в соответствии с законами шариата и уложениями худуда, не надо исповедовать ислам?

— О Господи, да вы ведь на самом деле ничего не поняли.

— Ну так объясни мне! Начни с первой страницы!

Анетте вздыхает.

— Задача фильма — рассказать о том, что в действительности творится на свете, что может стать норвежскими буднями, если здесь позволят закрепиться исламистским экстремистам, если им позволят свирепствовать в нашей стране. В таком случае не будет иметь значения, норвежец ты или мусульманин. Как, по-вашему, будет выглядеть Осло лет через тридцать-сорок? Конечно же, большинство из нас будут замечательными мусульманами с промытыми мозгами. Именно поэтому Яшид — совершенно обычный мусульманин, а Мона — совершенно обычная норвежская девушка. Чтобы заставить людей немного задуматься.

— Ах вот оно как.

— Да, разве это так сложно?

Анетте смотрит на него как на ученика начальных классов.

— Нет. Но ведь ничто не указывает на то, что будет именно так, Анетте. Например, у нас только единицы считают, что законы шариата должны главенствовать над норвежскими законами.

— И что из этого?

Хеннинг морщит лоб.

— Что из этого? Да то, что предпосылки, на которых основывается сценарий вашего фильма, ошибочны! Они не имеют ничего общего с действительностью! У вас что, тоже появилось болезненное желание умереть от восьми пистолетных выстрелов?

Анетте поднимает глаза на грозные серо-стальные тучи.

— Хенриэтте наверняка сейчас там, вместе с Тео, пока мы тут разговариваем. Не знала, что вы так любите мусульман.

Хеннинг делает вдох и громко выдыхает. На лице Анетте появляется тень раздражения.

— Некоторые стороны ислама и шариата мне совсем не по душе, но то, что делаете вы, может только ухудшить положение. Взаимная интеграция и все такое.

— Оставьте это для праздничных тостов. Кроме того, это не имеет никакого отношения к Стефану.

Хеннинг плотно сжимает губы, чувствуя, что ему хотелось бы продолжить дискуссию, но это бессмысленно. Вместо этого он начинает думать о Стефане и о «Романсе». Он хорошо помнит времена своей юности, когда все молодые люди его возраста обливали себя дезодорантами с ног до головы, чтобы произвести впечатление на девушек. Поэтому воняло везде — в раздевалке физкультурного зала, в классах, даже во дворе школы. Может быть, именно поэтому Турбьерн Скагестад почувствовал запах в палатке, когда обнаружил труп.

Он замечает, что Анетте изучает его. Она осторожно покашливает.

— Я пыталась уговорить Хенриэтте не включать в сценарий историю Гордеров, потому что она представлялась мне несущественной для идеи фильма. Но она не хотела меня слушать. Мне это показалось странным, потому что все сразу догадались бы, кто был их прототипами. А семье Фолдвиков и так уже досталось.

— Это ты о чем?

— Стефан рассказал мне о своей матери. О том, что ее изнасиловали, ну и так далее.

— Ты хочешь сказать, что Стефан тебе рассказал об этом?

— Да.

— Но откуда ты знала Стефана?

— Сценарий Стефана победил на конкурсе в прошлом году, и я хотела снять по нему одну из своих учебных работ. У него получился хороший сценарий.

— А разве он не получил никакой награды?

— Что вы имеете в виду?

— Разве организаторы конкурса не должны были снять фильм по сценарию-победителю? Ведь обычно на творческих конкурсах бывают именно такие награды?

— Да по-разному, но в этом конкретном случае все было не так. Мне кажется, он получил несколько тысяч и приглашение на датскую киностудию «Зентропа». Стефан ужасно обрадовался, когда я попросила разрешения снять фильм по его сценарию. Стефан — очень приятный парень, к тому же умный. Но вместе с тем опасный. Я сразу поняла, что с головой у него не все в порядке.

— О чем ты? Как ты это поняла?

— Точно не знаю. Трудно объяснить. Чтобы это понять, надо провести вместе с ним немного времени. Иногда он бывал в прекрасном настроении. Хохотал все время, был такой деятельный. А случалось, из него едва можно было вытянуть слово. Полностью закрывался.

Хеннинг кивает, думая, что такая характеристика может подойти парню, лишившему себя жизни после того, как забрал чужую жизнь. Может быть, ноша стала слишком тяжелой, а может, воспоминания были слишком яркими. Возможно, как только он закрывал вечером глаза, он видел ее, мертвую, и думал о том, что совершил.

Может быть, в его смерти все-таки нет ничего подозрительного. Но почему исчезли его родители?

В этот момент начинается дождь. Небеса полностью разверзаются всего за несколько секунд. Хеннинг и Анетте бегут ко входу в колледж, и не только они, в дверях возникает толкучка, но всего на минуту, и вот все уже внутри.

Люди улыбаются друг другу, стряхивая с себя воду и топая ногами. Анетте приглаживает руками вымокшие волосы. Они прислоняются к стойке. За ней сегодня снова сидит Дреды. Его возлюбленной не видно. Дреды встречается взглядом с Хеннингом. Они кивают друг другу.

Анетте с Хеннингом стоят в нескольких метрах от ближайшей группы студентов. Дреды работает на компьютере.

— Ты сегодня видела здесь Ингве? — тихо спрашивает Хеннинг. Она отрицательно качает головой и отвечает: «Нет». Анетте собирается сказать что-то еще.

— У Ингве сегодня выходной.

Они поворачиваются и смотрят на Дреды.

— Ингве с женой взяли на сегодня выходной, — говорит он, поднимая руки вверх. — Сорри, я случайно услышал, о чем вы спрашивали. Я не подслушивал. Ингве позвонил сегодня утром, хотел поговорить с ректором, но тот еще не пришел, поэтому я принял сообщение. Он сказал, что ни он, ни жена не выйдут сегодня на работу.

— Странно, — говорит Анетте. — У меня на сегодня была назначена встреча с Ингве. Он сказал, почему не придет?

Хеннинг собирается сообщить, что у них умер сын, но в последний момент вспоминает, что информация об этом происшествии еще не обнародована.

— Сказал, что они куда-то уезжают, — отвечает Дреды.

— Уезжают?

— Да, вроде сказал, что они идут в поход с палаткой.

— С палаткой?

Хеннинг понимает, что голос его почти переходит в крик.

— Да.

У него начинает болеть живот. Нормальный человек сказал бы все как есть — что у него погиб сын, и он некоторое время не сможет ходить на работу. Все бы прекрасно его поняли. Так какая еще палатка?

— А почему он вам об этом рассказал?

— Да нет же, он хотел оставить сообщение. На случай если его или ее кто-то будет спрашивать. Да черт его знает! Голос у него был такой… как бы это сказать… утомленный, что ли. Или озабоченный, не знаю.

— Это как? Что вы имеете в виду?

— Если бы я его не знал, я бы подумал, что он под кайфом. Говорил быстрее, чем обычно.

— Он сказал, куда они едут?

— Нет, только что они пойдут в поход с палаткой. Я слегка удивился, никогда не догадывался, что Ингве из таких, из тех, кто любит спать в палатке и все такое прочее, но я подумал: черт возьми, это же великолепно — спать в палатке, так что…

Дреды разводит руками.

— В какое время он звонил?

— Сразу после восьми вроде. Точно не помню. Я к тому времени еще не выпил свой утренний кофе.

— Вот черт, — произносит Хеннинг тихо, но Анетте слышит его.

— Что случилось?

Он качает головой, поворачивается к ней и шепчет на ухо так, чтобы Дредам не было слышно:

— Их разыскивает полиция, но никто не знает, где они.

— Но почему? Вы думаете, что они…

Он бросает на нее злобный взгляд. Она все понимает, подходит на шаг ближе и шепчет:

— Вы думаете, они в курсе, что Стефан убил Хенриэтте?

Хеннинг знает, что ему хочется ответить, но отрицательно качает головой.

— Представления не имею.

— Но они исчезли? Испарились?

— Выглядит именно так.

Несколько минут они стоят молча. Но вдруг Хеннинга осеняет. Он снова поворачивается к Дредам.

— Вы не знаете, палатку на Экебергсшлетте еще не убрали?

— Съемочный павильон? Нет. Полиция закончила работать в нем вчера. Нам сообщили, что они все сфотографировали и собрали улики, а саму палатку им не было смысла изымать. Полицейские позвонили и сказали, что мы можем ее забрать.

Они должны быть там. Хеннинг снова выглядывает на улицу. Под дождем он промокнет до нитки. Такси не решит проблему. Он смотрит на свой шлем.

— Отвезти вас?

Он мгновенно поворачивается к Анетте.

— У тебя есть машина?

— Да. А почему бы ей не быть?

Он думает — действительно, почему бы ей не быть?

— А у тебя сейчас что, нет занятий?

— Я уже говорила, у меня сейчас должна была быть встреча с Ингве, но его здесь нет, так что…

Он хлопает ладонью о ладонь.

— Если он находится совершенно в другом месте, а вы знаете где и почему, я с удовольствием предоставлю вам транспортные услуги. Мне это ничего не стоит. Я спокойно могу отвезти вас.

Предложение слишком заманчиво, и Хеннинг не может отказаться.

— Машина рядом?

— Прямо за вами, — говорит она, указывая ему за спину.

— Хорошо. Тогда едем.

Глава 63

За время короткой перебежки от здания колледжа до парковки они успевают промокнуть насквозь. Анетте сперва открывает дверь со своей стороны, усаживается в машину и только потом открывает дверь Хенннингу. Он ныряет в маленький темно-синий «поло», который, несмотря на то что ему не меньше пятнадцати лет, находится в хорошем состоянии. В салоне на удивление не пахнет парфюмом, а ведь машина принадлежит девочке. Но что-то подсказывает Хеннингу, что Анетте не очень интересуется всякими разными духами.

Анетте заводит автомобиль, включает дворники и задом выезжает с парковки. Она собирается продолжить движение, но внезапно останавливается и поворачивается к нему. Звук щеток, мечущихся по стеклу, смешивается с гудением еще не прогревшегося двигателя.

— Что происходит? — спрашивает она. Хеннинг вздыхает. Я не могу рассказать ей о Стефане, думает он. Не он решает, когда можно рассказывать о таких событиях.

— Мне надо поговорить с Фолдвиками.

— С обоими?

— Да.

— Зачем? Это как-то связано со Стефаном? Или Хенриэтте?

Он кивает.

— Но я еще не знаю с кем. И как.

Достаточно завуалированно, думает он. Но это ведь на самом деле так. Хеннинг понятия не имеет, что происходит, и не знает, что скажет Фолдвикам, когда или если он их встретит. Но у Хеннинга есть чувство, что ему обязательно надо их найти и что сделать это следует как можно быстрее.

— Пожалуйста, Анетте, поезжай. Хорошо? Я потом все тебе расскажу. А сейчас, мне кажется, у нас нет времени на споры.

Анетте продолжает смотреть на него, проходит несколько секунд. После чего она включает первую передачу и начинает движение. Он про себя благодарит ее.

Они выезжают на улицу Фреденсборгвейен. Надо бы позвонить Брогеланду, думает Хеннинг, рассказать о моих мыслях, но не могу. Не сейчас.

По дороге они не разговаривают. Его это устраивает, он может привести мысли в порядок. Анетте ведет машину осторожно, но не по-женски осторожно, а осмотрительно, не нажимая резко ни на газ, ни на тормоз. Она тащит «поло» по длинному извилистому подъему мимо старого здания Института торговли, на склоне над которым уютно расположился ресторан «Экеберг», Хеннинг видит раскинувшийся между островами Осло-фьорд, паромы у причалов, частные суденышки, вышедшие в море, несмотря на жуткий дождь. Они проезжают мимо несчастного велосипедиста, не обращающего внимание на воду, которой обдала его машина Анетте.

Глядя на потоки дождя, Хеннинг думает о Стефане, представляет себе его в палатке, с камнем, поднятым над головой, его переполняет гнев, он не может остановиться, пока из тела Хенриэтте не уходит жизнь, пока он не исхлещет ее кнутом и не отрубит руку. Откуда взялась такая ярость? И как все это связано с наказаниями худуда?

Он вспоминает фотографию Стефана, висящую на стене в кабинете его отца, газетную статью и ее содержание. И теперь, когда Хеннинг представил себе ход событий, а после этого проанализировал содержание статьи, все становится на свои места.

Черт, как же все просто.

От колледжа до района Экеберг они доехали всего за десять-двенадцать минут. Хеннинг видит белую палатку, как только они выезжают на равнину Анетте проезжает через шлагбаум платной дороги. Хеннинг просит ее остановиться в кармане у автобусной остановки сразу за шлагбаумом. Она делает как он говорит.

— Спасибо, что подбросила, — благодарит он и берется за ручку двери.

— Но…

— Тебе сейчас не следует здесь находиться, Анетте. Просто уезжай. Спасибо, что привезла меня сюда.

Анетте собирается что-то сказать, но Хеннинг замечает, что она передумала.

— Наверное, обо всем этом я сегодня вечером прочитаю в газете, — говорит она, едва заметно улыбаясь. Может быть, думает он, выбираясь из машины. Уверенным движением он захлопывает за собой дверцу. Струи дождя обрушиваются ему на голову. Прикрывать ее уже не имеет смысла.

Хеннинг смотрит, как Анетте уезжает, и выходит на асфальтированную дорожку, ведущую к школе. На улице никого нет, никого нет во дворе школы Экеберга, никого на траве. У палатки нет припаркованного автомобиля. Хм, думает он, неужели я ошибся? Неужели их здесь нет?

Кажется, что Хеннинг пробрался сюда тайком, как будто пришел воровать яблоки извращенным способом. Он собирается подойти к входу в палатку и вдруг внезапно замирает на месте. Звук. Голос? Нет. Даже при сильном шуме дождя он слышит, что в палатке кто-то стонет. Хеннинг стоит и прислушивается. Движения. Снова стоны. Он подкрадывается еще ближе. Но звуки, которые он слышит, издает один человек. Не два. Он оглядывается по сторонам. На улице не видно ни души.

Черт, Хеннинг, думает он. Что ты скажешь, когда зайдешь внутрь? «Привет, я Хеннинг Юль из „123новости“. Можно взять у вас интервью?»

Черт. Он снова оборачивается. Никого. Дождь барабанит по крыше палатки. Хеннинг смотрит на часы. Чуть больше двенадцати. Он вспоминает, что час назад должен был прийти в полицейский участок. Может, его ждет Брогеланд. Нет. Тогда он бы позвонил. И после допроса Мархони, подозрительной смерти Стефана и исчезновения Фолдвиков они бы все равно не успели допросить Хеннинга.

Я зайду внутрь, говорит он себе. Будь что будет.

Он наклоняется, находит язычок молнии и решительным движением расстегивает вход в палатку. Хеннинг заглядывает внутрь, не вполне ясно различая то, что находится в палатке. Но вот изображение становится четче. Ингвиль Фолдвик держит в руках лопату. У ее ног лежат камни, большие и маленькие. Она с ужасом смотрит на Хеннинга. Он с ужасом смотрит на нее.

И вот наконец он видит яму в земле. В ней находится Ингве Фолдвик. И у него на шее красная отметина от удара «СтанГана».

Глава 64

Дыхание едва поддается контролю. Хеннинг тянет руки вперед. С головы течет вода. Одной рукой он быстро смахивает с лица капли и делает шаг в палатку. Спертый воздух. Жестокий дождь барабанит по крыше палатки, которая не в состоянии сдержать воду, и капли, просачиваясь внутрь, падают на траву. Хеннинг смотрит в глаза Ингвиль Фолдвик. Они слишком широко раскрыты и выпучены, свет и отрешенность, сквозящие в ее взгляде, он видел только в глазах сумасшедших.

— Спокойно, — произносит он и в тот же миг понимает, как глупо это прозвучало. Она стоит и держит в руках лопату, у ее ног валяются камни, и не нужно обладать богатой фантазией, чтобы понять, что она собирается с ними делать.

С того времени, когда он видел ее в последний раз, она сильно похудела. Она была худенькой и во время дачи показаний в суде, но сейчас от нее остались практически одни кости. Одежда висит на ней мешком. Ингвиль выглядит по меньшей мере на десять лет старше своего возраста. Кожа покрыта складками. Это просто живой труп, думает он. Зубы ее пожелтели от многолетнего курения, завязанные в неряшливый хвост волосы начали седеть, мокрые пряди свисают на бледное узкое лицо, на котором выделяются только мешки под глазами.

— К-кто вы? — произносит она, запинаясь. Хеннинг смотрит на торчащего из ямы Ингве. Голова его безвольно свесилась на бок. Но он дышит.

— Меня зовут Хеннинг Юль, — говорит он как можно более сдержанно. Он понимает, что его имя ей неизвестно. — Я писал о вашем судебном процессе. Еще до того, как со мной случилось вот это, — указывает он на свое лицо. Возможно, ожоги вызовут у нее немного сочувствия.

— Что вы здесь делаете? Почему вы здесь?

Голос ее становится более резким. Хеннинг смотрит на Ингве.

— Не делайте этого, Ингвиль, — произносит он. — В глубине души вы не хотите этого делать.

— Ну разумеется хочу! — рычит она. — Для чего мне теперь жить? Он отнял у меня все! Все у меня отнял! Всю мою жизнь! Это… это…

Глаза ее сужаются. Она начинает беззвучно плакать. Из глаз Ингвиль льются потоки слез. Но вот в них снова загорается огонь, и она с презрением смотрит на мужа. Потом поворачивается к Хеннингу. Кажется, что лицо ее покрылось пеленой.

— Знаете, что он заставил сделать моего сына? Вы знаете моего сына?

Он делает шаг в ее сторону.

— Стефан, — говорит он мягко. — Это ваш сын убил Хенриэтте Хагерюп.

Она жалобно всхлипывает.

— От-ткуда вы знаете? — произносит она сквозь слезы. Хеннинг делает вдох и собирается с мыслями.

— Я прочитал сценарий, который написала Хенриэтте Хагерюп.

Ингвиль фыркает, убирая волосы с лица. Он раздумывает, что сказать, как достучаться до той части ее мозга, что еще сохранила рассудок. Сила не поможет. Нет никакого смысла набрасываться на нее и тащить из палатки. Ведь, несмотря на то что Ингвиль Фолдвик превратилась в скелет, у этого скелета железная воля. А если она у тебя есть, то ты способен горы свернуть. Кроме того, она вооружена «СтанГаном».

— Если вы не возражаете, Ингвиль, — говорит Хеннинг со всей возможной лаской, — я бы хотел поговорить о сценарии.

— Ингвиль, — произносит она, передразнивая его. — Что, выходит, ты меня знаешь? Журналюга проклятый!

— Стефан убил Хенриэтте, потому что ваш муж изменял вам с ней. Может быть, даже любил ее. Он разрушил вашу семью. Она разрушила вашу семью, да еще написала сценарий, в котором об этом говорилось. Но Стефан нашел несколько собственных сценарных ходов.

— Что?

Он бросает быстрый взгляд на Ингве. Тот все еще не пришел в сознание.

— Стефан любил символы. «Код да Винчи — лайт», ведь так в газете написали о его сценарии? Хенриэтте отрубили руку. В ее сценарии об этом не было ни слова. В соответствии с законами шариата человеку отрубают руку, если его поймали на воровстве. Хенриэтте украла вашего мужа.

Ингвиль втыкает лопату в землю. Но она больше не бросает песок и траву в своего мужа. Она подносит руку ко рту.

— И кнут. В сценарии не говорилось об избиении кнутом. Но если бы по нему сняли фильм, то ваша семья была бы выставлена на посмешище. А смеяться не стоит, особенно женщинам. В противном случае их избивают кну…

— Хватит! — кричит она. В палатке наступает мертвая тишина. — Пожалуйста, прекратите. Я больше не вынесу! Ты можешь заткнуться?

Лопата падает на землю. Ингвиль утыкается лицом в ладони. Хеннинг делает еще несколько шагов в ее сторону, чего она не замечает. Зеленая рубашка Ингве насквозь пропитана потом. Ингвиль валится с ног. Хеннинг ничего не предпринимает, просто наблюдает за тем, как она плачет. Несколько минут она рыдает сидя, затем вытирает слезы и поднимает на него глаза.

— Вы сказали, что писали о моем судебном процессе, — начинает она хриплым голосом. Затем прокашливается. Хеннинг кивает. — Тогда вы знаете, как эта свинья изнасиловала меня и разрушила мою жизнь. Я занималась на курсах самообороны, научилась всяким премудростям, но я больше никогда не чувствовала себя в безопасности. Куда бы я ни пошла, мне мерещилась его тень, я чувствовала лезвие ножа, касающееся моего горла, кончик лезвия, тыкающийся мне в живот, в…

Она тяжело вздыхает.

— Ингве понимал меня. Дал мне время, никогда не торопил. Но он устал ждать. Ждать…

Ингвиль закрывает глаза и снова разражается слезами. Хеннинг делает еще несколько шагов в ее сторону, что опять остается без внимания. От его головы до крыши палатки — метра два, здесь внутри свободно могут разместиться человек двадцать.

Ингвиль снова открывает глаза. Некоторое время они смотрят друг на друга, но Хеннингу кажется, что видит только он. Ингвиль смотрит отрешенно, но вдруг в ее глазах начинают мелькать огоньки, она что-то замечает — какой-то цвет или движение. И опять исчезает, удаляется куда-то, где может побыть в полном одиночестве.

— Я раздобыла себе это, — произносит она, доставая из кармана мобильный телефон, совершенно обычный аппарат фирмы «Нокиа».

Она размахивает своим телефоном.

— Это мобильный телефон вместе с электрошокером. Представляете, есть люди, которые такое производят. Я купила его приблизительно за тысячу крон в США. Сегодня ведь у каждого есть мобильный телефон, правда? Люди ходят и постоянно в них копаются. Звонят, точат лясы, болтают обо всякой хрени. Я всегда ношу его в руках. Никто не обращает внимания. Но если кто-нибудь захочет снова на меня напасть, то я буду готова. 800 000 вольт прямо в тело. З-з-з-з-з-з-з-з. Обещаю, после такого тебя вырубит.

При взгляде на Ингве он охотно ей верит.

— И Стефан знал, что у вас есть это оружие? Им он и воспользовался?

Она нехотя кивает.

— Он попросил его у вас?

— Нет. Просто взял его однажды вечером — ну то есть тем вечером. Я уже легла спать. На следующий день я поняла, что им пользовались, потому что он лежал не там, где я его оставила. Я стала очень внимательной к мелочам. Я замечаю все.

— Вы сказали ему об этом?

— Не сразу. Я встала поздно, он уже ушел в школу. Но разговор состоялся вчера вечером, и… и…

Ингвиль снова начинает плакать, но говорит не останавливаясь.

— Я спросила его, что он делал с моим телефоном, почему он брал его, но он не ответил, а Ингве продолжал задавать вопросы, и вот тогда…

Она качает головой.

— Все, что Стефан носил в себе, вылилось наружу. Он хотел, чтобы Ингве признался в содеянном, чтобы он был честен сам с собой и с нами, Стефан пришел в ярость, он хотел подраться с Ингве, и в пылу борьбы Стефан сознался в том, что он сам совершил, зачем он брал мой мобильник, и тогда…

Она снова качает головой.

— Это было так ужасно. И…

Ингвиль переводит взгляд на своего мужа, голова которого по-прежнему безвольно висит.

— Это было так ужасно. Так ужасно…

Она закрывает глаза.

— Что произошло после того, как Стефан сознался в убийстве? Он ведь умер в одиночестве.

Ингвиль тяжело вздыхает.

— Я точно не помню. Вроде бы я выбежала из квартиры, потому что я смутно помню, как Ингве трясет меня за плечи где-то в районе Сент-Хансхауген. На вершине холма. Он сказал, что искал меня несколько часов. Думаю, я пошла туда. Или побежала. Не помню. А когда мы вернулись…

Она снова принимается молча рыдать. Хеннинг видит, как она содрогается, как прикрывает рукой рот. Но вот глаза Ингвиль снова покрываются пеленой. Она смотрит прямо перед собой в стену палатки, и сознание ее снова проясняется.

— Откуда вы узнали, что мы здесь?

— Я разговаривал сегодня утром с парнем из приемной колледжа.

— С Гормом?

— Вполне возможно.

— Но как?..

Хеннинг поднимает руки.

— Он сказал, что Ингве звонил сегодня утром, чтобы рассказать ректору, что вы отправились в поход с палаткой. Шефа не было на месте, поэтому Горм принял для него сообщение. Я сложил два и два и получил четыреста. На самом деле мне повезло, что я вас нашел. Но я подумал, что все случившееся с вами так или иначе связано с этой палаткой и с этой ямой, — говорит он, указывая на грунт. — И если все ищут вас и не могут найти, я решил, что вы находитесь здесь. Раз уж вы собрались «в поход с палаткой», говоря словами Ингве.

Ингвиль долго не отводит от него взгляда, а потом кивает.

— Я не помню почти ничего из случившегося вчера. И таблетки у меня кончились, наверное, их взял Стефан, так что спать я не могла. Хотя сомневаюсь, что я бы вообще смогла заснуть.

Глаза у нее красные.

— Почему вы поехали сюда?

— Чтобы я смогла отомстить. Своим собственным способом.

— Но как вы заставили Ингве поехать с вами?

— Я сказала ему, что мне надо побыть здесь, в палатке, чтобы попробовать понять, что совершил мой сын. И это был не просто предлог, чтобы заманить его сюда. Мне действительно это было нужно. Звучит странновато, да?

Хеннинг отрицательно качает головой.

— Сейчас мне кажется немного странным, что я здесь. И в то же время я знаю, что чувствовал Стефан. Я думаю, что ощущаю такую же ненависть. И как мать я благодарна за то, что испытываю это родственное чувство.

Он собирается ответить Ингвиль, но замечает, что лицо ее перекашивается от презрения и злости, и, прежде чем Хеннинг успевает отреагировать, прежде чем успевает броситься на нее, она хватает камень и запускает им в Ингве, она попадает ему в плечо, он дергается, приходит в себя от удара, медленно открывает глаза, легко встряхивает головой, но не может пошевелиться, потому что слишком глубоко закопан, и вот он видит Ингвиль, видит Хеннинга, и Фолдвик понимает, что происходит, он пытается поднять руки, чтобы защитить себя, но они находятся под землей, а Ингвиль уже берет в руки следующий камень.

— Подожди! Ингвиль, не надо…

Ингве кричит, Хеннинг делает скачок в направлении Ингвиль, чтобы остановить ее, но она замечает это, широко раскрывает бешеные глаза и выбрасывает вперед руку с мобильным электрошокером, машет им у Хеннинга перед носом, нажимает на кнопку, из аппарата вылетают искры, и Хеннинг останавливается и пятится назад.

— Что ты делаешь? — кричит Ингве.

— Это ты убил ту блядь! — произносит она, с трудом сдерживая бешенство. — Да, это твоих рук дело, Ингве, если бы ты только мог держаться от нее подальше, ничего бы не случилось, и Стефана убил ты, ты заставил его свести счеты с жизнью…

— Ингвиль…

— О, заткни свое хайло! Вполне справедливо и заслуженно ты попробуешь то же лекарство, тот же камушек, причем здесь, в том же самом месте, и ты умрешь так же, как и твоя любовница, та блядь…

— Это не…

— Даже не пытайся.

Ингвиль поднимает еще один камень, изо рта у нее выступает пена, глаза горят ненавистью, Хеннинг не знает, что сделать, чтобы остановить ее, она яростно машет мобильником в его сторону, может, мне попробовать позвать на помощь, думает он, нет, не могу, я могу опоздать, потому что камни настолько тяжелые, что один меткий удар может покончить с Ингве. Хеннинг пытается придумать, что бы такого умного сказать, но не может подобрать слов, они путаются у него в голове, он топчется на месте, на влажной и холодной траве, и видит, как Ингвиль поднимает над головой камень и прицеливается.

— Это потому, что ты трахался с ней, козел! Я знаю, я долго не была тебе настоящей женой, я пребывала в состоянии мнимой смерти с тех самых пор, как меня изнасиловали, но ты должен был помогать мне, ты должен был мне помогать, свинья, а не насиловать мою душу, а самое главное, самое главное — ты не должен был сводить с ума нашего сына, я знаю, я знаю, что он чувствовал, когда стоял здесь, на этом самом месте, подняв над головой камень и целясь в блядь, которая разбила нашу жизнь.

— Но я никогда не спал с Хенриэтте! — кричит Ингве и зажмуривает глаза. Хеннинг поднимает руки над головой, словно обороняясь от Ингвиль, и, несмотря на то что она стоит в нескольких метрах от него, он тоже зажмуривает глаза и ждет звука удара и крика.

Но в палатке тихо.

Хеннинг открывает глаза. Ингвиль все еще держит камень над головой. Она ловит ртом воздух.

— Я клянусь, я никогда не спал с Хенриэтте!

Ингве говорит сквозь слезы, голос его звучит жалобно. И тут Хеннинг слышит позади себя какое-то движение.

— Нет. Но ты спал со мной.

Он резко разворачивается. И второй раз за час он смотрит прямо в глаза Анетте Скоппюм.

Глава 65

Если Бог есть, то сейчас он нажал на паузу. Хеннинг стоит, разинув рот. Анетте входит в палатку и поочередно разглядывает всех в ней находящихся.

— Прости, Юль, — говорит она, протягивая ему руки. — Мне стало слишком любопытно.

Он смотрит на нее не мигая.

— К-кто ты? — спрашивает Ингвиль.

— Я та девочка, с которой твой муж занимался сексом.

Она произносит это прямо, без смущения, без сожаления, просто констатируя факт. И Хеннинг знает, что не он один пребывает в глубоком изумлении.

— Но…

Голос Ингвиль по-прежнему лишен силы.

— Я понимаю, почему Стефан думал, что его отец спал с Хенриэтте. Посмотрите на меня, я выгляжу далеко не так, как она. Если же взять ее сценарий, то после его прочтения должно быть совершенно очевидно, с кем он спал.

Анетте смотрит на Ингве. Тот Пристыженно опускает глаза. По его щеке стекает слеза. То, что осталось от волос на его голове, пропитано потом.

— А Хенриэтте умела флиртовать. Она бы с легкостью очаровала кучу компоста, если бы только захотела.

Все переводят взгляд на Ингве. Он вздыхает и качает головой.

— Всем нам было нелегко пережить время после того, что случилось с Ингвиль. Нам было не слишком хорошо и до того, что случилось, и после, в общем, мы совершенно не могли жить как муж и жена. Каждый раз, когда я подходил к тебе, ты ускользала, ты почти шарахалась от меня, когда я, твой муж, приближался к тебе.

Ингве смотрит на нее.

— Понятие «физический контакт» стало нам чуждо. А потом появилась Хенриэтте…

Он снова качает головой.

— Она была красивой, энергичной, умной — и да, она флиртовала, я не стану отрицать, что у меня появились мысли, которых давно уже не было. Но я не хотел портить наши доверительные отношения. Все-таки я был ее преподавателем, и я не мог…

Фолдвик смотрит на всех по очереди. Взгляд его останавливается на Анетте. Хеннинг видит, что Фолдвик очень сожалеет.

Анетте делает еще шаг вперед. Она тоже промокла насквозь. Хеннинг с интересом думает о том, что заставило ее вернуться. Любопытство он может понять, но к чему такие сенсационные признания?

Ну конечно. Чтобы прояснить картину в целом. Если бы Ингвиль убила своего мужа за то, что он занимался сексом с Хенриэтте, то правда, которая позже все равно вышла бы наружу, полностью раздавила бы ее. Как можно продолжать жить, когда знаешь, что твой собственный сын убил не ту женщину, и когда ты убила собственного мужа за то, что он внес сумасшедшую путаницу в жизнь твоего сына?

Ингвиль выглядит как сдувшийся воздушный шар. Плечи наклонились вперед, спина согнулась, глаза опухли. Хеннинг смотрит на Анетте. Она намного умнее, чем он думал.

— Я устала, Ингвиль, — продолжает Анетте. — Этого не должно было произойти. Просто это случилось. Я довольно долго вынашивала идею, написала неплохую сюжетную линию и хотела показать ее Ингве. Я знала, что он помог Хенриэтте договориться об опционе с «Коррект КиноКомпанией», и подумала, что, возможно, он и мне посодействует. Мы выпили пива, не стану отрицать, но мы поговорили в его кабинете, и…

— Анетте, не…

Ингве закрывает глаза. Анетте поднимает руки.

— Нет, больше я ничего не расскажу. Я просто хочу попросить прощения. За все, что я вам сделала. Если бы я знала, к чему это приведет, то…

Она собирается закончить предложение, но внезапно замолкает. Она тоже плачет. Анетте подходит к Ингвиль, склоняется к ней, кладет ладонь ей на спину, и в тот же момент Ингвиль резко выбрасывает руку вперед, Хеннинг замечает это движение, но слишком поздно, ее мобильник уже приближается к Анетте, касается ее шеи, з-з-з-з-з-з-з, Анетте получает удар, отправляющий ее прямиком на траву, Хеннинг собирается броситься к Ингвиль, чтобы остановить ее, чтобы не позволить ярости вновь овладеть ею и вылиться на этот раз на Анетте, лежащую без сознания лицом вниз на траве. Но в этот момент Ингвиль встает с поднятыми вверх руками. Она ничего не говорит, только смотрит отсутствующим взглядом и выпускает из рук мобильный телефон. Он падает на землю рядом с Анетте.

— Теперь можете вызывать полицию, — тихо говорит ему Ингвиль. Взгляд у нее пустой, затуманенный. Хеннинг долго стоит и смотрит на нее, после чего достает из кармана мокрого пиджака свой телефон, смахивает влагу с дисплея и видит, что аппарат по-прежнему работает.

И тогда он звонит Бьярне Брогеланду.

Глава 66

Брогеланд довольно быстро прибывает в сопровождении целой своры полицейских. Хеннинг узнает Эллу Сандланд. Он бы не удивился, если бы увидел верзилу Арильда Йерстада, входящего из машины и почесывающего бороду, но тот не приехал. Пиа Неклебю тоже нет.

Полицейские быстро приступают к работе в палатке. Сандланд занимается Ингвиль. Кто-то начал откапывать Ингве. Двое мужчин в форме работников скорой помощи помогают Анетте. Брогеланд подходит к Хеннингу и поднимает брови.

— У тебя хорошее чутье, Юль, этого не отнимешь, — говорит он, опуская руку на плечо Хеннингу. Тот не привык получать комплименты и не любит, когда его хвалят, поэтому в ответ только бормочет спасибо. Хеннинг ощупывает свою одежду, плотно прилипшую к телу, отделяет от него рубашку и брюки.

— Никуда не уходи, — произносит Брогеланд. — Мы должны выяснить, как все было, и на этот раз мы будем говорить не по телефону.

Брогеланд улыбается.

— Я только выйду на воздух, — произносит Хеннинг.

Когда он выходит из палатки, оказывается, что дождь уже кончился. Дует холодный ветер. Он не отдавал себе отчета, что щеки его разгорелись, но леденящий бриз приятно касается влажного разгоряченного лица. Сейчас я простужусь, думает Хеннинг. Он промок до нитки. Но, черт возьми, какое это имеет значение.

Хеннинг достает из кармана мобильный телефон и набирает номер Ивера Гундерсена. Тот быстро отвечает.

— Привет, Ивер, это я, — говорит он.

— Привет.

Гундерсен еще ничего не знает, думает Хеннинг.

— Ты на работе?

— Да.

— Сидишь перед компом?

— Ну да.

— Хочешь сенсацию?

На другом конце провода становится тихо.

— Сенсацию?

— Ага. Сенсацию. Да или нет. Если нет, то я позвоню кому-нибудь другому.

Хеннинг слышит, как Ивер шевелит мозгами.

— Нет, то есть я хотел сказать да. Да, конечно, я хочу сенсацию. Но что, черт возьми… э-э… что происходит?

Хеннинг втягивает носом солидную дозу северного ветра. Прекрасно.

— Условия ставлю я. Ты можешь задавать сколько угодно вопросов по поводу моего рассказа, но не спрашивай, почему я решил предать это гласности таким способом. Понятно?

— Хеннинг, я…

— Тебе понятно?

— Черт, Хеннинг, да, понятно!

Хеннинг улыбается. Он же должен немного повеселиться.

— Хорошо. Тогда готовься, — произносит он.

И начинает с первой страницы.

Во время разговора с Гундерсеном Хеннинг расхаживает взад-вперед, поглядывая на Ингве, пока Брогеланд и компания проводят первые предварительные допросы перед палаткой. На каждого из супругов Фолдвиков накинуто одеяло. Они не смотрят на полицейских, опрашивающих их.

Они никуда не смотрят.

Когда Брогеланд подает ему знак, дело уже близится к обеду. Движение по долине активизировалось, приехали газетные репортеры и телевизионные машины, собралась куча людей, которым ужасно любопытно, что за чертовщина произошла в палатке на этот раз. Он не осуждает их. Ему и самому было бы любопытно. Но еще больше все удивятся, когда чуть позже прочитают в «123новости» обо всех событиях, которые Гундерсен разумным образом расположит в хронологическом порядке.

— Итак, — произносит Брогеланд, едва заметно кивая ему. Хеннинг следует за ним подальше от людей.

— Что ты думаешь обо всем этом? — спрашивает полицейский.

— Что ты имеешь в виду?

— Что делается на этом свете? Цивилизация, какой мы ее знали, вот-вот разобьется в щепки.

— Не знаю, — отвечает Хеннинг.

— Я тоже. Е-мое, — говорит Брогеланд, качая головой. — Как ты думаешь, они когда-нибудь придут в себя?

— Нет.

— Я тоже так считаю.

— Как Анетте?

— Скоро будет в порядке.

— Вы отвезете ее в больницу?

— Думаю, не потребуется.

Они делают еще несколько шагов. Над ними быстро пролетают облака. Снова похолодало. Одежда уже отлипла от тела Хеннинга.

— Вы установили причину смерти Стефана? — спрашивает он. Они двигаются обратно к палатке. Брогеланд отрицательно мотает головой.

— Еще рано что-то утверждать, но все указывает на то, что это передозировка таблеток и алкоголя.

— Так что эта смерть больше не вызывает подозрений?

— Нет, вроде почти все нормально.

— Значит, вы не собираетесь быстро проводить комплекс анализов и исследований и все такое прочее?

— Не я решаю, но, думаю, изъятое из той квартиры будут исследовать в последнюю очередь, да.

— М-м-м.

Хеннинг осматривается. Оператор телеканала ТВ2 поднимает камеру на плечо. Журналист сверяется с записями в блокноте, после чего репетирует стенд-ап при выключенной камере.

— Немного странно, что Стефан разделся догола, да? — произносит Хеннинг, когда журналист заканчивает репетицию. Брогеланд снова поворачивается к нему.

— Хм?

— Как ты думаешь, почему Стефан был голым?

— Ну, я точно не знаю. Он разбирался в символах, это точно. Может, это был его способ сказать, что круг замкнулся.

— Рожден нагим, умираю нагим, так, что ли?

— Да.

Вполне вероятно, что Брогеланд прав.

— Но откуда Стефан узнал, что тем вечером Хенриэтте будет в палатке? Они когда-нибудь перезванивались?

— Не помню. Вроде бы нет.

— Тогда откуда он узнал?

Брогеланд в задумчивости останавливается.

— Может, они договорились при личной встрече, откуда мне знать.

— О чем? Стефан никак не был связан с ее фильмом.

— Нет, я не знаю. Понятия не имею. Каким-то образом узнал. Но теперь это нам уже никогда не выяснить.

Хеннинг молча кивает. Этот вопрос не дает ему покоя. Ему не нравятся мозаики, в которых не хватает кусочков. Поэтому он будет сидеть и смотреть на эти пустоты, не отрывая взгляда.

— Ну и денек у тебя выдался, — говорит Брогеланд, после того как они прошли несколько метров в случайном направлении.

— О чем ты?

— Это дело. Но ведь это твой стиль, да? Ты любишь солировать?

Хеннинг поднимает глаза на Брогеланда и думает, откуда взялся такой тон.

— Что у тебя на уме?

— Йерстад рассказал мне о нигерианках, — произносит Брогеланд, поворачиваясь к Хеннингу. Улыбка исчезла с его лица. — Йерстад рассказал о материале, который ты написал. Об интервью с преступником.

Хеннинг кивает, улыбаясь. Ох уж этот Йерстад.

— А Йерстад рассказал тебе всю историю?

Он медлит, чтобы посмотреть на реакцию Брогеланда. Тот невозмутим.

— Он тебе сказал, что я взял интервью и предоставил тому парню возможность высказаться публично при одном условии?

Наступает неестественная пауза.

— И при каком же?

— Что он прекратит убивать нигерианских женщин и вообще прекратит убивать. Потому что полагать, что полиция в состоянии уничтожить проституцию на улицах Осло, — это утопия. Это то же самое, что просить детей не есть сладости по субботам. Ведь недаром профессию, о которой идет речь, называют древнейшей. Йерстад сказал, скольких женщин убил этот парень после интервью?

Брогеланд не отвечает.

— Нет, вот именно. И я никак не мог сдать его полиции, потому что никогда с ним не встречался. Мы два раза разговаривали по телефону, и оба раза он звонил мне. Я не задавался целью отследить, откуда он звонит, потому что был уверен, что эта информация никуда меня не приведет. Ну а пару месяцев спустя его поймали. Попался на чем-то другом.

Хеннинг живо представляет себе Арильда Йерстада, вспоминает, как они ссорились, очевидную антипатию и недовольство в его глазах. Даже невзирая на то, что я полон предрассудков, думает Хеннинг, по сравнению с Йерстадом я дитя малое.

— Хорошо, я…

— Да наплевать.

— Но я…

— Йерстад не любит журналистов, Бьярне, и я почти уверен, что меня он любит меньше всех. Так сложилось.

— Нет, но я…

— Оставь. Это неважно.

Брогеланд стоит, не отводя от него взгляда. Потом молча кивает.

Глава 67

Когда час спустя Хеннинг заходит в редакцию, он сразу замечает, что атмосфера изменилась. Да, сегодня пятница, а пятницам присуще особое настроение, но сейчас здесь и кофе, и коньяк, и крем-брюле. Он видит это по улыбкам, слышит в искреннем смехе, отмечает по расслабленной походке женщины, поднимающейся по лестнице.

Хеннинг выходит из узкого коридора и поворачивает в кухню, где стоит кофеварка, что интересно — в полном одиночестве. Времени — чуть больше трех. В офисе все еще полно народу. Коре Йельтланд, как обычно, висит на одном из журналистов.

— Хеннинг! — кричит он, когда их глаза встречаются. Затем Коре что-то говорит дежурному редактору и бежит в кухню. Хеннинг делает шаг назад, чтобы не оказаться в раковине. За спиной Коре проходит Хейди. Она смотрит на них, но не подходит.

— Ты читал материал Ивера? — рычит Коре.

— Э-э-э… нет.

— Он совершил прорыв в деле Хагерюп! Избиение камнями и так далее! В палатке на Экебергшлетте недавно было целое шоу! Черт! Количество просмотров просто зашкаливает! Черт, черт!

Коре громко ржет и сильно хлопает Хеннинга по плечу.

— Пойдешь потом с нами пропустить по стаканчику? Это надо отметить!

Хеннинг медлит с ответом.

— Сегодня же пятница, е-мое!

— А Ивер тоже пойдет?

Не то чтобы ответ на этот вопрос имел для него решающее значение, но он хочет знать.

— Нет. Он сегодня в 17:30 должен выступать в новостях на радиостанции П4. Так что ему надо быть трезвым. А потом там будет ток-шоу, не помню какое, ха-ха.

В этот миг из туалета выходит Гундерсен. Он вытирает мокрые руки о потертые грязные джинсы, но застывает на месте, когда видит Хеннинга. Они стоят и смотрят друг на друга. Коре что-то рычит, но Хеннинг не слышит его. Он смотрит на Гундерсена, который вскоре едва заметно кивает ему. Хеннинг видит благодарность в его глазах вместе со странной смесью уважения и удивления.

— Давай в следующий раз, — говорит Хеннинг Коре. — У меня еще встреча.

— Ах вот как! — орет Коре. — Жаль!

Гундерсен двигается в их сторону, но проходит мимо, не сказав ни слова. Глаза его блуждают, в то время как он почесывает щетину на подбородке. Хеннинг улыбается про себя.

— Мне пора, — говорит он и смотрит на Коре.

— Ладно! Увидимся в понедельник!

Хеннинг выходит на улицу, стало еще холоднее, совсем неуютно. Он идет в сторону черных ворот, пытаясь вспомнить, где находится ближайший винный магазин, как вдруг слышит позади себя окрик.

— Юль!

Он поворачивается. Голос принадлежит мужчине, которого он раньше где-то видел. Его солнцезащитные очки отбрасывают блики. Столкнувшись лицом к лицу с типом в очках «Рэй Бан», Хеннинг видит того, кого в дверной глазок наблюдал Гуннар Гума. Волосы кажутся нарисованными на черепе. Прическа напоминает узоры, которые пришельцы оставляют на зерновых полях. На шее болтается толстая блестящая цепь. На парне черная кожаная куртка, а на спине, наверное, изображены языки пламени.

— Видишь вон ту машину? — спрашивает мужчина, указывая на черный автомобиль, стоящий за воротами. — Подойди к ней. Если заорешь или выкинешь какую-нибудь глупость, прикончим твою мамашу.

За этим следует резкий толчок в грудь. Хеннинг поворачивается и идет, оглядываясь по сторонам в поисках знакомого лица, но он не видит никого, кому мог бы подмигнуть или подать тайный знак. В горле бьется пульс. Ноги шаркают по земле, но он этого не чувствует.

Ну и что мне, черт возьми, теперь делать, думает он.

Человек, сидящий на переднем сиденье автомобиля, внимательно смотрит на приближающегося Хеннинга. Левая рука водителя свисает из окна. На пальце повязка. У Гуннара Гумы хорошее зрение, думает Хеннинг, хотя не замечает у этих мужчин никаких признаков гомосексуальности.

— Поехали, — командует мужчина, усевшийся рядом с Хеннингом на заднее сидение. Машина набирает скорость. Хеннинга вдавливает в сиденье. Автомобиль двигается с тихим гудением, но Хеннингу не удается сосредоточиться ни на машинах, ни на людях, ни на окрестностях, которые они проезжают. Ему надо было бы попытаться подать сигнал, снова думает он, что его похитили, но что тогда будет с мамой? И что будет с ним?

— Мы едем.

Водитель говорит в маленький микрофон. В ухе у него наушник.

Что делает человек, когда будущее его представляется совершенно пустым? Хеннинг много раз задавал себе этот вопрос на протяжении последних месяцев, когда он стоял в тени и всем своим существом чувствовал, что эта тень вот-вот его полностью поглотит. Больше не существует слов ободрения, как в детстве, когда одного дыхания мамы или папы было достаточно, чтобы понять, что все будет хорошо, это мелочи, не надо беспокоиться, все пройдет. Страх, который он испытывает сейчас, похож на парализующий холод. Ни все океаны этого мира, ни пенящиеся гребни волн не помогут тебе, Хеннинг. Единственный, кто может тебе сейчас помочь, — это ты сам.

Но как? Что тебе делать? Что говорить?

Они ехали не очень долго, но, прежде чем Хеннинг успевает посмотреть, что происходит и где они находятся, автомобиль заезжает в помещение автомойки. Вокруг сразу становится темнее. Машина останавливается, но никто из сидящих в ней не двигается. Дверь позади них медленно опускается.

И вот в бок Хеннингу тыкается пистолет. Он слышит собственный судорожный вздох.

— Выходи.

Он пялится на оружие, прижатое к его ребру.

— Выходи, я сказал.

Голос низкий. Хеннинг открывает дверь и ставит ноги на мокрый бетон. Запах здесь такой, как обычно бывает в автомойках: смесь влаги и неизвестного моющего средства. Но здесь нет других автомобилей. Нет и автоматической мойки, в которую можно заехать и подождать, пока она сделает свое дело.

С грохотом закрываются двери. Почему я ничего не рассказал об этом Бьярне, удивляется Хеннинг, почему я не поведал, что у меня не закончились дела с Пылающими Парнями, что они были у меня дома и украли компьютер, что следили за мной? Брогеланд знает о них. О том, что это крутые ребята. Блин, Нора ведь тоже говорила об этом.

Нора, думает он. Неужели я уже повидал тебя в последний раз?

В дверь кто-то заходит. Хеннинг поворачивается к стеклянной будке. Из нее появляется улыбающийся мужчина.

— Хеннинг! — восклицает он, словно они знакомы целую вечность. Хеннинг не отвечает, продолжая рассматривать улыбающегося мужчину.

— Имя у меня очень длинное, но все зовут меня просто Хассан, — произносит он, протягивая ему руку. Хеннинг пожимает ее. Крепко. Улыбка Хассана обнажает на верхней челюсти золотой зуб, вклинившийся в ухоженную белую эмаль и здоровые десны. Туловище его прикрыто одной майкой. На шее висит золотая цепь. Хеннинг разглядывает татуировки на обеих руках. На одной изображена зеленая лягушка, а на другой — черный скорпион. Лягушки живут и в воде, и на суше. На суше они предпочитают находиться ночью. Они охотятся на беспозвоночных. Днем они прячутся от хищников во влажных тенистых местах. Скорпионы тоже проявляют активность по ночам. И еще у них есть зловещее жало.

Хассан поглаживает ухоженную бородку на щеках и вокруг рта.

— Итак, — говорит он, обходя вокруг Хеннинга. — Ты, наверное, знаешь, почему ты здесь?

Хеннинг жестом указывает на свою мокрую одежду:

— Во всяком случае, не для того, чтобы помыться.

Хассан громко смеется. Смех эхом отражается от стен. Он смотрит на остальных, продолжая ходить кругами вокруг Хеннинга.

— Ты создал мне сложности, — говорит Хассан, не глядя на него. Хеннинг стоит не шевелясь и пытается сосредоточиться на дыхании, он чувствует себя настолько скованным, что в любой момент может рассыпаться, потерять контакт с землей и упасть. Мысли двигаются резкими скачками, Хеннинг старается остановить их, но он парализован всепоглощающим чувством одиночества. Так и должно быть, думает он, так он и должен себя чувствовать. Я это заслужил. Когда меня бьют, рядом никого нет.

Не показывай свой страх, говорит он себе. Не позволяй им увидеть тебя жалким, лишенным чести и достоинства. Если смерть твоя должна наступить сейчас, встреть ее с поднятой головой.

Мысли словно ударяют Хеннинга в спину. И поэтому он произносит:

— Знаю.

Хассан останавливается.

— Знаешь?

— Да, нетрудно догадаться. Яссера Шаха, одного из твоих гангстеров, ищут за то, что он убил Тарика Мархони. Вам сейчас непросто, у вас здесь становится реально жарко. Ты видел фильм «Схватка», Хассан? С Аль Пачино и Робертом Де Ниро?

Хассан улыбается, отрицательно покачивая головой. Он снова принимается медленно ходить.

— Это классика. Смысл в том, что если хочешь стать успешным преступником, то ты не должен наполнять свою жизнь вещами, которые не сможешь с легкостью бросить за тридцать секунд, если вокруг тебя станет жарко. Но у тебя ведь нет планов уехать отсюда, правда, Хассан?

Хассан издает короткий смешок, но не отвечает.

— Тогда у нас проблема.

Хассан смотрит на Хеннинга.

— У нас?

— Ну, ты же не настолько глуп, чтобы убить меня из-за того, что Яссер Шах плохо выполнил свою работу?

Шаги Хассана становятся короче. Хеннинг решает продолжать, пока Хассан обдумает ситуацию.

— Яссер Шах скрывается от полиции, они знают, что брат Тарика Мархони как-то связан с вами, и не нужно обладать хорошей фантазией, чтобы догадаться, что в ближайшем будущем вокруг вас будет все жарче и жарче. Потому что Махмуда Мархони скоро выпустят на свободу. Это мне час назад рассказал Бьярне Брогеланд. А знаешь, что еще он мне рассказал?

Хеннинг не ждет ответа.

— Он сказал, что у Махмуда есть улики, которые могут вас уничтожить. Так умно или не очень вдобавок к этому еще и убить журналиста, пусть и свидетеля осуществленного вами убийства?

— Убийством больше, убийством меньше, роли не играет, — произносит Хассан сурово, глядя на остальных в поисках поддержки. — А кроме того, тебя не найдут.

— Может, и так. Но если ты думаешь, что это облегчит тебе жизнь, то ты ошибаешься. Потому что одно дело, когда вы, наркоторговцы, убиваете друг друга. Думаю, большинству из нас это не мешает жить. Но убить журналиста — это совершенно другое дело. Не то чтобы нас, журналистов, все любили, это далеко не так, но в самой глубине души, хотя многие и утверждают, что ненавидят журналистов, я думаю, они рады, что мы существуем. И если кто-нибудь убьет журналиста или тот исчезнет с поверхности земли за то, что выполнял свою работу, здесь будет настоящий ад, это я тебе обещаю. Полиции уже известно, что вы за мной приглядываете, и если вам кажется, что у вас сейчас трудности, то только дождитесь завтрашнего дня, когда меня начнут искать, и вы узнаете, что такое трудности. Брогеланд предложил мне защиту от вас, но я отказался. Знаешь почему? Потому что я не собираюсь закопаться в нору или жить за щитом всю оставшуюся жизнь, и еще я не думаю, что вы настолько безумны, что сильно усложните себе жизнь, устранив меня с дороги. Но если ты хочешь убить меня, Хассан, то сделай это сейчас. Сразу. Ты окажешь мне большую услугу.

Звук его голоса с грохотом отражается от стен. Под ребрами бешено колотится сердце. Он смотрит на Хассана, продолжающего ходить кругами. Его ботинки отбивают медленные равномерные удары по мокрому бетонному полу. Остальная часть банды следит за шефом глазами.

— Откуда у тебя эти шрамы? — спрашивает Хассан через некоторое время.

Хеннинг вздыхает. Может быть, и хорошо, что Юнас будет здесь со мной сейчас. Мой хороший, хороший мальчик. Хеннинг вспоминает, как скакал в языках пламени, пытаясь прикрыть лицо руками, как загорелись волосы, сгорели и обожгли его, глаза Юнаса, увидевшего это, как он помогал тушить огонь, пока не стало слишком поздно.

Хеннинг помнит, как они стояли на балконе, а из гостиной к ним приближались жадные языки пламени, он помнит, как Юнас смотрел на него в поисках поддержки и защиты, помнит его слова, которые никогда не забудет, все будет хорошо, не бойся, я позабочусь о тебе, он помнит, как они забрались на перила, как Хеннинг схватил своего сына, посмотрел ему в глаза и сказал, что им надо прыгнуть, и они будут внизу, в безопасности, но было холодно, несколько дней до этого шел дождь, и перила стали скользкими, он заметил это, только когда забрался на них, и он подумал, что неважно, что будет с ним, главное — спасти Юнаса, я должен приземлиться первым, я приму на себя удар, а Юнас может упасть на меня, все равно, на какую часть тела, главное, чтобы он выжил, а Юнас сопротивлялся, плакал, не хотел, не мог, но Хеннинг заставил его, приказал строгим голосом, сказал, что они должны и если не прыгнут, то погибнут оба, и пообещал, что в следующие выходные они поедут на рыбалку, одни, только бы им добраться до земли, в конце концов Юнас храбро кивнул сквозь слезы, взобрался наверх, смелый мальчик, лицо Хеннинга было обожжено, и ему было трудно смотреть, но он должен был сделать это, должен был шагнуть первым и сделать единственное, что он мог, спасти собственного сына, он забрался на перила, взял Юнаса за дрожащие руки, поднял его, еще раз повторил ему свои слова, эти чертовы слова, но, когда Хеннинг посмотрел вниз или попытался посмотреть вниз, у него закружилась голова, запахло горелым, то ли из квартиры, то ли от его собственного лица, из двери, которую они не закрыли за собой, повалил дым, и, сейчас или никогда, им надо было прыгать, он сделал шажок, чтобы найти более устойчивое положение, чтобы почувствовать, что под ним больше нет перил, они исчезли, так же как и руки, которые держались за его руки, Юнас, куда, черт возьми, подевался Юнас, он не видел, не мог видеть, глаза слиплись, и он летел, парил к земле, ожидая удара, почувствовал удар еще до того, как соприкоснулся с землей, на него с грохотом обрушилась темнота, и он ничего не видел, ничего не замечал, ничего не чувствовал, только тьму.

Раньше Хеннинг никогда не видел тьму. Никогда не видел, что есть во тьме.

А вот тогда увидел.

Юнас боялся темноты.

Как же он любил Юнаса.

Юнас.

— В моей квартире был пожар, — тихо произносит он. — У тебя есть дети, Хассан?

Хассан отрицательно качает головой и фыркает.

— И не будет.

Хеннинг молча кивает.

— Может, уже перейдем к делу? — спрашивает Хеннинг, наполняясь холодным спокойствием. Он готов. Ничего страшного. Пусть наступит вечность. Хассан встает прямо перед ним. А потом достает пистолет. Он поднимает его, убеждаясь, что Хеннинг его видит, и прижимает дуло к его лбу.

Сейчас вернется тьма, тьма, которую я ждал, в которой никогда не наступает утро, голоса замолкают, сны спокойны и нет языков пламени. Приди ко мне. Забери меня в страну мертвых, но пусть кто-нибудь ждет меня там.

Хеннинг готов к удару, или грохоту, или хлопку, если Хассан пользуется глушителем. Хеннингу кажется, что, возможно, он успеет это услышать, прежде чем голова его превратится в кашу из крови и мозгов. Смерть страшна, но по крайней мере она унимает любую боль.

Но вот давление на лоб прекращается. Он открывает глаза и видит перед собой Хассана. Тот опускает руку.

— Хорошо, — говорит он и подходит на шаг ближе, подходит вплотную к Хеннингу.

— Но, если Яссера поймают, — шепчет он, — и будет суд, на котором ты станешь единственным свидетелем обвинения, мы придем и снова заберем тебя. Ты усек? Я даже не уверен, что мы тебя заберем.

Он делает шаг назад и проводит пистолетом поперек горла. Хеннинг тяжело сглатывает. Они стоят и смотрят друг на друга. Долго.

— Усек?

Хеннинг кивает.

Он усек.

— Открой дверь, — приказывает Хассан одному из своих людей, не отрывая взгляда от Хеннинга.

— Но…

— Просто открой.

Человек шаркает по бетону. Он нажимает на кнопку. Дверь шумит, открываясь, но только потому, что в автомойке стоит гробовая тишина. Хеннинг смотрит на Хассана, пока помещение постепенно наполняется светом. Он все так же крут. И Хеннинг ни секунды не сомневается, что Хассан говорит правду.

Дверь отъезжает до упора и с грохотом останавливается.

— Мой компьютер, — произносит Хеннинг. — Можно его забрать?

Хассан делает движение головой в сторону одного из мужчин, тот повинуется, хотя взгляд его полон неодобрения. Через несколько секунд он возвращается и пихает Хеннингу его компьютер.

Когда Хеннинг выходит на улицу и снова ступает на сухой асфальт, он видит, как в его сторону двигается шикарный «альфа ромео». Он поворачивается и заглядывает в автомойку. Дверь медленно закрывается. Удивительное зрелище. Плохие Пылающие Парни стоят кучкой и смотрят на него. Выглядят они круто. Жесть. Из этого получилась бы хорошая фотография на обложку, думает он. Группа, собирающаяся записать свой последний альбом. Когда дверь опускается до конца, вокруг становится тихо и пустынно.

Глава 68

Хеннинг слышит, что в одной из квартир кто-то занимается сексом. Вставляя ключ в замок маминой двери, он понимает, что звук исходит от телевизора. К счастью, от телевизора. И к счастью, не от маминого телевизора. Звуки раздаются из квартиры соседа Карла.

Карл работает консьержем. И Карл любит порно. Хеннинг никогда не говорил этого маме, но ему кажется, что она нравится Карлу. Если же она вопреки ожиданиям когда-нибудь сама догадается об этом, Хеннинг надеется, что она не станет злиться на него еще и за то, что он не поспособствовал ее счастливой старости в объятиях Карла. У Хеннинга есть чувство, что эта мысль может стать достаточно скабрезной, но у него никогда не было желания развивать ее.

Каждый раз, когда он приходит к маме, его чуть не сбивает с ног сизый дым. Ее обои пропахли «Мальборо». Он уверен, что если кому-нибудь придет в голову мысль помыть потолок в ее квартире, то мыльная вода после этого будет коричневой от многолетнего налета никотина и смолы. И он испытывает огромную радость от того, что больше не курит. Потому что он совершенно убежден, что в противном случае его собственная квартира выглядела бы точно так же.

Хеннинг берет пакеты, все шесть, и проходит в гостиную. Он слышит радио, его невозможно не услышать, так как оно работает, как обычно, на полную громкость. Кристине Юль сидит, как всегда, на кухне и курит. Заметив сына, она отрывает глаза от газеты.

— Привет, мам! — он старается перекричать радио. Блудный сын вернулся. Но салюта что-то не слышно. Она смотрит на пакеты, которые он принес. В первую очередь он намеренно ставит на стул темно-коричневый мешок из винного магазина.

— Очень вовремя, — ехидно произносит она. Хеннинг пропускает ее слова мимо ушей, проходит на кухню и открывает холодильник. Раздается звон. Он знает, что для нее это самый сладкий звук. Он разбирает остальные пакеты — молоко, сыр, сахар, хлеб и так далее, — украдкой бросая взгляды на маму. Она выглядит так же, как всегда, одета в пожелтевшие от дыма брюки, которые когда-то были белыми, пожелтевшую от дыма блузку, которая когда-то была кремовой, а сверху она набросила коричневую вязаную кофту, потому что в квартире холодно. А холодно оттого, что она проветривает. Спасибо, Господи, что она проветривает.

— Как дела? — спрашивает он.

— Плохо.

— Да? Есть новости?

— Новости?

Она фыркает. Надо было мне перед приходом дважды перечитать ее историю болезни, думает он, улыбаясь про себя.

По радио идет дискуссионная программа. Хеннинг успевает сообразить, не прекращая распаковывать купленные продукты, что мама слушает программу новостей в 17:30. Он не должен был бы удивиться, услышав голос Ивера Гундерсена, но все-таки Хеннинг ощущает возбуждение. Он слушает ведущего: «Итак, Ивер Гундерсен, именно вы сегодня распутали это непростое дело, как вы думаете, каковы будут его последствия? Возрастет ли внимание норвежского общества к законам шариата после случившегося?» — «Нет, Андреас, не думаю. Я думаю, большинство из нас понимает, что эти законы не станут доминировать в нашей жизни вне зависимости от того, сколько мусульман приедет в страну. Возможно, случившееся поможет нам лучше понять, что на самом деле представляет из себя шариат. А это, как мне кажется, пойдет на пользу нам всем».

Молодец, думает Хеннинг. Он собирается попросить маму уменьшить громкость приемника, но знает, что она этого не сделает, поэтому просто пытается заблокировать звук в своем сознании. Он стоит и смотрит, как она пытается открыть крышку одной из бутылок «Святого Халлварда», но у нее не получается. Хеннинг берет у нее бутылку. Через наносекунду он откручивает крышку. Он достает из шкафчика в кухне рюмку и ставит перед ней. Наливай сама, думает Хеннинг. Он замечает, как у нее трясутся руки, как она расплескивает напиток. О черт, как же у нее трясутся руки.

Хеннинга переполняет смесь сочувствия и злости. Он вздыхает, видя, как мама делает первый большой глоток. Она прикрывает глаза, и Хеннинг замечает, как тягучая жидкость прогревает ее горло, а потом грудь. И он почти уверен, что это лучший момент, пережитый ею за сегодняшний день, а может, и за несколько дней.

Ведущий меняет тему: «Министр юстиции Трине Юль-Осмундсен снова в центре внимания».

Мама увеличивает громкость. Ему остается только взывать о помощи. «Она предлагает ограничить право автоматического обжалования приговоров суда, если суд назначил подсудимому наказание более двух лет тюрьмы. Скорее всего, она делает это для увеличения эффективности работы судов. Однако оппозиция восприняла предложение министра крайне негативно. Сегодня с нами в студии Карианне Ларсосен, представляющая Левую партию, которая считает, что…»

Она делает тише. Спасибо, произносит Хеннинг про себя.

— Журналюги хреновы, — бормочет она. Хеннинг на мгновение замирает, собираясь повернуться к ней и что-то сказать. Но передумывает. Это бесполезно. Не прилагая усилий, он закрывает холодильник и оглядывается по сторонам. Пол усеян крошками и пеплом. Везде. Даже из кухни ему видна пыль на телевизоре. Гостиная с холщовыми обоями на стенах, где стоят коричневый трехместный диван, антистрессовое кресло с подножкой и темно-коричневый столик, кажется прибранной, но он знает, что делается под столом, на красном персидском ковре, под диваном и под тумбочкой для телевизора.

Сначала из шкафа в прихожей Хеннинг достает пылесос и включает его. Быстро проходит прихожую, узкую ванную, спальню и переходит в гостиную. Он собирается сменить насадку пылесоса, чтобы вычистить пол у камина, как вдруг взгляд его падает на серо-белую каминную полку.

Она уставлена фотографиями. Хеннинг видел их сотни раз. Здесь стоят фотографии мамы, когда она еще была мамой, свадебный снимок родителей, портрет Трине, фото со свадьбы Трине и Пола Фредрика, фотография с каменистого пляжа у дачи, на которой маленькие Трине и Хеннинг запечатлены вместе.

И он видит портрет Юнаса.

Он берет его в руки и разглядывает. Юнас улыбается фотографу. Снято незадолго до Рождества, потому что за светлыми кудряшками на стене на зеленой полоске шелка висят рождественские открытки. Вместо того чтобы расставлять открытки на полке или на столе, они подвешивали их при помощи скрепок на зеленую полоску шелка, и у них получалась открыточная елка.

Фотографию сделали, когда Юнасу было три года. Хеннинг не помнит, по какому случаю его сняли, но улыбка его полна рождественского предвкушения. Он долго рассматривает фотографию, а пылесос, лежащий у его ног, по-прежнему гудит. Хеннинг приходит в себя после того, как мама демонстративно увеличивает громкость радиоприемника, чтобы заглушить пылесос. Ну хватит, думает он, и кладет фотографию обратно на полку.

Но кладет изображением вверх.

Глава 69

За час, проведенный у мамы, Хеннинг выкурил двадцать сигарет. Как только он выходит на улицу и видит, что парк Софиенберг наполняется по-пятничному радостными людьми, раздается пищание мобильника. Хеннинг на ходу открывает сообщение и с удивлением обнаруживает, что его прислала Анетте. «Вы живы?»

Он улыбается и набирает ответ: «Едва-едва. Хочу и тебе задать тот же вопрос. Как ты себя чувствуешь?»

Он замедляет темп, не выпуская из рук телефона, и смотрит, как люди в парке распаковывают подстилки, подголовники и складные стулья. Ответ от Анетте приходит быстро. Телефон пищит и одновременно вибрирует в ладони. Четыре коротких толчка. «Чувствую слабость, но все будет хорошо».

Его никогда не ударяли электрошокером. Хеннинг надеется, что ему не доведется испытать такого удара. И он уверен, что Анетте на всю жизнь запомнит случившееся.

Он отправляет ей еще одно сообщение: «Ты проголодалась? Хочешь где-нибудь перекусить?»

Хеннинг нажимает клавишу «отправить» и надеется, что Анетте поймет его правильно. Ему просто надо немного поболтать о произошедшем. Кроме того, он голоден, последние дни он почти не ел.

Снова раздается пищание. «С удовольствием. Голодная как собака. „Фонтес“ в Лекке? Там вкусно!»

Он отвечает не раздумывая: «Отлично. До встречи».

Уверенным движением Хеннинг закрывает крышку телефона и ускоряет шаг. Она права, говорит он себе. У них действительно вкусно. И он считает, что, черт возьми, может позволить себе кружку пива.

Сегодня же пятница.

К моменту появления Анетте он успевает заглотить первое пиво. Хеннинг сидит у стены рядом с камином, в котором, несмотря на то что на дворе июнь, полыхают дрова. Мимо него вверх и вниз по лестнице посетители ходят в туалет. Это был лучший из свободных столиков.

Он поднимает руку в приветствии. Анетте мгновенно замечает его. Она подходит к Хеннингу с улыбкой на лице. Он поднимается. Она обнимает его.

Его уже давно никто не обнимал.

Они садятся. К ним тут же подлетает официант, высокий смуглый парень с такими белыми зубами, каких Хеннинг в жизни не видел, и интересуется, собираются ли они есть.

— Фонтесбургер с беконом. И офигительно большое пиво, — произносит Анетте улыбаясь.

— И мне одно, — говорит он. — То есть и то и другое.

Официант кивает и удаляется. Надо же, думает Хеннинг, как неуклюже я сформулировал свою мысль. Странно, потому что несмотря на то, что намерения его чисты и невинны, можно подумать, что они на свидании. И это довольно необычное ощущение.

— Итак, — произносит она, глядя на него. — Хорошая получилась статья?

— Нормальная, — отвечает он. — По крайней мере мне так кажется. Не я писал. Я не мог.

— И попросили редакционного раба сделать за вас работу?

— Вроде того.

— Самому писать интереснее.

— А мне казалось, ты собираешься стать режиссером?

— Да, но лучшие режиссеры всегда были хорошими писателями. Квентин Тарантино, к примеру. Оливер Стоун. Хотела сказать — Клинт Иствуд, но он, если подумать, написал не так уж и много. А вы знали, что Клинт Иствуд пишет почти всю музыку к своим фильмам?

— Нет.

— Теперь знаете. У него получаются хорошие треки. Много джаза. Много фортепиано.

Хеннингу нравится много джаза. Много фортепиано тоже. Они сидят и молча смотрят друг на друга.

— А что теперь будет с твоим фильмом? — спрашивает он спустя некоторое время и тут же ругает себя за то, что так рано поднял эту тему.

— С которым?

— С обоими.

— Ну как сказать. Я сейчас не могу об этом думать. Моя лучшая подруга умерла, ее убил псих, которого я хотела бы не знать, и последнее, о чем мне сейчас хочется думать, — это судьба фильма. Или фильмов. Прямо сейчас я хочу просто съесть свой гамбургер и ни о чем больше не думать.

Хеннинг кивает. Анетте поворачивается в поисках официанта. Вот он. Она ловит его взгляд. Официант кивает и приносит свои извинения кокетливым поворотом головы.

— Бьярне тебя уже поджаривал? — спрашивает Хеннинг.

— Да, меня хорошо поджарили. С обеих сторон.

— Как все прошло? Он тебя не обижал?

— Нет, все прошло легко и спокойно. Придется еще пару раз встречаться с полицией, но теперь не страшно. Я все понимаю.

Им на выручку приходит официант. Анетте благодарит его, делает большой глоток пива и слизывает оставшуюся на верхней губе пену.

— Ох, скорая помощь прибыла.

Хеннинг подвигает к себе бокал и начинает вертеть его в руках. Этим он занимается в течение нескольких минут.

— Это я его нашел, — внезапно выпаливает он. Он и сам не знает, откуда появилась эта фраза. Просто вылетела.

— Стефана?

— М-м-м. Мне не следовало входить, но я хотел задать Ингве несколько вопросов. Их не было дома, но дверь оказалось открытой, и я…

Он склоняет голову.

— Вы вошли?

Хеннинг поднимает глаза и кивает.

— А ты когда-нибудь бывала дома у Фолдвиков?

Анетте делает еще глоток.

— Я однажды встречалась там со Стефаном, дело было… когда же это было… наверное, месяцев шесть назад. Мы обсуждали его сценарий.

— По которому ты хотела снять фильм?

— Точно.

— Ты была там только один раз?

Она делает глоток и кивает.

— После этого мы переписывались по электронке и общались в чатах, болтали время от времени о фильме. Снимать мы должны были позже. Кинопроизводство — дело небыстрое. Сперва люди встречаются, чтобы договориться о встрече, а когда наступает время этой встречи, она договариваются встретиться еще раз, чтобы договориться о новой встрече.

Анетте закатывает глаза. Хеннинг улыбается.

— А почему вы об этом спрашиваете?

— Просто интересно.

— А можно тогда я задам вам вопрос?

— Давай.

— Что с вами случилось?

Ее интересует его лицо и шрамы.

— Ах, это.

Он снова устремляет взгляд на стол перед собой.

— Не отвечайте, если не хотите, — мягко произносит Анетте.

Он снова крутит бокал в руках.

— Ты не первая, кто спрашивает меня об этом в последние дни. И, если честно, я не знаю, как ответить на этот вопрос, чтобы не…

Он замолкает, снова увидев перед собой балкон, глаза Юнаса, почувствовав, как руки сына ускользают из его собственных. Кажется, что Хеннинг попал в звуконепроницаемую комнату, где нет выключателя. Он смотрит на Анетте.

— Может быть, в другой раз.

Она поднимает руки вверх.

— Простите, я не хотела…

— Нет-нет. Все в порядке.

Анетте долго не отводит от него взгляда, а потом делает еще один глоток. Некоторое время они молча потягивают пиво, рассматривают жующих гостей, поворачиваются на звук открывающейся двери, глядят на языки пламени в камине.

Вопрос, который мучил Хеннинга некоторое время, снова всплывает в памяти.

— А почему ты вернулась? — спрашивает он. — Зачем ты пришла в палатку?

Анетте делает глоток и подавляет отрыжку.

— Как я и говорила, я любопытная. Нетрудно было догадаться, что вы заняты большим делом. У вас было совершенно сумасшедшее выражение лица. Видели бы вы себя. Я привыкла придумывать истории и поняла, что передо мной разворачивается очень неплохое действо. Искушение было слишком велико.

Он молча кивает.

— Простите, черт, я не собиралась ничего вынюхивать.

— Сколько времени ты стояла снаружи, перед тем как зашла в палатку?

— Совсем недолго. Послушайте, я уже рассказала все тому полицейскому, Брюнланесу, или как там его зовут.

— Брогеланд, — поправляет ее Хеннинг. — Прости, просто я немного…

Он поднимает руки.

— После таких переделок голова кипит.

Хеннинг крутит пальцем у виска.

— No worries, — произносит она типично австралийское выражение. — Выпьем!

Она поднимает бокал. Они чокаются.

— За что пьем? — спрашивает он.

— За то, что еще несколько человек не лишились жизни, — говорит она и делает глоток.

— За это можно.

Глава 70

Они оставляют Стефана, маму и папу Фолдвиков в покое, занятые поглощением гамбургера, созданного под сильным влиянием креольской кухни, с картофельными лодочками, или лодочным картофелем, или как там он называется. Хеннинг ест чересчур много и быстро. Пиво пенной крышкой накрывает верхнюю часть желудка. Хеннинг совершенно уверен, что, когда он оплатит счет и они наконец встанут, он почувствует себя в открытом море при бортовой качке.

Но ведь Хеннинг любит волны.

— Спасибо за ужин, — говорит Анетте, выходя из ресторана в июньский вечер. Опять пошел дождь, с неба падают маленькие легкие капли.

— Не за что.

— Хотите? — спрашивает она, поворачиваясь к нему. Хеннинг отпускает дверь, которая с грохотом захлопывается у него за спиной. Анетте протягивает ему пакетик леденцов «Кнотт»:

— Так здорово пососать «Кнотт» после пары бокалов пива.

Она высыпает несколько белых, коричневых и серых шариков на ладошку и отправляет их в рот. Он с улыбкой отвечает:

— Спасибо, да.

Хеннинг протягивает руку и получает порцию леденцов. «Кнотт». Ох уж эти сладости из детства. Он годами поглощал эти пакетики, но сейчас боится даже подумать о том, когда в последний раз ел такую вкуснятину. Хеннинг берет коричневую конфету, с наслаждением съедает ее и одобрительно кивает Анетте.

— Надо положить в рот всю пригоршню. Тогда будет здорово.

Он смотрит на семь-восемь леденцов в своей руке, а потом подносит ладонь ко рту. Хеннинг улыбается, производя эту операцию, и одна конфета не попадает в рот, а падает обратно на ладонь. Он рассматривает маленький белый шарик, пока жует, сосет и хрустит. Леденец похож на небольшую таблетку.

Небольшая таблетка. Маленький белый шарик.

Маленький белый…

О черт.

Он дожевывает конфеты и проглатывает их, глядя на Анетте. Она вытряхивает из пакетика «Кнотт» в левую ладонь еще несколько таблеток и отправляет их в рот. Хеннинг смотрит на маленький шарик и вспоминает, что Ярле Хегсет говорил обычно о деталях, о том, что целое заключено в деталях. Это звучит как приевшееся клише, но сейчас, когда Хеннинг стоит и смотрит на маленькую белую кругляшку, ему кажется, что смутное беспокойство, которое он начал испытывать с момента, когда заглянул в лишенные выражения глаза Стефана, тот крючок, который дергался у него в желудке, внезапно стали полностью осязаемыми и вот-вот разорвут его изнутри.

— В чем дело? — спрашивает Анетте. Хеннинг не может вымолвить ни слова. Он просто смотрит на нее, вспоминая белый порошок на своей подошве, маленькую белую кругляшку, валяющуюся рядом с его ногой на полу, о том, что и форма, и запах таблетки показались ему знакомыми. Он вспоминает задернутые шторы и незапертую дверь.

— Неужели невкусно? — произносит Анетте улыбаясь. Хеннинг замечает, что кивает ей. Он пытается разглядеть выражение ее глаз. Заглянуть в зеркало души, в котором отражается правда. Но она просто пялится на него. Он переводит взгляд с леденца на нее.

— Ау-у-у-у-у?

Анетте машет рукой у него перед лицом. Хеннинг берет конфету большим и указательным пальцами и поднимает ее вверх, рассматривает, обнюхивает.

— Что это вы делаете? — хохочет Анетте, продолжая хрустеть.

— Нет, я…

Голос его лишен всяческого выражения, будто ему не хватает воздуха. На площадь Улава Рие приходит трамвай номер и. Скрипят колеса. Звук напоминает электропилу и поросячий визг.

— Это мой трамвай, — говорит Анетте и начинает пятиться. Она смотрит на него, ищет его глаза. — Спасибо за ужин. Мне надо бежать. Созвонимся.

Потом она улыбается, разворачивается и убегает. При каждом ее легком шаге рюкзак взлетает вверх и опускается вниз. Он провожает ее взглядом, пока Анетте не скрывается в сине-белом вагоне. Когда двери закрываются и трамвай продолжает свое движение в сторону центра, она усаживается у окна и смотрит на него.

Взгляд ее впивается в Хеннинга, как челюсть острейших зубов.

Путь домой занимает целую вечность. Ему стоит огромных усилий оторвать ногу от земли и сделать шаг. Единственное, о чем Хеннинг думает, единственное, что стоит у него перед глазами, — это улыбка Анетте в тот момент, когда она поворачивается к нему спиной, это криво висящий у нее на спине рюкзак, повторяющий ее движения, он видит наклейки, каждую из них, названия экзотических городов исполняют у него перед глазами странный танец.

Все это прокручивается в голове Хеннинга раз за разом, пока его ботинки тяжело ступают по асфальту. Стук его шагов похож на звук цимбал. Он поднимается вверх, обретает крылья и смешивается с дождем, который становится значительно сильнее, и вот Хеннинг доходит до очереди, стоящей перед рестораном «Вилла Парадисо». Люди, находящиеся внутри, едят пиццу, пьют, улыбаются, смеются. Он пытается думать, видит перед собой глаза Анетте, облегчение, сквозящее в них, некоторое удовлетворение, и это несмотря на то, что всего несколько часов назад ее оглушило ударом «СтанГана». И он слышит голос Туре Беньяминсена, слышит, как тот копирует ее голос: «Какой смысл быть гением, если о тебе никто не знает?»

Анетте, думает он. Вполне возможно, ты самая умная девушка из всех, кого я встречал. По-прежнему ощущая во рту вкус леденцов, он выходит на улицу Сеильдюксгатен. Хеннинг чувствует, что его обманули.

И его тоже.

Глава 71

Чувств, обуревавших его всего несколько часов назад, как не бывало. Тогда Хеннинг испытывал облегчение, был доволен собой, тем, что нашел источник и дал Иверу Гундерсену настоящую конфетку.

Теперь же шаги его стали тяжелыми, как свинец.

Хеннинг подходит к входной двери, размышляя, удалось ли Анетте обмануть Стефана, пообещав, что она тоже покончит с собой. Может быть, он лежал, так тесно прижавшись к стене, потому что рядом с ним в узкой кровати лежала она.

Но почему?

Он снова вспоминает Туре Беньяминсена, что тот считает Анетте лесбиянкой, несмотря на то что у нее были отношения с несколькими представителями противоположного пола. Возможно, все очень просто, думает Хеннинг: Хенриэтте играла Анетте, соблазнила ее мыслью о том, что она значила для Хенриэтте намного больше, чем остальные, а потом просто отвергла. Анетте наверняка отвергали и раньше, как и большинство людей, но не так. Ее не отвергал человек, которого она любила. И возможно, она впервые почувствовала, насколько это может быть больно. Любовь и ненависть разделяет тонкая опасная черта.

Какая умная девочка, думает Хеннинг, в то же время вспоминая, что она сказала им в палатке: «Если же взять ее сценарий, то после его прочтения должно быть совершенно очевидно, с кем он спал». Это наводит его на мысль, что, может быть, сценарий был идеей Анетте. Может быть, именно она хотела включить в него историю семьи Гордеров, чтобы все подумали, что Ингве Фолдвик изменял жене с Хенриэтте. Фолдвик подтвердил это, когда Хеннинг разговаривал с ним в его кабинете, сказав, что сценарий написала Хенриэтте, но Анетте активно участвовала в его создании.

Но когда это началось, задается он вопросом. Когда ее план обрел форму?

Хеннинг вспоминает, что она рассказывала о своей первой встрече со Стефаном после его победы на конкурсе сценариев. Может быть, ее план родился уже в тот вечер. Возможно, Анетте решила снять фильм по сценарию Стефана, чтобы приблизиться к нему, поближе познакомиться и научиться манипулировать им. Она могла стать девушкой, благодаря которой его мечты обрели крылья. А кинопроизводство — дело долгое. Это встречи для того, чтобы договориться о встречах, и новые встречи для того, чтобы договориться о следующих встречах. Анетте почти ничем не рисковала, предложив сделать фильм по сценарию Стефана, ведь к тому моменту, когда надо было бы приступить к съемкам, он наверняка был бы мертв.

Интересно, что она ему сказала, думает Хеннинг, какие слова вызвали у него такую ярость. Может быть, Анетте сказала, что девушки вроде Хенриэтте делают мужчин насильниками и разбивают семьи. Стефана было нетрудно разгорячить такой логикой, если вспомнить, что случилось с его матерью. Чем больше Хеннинг думает об этом, тем больше убеждается, что Анетте всю дорогу подталкивала Стефана. Как настоящий режиссер.

Это также наводит его на мысль, что они — или, может быть, только Анетте — пытались подставить Махмуда Мархони, посылая ему текстовые сообщения с мобильного телефона Хенриэтте, совсем как в сценарии, сообщения, которые будет сложно объяснить из-за намеков на неверность и из-за фотографии в электронной почте Хенриэтте. Его слово против текстовых сообщений погибшей женщины. И все бы совершенно спокойно поверили, что Хенриэтте могла кого-то обманывать. Она ведь умела флиртовать. Была той, кого «все» хотели. Даже Анетте.

Хеннинг видит перед собой мертвое лицо Стефана, лежащего, плотно прижавшись к стене. Пообещала ли Анетте последовать за ним? Договорились ли они совершить двойное самоубийство? Как ей удалось его обмануть? Неужели он не видел, что она принимает другие таблетки? Почему…

Подожди-ка немного, говорит он себе. У него появляется идея. И, ухватив эту мысль, он быстрым движением открывает дверь. Хеннинг поднимается по лестнице, не вспоминая о почте, не обращая внимания на боль в бедрах и голенях, заходит в квартиру и кладет компьютер на стол в кухне. С максимальной скоростью, на которую способен, он забирается на стремянку и меняет батарейки, после чего снимает верхнюю одежду и открывает один из ящиков деревянного шкафа. Квитанции, меню, стеариновые свечи, чертовы коробки спичек, визитки, но это все не то, что он ищет, он достает бутылку рома, плохого «Бакарди», еще меню, и там, под старыми воротами из настольного хоккея фирмы «Стига», которые он по какой-то причине сохранил и положил именно сюда, лежит визитка. Он знал, что не выкинул ее. Хеннинг видит имя доктора Хельге Брюнсгорда, напечатанное офсетом на белой карточке из шершавой бумаги.

Хеннинг вновь достает мобильный телефон, замечает, что батарейка начала садиться, но ее должно хватить на задуманный разговор.

Доктор Хельге долго не отвечает. Хеннинг чувствует, как учащается его дыхание, когда он слышит, как хорошо знакомый голос, задрапированный энтузиазмом и оптимизмом, произносит: «Это ты, Хеннинг?»

— Привет, Хельге, — говорит он.

— Как дела? Как тебе работается?

— Э-э… хорошо. Послушай, я звоню тебе в пятницу вечером не для того, чтобы поговорить о себе. Мне нужна помощь. Профессиональная помощь в одном деле, о котором я пишу. Можно я помучаю тебя пару минут? Ты наверняка сейчас едешь домой.

— Да, еду, но это ничего, Хеннинг. Я сижу в машине в пробке, передо мной стоит куча автомобилей, потому что впереди произошла авария, так что давай спрашивай. Что ты хочешь знать?

Хеннинг пытается рассортировать мысли.

— То, о чем я хочу тебя спросить, может показаться немного странным. Но это не имеет никакого отношения ко мне, так что не волнуйся.

— И что это, Хеннинг? О чем ты хочешь спросить?

Внезапное беспокойство в голосе врача передается ему. Он делает глубокий вдох.

И задает свой вопрос.

Компьютер оживает, хотя и не очень охотно, и долго-долго включается. Хеннинг кружит по кухне в ожидании, когда установленные программы подготовятся к работе, лишь для того, чтобы не пользоваться ими. Когда он садится и дважды нажимает на иконку программы FireCracker 2.0, часы в верхнем правом углу дисплея показывают 19:01. Спустя еще целую вечность программа готова к работе. Он видит, что 6тиермес7 находится в Сети. Он дважды кликает на ник. На дисплее открывается окно.

МаккаПакка:

Хуггер.

Он долго ждет и наконец получает ответ. Ведь даже 6тиермес7 не может находиться у компьютера постоянно.

6тиермес7:

Муггер.

Разве ты не должен сейчас быть в каком-нибудь баре?

МаккаПакка:

Уже был. Ничего хорошего.

6тиермес7:

Тебе гораздо больше хотелось поболтать со мной. Понимаю.

МаккаПакка:

Меня интересует одна вещь.

6тиермес7:

Серьезно? Какая?

МаккаПакка:

Сейчас больше, чем когда-либо.

6тиермес7:

Звучит солидно. Так о чем речь?

МаккаПакка:

Одно из текстовых сообщений, посланных Хенриэтте Хагерюп в день ее смерти, пришло из Мозамбика. Ты знаешь, из какого места в Мозамбике?

6тиермес7:

Погоди, дай проверить.

Пальцы Хеннинга без движения лежат на клавиатуре, готовые в любой момент начать двигаться. Проходит несколько минут. Потом 6тиермес7 возвращается.

6тиермес7:

Из местечка под названием Инхамбане.

Еще один большой кусок мозаики оказывается на месте. Кажется, что огромная зияющая дыра, на которую Хеннинг пялился целый день, закрылась. И закрылась с грохотом.

МаккаПакка:

Это дело не закончено.

6тиермес7:

Что ты имеешь в виду?

МаккаПакка:

Стефан Фолдвик не убивал себя. Его убила Анетте Скоппюм.

6тиермес7:

С чего ты взял?

МаккаПакка:

Со всего. Слишком много концов не сходится. Мне потребуется от тебя несколько услуг.

6тиермес7:

Каких же?

МаккаПакка:

Улики, которые вы собрали в комнате Стефана, — их анализ откладывается?

6тиермес7:

Точно так.

МаккаПакка:

Их нужно срочно исследовать.

6тиермес7:

Не надо думать, что я смогу изменить подобное решение.

МаккаПакка:

Да, понимаю. Просто я перечисляю, что нужно для того, чтобы внести окончательную ясность в это дело.

6тиермес7:

Если дело разрешится на основании анализа улик, то время не имеет слишком большого значения?

МаккаПакка:

Нет, кроме того что Анетте к тому времени уже может быть за тридевять земель. Скоро начнутся каникулы, и одному Богу известно, в какой захолустный город она отправится. Она уже объехала половину земного шара. К тому моменту, когда вы закончите анализ улик, которые могут указывать на нее, она может оказаться где угодно.

6тиермес7:

Понимаю, в чем проблема, но сделать могу немного. Тебе надо поговорить об этом с Йерстадом или прямо с Неклебю. Ты должен попытаться убедить их, а после этого я помогу.

МаккаПакка:

Хорошо, я понял. Но есть еще пара вещей, с которыми ты можешь мне помочь.

6тиермес7:

И что это?

Хеннинг делает глубокий вдох и пишет несколько предложений. Но это не успокаивает животное, галопом скачущее у него в груди.

Глава 72

В день похорон Хенриэтте Хагерюп, который пришелся на понедельник, на улице ясно, безоблачно и красиво. Хеннинг Юль почистил старый костюм, а теперь стоит и разглядывает свое отражение в зеркале. Он поправляет черный галстук, который ненавидит, и проводит пальцами по шрамам на лице.

Давно он на них не смотрел. Не смотрел по-настоящему. Но вот теперь Хеннинг видит их, и они больше не кажутся ему нормальными. Они глубоко вгрызлись в его кожу.

Хеннинг проветривает ванную, где все еще тепло и влажно после душа, который он принял полчаса назад. Пена для бритья и бритва лежат на раковине, еще не отмытой от мыла и волосков.

Перед тем как выйти на улицу, он проверяет, лежит ли в карманах все, что ему понадобится. «Самое главное, что тебе надо взять с собой, — это твоя голова», — говорил обычно Ярле Хегсет. Может, и так, думает Хеннинг, но и парочка вспомогательных средств не помешает. А сейчас ему может потребоваться острый ум, несмотря на то что он вволю пользовался им в последние дни. Хеннинг еще раз перебрал в голове все встречи и разговоры. Доктор Хельге и 6тиермес7 оказали ему бесценную помощь в собирании кусочков мозаики, но он не знает, достаточно ли этого.

Может быть, через пару часов он получит ответ.

Церковь района Рис с длинным нефом и сводчатыми окнами была построена в 1932 году. Когда Хеннинг подъезжает к ней на такси, уже бьют все три церковных колокола. Он выходит из машины и смешивается со скорбящими.

Хеннинг заходит внутрь и получает похоронную открытку, на которой написано имя Хенриэтте Хагерюп и изображено ее улыбающееся лицо. Он узнает фотографию. Она висела на алтаре перед колледжем почти неделю назад. Хеннинг помнит, как подумал, что Хенриэтте кажется умной девушкой. Ни с кем не встречаясь взглядом, он находит себе место в заднем ряду. Хеннинг не рассматривает своих соседей, он не хочет никого видеть и ни с кем разговаривать. Еще не время.

Панихида получилась красивой, содержательной, спокойной, печальной. Церковь наполняется монотонным голосом священника, лишь изредка раздается шмыганье носом и тихий плач. Хеннинг старается не думать о своем предыдущем походе в церковь, когда он в последний раз слышал, как плачут люди, потерявшие ребенка, но эти мысли остановить невозможно. Даже во время поминальной службы его преследует мелодия «Маленького друга».

Просидев на службе четверть часа, он поднимается и выходит. Настроение, запах старой церкви, звуки, одежда, лица — все отсылает его на два года назад, когда он сам сидел в церкви на первом ряду и размышлял, сможет ли когда-нибудь снова стать человеком, удастся ли собрать его из частей, на которые он распался.

Как мало изменилось с тех пор, думает он, выходя в проход. Хеннинг не может заставить себя думать о том, что находится там, внутри, и поджидает его, что еще не закончилось, что он не смог выпустить наружу. Но теперь, когда он знает, что голова его снова работает, этого не избежать. Мне не миновать этого, я должен сделать что-то с когтем в своей груди, с этими изматывающими часами, ритмично тикающими внутри меня, никогда не умолкающими, не позволяющими мне опуститься в спокойный ил и закрыть глаза с чувством выполненного долга.

Потому что я знаю, что я прав.

Выйдя на улицу и почувствовав на лице дуновение свежего ветра, он немного ослабляет галстук. Хеннинг отходит на несколько шагов от входа. Голос священника доносится до самых дверей. Садовник приводит в порядок могилу неподалеку. Хеннинг идет по траве между надгробными памятниками. Зеленая сочная трава коротко подстрижена, все растения ухожены.

Он огибает церковь и видит надгробные памятники, спускающиеся с холма ровными рядами, напоминающими зубы. Хеннинг спокойно идет между ними, размышляя о том, что давно не навещал Юнаса, но, как только замечает ее, отгоняет от себя эту мысль.

Анетте стоит перед прямоугольной ямой, вырытой в земле, в которую Хенриэтте Хагерюп опустят на веки вечные. Хеннинг чувствует, как после того, как он решает подойти к ней, по его телу пробегает ветерок беспокойства. Поблизости никого нет. Она одета в черную юбку и черный блейзер поверх черной блузки.

Анетте поворачивается, когда Хеннинг тихо подходит к ней сзади.

— Вы тоже не смогли там усидеть? — спрашивает она, улыбаясь.

— Привет, Анетте, — говорит он, встает рядом с ней и заглядывает в яму.

— Ненавижу похороны, — начинает она. — Мне кажется, лучше проститься вот так, здесь, до того как начнется сумасшествие.

Он тихо кивает. Оба они некоторое время молчат.

— Не рассчитывала встретить здесь вас, — произносит она наконец, поворачиваясь к нему. — Сегодня было мало дел?

— Нет, — отвечает он. — Я нахожусь именно там, где должен.

— Как это? О чем это вы?

Он делает шаг в направлении края ямы и вспоминает строчки Колбейна Фалкейда,[13] положенные на музыку группой «Вамп»:[14]

Лодка моей жизни ждет меня под вечер,

Чтобы погрузиться на шесть футов вниз.

Двадцать три года, думает он. Хенриэтте Хагерюп было всего двадцать три года. Интересно, успела ли она почувствовать, что жила.

Хеннинг опускает руку в карман.

— Тебе казалось, ты все продумала, — говорит он, встречаясь глазами с Анетте. Осторожная улыбка превращается в нервную складку в уголке рта. Он видит, что эта фраза застала ее врасплох, но так и было задумано. Он ждет окончания драматического эффекта.

— Хм?

— Я никак не мог понять, почему это ты вдруг стала такой внимательной и предупредительной. Подвезла меня в Экеберг под жутким ливнем. В тот момент еще не было объявлено о смерти Стефана. Но ты об этом знала. Ты знала, потому что была последней, кто видел его в живых. Ты знала, потому что позаботилась о том, чтобы он лишил себя жизни.

Она поднимает брови.

— Что за черт…

— У тебя эпилепсия, так ведь?

Анетте переминается с ноги на ногу.

— Я могу заглянуть в твой рюкзак?

— Что? Нет!

— Эпилептики обычно принимают лекарство под названием орфирил. Готов поспорить, что у тебя там есть коробочка или баночка орфирила, — говорит он, указывая на ее рюкзак. — А может, баночка пуста?

Она не отвечает, но глядит на него так, словно он нанес ей глубокую обиду.

— Таблетка орфирила очень похожа вот на это, — продолжает Хеннинг, извлекая из кармана пиджака пакет леденцов «Кнотт». Он вытряхивает из него белую конфетку и поднимает маленькую белую кругляшку, внимательно изучая ее. — Стефан уже раскрыл карты перед своими родителями, и вас обоих ожидал долгий судебный процесс. Но ты нашла возможность предоставить Стефану честь единолично отвечать за ваше преступление. А может, это с самого начала входило в твои планы?

— О чем, черт возьми, вы сейчас говорите?

— Я наступил на одну такую, когда обнаружил мертвого Стефана в его постели, — произносит он, показывая ей конфету. — Орфирил, смешанный с алкоголем, — это смертельный коктейль. Но орфирил принял только Стефан. Ты же вместо этого съела всего лишь горстку леденцов. Ням-ням. Тебе так нравится запихивать их в рот горстями. Единственная неприятность с леденцами — это то, что они имеют свойство вываливаться из пакета или из ладони, когда пытаешься запихнуть в рот всю пригоршню.

Анетте мотает головой и поднимает руки вверх.

— Это уже чересчур. Я ухожу.

— Думаю, я знаю, почему ты отвезла меня в Экеберг, — говорит Хеннинг, двигаясь за ней. Она останавливается и снова поворачивается к нему лицом. — Ты занервничала. Ты знала, что Стефан проболтался, и боялась, что он рассказал своим родителям о том, что произошло на самом деле, кто еще принимал участие в преступлении и его планировании. Ты не могла спросить об этом Стефана тем вечером, потому что тогда он мог бы предположить, что ты что-то задумала, что не собиралась вместе с ним совершить самоубийство. Именно поэтому ты предложила подвезти меня — ты хотела поехать со мной и выяснить, что известно родителям Стефана. И именно поэтому ты явилась в палатку.

Анетте упирается руками в бока. Она собирается что-то сказать, но останавливается.

— И что это было за представление, — продолжает Хеннинг. — Ты сообразила, что Ингвиль тебя не знает. Ты была в безопасности. И ты знала, что Ингвиль изнасиловали, об этом тебе рассказал Стефан. Ты наверняка знала, что она ходила на курсы самообороны, что у нее был электрошокер и что ее натренировали инстинктивно реагировать на появление кого-либо у нее за спиной, поэтому в палатке ты и подошла к ней со спины. Задумано неплохо: положить руку ей на спину, поближе к шее, чтобы продемонстрировать сочувствие, но на самом деле ты сделала это, потому что знала, как Ингвиль отреагирует, знала, что она ударит тебя электрошокером, а ведь нет лучше способа отвести от себя подозрения, чем самой стать жертвой, хоть и не мертвой.

Анетте смотрит в сторону. Хеннинг читает на ее лице правду, хотя она ее тщательно скрывает. Он также уверен, что она бывала дома у Фолдвиков больше одного раза. Именно поэтому она задвинула шторы. Она знала, что в окна их квартиры легко заглянуть с улицы или из квартир дома напротив, и она знала, что у Фолдвиков очень любопытные соседи. Всякий раз, когда на лестнице открывается дверь, любопытная фру Стеен немедленно высовывает свой нос. Поэтому дверь в квартиру Фолдвиков была только прикрыта. Чтобы Анетте никто не увидел и не услышал.

Она почесывает щеку и убирает несколько упавших на глаза прядей волос. Хеннинг продолжает.

— После убийства вы постарались подставить парня Хенриэтте, мужчину, завоевавшего ее сердце. Вы пытались обмануть его точно так же, как описано в сценарии, чтобы вас самих не заподозрили. Но все пошло не совсем по плану. Однако после того, как Стефан покинул этот мир, сознавшись во всем, несошедшиеся концы истории оказались в твоих руках. Тебе казалось, ты все продумала, Анетте, но ты забыла о паре вещей, — произносит он и делает еще одну театральную паузу. Хеннинг ожидает увидеть тот же драматический эффект, но кажется, слова просто отскакивают от нее. Она стоит и смотрит на него пустым взглядом. — Стефан, — говорит он и замолкает. — Откуда Стефан узнал, что тем вечером Хенриэтте будет в палатке?

Вопрос долго висит в воздухе. Анетте ничего не отвечает.

— В тот день и вечер с телефона Стефана не было отправлено ни одного сообщения Хенриэтте. И она не посылала ему сообщений со своего телефона. Я знаю, я проверял.

Она не шевелится, просто смотрит на него. Лицо лишено мимики. Анетте равнодушно вздыхает. Хеннинг начинает двигаться.

— Однако с его телефона на твой в день смерти Стефана был сделан звонок. Разговор длился 37 секунд. Он рассказал тебе, что раскололся перед своими предками? И ты поехала к нему оценить ущерб?

Анетте по-прежнему не отвечает. Он думает о том, что она сказала ему перед колледжем, что Хенриэтте должна была послать «Шариатскую касту» Фолдвику по электронной почте, 6тиермес7 или кто-то другой в полиции просмотрел электронную переписку Хенриэтте и выяснил, что она не посылала сценарий Ингве. Ингве не врал. Поэтому Стефан не мог найти сценарий дома. Он мог получить его одним-единственным способом: Анетте показала или дала ему сценарий.

Хеннинг изучающе смотрит на нее. В крепостной стене, которой она окружила себя, нет ни одной бреши.

— Спрашиваю еще раз: откуда Стефан узнал, что тем вечером Хенриэтте будет в палатке?

На этот раз он не ждет ответа.

— Это ты ему рассказала. Я думаю, что вы с Хенриэтте договорились встретиться тем вечером. Что еще могло заставить ее уехать от своего парня? Только что-то очень важное, ранее запланированное. И вы собирались на следующий день начать съемки фильма.

Анетте не реагирует.

— Что ты сказала Стефану тем вечером? — продолжает от, не обращая внимания на то, что не получил ответа ни на один вопрос. — Что вы ее только немного попугаете? Так ты заставила его взять с собой мамин «СтанГан»?

Хотя Анетте и на этот раз не отвечает, Хеннинг уверен, что Хенриэтте удивилась, когда увидела ее в палатке вместе со Стефаном. Об этом они наверняка не договаривались. Но ведь Стефан думал, что его отец спал с Хенриэтте. Это очень устраивало Анетте. И яма была уже выкопана — они собирались использовать ее на следующий день во время съемок.

— Ты бросила первый камень или подговорила Стефана убить Хенриэтте?

Хеннинг ищет признаки осознания или признания, но тщетно. Но на этом он не может остановиться.

— Ты хорошо спланировала убийство. А чтобы понадежнее подставить Мархони, ты послала Хенриэтте письмо в день, когда собиралась ее убить. Письмо с вложенной фотографией. Хенриэтте, висящая на шее у мужчины значительно старше ее. Как думаешь, какие ставки букмекеры принимают на то, что этот мужчина — Ингве?

— Я никогда не посылала Хенриэтте фотографий Ингве, — фыркает Анетте.

— Нет. Чисто формально ты этого не делала. Тебе кое-кто помог.

Он указывает на ее рюкзак.

— Инхамбане.

Она поворачивается к рюкзаку, но понимает, что наклейку, на которую он указывает, сложно различить. Название «Инхамбане» написано черными буквами на белом фоне и заключено в красное сердечко.

— Это город на юге Мозамбика на берегу Инхамбанского залива. Отличные пляжи. В день, когда была убита Хенриэтте, ей пришло письмо из интернет-кафе в Инхамбане. А еще на ее телефон поступило сообщение, посланное через бесплатный сайт из того же кафе, с просьбой проверить электронную почту. Это произошло, когда она была у Махмуда Мархони.

— И что?

— И что? И что, по-твоему, это случайность, что на твоем рюкзаке есть наклейка с надписью «Инхамбане»? Ты бывала там, Анетте. У тебя наверняка есть там друзья. Инхамбане — не самое популярное туристическое направление у норвежских туристов.

Анетте не отвечает.

— Недостаток преступления, которое совершаешь на пару с кем-то, заключается в том, что ты никогда не можешь быть до конца уверен, что твой напарник не расколется. Именно поэтому ты была напугана в день, когда я впервые встретил тебя. Ты боялась, что Стефан выдаст себя, выдаст тебя, что он не сможет жить с тем, что вы сделали. И это оказалось правдой. Поэтому ты обманом заставила его покончить с собой.

На лице Анетте появляется намек на улыбку. Холодную улыбку. Но она сразу же снова становится серьезной.

— Я скажу вам одну вещь о Хенриэтте, — произносит она. — Хенриэтте не была такой уж умной. После случившегося все стали говорить, что она была «такая талантливая, такая способная».

Голос ее меняется.

— Правда в том, что она была середнячком. Я прочитала сценарий, за который Хенриэтте получила деньги. Он не настолько хорош. Ctrl+Alt+Delete? Что за название? Все умные мысли для сценария ей подсказала я. Но вы думаете, она собиралась упомянуть обо мне в своей работе?

Она фыркает.

— Так вот почему ты захотела «продолжить ее работу». Ты чувствовала, что имеешь определенные права на сценарий, на умные мысли. Ты уже разговаривала с Трульсом Лейрвогом?

Анетте торопливо смеется, а потом спокойно кивает.

— Нам надо бы вместе сделать фильм. Вам и мне. У вас хорошая фантазия. Но вы тоже забыли об одной вещи, — говорит она, делая шаг в его сторону. Анетте подходит вплотную к Хеннингу и шепчет:

— Два человека, которые могли бы подтвердить все, что вы только что рассказали…

Она делает театральную паузу. Мороз в ее взгляде ударяет его, как ледяная пощечина.

— Они оба мертвы.

Он делает шаг назад. Анетте снова улыбается. Короткой хитрой улыбкой.

— Ну и что будет, если они найдут леденец в комнате Стефана? — продолжает она. — Что это доказывает? Что некто находившийся в квартире любил конфетки? И что из того, что он звонил мне в тот день? Я ведь должна была снять фильм по его сценарию. Мы постоянно разговаривали. Ничто из этого не указывает на то, что я убила Хенриэтте или Стефана. Ничто!

— Ты права, — отвечает он. — Нет никаких прямых доказательств, кроме того, что ты пыталась навести подозрения на Махмуда Мархони, но…

— И что это за доказательства, а? — прерывает она его. — Наклейка на моем рюкзаке?

— Ну, это тоже не слишком надежное доказательство, но если разложить спички в ряд и поджечь их все, то получишь большое пламя. Когда я изложу все, до чего додумался, Бьярне Брогеланду, полиция проверит все, что ты говорила и делала за последние два года. Они будут копаться во всем, что найдут, — в электронной почте, эсэмэс, квитанциях, счетах — и пытаться связать это с убийством и подозрительным случаем со смертельным исходом. А когда будут готовы результаты токсикологической экспертизы и они подтвердят, что в крови Стефана был орфирил, косвенных улик будет так много, что ты окажешься за решеткой. Леденец, как ты совершенно справедливо заметила, не является доказательством, но вспомни дело Ордерюдов. Четыре человека были приговорены к длительным срокам из-за гребаного вязаного носка.[15]

Анетте молчит. Хеннинг смотрит на нее и хочет ответить на холодную улыбку Анетте.

— «Какой смысл быть гением, если о тебе никто не знает?» — произносит он, подражая ее голосу. Она поднимает на него глаза. — Все люди так или иначе хотят получить признание в своей области. Мы хотим слышать аплодисменты. Нас такими создали. Именно поэтому ты отдала мне сценарий. Ты хотела, чтобы я понял. И я понял. Я понял, что ты все спланировала, и я отдаю тебе должное. Но тебе не будут аплодировать. Ни я, ни кто-либо другой.

Анетте все так же стоит и смотрит на него. Хеннинг поворачивается и видит, что из церкви выходит траурная процессия.

— Как ты и сказала, Анетте, теперь начинается сумасшествие.

Она смеется над этим замечанием.

— Ух ты, — говорит она, попеременно качая головой из стороны в сторону. Она снова подходит близко к нему, берет у него из рук леденец и отправляет его себе в рот.

— Знаете, кто сказал мне, что вкуснее всего, когда кладешь в рот целую горсть?

Она демонстративно чавкает конфетой.

— Уверена, что вы, такой умный, сможете догадаться, — говорит она, не дожидаясь ответа. Анетте смотрит на него долгим взглядом, а затем снова улыбается и двигается в направлении траурной процессии. Хеннинг следит, как она идет по траве мимо скорбящих, как она оглядывает их, кивает знакомым, но не присоединяется к процессии. Вместо этого она идет к входу в церковь. Анетте не спешит. Как будто ее совершенно ничего не заботит.

Но вполне возможно, что она права, думает Хеннинг, когда Анетте исчезает из поля его зрения, а кладбище заполняется одетыми в черное людьми. Вполне возможно, не удастся доказать, что именно она срежиссировала и осуществила действия, приведшие к гибели двух человек. Потому что она ни в чем не созналась, ни сейчас, ни в палатке на Экебергшлетте, а улики против нее очень слабые.

Ярле Хегсет говорил обычно: «Преступления редко кладут под дверь Управления полиции, завернув в подарочную бумагу и перевязав красивой лентой». Иногда бывает легко. Улики говорят понятным языком, преступник дает признательные показания — либо по доброй воле, либо под тяжестью предъявленных ему улик. Но бывают и такие процессы, когда утверждения стороны обвинения полностью противоречат показаниям обвиняемых. Так было и так всегда будет.

Но для него правда всегда имеет значение. Хеннинг видел ее в ледяных глазах Анетте. А за время следствия многое может произойти. Могут появиться новые улики. Свидетели могут рассказать нечто, позволяющее увидеть действия Анетте в другом свете. Ей придется отвечать на множество вопросов, а всегда давать абсолютно одинаковые ответы трудно, снова, и снова, и снова отвечать на сложные вопросы трудно, каким бы умным ты ни был.

Хеннинг не уходит с кладбища до конца похорон. Он не поднимает глаз, не слышит, что говорят вокруг, и начинает прислушиваться, только когда раздается песня:

Боже, сделай милость, дай допеть мне песню,

Сердцем и душою я Тебе пою,

С каждым днем к Тебе я становлюсь все ближе

И скоро упокоюсь в благостном краю.

Хеннинг подавляет в себе воспоминания и боль, несмотря на то что постоянно видит перед собой Юнаса. Кажется, только теперь у него хватит сил навсегда проститься с сыном, только сейчас он готов принять случившееся. Хеннингу не удалось сделать этого в тот раз, потому что он не хотел, не мог, был не готов принять факт того, что Юнас больше никогда не разбудит его утром слишком рано, не заползет к нему в постель, чтобы уютно-преуютно полежать в ожидании начала детских передач по телевизору.

Трудно быть признательным за то, что мне пришлось пережить, думает Хеннинг, трудно помнить каждый день, каждый миг, а не погрузиться в моменты, которые никогда не произойдут. Но если мне удастся поверить в то, что шесть лет, которые Юнас прожил на этом свете, были лучшими годами моей жизни, то это неплохое начало.

Это не так уж и много, но тем не менее это начало.

Он не подходит к родным Хенриэтте с соболезнованиями, после того как ее лодка погружается на шесть футов вниз. Хеннинг знает, что не смог бы, у него не хватило бы духу посмотреть в глаза ее родителям и родственникам, не представив себя на их месте. Он не будет запирать горе в дальнем уголке души, потому что ему надо знать, что он всегда может к нему прикоснуться. Но не здесь. И не сейчас.

Время придет.

С каждым днем к Тебе я становлюсь все ближе. А тебе, Юнас, желаю достигнуть благостного края.

Глава 73

Из квартиры этажом выше доносятся звуки музыки. Хеннинг останавливается перед своей дверью и прислушивается. Арне Халлдис слушает оперу. Хеннинг мгновенно узнает арию. Это Nessun Dorma из «Турандот» Джакомо Пуччини. Любимая ария Хеннинга. Голос Лучано Паваротти, который невозможно спутать ни с чьим другим, наполняет парадное:

Ma il mio mistero è chiuso in me

il nome mio nessun saprà![16]

Арне Халлдис — многогранная личность, думает Хеннинг. Или так, или же он циник, который сознательно использует поэзию и оперу в охоте на женщин. Наверное, поэтому он так нравится Гуннару Гуме.

No, no! Sulla tua bocca lo dirò

quando la luce splenderà![17]

Арне Халлдис увеличивает громкость в момент кульминации:

All’alba vincerò!

Vincerò, vincerò![18]

Звук нарастает, он просачивается сквозь бетонные стены, дерево и гипс и ударяет Хеннинга прямо в лоб, через толстые кости черепа проникает внутрь и прокатывается волной по его существу, у него краснеют щеки, и прежде, чем Хеннинг успевает понять, что происходит, из глаз его начинают литься слезы, он чувствует, как они текут по шрамам на лице, ни с того ни с сего, взяли и полились.

После Того, О Чем Он Не Думает, Хеннинг ни разу не плакал ни над чем другим, кроме Того, О Чем Он Не Думает. Как странно спустя столько времени осязать мою собственную соль, думает он, и все благодаря Арне Халлдису.

Но его нисколько не удивляет, что снова заплакать его заставила музыка. И Хеннинг чувствует, что у него появилось желание прикоснуться к клавишам. Но он не знает, хватит ли у него духу.

Хеннинг закрывает за собой дверь квартиры, после того как этажом выше утихли аплодисменты и в подъезде вновь воцарилась тишина. Он меняет батарейки в дымоуловителях, усаживается на диван и открывает ноутбук. Компьютер мгновенно пробуждается от спячки. За несколько секунд он подключается к интернету и немедленно включает FireCracker 2.0. 6тиермес7 вскоре отвечает.

6тиермес7:

Сгораю от нетерпения. Как все прошло?

МаккаПакка:

Как и ожидалось. Она ни в чем не созналась.

6тиермес7:

Умница.

МаккаПакка:

Самая умная из всех, кого я встречал.

6тиермес7:

Ты ничего не записал на пленку? Ничего, что могло бы нам пригодиться?

МаккаПакка:

Я еще не прослушал запись, но сомневаюсь, что там есть что-то интересное.

6тиермес7:

Хорошо. Ты сделал все что мог. Теперь наша очередь действовать.

МаккаПакка:

Ладно.

6тиермес7:

Ты ведь больше ни в чем не собираешься копаться?

Хеннинг размышляет, глядя, как в окошке чата мигает маркер. За последнюю неделю с ним что-то произошло. Несмотря на то что погибли три человека и семьи их навсегда останутся сломленными, ему было приятно работать. Несмотря на то что Анетте ни в чем не созналась, а угрозы Хассана не так легко выкинуть из головы, Хеннинг смог доказать самому себе, что он способен трудиться. Серое вещество проснулось.

Он разглядывает свои пальцы, формулируя то, что так долго тлело в глубине его души. Хеннинг знает, что, как только он это напишет, назад дороги уже не будет. Он самому себе подаст сигнал на старт.

Доктор Хельге наверняка попросил бы меня подождать, думает он, до тех пор пока я не буду полностью готов. Но у меня нет времени ждать. Невозможно сказать, поймают Яссера Шаха или нет или приведут ли доказательства из компьютера Махмуда Мархони и его освобождение к тому, что Хассан и компания сыграют в Роберта Де Ниро и исчезнут, когда жара станет совсем удушающей. Никто не знает, смогу ли я в ближайшем будущем ходить по улицам не оглядываясь и будут ли мои ночи всегда наполнены звуками, не дающими мне заснуть.

Поэтому он пишет.

МаккаПакка:

На самом деле осталось одно дело.

Хеннинг холодеет с ног до головы.

6тиермес7:

Ты шутишь. Какое?

Хеннинг делает глубокий вдох. Почти два года назад я остановился на середине спуска с горы. И поставил себя на ручной тормоз, думает он. Он напоминает себе Ингвиль Фолдвик. Он пребывал в состоянии мнимой смерти с тех самых пор, как умер Юнас. Но иногда человеку необходимо отпустить тормоза и опуститься на нижнюю точку спуска, чтобы после этого развить скорость, достаточную для того, чтобы подняться наверх. Он не знает, как далеко осталось спускаться, но на этот раз он не остановится, пока не доберется до самого дна. Как бы больно ему ни было.

Хеннинг резко выдыхает и кладет пальцы на клавиатуру:

МаккаПакка:

Мне нужна ваша помощь.

Хеннинг поднимает глаза к потолку. Он не знает, зачем делает это. Может быть, чтобы зарядиться тем, о чем этажом выше пел Паваротти. Его силой. Его волей. Хеннинг долго смотрит вверх, слыша в голове голос Лучано:

All’alba vincerò!

Vincerò! vincerò!

Он переводит взгляд на дисплей, одновременно чувствуя, что преисполнился ранее не знакомой ему силой. Хеннинг пишет следующие слова со смелостью, от которой волосы у него на руках встают дыбом.

МаккаПакка:

Мне нужна помощь, чтобы выяснить, кто поджег мою квартиру.

Вот. Слова произнесены, ведь только слова принимали участие в расследовании этого случая, потому что полиция пришла к выводу, что поджога не было. Слова эти были погребены в его душе почти два года.

И вот они снова на свободе.

И теперь, когда они написаны, теперь, когда Хеннинг принялся за расследование самого сложного дела в своей жизни, он спокойно может произнести вслух и это:

МаккаПакка:

Мне нужна помощь, чтобы выяснить, кто убил моего сына.

Благодарности

«Мнимая смерть» никогда не увидела бы свет, если бы не помощь, большая и маленькая, со стороны друзей, родственников и знакомых, которые соглашались читать, слушать, обсуждать и делиться со мной своими профессиональными знаниями и опытом. Йорн Лиер Хорст, Эрик Верге Бейесен, Йонни Бренна, Хеге Энгер, Лине Онсрюд Бюан, Петтер Антон Нэсс, Тургейр Хиграфф, Николай Йегот, Кристин «Кикки» Иенссен, Вибеке Эдегорд Нор — спасибо вам огромное!

Особая благодарность Бенедикте. Ты остра на язык. Ты великолепна.

Те, кто хорошо со мной знаком, знают, что путь к моему первому изданию был долог. Поэтому последняя благодарность — мне самому. Спасибо, что ты не бросил писать.

Осло, декабрь 2009 г.

Томас Энгер

Примечания

1

Халлдис Мурен Весос (1907–1995) — норвежская поэтесса и переводчица. (Здесь и далее — прим. перев.)

2

НРК — норвежская государственная телерадиокомпания, крупнейшая в стране.

3

Трине Халтвик (р. 1965) — знаменитая норвежская гандболистка.

4

Ежегодный фестиваль южноазиатской музыки, проходящий в Осло, один из крупнейших в Европе.

5

Quid pro quo — услуга за услугу (лат.).

6

Гру Харлем Брунтланд (р. 1939) — знаменитый норвежский политик, трижды возглавлявшая норвежское правительство.

7

Институт Кристиана Микельсена в Бергене — один из ведущих скандинавских независимых институтов, занимающийся изучением развивающихся стран и вопросами соблюдения прав человека.

8

«Инспектор Деррик» — немецкий полицейский сериал (1974–1998).

9

«Секретный агент Макгайвер» — популярный американский телесериал (1985–1992).

10

Робер Брессон (1901–1999) — французский кинорежиссер и сценарист.

11

Существует два варианта норвежского языка: букмол, которым пользуются около 95 % населения, и нюнорск, искусственно созданный в XIX веке, которым пользуются не более 5 % населения Норвегии.

12

Халлвард Флатланд (р. 1957) — популярный норвежский телеведущий и комментатор.

13

Колбейн Фалкейд (р. 1933) — известный норвежский поэт.

14

Норвежский музыкальный коллектив, исполняющий баллады и народную музыку в современной обработке.

15

Дело Ордерюдов — известное в Норвегии уголовное дело о тройном убийстве, совершенном в 1999 году. Одним из доказательств вины послужила иголка хвойного дерева, обнаруженная на шерстяном носке одной из обвиняемых.

16

Но секрет мой скрыт во мне, никто не узнает мое имя! (итал.)

17

Нет, нет! У твоих уст я произнесу его, когда засияет заря! (итал.)

18

На рассвете я одержу победу! Я одержу победу! Я одержу победу! (итал.)

Content

Томас Энгер
Мнимая смерть

Пролог Сентябрь-2007

Глава 1 Июнь 2009

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Глава 46

Глава 47

Глава 48

Глава 49

Глава 50

Глава 51

Глава 52

Глава 53

Глава 54

Глава 55

Глава 56

Глава 57

Глава 58

Глава 59

Глава 60

Глава 61

Глава 62

Глава 63

Глава 64

Глава 65

Глава 66

Глава 67

Глава 68

Глава 69

Глава 70

Глава 71

Глава 72

Глава 73

Благодарности

Примечания