Владимир Маяковский

ПАРИЖ

1924–1925

ЕДУ

Билет —

щелк.

Щека —

чмок.

Свисток —

и рванулись туда мы

куда,

как сельди,

в сети чулок

плывут

кругосветные дамы.

Сегодня приедет —

уродом-урод,

а завтра —

узнать посмейте-ка:

в одно

разубран

и город и рот —

помады,

огней косметика.

Веселых

тянет в эту вот даль.

В Париже грустить?

Едва ли!

В Париже

площадь

и та Этуаль,

а звезды —

так сплошь этуали.

Засвистывай,

трись,

врезайся и режь

сквозь Льежи

и об Брюссели.

Но нож

и Париж,

и Брюссель

и Льеж —

тому,

кто, как я, обрусели.

Сейчас бы

в сани

с ногами —

в снегу,

как в газетном листе б…

Свисти,

заноси снегами

меня,

прихерсонская степь…

Вечер,

поле,

огоньки,

дальняя дорога, —

сердце рвется от тоски,

а в груди —

тревога.

Эх, раз,

еще раз,

стих — в пляс.

Эх, раз,

еще раз,

рифм хряск.

Эх, раз,

еще раз,

еще много, много раз…

Люди

разных стран и рас,

копая порядков грядки,

увидев,

как я

себя протряс,

скажут:

в лихорадке.

ГОРОД

Один Париж —

адвокатов,

казарм,

другой —

без казарм и без Эррио.

Не оторвать

от второго

глаза —

от этого города серого.

Со стен обещают:

«Un verre de Koto

donne de l’energie»[1].

Вином любви

каким

и кто

мою взбудоражит жизнь?

Может,

критики

знают лучше.

Может,

их

и слушать надо.

Но кому я, к черту, попутчик!

Ни души

не шагает

рядом.

Как раньше,

свой

раскачивай горб

впереди

поэтовых арб —

неси,

один,

и радость,

и скорбь,

и прочий

людской скарб.

Мне скучно

здесь

одному

впереди,—

поэту

не надо многого,—

пусть

только

время

скорей родит

такого, как я,

быстроногого.

Мы рядом

пойдем

дорожной пыльцой.

Одно

желанье

пучит:

мне скучно —

желаю

видеть в лицо,

кому это

я

попутчик?!

«Je suis un chameau»[2],

в плакате стоят

литеры,

каждая — фут.

Совершенно верно:

«je suis»,—

это

«я»,

a «chameau» —

это

«я верблюд».

Лиловая туча,

скорей нагнись,

меня

и Париж полей,

чтоб только

скорей

зацвели огни

длиной

Елисейских полей.

Во всё огонь —

и небу в темь

и в чернь промокшей пыли.

В огне

жуками

всех систем

жужжат

автомобили.

Горит вода,

земля горит,

горит

асфальт

до жжения,

как будто

зубрят

фонари

таблицу умножения.

Площадь

красивей

и тысяч

дам-болонок.

Эта площадь

оправдала б

каждый город.

Если б был я

Вандомская колонна,

я б женился

на Place de la Concorde[3].

ВЕРЛЕН И СЕЗАН

Я стукаюсь

о стол,

о шкафа острия —

четыре метра ежедневно мерь.

Мне тесно здесь

в отеле Istria[4] —

на коротышке

rue Campagne-Première[5],

Мне жмет.

Парижская жизнь не про нас —

в бульвары

тоску рассыпай.

Направо от нас —

Boulevard Montparnasse[6],

налево —

Boulevard Raspail[7].

Хожу и хожу,

не щадя каблука,—

хожу

и ночь и день я, —

хожу трафаретным поэтом, пока

в глазах

не встанут виденья.

Туман — парикмахер,

он делает гениев —

загримировал

одного

бородой —

Добрый вечер, m-г Тургенев.

Добрый вечер, m-me Виардо.

Пошел:

«За что боролись?

А Рудин?..

А вы,

именье

возьми подпальни»…

Мне

их разговор эмигрантский

нуден,

и юркаю

в кафе от скульни.

Да.

Это он,

вот эта сова —

не тронул

великого

тлен.

Приподнял шляпу:

«Comment ça va,

cher camarade Verlaine?[8]

Откуда вас знаю?

Вас знают все.

И вот

довелось состукаться.

Лет сорок

вы тянете

свой абсент

из тысячи репродукций.

Я раньше

вас

почти не читал,

а нынче —

вышло из моды, —

и рад бы прочесть —

не поймешь ни черта:

по-русски дрянь,—

переводы.

Не злитесь,—

со мной,

должно быть, и вы

знакомы

лишь понаслышке.

Поговорим

о пустяках путевых,

о нашинском ремеслишке.

Теперь

плохие стихи —

труха.

Хороший —

себе дороже.

С хорошим

и я б

свои потроха

сложил

под забором

тоже.

Бумаги

гладь

облевывая

пером,

концом губы —

поэт,

как блядь рублевая,

живет

с словцом любым.

Я жизнь

отдать

за сегодня

рад.

Какая это громада!

Вы чуете

слово —

пролетариат? —

ему

грандиозное надо.

Из кожи

надо

вылазить тут,

а нас —

к журнальчикам

премией.

Когда ж поймут,

что поэзия —

труд,

что место нужно

и время ей.

«Лицом к деревне» —

заданье дано,—

за гусли,

поэты-други!

Поймите ж —

лицо у меня

одно —

оно лицо,

а не флюгер.

А тут и ГУС

отверзает уста:

вопрос не решен.

«Который?

Поэт?

Так ведь это ж —

просто кустарь,

простой кустарь,

без мотора».

Перо

такому

в язык вонзи,

прибей

к векам кунсткамер.

Ты врешь.

Еще

не найден бензин,

что движет

сердец кусками.

Идею

нельзя

замешать на воде.

В воде

отсыреет идейка.

Поэт

никогда

и не жил без идей.

Что я —

попугай?

индейка?

К рабочему

надо

идти серьезней —

недооценили их мы.

Поэты,

покайтесь,

пока не поздно,

во всех

отглагольных рифмах.

У нас

поэт

событья берет —

опишет

вчерашний гул,

а надо

рваться

в завтра,

вперед,

чтоб брюки

трещали

в шагу.

В садах коммуны

вспомнят о барде

какие

птицы

зальются им?

Что

будет

с веток

товарищ Вардин

рассвистывать

свои резолюции?!

За глотку возьмем.

«Теперь поори,

несбитая быта морда!»

И вижу,

зависть

зажглась и горит

в глазах

моего натюрморта.

И каплет

с Верлена

в стакан слеза.

Он весь —

как зуб на сверле́.

Тут

к нам

подходит

Поль Сезан:

«Я

так

напишу вас, Верлен».

Он пишет.

Смотрю,

как краска свежа.

Monsieur,

простите вы меня,

у нас

старикам,

как под хвост вожжа,

бывало

от вашего имени.

Бывало —

сезон,

наш бог — Ван-Гог,

другой сезон —

Сезан.

Теперь

ушли от искусства

вбок —

не краску любят,

а сан.

Птенцы —

у них

молоко на губах,—

а с детства

к смирению падки.

Большущее имя взяли

АХРР,

а чешут

ответственным

пятки.

Небось

не напишут

мой портрет,—

не трут

понапрасну

кисти.

Ведь то же

лицо как будто,—

ан нет,

рисуют

кто поцекистей.

Сезан

остановился на линии,

и весь

размерсился — тронутый.

Париж,

фиолетовый,

Париж в анилине,

вставал

за окном «Ротонды».

NOTRE-DAME

Другие здания

лежат,

как грязная кора,

в воспоминании

о Notre-Dame’e[9].

Прошедшего

возвышенный корабль,

о время зацепившийся

и севший на мель.

Раскрыли дверь —

тоски тяжелей;

желе

из железа —

нелепее.

Прошли

сквозь монаший

служилый елей

в соборное великолепие.

Читал

письмена,

украшавшие храм,

про боговы блага

на небе.

Спускался в партер,

подымался к хорам,

смотрел удобства

и мебель.

Я вышел —

со мной

переводчица-дура,

щебечет

бантиком-ротиком:

«Ну, как вам

нравится архитектура?

Какая небесная готика!»

Я взвесил все

и обдумал, —

ну вот:

он лучше Блаженного Васьки.

Конечно,

под клуб не пойдет —

темноват,

об этом не думали

классики.

Не стиль…

Я в этих делах не мастак.

Не дался

старью на съедение.

Но то хорошо,

что уже места

готовы тебе

для сидения.

Его

ни к чему

перестраивать заново —

приладим

с грехом пополам,

а в наших —

ни стульев нет,

ни орга́нов.

Копнёшь —

одни купола.

И лучше б оркестр,

да игра дорога —

сначала

не будет финансов, —

а то ли дело

когда орга́н —

играй

хоть пять сеансов.

Ясно —

репертуар иной —

фокстроты,

а не сопенье.

Нельзя же

французскому госкино

духовные песнопения.

А для рекламы —

не храм,

а краса —

старайся

во все тяжкие.

Электрорекламе —

лучший фасад:

меж башен

пустить перетяжки,

да буквами разными:

«Signe de Zoro»[10],

чтоб буквы бежали,

как мышь.

Такая реклама

так заорет,

что видно

во весь Boulmiche[11].

А если

и лампочки

вставить в глаза

химерам

в углах собора,

тогда —

никто не уйдет назад:

подряд —

битковые сборы!

Да, надо

быть

бережливым тут,

ядром

чего

не попортив.

В особенности,

если пойдут

громить

префектуру

напротив.

ВЕРСАЛЬ

По этой

дороге,

спеша во дворец,

бесчисленные Людовики

трясли

в шелках

золоченых каретц

телес

десятипудовики.

И ляжек

своих

отмахав шатуны,

по ней,

марсельезой пропет,

плюя на корону,

теряя штаны,

бежал

из Парижа

Капет.

Теперь

по ней

веселый Париж

гоняет

авто рассияв, —

кокотки,

рантье, подсчитавший барыш,

американцы

и я.

Версаль.

Возглас первый:

«Хорошо жили стервы!»

Дворцы

на тыщи спален и зал —

и в каждой

и стол

и кровать.

Таких

вторых

и построить нельзя —

хоть целую жизнь

воровать!

А за дворцом,

и сюды

и туды,

чтоб жизнь им

была

свежа,

пруды,

фонтаны,

и снова пруды

с фонтаном

из медных жаб.

Вокруг,

в поощренье

жантильных манер,

дорожки

полны стату́ями —

везде Аполлоны,

а этих

Венер

безруких,—

так целые уймы.

А дальше —

жилья

для их Помпадурш —

Большой Трианон

и Маленький.

Вот тут

Помпадуршу

водили под душ,

вот тут

помпадуршины спаленки.

Смотрю на жизнь —

ах, как не нова!

Красивость —

аж дух выматывает!

Как будто

влип

в акварель Бенуа,

к каким-то

стишкам Ахматовой.

Я все осмотрел,

поощупал вещи.

Из всей

красотищи этой

мне

больше всего

понравилась трещина

на столике

Антуанетты.

В него

штыка революции

клин

вогнали,

пляша под распевку,

когда

санкюлоты

поволокли

на эшафот

королевку.

Смотрю,

а все же —

завидные видики!

Сады завидные —

в розах!

Скорей бы

культуру

такой же выделки,

но в новый,

машинный ро́змах!

В музеи

вот эти

лачуги б вымести!

Сюда бы —

стальной

и стекольный

рабочий дворец

миллионной вместимости, —

такой,

чтоб и глазу больно.

Всем,

еще имеющим

купоны

и монеты,

всем царям —

еще имеющимся —

в назидание:

с гильотины неба,

головой Антуанетты,

солнце

покатилось

умирать на зданиях.

Расплылась

и лип

и каштанов толпа,

слегка

листочки ворся.

Прозрачный

вечерний

небесный колпак

закрыл

музейный Версаль.

ЖОРЕС

Ноябрь,

а народ

зажат до жары.

Стою

и смотрю долго:

на шинах машинных

мимо —

шары

катаются

в треуголках.

Войной обагренные

руки

умыв

и красные

шансы

взвесив,

коммерцию

новую

вбили в умы —

хотят

спекульнуть на Жоресе.

Покажут рабочим —

смотрите,

и он

с великими нашими

тоже.

Жорес

настоящий француз.

Пантеон

не станет же

он

тревожить.

Готовы

потоки

слезливых фраз.

Эскорт,

колесницы —

эффект!

Ни с места!

Скажите,

кем из вас

в окне

пристрелен

Жорес?

Теперь

пришли

панихидами выть.

Зорче,

рабочий класс!

Товарищ Жорес,

не дай убить

себя

во второй раз.

Не даст.

Подняв

знамен мачтовый лес,

спаяв

людей

в один

плывущий флот,

громовый и живой,

по-прежнему

Жорес

проходит в Пантеон

по улице Суфло.

Он в этих криках,

несущихся вверх,

в знаменах,

в шагах,

в горбах

«Vivent les Soviets!..

A bas la guerre!..

Capitalisme à bas!..»[12]

И вот —

взбегает огонь

и горит,

и песня

краснеет у рта.

И кажется —

снова

в дыму

пушкари

идут

к парижским фортам.

Спиною

к витринам отжали —

и вот

из книжек

выжались

тени.

И снова

71-й год

встает

у страниц в шелестении.

Гора

на груди

могла б подняться.

Там

гневный окрик орет:

«Кто смел сказать,

что мы

в семнадцатом

предали

французский народ?

Неправда,

мы с вами,

французские блузники.

Забудьте

этот

поклеп дрянной.

На всех баррикадах

мы ваши союзники,

рабочий Крезо,

и рабочий Рено».

ПРОЩАНИЕ

(КАФЕ)

Обыкновенно

мы говорим:

все дороги

приводят в Рим.

Не так

у монпарнасца.

Готов поклясться.

И Рем

и Ромул,

и Ремул и Ром

в «Ротонду» придут

или в «Дом»[13].

В кафе

идут

по сотням дорог,

плывут

по бульварной реке.

Вплываю и я:

«Garçon,

un grog

americain!»[14]

Сначала

слова

и губы

и скулы

кафейный гомон сливал.

Но вот

пошли

вылупляться из гула

и лепятся

фразой

слова.

«Тут

проходил

Маяковский давеча,

хромой —

не видали рази?» —

«А с кем он шел?» —

«С Николай Николаичем». —

«С каким?» —

«Да с великим князем!»

«С великим князем?

Будет врать!

Он кругл

и лыс,

как ладонь.

Чекист он,

послан сюда

взорвать…» —

«Кого?» —

«Буа-дю-Булонь[15].

Езжай, мол, Мишка…»

Другой поправил:

«Вы врете,

противно слушать!

Совсем и не Мишка он,

а Павел.

Бывало сядем —

Павлуша! —

а тут же

его супруга,

княжна,

брюнетка,

лет под тридцать…» —

«Чья?

Маяковского?

Он не женат». —

«Женат —

и на императрице». —

«На ком?

Ее же расстреляли…» —

«И он

поверил…

Сделайте милость!

Ее ж Маяковский спас

за трильон!

Она же ж

омолодилась!»

Благоразумный голос:

«Да нет,

Вы врете —

Маяковский — поэт». —

«Ну да, —

вмешалось двое саврасов, —

в конце

семнадцатого года

в Москве

чекой конфискован Некрасов

и весь

Маяковскому отдан.

Вы думаете —

сам он?

Сбондил до иот —

весь стих,

с запятыми,

скраден.

Достанет Некрасова

и продает —

червонцев по десять

на день».

Где вы,

свахи?

Подымись, Агафья!

Предлагается

жених невиданный.

Видано ль,

чтоб человек

с такою биографией

был бы холост

и старел невыданный?!

Париж,

тебе ль,

столице столетий,

к лицу

эмигрантская нудь?

Смахни

за ушми

эмигрантские сплетни.

Провинция! —

не продохнуть. —

Я вышел

в раздумье —

черт его знает!

Отплюнулся —

тьфу напасть!

Дыра

в ушах

не у всех сквозная —

другому

может запасть!

Слушайте, читатели,

когда прочтете,

что с Черчиллем

Маяковский дружбу вертит

или

что женился я

на кулиджевской тете,

то, покорнейше прошу, —

не верьте.

ПРОЩАНЬЕ

В авто,

последний франк разменяв,

— В котором часу на Марсель? —

Париж

бежит,

провожая меня,

во всей

невозможной красе.

Подступай

к глазам,

разлуки жижа,

сердце

мне

сантиментальностью расквась!

Я хотел бы

жить

и умереть в Париже,

Если б не было

такой земли —

Москва.

Комментарии

Цикл стихотворений «Париж» (поэма, по определению автора) впервые полностью был напечатан отдельным изданием в изд. «Московский рабочий». М., 1925 (вышло в октябре)[16]. Вошел в Собр. соч., т. 2, раздел «Запад».

В основу цикла легли впечатления от поездки поэта во Францию в ноябре — декабре 1924 года. Над стихами этого цикла Маяковский работал зимой 1924/1925 года.

В мае — июне 1925 года на пути в Америку Маяковский передал несколько стихотворений этого цикла газете «Парижский вестник», где они и были опубликованы под общим заглавием «Париж (Из поэмы Маяковского)».

В автобиографии «Я сам» «Париж» был назван поэтом в числе важнейших итогов 1925 года: «Еду вокруг земли. Начало этой поездки — последняя поэма (из отдельных стихов) на тему «Париж».

Еду. Впервые — газ. «Парижский вестник», Париж, 1925, 3 июня и журн. «Прожектор». М., 1925, № 12.

В Париже площадь и та Этуаль… — Площадь в центре столицы Франции Этуаль (франц. étoile) — звезда.

Город. Впервые — газ. «Парижский вестник», Париж, 1925, 3 июня и журн. «Прожектор», М., 1925, № 12.

Эррио, Эдуард (1872–1957) — французский политический деятель, председатель партии радикалов (с 1919 г.) в 1924–1925 гг. — премьер-министр.

Но кому я, к черту, попутчик!.. Желаю видеть в лицо, кому это я попутчик! — Попутчик — так называли деятели РАПП’а писателей, сочувствовавших социалистической революции, но не поднимавшихся, по их мнению, до уровня истинно пролетарских писателей.

«… я считаю себя пролетарским поэтом, а пролетарских поэтов ВАПП’а — себе попутчиками», — говорил Маяковский на собрании Федерации объединений советских писателей в 1928 году. «Не ярлыком решается вопрос о «пролетарственности» писателя, а литературным соревнованием. Надо сорвать ярлыки, перетряхнуть патенты, тогда слово «пролет-поэт» получит смысл» (Выступление Маяковского на диспуте «О разногласиях в литературной политике» — 1925 г.).

Верлен и Сезан. Впервые — газ. «Парижский вестник», Париж, 1925, 24 июня и журн «Прожектор», М., 1925, № 13.

Верлен, Поль (1844–1896) — французский поэт, один из основоположников символистского направления во французской литературе. По словам Горького, «в его всегда меланхолических и звучащих глубокой тоской стихах был ясно слышен вопль отчаяния, боль чуткой и нежной души, которая жаждет света, жаждет чистоты, ищет бога и не находит, хочет любить людей и не может» (М. Горький. Собр. соч., в 30 тт., т. 23, стр. 124–125).

Сезан, Поль (1839–1906) — французский художник, один из основоположников постимпрессионизма.

Мне тесно здесь в отеле Istria… — В этой гостинице в центре города Маяковский останавливался всякий раз, приезжая в Париж.

Лет сорок вы тянете свой абсент из тысячи репродукций. — На многих портретах Верлен изображался пьющим абсент. Не исключено, что здесь ассоциации с полотном Сезанна, на котором Верлен изображен с кружкой абсента.

Виардо-Гарсиа, Полина (1821–1910) — известная певица, друг И. С. Тургенева.

ГУС — Государственный ученый совет Народного комиссариата просвещения РСФСР.

Вардин — псевд. Мгеладзе И. В. (1890–1943) — литературный критик, один из руководителей ВАПП’а.

Ван-Гог, Винсент (1853–1890) — голландский живописец, один из представителей постимпрессионизма, оказавший большое влияние на развитие европейского искусства начала XX в.

АХРР — Ассоциация художников революционной России, возникшая в 1922 году.

Notre-Dame. Впервые — альм. «Красная новь», М., 1925, № 1.

…он лучше Блаженного Васьки. — Храм Василия Блаженного в Москве, величайший памятник русской культуры XVI века.

«Signe de Zoro» — «Знак Зоро» — название кинофильма, шедшего на экранах Москвы.

Версаль. Впервые — журн. «Красная новь», М., 1925, кн. 5, май.

…плюя на корону, теряя штаны, бежал из Парижа Капет. — Имеются в виду события Великой Французской революции 1789 года, в результате которых король Людовик XVI пытался в июне 1791 года бежать из страны. Капет — основатель одной из династий французских королей — Капетингов, младшей ветвью которых являлись Бурбоны.

Бенуа, Александр Николаевич (1870–1960) — русский художник, один из основателей художественного направления «Мир искусства». С 1926 года жил в Париже.

…понравилась трещина на столике Антуанетты. — Мария Антуанетта (1755–1793) — французская королева, жена короля Людовика XVI. «Трещина на столике» — здесь поэтический образ, ассоциируемый с событиями Французской революции.

Жорес. Впервые — альм. «Красная новь», М., 1925, № 2.

Стою и смотрю долго … хотят спекульнуть на Жоресе. — Жорес, Жан (1859–1914) — видный деятель французского и международного социалистического движения. Имеется в виду церемония переноса праха Жореса в Пантеон, состоявшаяся в ноябре 1924 года (Маяковский в это время находился в столице Франции).

Прощание (Кафе). Впервые — газ. «Парижский вестник», Париж, 1925, 3 июня, вместе со стихотворением «Прощанье», как цикл, и журн. «Огонек», М., 1925, № 28, 5 июля под заглавием: «Кафе (Прощание)», с подзаголовком: «Из поэмы Вл. Маяковского».

И Рем и Ромул, и Ремул и Ром… — Маяковский здесь обыгрывает имена легендарных основателей Рима — Ромула (первого царя Рима) и его брата Рема.

Где вы, свахи? Подымись, Агафья! — Агафья Тихоновна — персонаж из пьесы Гоголя «Женитьба».

…на кулиджевской тете… — Кулидж, Калвин (1872–1933) — один из лидеров буржуазной «республиканской» партии в США, президент США (1923–1929), занимавший враждебную позицию по отношению к СССР.

Прощанье. Впервые — газ. «Парижский вестник», Париж, 1925, 3 июня, и сб. «Париж», изд. «Московский рабочий», 1925.

А. Крюкова

Примечания

1

Стакан Кото дает энергию (франц.).

2

Я верблюд (франц.).

3

Площадь Согласия (франц.).

4

Истрия (франц.).

5

Название улицы в Париже (франц.).

6

Бульвар Монпарнас (франц.).

7

Бульвар Распай (франц.).

8

Как поживаете, дорогой товарищ Верлен? (франц.)

9

Собор Парижской богоматери (франц.).

10

Знак Зоро (франц.).

11

Бульвар в Париже (франц.).

12

Да здравствуют Советы!..

Долой войну!..

Долой капитализм!.. (франц.)

13

Кафе на Монпарнасе.

14

Официант,

грог

по-американски! (франц.)

15

Булонский лес.

16

Первые публикации отдельных стихотворений см. в примечаниях к ним.

Content

Владимир Маяковский
ПАРИЖ
1924–1925

ЕДУ

ГОРОД

ВЕРЛЕН И СЕЗАН

NOTRE-DAME

ВЕРСАЛЬ

ЖОРЕС

ПРОЩАНИЕ

ПРОЩАНЬЕ

Комментарии

Примечания