Барбара Картленд

Любовный узел

Примечание автора

В этом романе герцог ищет «золотое руно».

Согласно древнегреческому мифу, Ясон и его спутники — так называемые аргонавты — отправились на поиски золотого руна. Это была шкура принесенного Фриксом в жертву Зевсу золоторунного барана, которую охранял никогда не смыкавший глаз дракон.

После многочисленных приключений, преодолев немало трудностей, Ясону удалось добыть золотое руно.

Выражение «отправиться на поиски золотого руна» в переносном смысле означает попытку человека совершить невозможное.

Глава 1

1872 год

— Это просто нелепо! — Леди Брэнстон была вне себя от ярости. — Я даже не представляю себе, что могло бы вызвать большее недовольство герцога, чем присутствие на его приеме глупой, неотесанной девчонки!

— Не понимаю, с чего это Катрина должна оказаться глупой, — несколько высокомерно произнес лорд Брэнстон. — Мой зять был исключительно умным человеком, так же как и моя сестра.

И он холодно добавил:

— У них было мало денег, и они прожили всю жизнь за границей, но это отнюдь не говорит о том, что они были глупыми людьми.

По его тону жена поняла, что зашла слишком далеко.

Обычно она могла уговорами и лестью добиться от мужа чего угодно. Однако она знала, что он очень гордится своей семьей. Любой выпад в адрес его родственников делал его раздражительным и несговорчивым.

— Кроме того, я уже говорил с Линдбруком, — продолжал лорд Брэнстон, — и он сказал мне, что, разумеется, мы можем привезти Катрину с собой в пятницу.

Он сделал небольшую паузу, а потом добавил:

— В конце концов, его дом размерами не уступает казарме, и для него не составит труда найти комнату для еще одной дамы.

Леди Брэнстон поджала губы и с негодующим видом принялась расхаживать по комнате.

— Хорошо, Артур, — сказала она наконец. — Если таково твое окончательное решение, нет смысла больше говорить на эту тему. В то же время я надеюсь, что ты берешь на себя полную ответственность за свою племянницу.

Она остановилась и посмотрела на него.

— Ты должен будешь позаботиться, чтобы гостей не стала раздражать девчонка, совершенно невежественная во всем, что касается их привычного круга интересов. Если хочешь знать мое мнение, она будет чувствовать себя совершенно не на своем месте.

И с этим прощальным выпадом она вышла из комнаты. Лорд Брэнстон, вздохнув, направился к камину.

Ему следовало предвидеть, что идея поселить Катрину у себя в доме вызовет недовольство Люси.

«Но разве я мог иначе поступить с бедным ребенком?» — спросил он себя.

Получив известие о том, что его единственная сестра и ее муж погибли в железнодорожной катастрофе, он тут же поспешил во Францию, где неподалеку от Амьена они жили.

Их домик был очень маленьким, но тем не менее он показался ему удобным и хорошо обставленным. Племянницу он нашел в полной растерянности оттого, что так неожиданно она осталась совсем одна на свете.

— Папа и мама отправились в Париж всего на два дня, — рассказала она ему, — потому что папа хотел поговорить с владельцем галереи о своей картине, которую он только что закончил.

Лорд Брэнстон подумал, что она очень хорошенькая и, несмотря на обрушившееся на нее горе, замечательно владеет собой.

Он ласковым, но не допускающим никаких возражений тоном объявил ей, что отныне она будет жить у него в доме и что он будет заботиться о ней.

Девушка была очень благодарна ему и, на его взгляд, повела себя в сложившейся ситуации весьма благоразумно.

Он устроил так, чтобы Катрина с надежными сопровождающими в самом скором времени последовала за ним в Англию. Но прежде девушка хотела упаковать все те принадлежавшие ее родителям вещи, которые она собиралась сохранить у себя.

Только оставшись один, лорд Брэнстон задумался о том, что скажет по поводу всего происшедшего Люси.

Он женился во второй раз, когда ему было уже далеко за пятьдесят, на обворожительной вдове, бывшей на семнадцать лет моложе его.

Она очаровала и совершенно покорила его. К тому же поскольку она происходила из хорошей семьи — в противном случае он даже не стал бы рассматривать возможность подобного союза, — ему показалось весьма разумным, если двое овдовевших людей найдут утешение друг в друге.

Лишь после свадьбы лорд Брэнстон понял, что Люси вовсе не стала глубоко несчастной из-за того, что ее первый муж покинул этот мир. Более того, будь она до конца честной с собой, она признала бы, что была рада избавиться от него.

Лорд Брэнстон, напротив, горячо оплакивал свою жену. Он страстно любил ее, несмотря на то что она не смогла родить ему детей. А он очень хотел иметь сына. Ему хотелось бы иметь и дочь, которую он смог бы ввести в высшее общество, где сам занимал не последнее место.

Люси была более чем рада познакомиться с его высокопоставленными друзьями и быть представленной в Букингемском дворце. Она наслаждалась своей ролью хозяйки дома на Брук-стрит и огромного, внушительного особняка в провинции.

Она отлично знала, что больше всего на свете ее муж хотел иметь сына. И она была намерена подарить его ему, но, с ее точки зрения, важнее было сначала завоевать признание в свете. Ей хотелось, чтобы ее называли «эта остроумная леди Брэнстон», каковой она себя считала с редким самодовольством.

Чего она не ожидала и даже никогда не предполагала, так это того, что неожиданно влюбится. Едва увидев герцога Линдбрука, она поняла, что именно он тот человек, за которого она должна была выйти замуж.

Он был воплощением прекрасного принца, о котором она мечтала с ранней юности. И ее вовсе не волновало, что она была на несколько лет старше его, так же как и то, что герцог объявил о своем намерении никогда не жениться, какое бы давление ни оказывали на него родственники.

По мнению Люси, если уж она не могла выйти за герцога замуж, альтернатива была очевидна. Рано или поздно герцог поддастся ее чарам, поскольку за годы своего вдовства Люси достигла совершенства в искусстве обольщения.

До того как она во второй раз вышла замуж, у нее не было средств на достойную оправу «бриллианту», как она себя мысленно называла. К счастью, лорд Брэнстон оказался исключительно щедрым во всем, что касалось туалетов и драгоценностей. Теперь, когда она сверкала и переливалась, как рождественская елка, Люси была уверена, что ни один мужчина, не говоря уж о герцоге, не устоит перед ней.

Однако ей пришлось столкнуться с серьезным соперничеством. Представители высшего света во главе с принцем Уэльским вовсю наслаждались жизнью, несмотря на чопорное уныние, царившее в Виндзорском дворце. И не было ни одной великосветской дамы, которая не сочла бы за честь стать объектом внимания герцога Линдбрука.

Люси была уверена в своей привлекательности. Но ее совсем не радовала перспектива появляться повсюду в сопровождении молоденькой девчонки, которую ей придется опекать и которая, без сомнения, станет цепляться за нее, как ядовитый плющ.

Когда Люси оказалась наконец в своей спальне, она топнула ногой и гримаса гнева исказила ее прелестное лицо. Но тут она случайно бросила взгляд в зеркало и спохватилась. Она знала, что не может позволить себе предаваться подобным эмоциям — это непременно оставит морщины на ее нежной коже.

Усилием воли она заставила себя спокойно сесть за туалетный столик и стала внимательно всматриваться в свое отражение.

Безусловно, она была необычайно хороша собой. Золотистые волосы, которые она слегка подкрашивала, хотя об этом никто не догадывался, напоминали предзакатное солнце. В ее глазах, казалось, отражалась морская синева, а губы, о которых многие мужчины говорили ей, что они созданы для поцелуев, отличались совершенной формой.

— О чем мне беспокоиться, если я так выгляжу? — спросила себя Люси.

В то же время она понимала, какой обузой окажется для нее дебютантка, которая повсюду станет ее сопровождать. Эта мысль приводила ее в такое бешенство, что она готова была закричать.

Разумеется, эта надоедливая девица ни в коей мере не сможет соперничать с ней. Но Люси желала быть единственной звездой на небосклоне, чтобы герцог да и все остальные восхищались только ею одной.

Вернувшись в Брэнстон-Хаус, лорд Брэнстон сообщил жене, что Катрина приедет через три или четыре дня. Сначала Люси даже не поняла, что в намерения мужа входит держать девчонку при себе до тех пор, пока та не выйдет замуж.

— Не будет ли лучше, дорогой Артур, — сказала она, — если у твоей племянницы найдется гувернантка или надежная компаньонка, которая сможет пожить с ней за городом, пока не закончится лондонский сезон? В конце концов, бедная девочка сейчас в глубоком трауре и не сможет принимать приглашения даже на чай, не говоря уже о балах и приемах.

— А вот в этом ты ошибаешься, — ответил лорд Брэнстон.

Люси с удивлением взглянула на него, и он пояснил:

— Катрина сказала мне, что ни ее отец, ни моя сестра не одобряли обычая носить траур. По ее словам, они не верили в смерть!

— Что, скажите на милость, она имела в виду? — чуть повысив голос, спросила Люси.

— Как тебе известно, первые годы совместной жизни моя сестра с мужем провели в Индии и, очевидно, увлеклись там буддизмом. Поэтому они верили, что никто не умирает, а живет вечно.

— Никогда в жизни не слышала подобного вздора! — резким тоном заявила Люси. — Как могут люди исповедовать такие глупые и совершенно фантастические идеи? И ты, и я — мы оба видели покойников. И они были безусловно мертвы, когда их клали в гроб и опускали в могилу!

Лорд Брэнстон вздохнул.

— Я полагаю, многие не согласятся с тобой, да я и сам иногда думал о том, как было бы разумно и справедливо, если бы все усилия, потраченные нами в этой жизни на пути к самосовершенствованию, не пропали даром.

— Я не понимаю, о чем ты говоришь, — твердо заявила Люси, — и не намерена больше выслушивать подобный вздор!

— Хочешь ты слушать или нет, — сказал лорд Брэнстон, — но, хотя Катрина глубоко несчастна из-за потери родителей, девочка твердо убеждена, что она с ними никогда не расставалась и что они оберегают ее, и не собирается носить траур.

Он немного помолчал, а потом продолжил:

— Поэтому она будет вести себя так, словно ничего не случилось, и станет посещать все приемы, которые мы будем устраивать и на которые нас будут приглашать.

— Я нахожу из ряда вон выходящим и чрезвычайно бессердечным, что молодая девушка, хоть сколько-нибудь любившая своих родителей, не оплакивает их гибель.

— Я же объяснил тебе, Люси, — с ноткой раздражения в голосе сказал лорд Брэнстон, — что она не верит в их смерть.

— В таком случае, по моему мнению, ее следовало бы поместить в клинику для душевнобольных! — едко заметила Люси.

Но, взглянув на лицо мужа, она поняла, что совершила ошибку. Нежным, ласковым голосом, который, как она знала, он находил совершенно неотразимым, она произнесла:

— Мне очень жаль, дорогой Артур, что ты лишился сестры. Я знаю, как ты любил ее, хотя она все время жила за границей, и, конечно же, мы должны сделать все, что в наших силах, для бедной осиротевшей Катрины.

— Именно это я и хотел от тебя услышать, — тяжело вздохнув, сказал лорд Брэнстон и похлопал жену по плечу. — Я рассчитываю на тебя, дорогая, и надеюсь, что ты оденешь ее так, как это подобает моей племяннице, и сделаешь все возможное, чтобы она произвела хорошее впечатление в обществе.

Именно в этот момент Люси пришло в голову, что чем скорее она сумеет выдать девчонку замуж, тем лучше.

Еще до приезда Катрины Люси уже решила, какие платья она купит ей и в каких именно магазинах. Однако чего она совсем не ожидала, так это того, что Катрина окажется красавицей. Когда девушка вошла в дом лорда Брэнстона, Люси была потрясена. И хотя она и не подозревала об этом, на мгновение ее собственное хорошенькое личико стало почти уродливым.

Катрина оказалась совершенно не такой, какой она ее себе представляла. Люси знала, что сестра Артура, которую она сама никогда не видела, считалась очень хорошенькой и что ее муж, которого та страстно любила, был красивым мужчиной.

Ей всегда казалось нелепым, что Элизабет, которая могла бы царить в высшем свете — а это, по мнению Люси, было самым главным в жизни, — вышла замуж за человека без денег и положения только потому, что влюбилась в него.

Судя по тому, что рассказывал лорд Брэнстон, многие молодые аристократы увивались за его сестрой, едва лишь она вышла из детского возраста.

Майкл Дарлей появился в их загородном поместье по недосмотру родителей Элизабет. Его пригласили на обед, который они устраивали в своем доме перед Балом охотников[1].

Он гостил у одного беспутного пэра, который проникся к нему симпатией. Дарлей был превосходным наездником и умудрился на лошадях своего хозяина выиграть все местные скачки с препятствиями.

Элизабет разрешили присутствовать на обеде, хотя она еще не начала официально выезжать в свет. А потом кто-то из гостей предложил взять ее на бал.

В очень милом, но совсем простом платьице и без всяких украшений девушка разительно отличалась от остальных дам, увенчанных сверкающими диадемами и одетых в пышные кринолины, мешающие им сидеть. Элизабет была похожа на скромную полевую ромашку среди зарослей экзотических орхидей.

Майкл Дарлей сразу же влюбился в нее, а она отдала ему свое сердце.

Они ждали шесть месяцев, в течение которых Дарлей почти постоянно гостил в доме своего приятеля.

Впервые в жизни Элизабет пришлось хитрить и скрывать правду от родных. Она в одиночестве отправлялась кататься верхом, чтобы встречаться с Майклом в лесу. Они также виделись на нескольких приемах, которые устраивались соседями.

Когда влюбленные объявили о своем намерении пожениться, на родителей Элизабет это произвело впечатление разорвавшейся бомбы.

Лорд и леди Брэнстон чуть ли не на коленях умоляли дочь провести сезон в Лондоне, как первоначально планировалось.

Но все было напрасно. Элизабет была влюблена, страстно и безудержно.

Ее родителям пришлось признать, что любое сопротивление ее решению совершенно бесполезно, и в конце концов дать согласие на помолвку.

Не успело сообщение о помолвке появиться в газетах, как Майкл и Элизабет принялись настаивать на том, чтобы была объявлена дата их свадьбы.

Поскольку спорить с влюбленными было пустой тратой времени, лорд и леди Брэнстон вынуждены были капитулировать.

Трудно было найти двух более счастливых людей. У них было очень мало денег; в основном они жили на небольшое содержание, которое выплачивал Элизабет ее отец. Но ничто не имело для них значения, коль скоро они были вместе.

Они путешествовали по всему миру, останавливаясь в самых дешевых гостиницах и зачастую терпя множество неудобств, и наслаждались каждым мгновением.

Когда Майкл заявил о себе как талантливый живописец, они поселились во Франции, где искусство ценили больше, чем в Англии.

Однако нельзя было сказать, что занятие живописью приносило ему сколько-нибудь существенный доход. За те картины в стиле импрессионистов, которые ему нравилось писать, он не получал ни гроша. И его не волновало, что над импрессионистами смеялись и что критики поносили их на все лады.

В то же время Майкл мог также рисовать картины, которые он сам называл «халтурой». Они хорошо продавались, потому что были написаны очень мило и с воображением. Таким образом он зарабатывал достаточно денег, чтобы позволять себе кое-какие излишества. Например, он всегда заботился о том, чтобы у Элизабет были туалеты, в которых она выглядела такой же красивой, как в тот день, когда он впервые увидел ее.

Они были бедны, разумеется, бедны, но только в том, что касалось денег. Их дом был наполнен смехом, остроумными беседами, они интересовались передовыми идеями своего времени, и все это привлекало к ним самых необычных и выдающихся людей.

Кроме того, они старательно откладывали деньги, чтобы каждый год совершать путешествие в какую-нибудь часть света, где они еще ни разу не были.

В Грецию Катрина попала, когда ей было всего пять лет. Двумя годами позже она побывала с родителями в Турции, а еще через год — в Египте.

Еда зачастую была ужасной, а гостиницы, в которых они останавливались, лишены всяких удобств. В то же время они видели то, чего не видели другие путешественники, тратившие на поездку сотни фунтов.

Они возвращались домой с новыми картинами, которые Майкл Дарлей продавал без труда, поскольку они были, как он их называл, «слащаво-красивыми».

В то же время Катрине они очень нравились. Когда она приехала в Лондон, в ее чемоданах было очень мало одежды, хотя она взяла с собой и свои, и мамины вещи. Но все написанные ее отцом картины и даже эскизы, которые она смогла найти в доме, были тщательно упакованы и уложены в дорожные сундуки, которые она за бесценок купила на рынке.

— Не знаю, что ты собираешься делать со всем этим хламом! — презрительно сказала Люси, увидев содержимое сундуков.

— Дядя Артур сказал, что я могу взять с собой все, что захочу, из вещей, принадлежавших моим родителям, — ответила Катрина.

— Если ты собираешься хранить это в своей спальне, там просто невозможно будет повернуться, — возразила Люси. — Распакуй лишь то, что совершенно необходимо, и прикажи слугам отнести сундуки на чердак. Ты всегда сможешь любоваться их содержимым там, если у тебя не найдется дел поважнее.

Катрина ничего не ответила. Она не рассчитывала на то, что тетя поймет ее.

Еще прежде чем Люси впервые заговорила с ней, Катрина почувствовала, что та настроена враждебно. Она явно была недовольна тем, что племянница мужа собирается жить у них.

«Я должна буду уехать, если смогу подыскать себе другое жилье», — несколько растерянно подумала Катрина.

Но до тех пор, как девушка прекрасно понимала, ей следует держаться в тени и как можно реже попадаться Люси на глаза. Она надеялась, что ей просто показалось, будто тетя Люси до такой степени невзлюбила ее. Но эта надежда оказалась напрасной.

По ночам, оставшись одна, девушка беседовала с матерью и делилась с ней тем, как ей тяжело.

— Я делаю все, что в моих силах, мама, — говорила она, — но я чувствую, как от тети Люси исходят волны ненависти, которые буквально захлестывают меня. И хотя я знаю, что должна вести себя так, как повели бы себя на моем месте ты и папа… это очень… очень трудно!

Катрина была уверена, что мать слышит и понимает ее. Она чувствовала, что ее родители рядом с ней, поэтому ей не было одиноко. И только это помогло ей пережить первые дни после приезда в Лондон.

Ей пришлось смириться с тем, что ее жизнь резко изменилась. Никогда больше ей не узнать того счастья, радости и восторга, которые она испытывала в присутствии родителей, любивших и ее, и друг друга так нежно и безраздельно.

«Дядя Артур по-своему очень добр, — думала девушка, — но в этом величественном и слегка угнетающем доме нет любви».

Катрина чувствовала, что все здесь делалось напоказ. Огромный салон с обитой дорогой парчой мебелью и аккуратно расставленными в хрустальных вазах оранжерейными цветами так отличался от маленькой уютной гостиной в их доме во Франции.

Катрина собирала цветы в саду и на лугах и с большой любовью и тщательностью составляла букеты, так что ее отец часто восклицал:

— Я должен нарисовать этот букет, он восхитителен. Это как раз то, что захочет купить какая-нибудь старая леди, потому что эти цветы напомнят ей о ее первом пылком возлюбленном.

При этом он смеялся, потому что это звучало так комично, и Катрина тоже не могла удержаться от смеха.

После этого она бережно относила цветы в небольшую комнату в дальнем крыле дома, окна которой выходили на север. Отец Катрины называл эту комнату своей «студией». Он принимался писать красками букет, непременно не забыв сказать Катрине, что она умная девочка и что эта картина внесет существенный вклад в их семейный бюджет.

Катрина должна была бы быть совсем бесчувственной, чтобы не обрадоваться платьям, которые ей купила тетя, хотя она и знала, что лишние хлопоты и расходы вызвали недовольство Люси.

Когда девушка оделась, волны ненависти, исходившие от тетки, казалось, затопили ее.

— Не знаю, почему ты выглядишь совсем не так, как остальные дебютантки, — сказала Люси однажды.

Глядя на себя в зеркало, Катрина могла понять ее недовольство. Она действительно отличалась от остальных молодых девиц, начинающих выезжать в свет. Она заметила это на первом же приеме, на котором ей довелось присутствовать. Там она встретила еще нескольких дебютанток, тщательно одетых во все белое.

Они либо хихикали между собой, либо застенчиво опускали глаза и словно проглатывали язык, стоило кому-нибудь попытаться завязать с ними беседу.

Но поскольку Катрина повсюду сопровождала своих родителей, ей доводилось встречаться с самыми разными людьми самых различных национальностей. Поэтому она никогда не испытывала робости или смущения.

Отец научил ее находить в любом человеке что-нибудь необычное и интересное.

— У каждого из нас есть какое-то увлечение или мечта, которая заставляет наше сердце биться чаще, — сказал как-то Майкл Дарлей.

Потом, помолчав немного, продолжил:

— Тебе нужно лишь научиться вызывать у людей желание поделиться с тобой своими мыслями и чувствами. И ты увидишь, что каждый человек, если он, конечно, не круглый идиот, необычайно интересен и совершенно неповторим.

— Я понимаю, что ты хочешь сказать, папа, — ответила Катрина. — Но это очень трудно.

— Разумеется, трудно, — подтвердил отец. — Но ты представляй себе, что ты один из археологов, которых мы встречали в Египте, и что ты ищешь сокровища в гробнице. — Он подмигнул Катрине. — Как знать, может быть, ты отыщешь нечто столь же бесценное, всего лишь заглянув в душу человека, который внешне похож на толстую жабу!

Катрина громко расхохоталась в ответ на его слова.

После этого она часто спрашивала отца:

— Как ты думаешь, что мне удалось обнаружить сегодня?

И принималась рассказывать о том, как встретила женщину, которая показалась ей ужасно скучной и неинтересной.

— И знаешь, папа, оказывается, она уже много лет собирает и засушивает редкие растения, но держит это увлечение в секрете, так как ужасно стесняется показывать кому-либо свою коллекцию.

Познакомившись с известным политиком, знаменитым своими смелыми выступлениями в палате депутатов, она обнаружила, что он боится привидений.

Как-то раз на рынке ее мать разговорилась с торговцем скотом, который стал навещать их всякий раз, когда приезжал в Амьен. Как выяснилось, он разводил кошек, пушистых голубых персидских кошек, которых почти никто не видел в тех краях.

Катрине очень нравилось узнавать подобные вещи об окружающих ее людях.

Конечно, теперь, когда она больше не могла рассказывать о своих маленьких открытиях отцу или обсуждать их с ним, все это было уже не так интересно.

— Что касается тети Люси, — как-то ночью, спустя несколько дней после приезда в Лондон, поведала она отцу, — у меня такое ощущение, будто она закована в доспехи… и поскольку она ненавидит меня… мне очень трудно… достучаться до нее.

Она знала, что отец поймет ее.

Ей не было необходимости объяснять ему, что тетя ненавидит ее не за то, что она собой представляет, а за ее внешность.

Глядя в зеркало, Катрина понимала, что ее лицо было совсем иным, возможно, почти детским.

В то же время во всем ее облике было нечто такое, что ее отец называл «одухотворенностью». Он пытался передать это на холсте, но всякий раз чувствовал, что ему это не удается.

— Как может человек изобразить не то, что видит, а то, что чувствует? — сердито спрашивал он.

— Но именно это и пытаются делать импрессионисты, — отвечала Катрина.

— В таком случае я плохой импрессионист! — восклицал ее отец. — Ну да ладно, попробуем в следующий раз. Но это трудно, очень трудно, когда дело касается тебя, моя дорогая.

— Мне кажется, что твоя картина очень хороша, папа.

— Недостаточно хороша, — отвечал Майкл. — Ты прекрасна, но прекрасна той внутренней красотой, которую можно найти на китайских рисунках. В них всегда скрыт глубокий смысл, но его так же трудно уловить, как поймать блуждающий огонек или падающую звезду!

Катрина расхохоталась:

— А теперь ты заставляешь меня чувствовать себя очень важной персоной!

Отец обнял ее за плечи.

— Ты очень, очень важная персона для меня, — сказал он. — И настанет день, когда ты станешь самой важной персоной для человека, который тебя полюбит, если только у него хватит ума понять, что ты, так же как и твоя мать, единственна, неповторима и очень не похожа на других женщин.

— А ты понял это, когда впервые встретил маму?

Ее отец улыбнулся.

— В тот момент, когда я увидел ее, я почувствовал себя так, будто душа покинула мое тело — так она была прекрасна. Но дело было совсем не в этом.

Он перевел дыхание.

— Просто это было встречей двух людей, которые были предназначены друг для друга и которые не могут быть разлучены ни в этом мире, ни в другом.

«Я хотела бы, чтобы однажды такое же случилось и со мной», — решила Катрина.

Она с жалостью подумала, что в кругу знакомых тети Люси с ней никогда не произойдет ничего подобного. Но тут же упрекнула себя за то, что судит слишком поспешно.

Ее мать сказала бы, что она должна не торопиться с выводами и всегда стараться понять точку зрения другого человека.

— Видишь ли, дорогая, — объяснила она ей как-то, — мы посланы в этот мир для того, чтобы расти духовно и развиваться. Чем дальше мы продвигаемся по этому пути, тем больше осознаем, как много нам еще предстоит узнать и понять.

Она улыбнулась и продолжила:

— Это так же интересно и волнующе, как снова и снова слушать прекрасную музыку, которая всякий раз наполняется новым смыслом.

Видя, что дочь внимательно слушает ее, она тихо произнесла:

— Но далеко не все развиваются одинаково, поэтому нельзя быть нетерпимыми к тем, кто оказался менее одаренным, чем мы. — Она вздохнула. — Быть может, у них есть какие-то таланты, которых мы даже не в состоянии понять и оценить. Но мы должны изо всех сил стараться это сделать и тем самым не только помогать людям, но и оказывать на них благотворное воздействие.

В то время Катрина была почти ребенком, но она навсегда запомнила этот разговор.

Теперь она сказала себе, что была слишком нетерпима и чересчур взыскательна. Но в то же время у нее было предчувствие, что она никогда не сможет узнать тетю Люси настолько близко, чтобы выявить скрытые таланты, которыми та обладает. Значит, в данном случае ей придется признать свое поражение.

Было ясно, что ее тетя решительно настроена против того, чтобы Катрина вместе с ними отправилась к герцогу Линдбруку, и это еще больше ухудшило положение дел.

Как стало известно Катрине, этот загородный прием планировался уже давно. И очевидно, ее тетя Люси с нетерпением ждала его. Покупая платья Катрине, она приобрела и для себя несколько новых туалетов.

Катрина слышала, как она разговаривала с продавщицей, которую, по-видимому, хорошо знала:

— Я собираюсь носить эти платья в Линде, когда мы будем гостить у герцога, поэтому они должны быть готовы к следующему четвергу, вы поняли?

— Вы едете в Линд, миледи? Как замечательно!

— Не сомневаюсь, что там будет замечательно, — услышала Катрина самодовольный ответ тетки. — К тому же это будет не совсем обычный визит, поэтому, как вы понимаете, я хочу выглядеть как можно лучше.

— Разумеется, миледи! Мне кажется, вас заинтересует последняя модель, которую мы только что получили. Это платье как раз того же цвета, что и глаза вашей светлости!

И тетя Люси купила еще два голубых платья в придачу к другим туалетам. Катрине пришло в голову, что тете Люси придется гостить в Линде не меньше месяца, если она хочет успеть надеть их все.

Платья, безусловно, были очень красивыми, с пышными изысканными турнюрами, которые за последние четыре года совершенно вытеснили кринолины. Они были сшиты из тончайшей материи, которую, насколько было известно Катрине, привозили из Франции.

Сама Катрина была в восторге от своих новых платьев. Особенно тех, которые отличались более простым и строгим покроем и не были так причудливо отделаны кружевами и оборками, как наряды ее тетки.

Глядя на свои платья, Катрина невольно вспоминала греческие статуи, виденные ею в Афинах. Их изящные каменные облачения пережили столетия, и ни варвары, ни солнце, ни дождь не смогли повредить или разрушить их.

Только когда девушка услышала, как гневно протестует ее тетка, возмущенная намерением мужа взять Катрину с собой в Линд, она осознала, как много этот визит значил для Люси. И у нее возникло смутное ощущение, что это каким-то образом связано с герцогом.

Вплоть до самого последнего дня Люси пыталась убедить лорда Брэнстона оставить Катрину дома.

— Понимаешь ли ты, — говорила она, — что герцог пригласил только самых близких друзей? Все они примерно одного возраста с ним, и у них нет и не может быть никаких общих интересов с Катриной!

Ее муж ничего не отвечал по той простой причине, что уже неоднократно слышал это. К тому же, как и все пожилые мужчины, он терпеть не мог, когда ему перечили, и был полон решимости поступить по-своему.

— Я беру Катрину с собой в Линд, — твердо заявил он наконец, пресекая все дальнейшие разговоры на эту тему. — Как тебе известно, я беседовал с Линдбруком на эту тему и не сомневаюсь, что он уже пригласил какого-нибудь молодого человека, который по возрасту ближе Катрине, чем ты.

Катрина подумала, что это последнее замечание было очень похоже на оскорбление, поэтому не удивилась, когда тетка, оставшись наедине с ней, заявила:

— Тебе очень повезло, что тебя берут в Линд, и я надеюсь, ты это понимаешь и будешь стараться никому не докучать!

— Я попытаюсь, тетя Люси, — ответила Катрина.

— В таком случае держись подальше от герцога и не навязывай свою особу его друзьям.

— Хорошо, тетя Люси.

— Твой дядя вбил себе в голову, что нельзя оставлять тебя одну в доме, хотя я объясняла ему, что многие наши родственники были бы только рады приехать к нам и пожить это время с тобой.

В ее голосе звучало неприкрытое раздражение, и Катрина сочла разумным промолчать.

— Никто не может сказать, — продолжала Люси, — будто я не делаю для тебя всего, что в моих силах. Ни одна дебютантка во всем Лондоне не одета лучше тебя, и, если ты не будешь иметь успеха, не моя в том вина.

— Я очень благодарна вам за все эти чудесные платья, тетя Люси, — сказала Катрина. — И была бы рада остаться дома, лишь бы не огорчать вас.

— Именно это тебе и следовало бы сделать! — оборвала ее Люси. — Но твой дядя твердо намерен взять тебя с собой, и лишь чудо может заставить его изменить решение.

Она посмотрела на племянницу и добавила:

— Как я уже сказала, я сделала все, что могла. И если ты не похожа на обычную дебютантку, остается лишь надеяться, что ты будешь вести себя, как подобает дебютантке!

Она метнула на Катрину взгляд, исполненный откровенной ненависти, и вышла из комнаты, хлопнув за собой дверью.

Катрина вздохнула.

«Это совершенно безнадежно, — подумала она. — Как могу я в угоду тете Люси изменить свою внешность?»

Она поднялась со стула и подошла к огромному, висевшему над камином зеркалу, в котором отражались изящные севрские вазы и массивные часы из позолоченной бронзы, стоявшие на каминной полке.

Девушка принялась внимательно изучать себя в зеркале. Ее огромные глаза глубокого серого цвета, с редким теплым оттенком, напоминавшим окраску грудки голубя, сияли на нежном овальном личике, а волосы были такими светлыми, что ее отец однажды сказал:

— Будь у тебя красные глаза, ты была бы настоящим альбиносом, что было бы просто ужасно!

— Быть может, мне стоит покрасить волосы, папа? — шутя, предложила Катрина.

— Не смей их трогать! — протестующе воскликнул ее отец. — Они так прекрасны и напоминают цветом серебристый жемчужный рассвет в дымке утра. Только художнику пришло бы в голову одарить тебя такой белоснежной кожей и губами цвета мускусной розы!

— Папа, да ты заговорил как поэт! — рассмеялась Катрина.

— Наверное, оттого, что мы с твоей мамой так любим друг друга, у нас неизбежно должен был родиться необычайно красивый ребенок. Хотя, безусловно, это не та традиционная красота, которой восхищается большинство людей!

При этих словах он принялся рассматривать стоявшую на мольберте картину, на которой на фоне синих бархатных портьер была изображена цветущая и несколько вульгарная женщина с волосами с золотистым отливом и голубыми глазами. Это был один из тех традиционных стереотипных портретов, которые ее отец так ненавидел. Но он был написан по заказу голландского консула и изображал его жену. Как было хорошо известно Катрине, эта картина, попав в отличавшийся мишурным великолепием особняк консула, станет вызывать всеобщее восхищение.

Сейчас, мысленно вернувшись в прошлое, Катрина подумала, что, наверное, было бы и неплохо, если бы она больше походила на изображенную на портрете женщину, ведь в этом случае тетя Люси, возможно, была бы довольна ею.

Она вспомнила, что тетя Люси сама обладала всеми достоинствами того типа красоты, который так презирал ее отец, — голубыми глазами, золотистыми волосами и бело-розовым цветом лица.

— Ее красота слишком стандартна, слишком обыденна, — сказал как-то ее отец, рисуя портрет дочери мэра. — Меня так и подмывает пойти подобрать какую-нибудь нищенку в канаве и попытаться разглядеть душу в ее лице!

— Однако, дорогой, деньги, которые ты получишь за этот заказ, — заметила мать Катрины, — позволят нам роскошно поужинать в каком-нибудь дорогом ресторане, а оставшуюся часть мы отложим на наше очередное путешествие. Ты уже решил, куда мы отправимся в будущем году?

— Я подумал, что мы могли бы слетать на Луну, — ответил Майкл Дарлей, — но, если ты находишь, что там будет слишком холодно, мы можем вместо этого поехать в Марокко.

В ответ на это заявление его жена и дочь в восторге воскликнули:

— Мы действительно сможем поехать туда?

— У меня возникло страстное желание увидеть вас обеих на фоне Атласских гор, — сказал он.

Жена и дочь бросились целовать его, предвкушая замечательное приключение.

«Теперь, полагаю, — с тоской подумала Катрина, — я уже никогда не увижу Атласские горы».

Но когда девушка снова взглянула на свое отражение в зеркале, она услышала, как ее отец отчетливо произнес так, будто стоял рядом с ней:

— В один прекрасный день мужчина, которого ты полюбишь, отвезет тебя туда.

Глава 2

Герцог Линдбрук обвел взглядом гостиную Девоншир-Хауса и подумал, что вечер обещает быть интересным.

Среди присутствовавших были мистер Дизраэли, министр иностранных дел граф Кимберли и несколько других государственных деятелей, с которыми ему нравилось беседовать. Не говоря уже о том, что в числе приглашенных были самые красивые женщины Лондона.

Он принялся было обдумывать, какую из светских красавиц одарить своим вниманием, когда дворецкий объявил:

— Граф и графиня Калвертон, ваша милость!

Если бы герцог не обладал редкой выдержкой, он бы вздрогнул.

Он замер на мгновение, потом медленно повернул голову и посмотрел на появившуюся в дверях гостиной вновь прибывшую пару.

Он не ошибся.

Герцогиня Девоншир с улыбкой приветствовала Анастасию, позади которой виднелась большая грузная фигура графа, ее мужа.

На мгновение герцог перенесся в прошлое, в те времена, когда он впервые встретил Анастасию.

Это случилось, когда он охотился на тигров в дебрях Малайи. Оказавшись в Сингапуре, на первом же приеме, куда его пригласили, он встретил ее.

Ему показалось, что она сама похожа на тигрицу. Она была русской по происхождению и совсем недавно овдовела. Ее муж, владелец чайных плантаций, умер от лихорадки, свирепствовавшей в то время в некоторых районах страны.

Молодая вдова явно не была опечалена кончиной мужа. К концу вечера, когда она обратила свои странные зеленые глаза на него, герцог уже был пленником ее чар.

Правда, в то время он еще не был герцогом. Он был всего лишь Тристамом Бруком, который путешествовал по свету.

Его отец, двоюродный брат шестого герцога Линдбрука, был небогат и мог позволить себе назначить сыну лишь очень скромное содержание.

Тристам провел два года в полку, в котором традиционно служили члены его семьи, но такая жизнь, по его мнению, слишком ограничивала свободу. К большому неудовольствию отца он покинул свой полк и решил отправиться на Восток.

— Это пустая трата твоего времени и моих денег! — бушевал его отец.

— Обещаю тебе, что буду как можно более экономным, но если я не посмотрю мир сейчас, мне больше может не представиться такая возможность.

Они оба понимали, что он имеет в виду женитьбу. Женившись, он оказался бы связанным по рукам и ногам и был бы вынужден искать себе занятие, которое позволило бы ему содержать семью. В то время как сейчас, даже если придется жить в ужасных условиях и порой обходиться без еды, ему не нужно будет заботиться ни о ком, кроме себя.

К тому же, хотя он не смог бы объяснить это отцу, ему неудержимо хотелось увидеть те места, о которых он столько читал и которые будили его воображение и заставляли сильнее биться сердце. Он не мог выразить это словами, но знал, что подавить эти чувства и желания было не в его силах. Кто бы ни пытался остановить его, он должен был утолить свое любопытство.

Он пробыл какое-то время в Индии и, покидая ее, твердо знал, что еще вернется сюда.

Следующим пунктом назначения была Малайя — и она не разочаровала его. Окружающая красота, цветы и даже то, что в этой стране обитало множество тигров, притаившихся в лесах и время от времени нападавших на людей, — все завораживало его. Все было настолько не похоже на то, к чему он привык.

Сингапур, с его китайским населением и живописным побережьем, также произвел на него большое впечатление, особенно когда он осознал, какие огромные возможности дальнейшего развития таит в себе этот небольшой остров.

Но, встретив Анастасию, он не мог уже думать ни о чем другом.

Он никогда не встречал женщин, похожих на нее, и даже не представлял себе, что они могут существовать. Она полностью завладела его помыслами и чувствами. Ему казалось, будто он никогда не сможет расстаться с ней. Он был влюблен, как может быть влюблен только очень молодой человек, исполненный идеалов и еще не испытавший в жизни разочарований.

Он надеялся, что Анастасия отвечает ему взаимностью. Но как он скоро обнаружил, того, что он мог предложить ей, было недостаточно. Когда он попросил ее выйти за него замуж, она только расхохоталась в ответ.

— И на что же мы будем жить, mon cher[2]? — поинтересовалась она.

Она говорила по-французски, потому что в России все аристократы, начиная с царя, разговаривали на этом языке. И хотя представлялось сомнительным, что Анастасия когда-либо вращалась в придворных кругах, она вела себя так, будто была рождена у подножия трона.

Она называла себя графиней, хотя навряд ли была ею. Но поскольку в России существовало великое множество графинь, было невозможно проверить основательность ее притязаний.

— Стань моей женой, Анастасия! Мы будем очень счастливы вместе! Я буду работать, чтобы иметь возможность купить тебе все, что ты пожелаешь, — страстно произнес Тристам.

— Неужели ты в самом деле думаешь, будто мы сможем быть счастливы, прозябая в хижине, считая каждый грош, не имея возможности жить в Лондоне, выезжать в свет, устраивать приемы и балы? — спросила Анастасия. Она подняла руку, словно для того, чтобы не дать ему возможности возразить. — Нет-нет, друг мой, это совсем не то, чего я хочу от жизни, — продолжила она. — Мне нужна уверенность в завтрашнем дне, а это требует денег. И мне нужно положение в обществе — высокое положение.

Тристам Брук не отвечал. Ему нечего было предложить ей, кроме старого помещичьего дома, который он должен был унаследовать после смерти отца. И если они и будут приезжать в Лондон, то все равно никогда не смогут позволить себе принимать участие в жизни высшего света, который так много значил для Анастасии.

Он провел в Сингапуре месяц, пока длился их бурный роман. Тристам убедился, что Анастасия умела возбуждать в мужчине нестерпимое, жгучее желание, сама, казалось, оставаясь при этом вечно неудовлетворенной, ненасытной.

Когда она рассталась с ним, он, заехав по пути на Цейлон, снова вернулся в Индию и долго путешествовал по этой стране.

Нельзя сказать, что он путешествовал с комфортом. В поезде он покупал самый дешевый билет, а большей частью странствовал по дорогам в переполненных повозках. Но все равно это казалось увлекательным и незабываемым приключением.

И в то же время одетые в сари прелестные женщины с вплетенными в волосы цветами и дурманящий запах благовоний на восточных базарах мучительно напоминали ему об Анастасии.

Но поскольку он был очень привлекательным мужчиной, в его жизни стали появляться другие женщины.

Кроме того, он принадлежал к очень родовитой семье, поэтому и вице-король, и губернатор с удовольствием оказывали ему гостеприимство, не говоря уже о том, что, путешествуя по провинциям, он всегда останавливался в размещенных там английских полках.

Покинув Индию, он продолжил свои странствия, постепенно продвигаясь на запад, ближе к дому. Он не спешил, стремясь увидеть как можно больше.

Но когда он был в Вавилоне, ему случайно попалась в руки английская газета месячной давности, забытая каким-то коммивояжером. Из этой газеты он узнал, что его отца больше нет в живых, так же как и герцога Линдбрука и его сына.

Он не мог поверить тому, что прочитал. Когда он покидал Англию, единственный сын и наследник герцога, крепкий, цветущий юноша, находился в добром здравии. Но как сообщалось в газете, он упал на охоте с лошади и разбился насмерть. Это произошло примерно в то время, когда Тристам прибыл в Малайю.

Следующим наследником титула был отец Тристама, но теперь и он был мертв.

В газете также говорилось, что попечители и семейные поверенные «разыскивают Тристама Брука, который, по слухам, путешествует где-то на Востоке».

Тристам сразу же выехал в Англию, однако ему потребовался целый месяц, чтобы добраться до дома. Там он обнаружил, что стал не только седьмым герцогом Линдбруком, но и одним из богатейших людей королевства.

Его фамильный особняк, считавшийся одним из самых выдающихся шедевров Адама[3], был великолепен. К тому же он стал владельцем многочисленных поместий, расположенных в разных областях страны.

Поскольку жизнь никогда особенно не баловала его, у новоявленного герцога голова не пошла кругом от горячего приема, который теперь ждал его повсюду, хотя это сильно отличалось от того, с чем ему приходилось сталкиваться в прошлом.

Когда он был просто красивым юношей без всяких видов на будущее, честолюбивые мамаши старались увести своих дочерей подальше при его появлении. Замужние дамы проявляли к нему благосклонность, привлеченные его несомненной мужественностью, но отлично сознавали, что карманы его пусты.

Теперь все изменилось. Женщины стали заискивать перед ним и преследовали его, словно он был породистым жеребцом.

Вне всякого сомнения, такая жизнь ему нравилась.

В то же время Анастасия преподала ему жестокий урок, который, как он был уверен, забыть будет невозможно. Теперь он знал, что для женщин деньги и положение в обществе значат намного больше, чем любовь.

Он пообещал себе, что никогда больше не отдаст своего сердца ни одной женщине, раз оно представляет гораздо меньшую ценность, чем его герцогская корона.

Однажды, будучи в мрачном расположении духа, каковое он считал проявлением сентиментальности, герцог сказал себе, что Анастасия разбила его мечты. И с этого момента он решил, что будет сам диктовать условия в этой жизни.

А жизнь эта, без сомнения, была весьма приятной.

За пять лет, прошедших с момента, как он стал герцогом, Тристам привык к тому, что многочисленные слуги готовы были исполнить его малейшее желание, что в его владениях слово его было законом.

Он наблюдал, как его лошади приходили первыми на скачках, испытывая удовлетворение от того, что в его конюшнях самые прекрасные скакуны, которых можно купить за деньги.

У него было и немало забот. Иногда он чувствовал себя командиром огромного полка, ответственным за то, чтобы в нем царил безукоризненный порядок.

Ему предлагали различные должности при дворе.

Поскольку он был необычайно хорош собой, королева, хотя и носившая траур и постоянно оплакивавшая своего обожаемого Альберта[4], любила, чтобы он как можно чаще находился при ней.

Но ему удалось избежать этих силков. Он обратился к премьер-министру с просьбой не нагружать его обязанностями, которые чересчур ограничивали бы его свободу.

— Если на меня будут слишком наседать, господин премьер-министр, я брошу все и уеду за границу. Есть еще столько мест на земле, которые я хотел бы повидать, к тому же теперь я смогу путешествовать с гораздо большим комфортом, чем прежде.

Премьер-министр улыбнулся:

— Интересно, когда вас станут всячески оберегать от суровой действительности, покажется ли вам путешествие столь же увлекательным?

Ответ на это найти было трудно, поэтому герцог промолчал.

Когда он отправился на свою виллу на юге Франции, в дороге его внезапно охватило страстное желание оказаться в бесплодной пустыне, лежавшей по другую сторону Средиземного моря, почувствовать прикосновение жарких лучей солнца, увидеть верблюдов, ощутить запах этой земли, такой же вольной и дикой, как ее обитатели.

«Поздно или рано я все равно вырвусь отсюда», — пообещал он себе.

Однако всегда находилась какая-нибудь прелестница, удерживавшая его в Англии и в Линде.

Именно Линд заставил его почувствовать, что он напрасно так цинично насмехался над подобной пышностью и великолепием.

Дворец с его ионическими колоннами, украшавшими фасад с портиком, был прекрасен.

В картинной галерее хранились сокровища, собранные его предками в течение столетий, с того времени, когда первый Брук был посвящен в рыцари после битвы при Азенкуре[5].

Иногда, оставшись один, что случалось крайне редко, герцог любил обойти свой дом. Ему хотелось притронуться к каждой картине, каждой скульптуре, каждой книге, чтобы почувствовать, что они настоящие. Он все еще боялся, что они лишь плод его воображения.

«Мое, мое!» — говорил он себе.

Потом он вспоминал, что является лишь пожизненным хранителем дома и всех его богатств, а принадлежат они тем, кто придет после него. Его сыну, если у него появится таковой, или другому нищему кузену, такому же, каким был он сам, и которых было немало в их роду.

Многие женщины говорили ему, что он создан для того, чтобы быть герцогом.

— Ты такой восхитительный любовник, — прошептала ему на ухо накануне ночью одна очень красивая дама. — Кажется даже несправедливым то, что при этом ты еще богат и носишь герцогский титул!

— Интересно, ценила ли бы ты меня столь же высоко, если бы я был только восхитительным любовником, — с насмешкой произнес герцог.

— Ты же знаешь, я люблю тебя ради тебя самого, — страстно ответила она.

Он вспомнил, что именно то же говорила ему в свое время Анастасия, до тех пор пока он не предложил ей выйти за него замуж и она не рассмеялась в ответ.

И вот теперь, когда он давно решил, что эта женщина больше его не интересует, она снова появилась в его жизни.

Разумеется, ему было известно, что после его отъезда из Сингапура она вышла замуж за графа Калвертона. Узнав об этом, он еще подумал с презрением, что она умудрилась-таки найти себе богатого мужа с высоким положением, о котором так страстно мечтала. Но все равно эта весть потрясла его настолько, что еще несколько недель он ходил мрачнее тучи, а с его лица не исчезала жестокая, циничная усмешка.

Но, и это было неизбежно, очень быстро нашлась женщина, которая развеяла его хандру.

Она была полной противоположностью Анастасии — нежная, ласковая, кроткая, неизменно смотревшая на него с обожанием.

Она тысячи раз повторяла ему, что если бы уже не была замужем, то на коленях умоляла его жениться на ней.

Он был рад, однако, что вопрос так не стоял. В то же время она принесла ему утешение, и к тому моменту, как он расстался с ней, в нем снова проснулся интерес к жизни, и окружающий мир по-прежнему стал казаться ему удивительным и полным загадок.

Теперь, наблюдая за тем, как Анастасия здоровается с хозяйкой Девоншир-Холла, герцогиней Девоншир, и гостями, он подумал, что время словно не коснулось ее. Она казалась даже еще красивее, чем прежде.

Может быть, подумал он цинично, все дело только в этом роскошном туалете, который она, несомненно, не смогла бы позволить себе купить, если бы стала тогда его женой. Ее драгоценности, по всей видимости, фамильные, были великолепны. Диадема и ожерелье из бриллиантов и изумрудов подчеркивали глубокий зеленый цвет ее глаз.

Внезапно она повернулась и посмотрела на него.

По ее глазам он понял, что если для него их встреча и явилась неожиданностью, то она наверняка знала заранее, что он будет присутствовать на этом приеме.

Она направилась к нему не спеша, с той гибкой грацией, которую он хорошо помнил.

Протянув руку и глядя ему в глаза, Анастасия мягко произнесла:

— Ты все так же красив, mon cher!

Герцог рассмеялся. Это было так похоже на нее — сказать то, что от нее меньше всего ожидали услышать!

— Позвольте мне вернуть вам комплимент, — ответил он. — Вы даже стали еще прекраснее, чем прежде!

— Именно это впечатление я и надеялась произвести на тебя, — очень тихо проговорила она. — Нам нужно поговорить. Мне столько нужно рассказать тебе.

— Нет, Анастасия! — хотел было ответить герцог, но не успел он открыть рот, как она уже скользнула прочь и он оказался лицом к лицу с графом.

— Как поживаете, Линдбрук? — спросил граф надтреснутым старческим голосом. — Моя жена много рассказывала мне о вас. К моему глубокому огорчению, ваша лошадь обошла мою на прошлой неделе в Эпсоме.

— Я это помню, — ответил герцог. — Но я не видел вас на скачках.

— Мы были в Париже, — объяснил граф. — Мне нужно было доставить нашему послу письмо от ее величества. И разумеется, моя жена отказывалась возвратиться домой, пока не закупила себе столько новых платьев, что их хватило бы на всех хористок Друри-Лейна!

Герцог расхохотался.

Это была его первая встреча с графом, и он ему даже чем-то понравился. Он был старше, чем ожидал герцог, но, без сомнения, это ничуть не волновало Анастасию.

То же мнение высказала и сидевшая рядом с ним за столом дама, которая заявила:

— Я вижу, bete noir[6] тоже здесь. Ее присутствие неизменно портит мне настроение.

— О ком вы говорите? — спросил герцог, так как, очевидно, от него этого ожидали.

— О графине Калвертон, — ответила дама. — Я не выношу ее, большей частью из-за того, что мужчины находят ее неотразимой, и, по слухам, она отвечает им взаимностью!

Эти слова были произнесены язвительным тоном, в то время как во взгляде дамы читалась неприкрытая ненависть.

Глядя на Анастасию, сидевшую на противоположном конце стола, он мог понять чувства своей собеседницы. Анастасия откровенно заигрывала с мужчинами, оказавшимися рядом с ней, которые, судя по всему, были очарованы ею.

Позже, после обеда, когда гости потянулись в сад, Анастасия подошла к герцогу. Он в это время беседовал с премьер-министром.

Не успел герцог понять, каким образом это произошло, как уже медленно шел рядом с ней по тенистой аллее сада.

Небо было усыпано звездами. В их неярком таинственном свете он мог видеть обращенные на него зеленые глаза. Она тихо произнесла:

— Когда я увижу тебя? Хьюго всегда отправляется в свой клуб после обеда.

— Нет, Анастасия!

— Что значит «нет»? — поинтересовалась она. — Мне о многом нужно поговорить с тобой, в конце концов, ты же мой старый… друг.

Она сделала небольшую паузу перед последним словом, что придало ему некоторую двусмысленность.

— Я сказал «нет», и это значит «нет», — решительно заявил герцог. — Ты достаточно мучила меня, но теперь я избавился от этого наваждения и не собираюсь начинать все сначала.

Анастасия рассмеялась, и в этом смехе слышалась неколебимая уверенность в своих чарах. Потом она сказала совершенно другим тоном:

— О, друг мой, как могла я быть настолько глупа, чтобы не принять твоего предложения! Но откуда мне было знать, что ты станешь тем, кем стал?

Она глубоко вздохнула.

— Я была бы такой блистательной герцогиней!

— Зато теперь ты такая блистательная графиня! — парировал герцог. — Так что давай забудем прошлое и пойдем каждый своей дорогой, как ты и намеревалась поступить, когда бросила меня!

— У меня никогда не было такого любовника, как ты! — сказала Анастасия.

— Но было достаточно мужчин, с которыми ты могла бы меня сравнивать!

— Разумеется, — признала Анастасия.

Он не смог удержаться от смеха, настолько подобная беззастенчивость была типична для нее.

Они достигли уже конца аллеи и, повернув, медленно пошли назад к дому.

— Ты приедешь навестить меня завтра?

— Это невозможно, даже если бы я и хотел, — ответил герцог. — Я еду в Линд, где устраиваю прием.

— Твой дом на самом деле так красив, как о нем говорят?

— Он великолепен!

Ему хотелось подробнее рассказать о сокровищах Линда, чтобы задеть ее за живое, но, поскольку она не отвечала, он решительно объявил:

— Что бы ты ни задумала, мой ответ — нет, Анастасия! «Обжегшись на молоке, дуй на воду» — вот мой девиз, который я твердо намерен помнить! Тем более теперь, когда ты получила то, к чему так стремилась, тебе следовало бы сделать над собой усилие и попытаться вести себя как подобает.

— А кто сумеет держать меня в руках, кроме тебя, дорогой мой? — спросила Анастасия. — Я обожала тебя, потому что ты был таким властным, мужественным, таким непохожим на остальных мужчин, которые вечно ползали у моих ног.

Он знал, что это было правдой. В припадке ревности он часто грубо обходился с ней, бесцеремонно тряся за плечи, когда она кокетничала с другими мужчинами, и угрожая побить ее, если она упорствовала. Было в ней что-то дикое, необузданное — возможно, виной тому была ее русская кровь. Ему казалось забавным, что теперь ей приходится расплачиваться за былые грехи.

Они остановились рядом с домом, там, где из окон падал свет, и герцог сказал:

— Спокойной ночи, Анастасия, и прощай. Было приятно снова увидеть тебя, но запомни, что мой ответ — нет.

— Ты так уверен в этом? — спросила она.

Он понял, что она смеется над ним.

Вернувшись в гостиную, герцог подсел к канцлеру казначейства, намереваясь обсудить с ним предстоящий бюджет. Их беседу, однако, вскоре прервали, и тут герцог с удивлением обнаружил, что в числе приглашенных к обеду была леди Брэнстон. Он не заметил ее раньше, поскольку все его мысли были заняты Анастасией.

Поскольку леди Брэнстон была очень красива и, как он подозревал, питала к нему явную слабость, он с готовностью повернулся к ней, словно желая отвлечься от тяжелых мыслей.

— Я с таким нетерпением жду завтрашнего дня, мне так хочется увидеть Линд, — воскликнула она с улыбкой, которую он нашел очень привлекательной.

Она, без сомнения, была полной противоположностью Анастасии. Со своими золотистыми волосами и голубыми глазами она являла собой пример чисто английской красоты, такой знакомой, почти обыденной, лишенной всякой экзотики.

— Я мечтаю показать вам мой дом и все мои сокровища, — ответил герцог.

— Это будет восхитительно! — сказала леди Брэнстон. — И поскольку все это принадлежит вам, несомненно, мне покажется, будто я попала в волшебную страну.

Ее улыбка манила, очаровывала.

— Я хочу, чтобы вам у меня понравилось, — сказал герцог, — и если вы расскажете мне, что хотели бы посмотреть или сделать, мы сделаем это вместе.

Он откровенно флиртовал с ней и не сомневался, что при первом же удобном случае она окажется в его объятиях. С самого начала он знал, какие чувства она испытывает к нему, хотя она была достаточно умна, чтобы не показывать этого. Не будь он столь циничен, герцог мог бы даже подумать, будто это он добивается ее расположения, а не наоборот.

Но в настоящий момент герцог был готов охотно пойти ей навстречу. Он отлично знал, что среди знакомых ему светских дам редко кто мог сравниться с леди Брэнстон красотой или остроумием. И никто не увидит ничего плохого в том, что она станет его любовницей, коль скоро они будут вести себя осмотрительно и благоразумно.

У него не было никакого представления о том, что думает по этому поводу лорд Брэнстон. Однако леди Брэнстон уже несколько раз очень тонко намекала ему, что муж слишком стар и не способен ее понять. Герцогу было совершенно ясно, что он занимается с ней любовью не так часто, как ей хотелось бы. Поэтому в ее жизни оставалось еще место для любовника.

Герцог давно уже перестал питать иллюзии относительно того, что жены хранят верность своим мужьям. В молодости он полагал, что все «хорошие» женщины были такими же, как его мать, — бесконечно преданными тому человеку, за которого вышли замуж.

Но, приехав в Индию, он обнаружил, что живущие там английские женщины уделяли мало внимания своим мужьям. Да и в других странах всегда находились прелестные дамы, с готовностью прокрадывавшиеся в его комнату под покровом ночи. Или, если они были одни, умолявшие его прийти к ним.

В Лондоне все оказалось также очень просто, поскольку великосветские мужья почти неизбежно после ленча отправлялись в свой клуб и оставались там до того момента, когда пора было ехать домой переодеваться к обеду.

Сначала герцог сказал себе, что ему гораздо интереснее ездить верхом или слушать прения в парламенте, чем заниматься любовью с женщинами. Но всегда находилась какая-нибудь красотка, которая протягивала ему губки и обвивала руками его шею прежде, чем он успевал узнать ее имя.

Он не был бы мужчиной, если бы не поддавался искушению.

Такой образ жизни был общепринятым и даже модным, и, безусловно, он получал от него удовольствие. Он был неотъемлемой частью его нового положения, такой же, как титул, дома, лошади, картины. Не успевал закончиться один роман, как тут же начинался следующий. Причем, находясь в обществе избранницы, он был полностью поглощен ею, но стоило лишь им расстаться, как он напрочь забывал о своей очередной даме сердца.

И лишь изредка, любуясь красивым видом или слушая музыку, герцог задавал себе вопрос: почему в глубине души он испытывает такую неудовлетворенность, ощущение, будто ему чего-то не хватает?

Ответить на этот вопрос он не мог, но знал — именно это «что-то» он и мечтал найти, отправляясь странствовать, подобно Ясону, в поисках золотого руна.

Возвращаясь домой из Девоншир-Хауса, герцог поймал себя на том, что большую часть времени думает об Анастасии. Тем не менее он был исполнен решимости больше не видеться с нею.

Он был уверен, что следующие несколько дней, проведенные в Линде в обществе леди Брэнстон, окажутся очень приятными. Она поможет ему забыть об экзотических прелестях Анастасии, которые та предлагала ему вкусить во второй раз.

— Никогда, никогда больше! — вслух поклялся он себе и сам удивился тому, как твердо прозвучал его голос.

Он лег спать, но сон не шел к нему. Наконец в четыре часа утра он встал, раздвинул портьеры и взглянул на небо.

Занимался бледный рассвет. Звезды мерцали и гасли, сизый утренний туман расползался по Гайд-парку.

Герцог подумал о том, как прекрасен должен быть Линд в эту пору, и внезапно ему страстно захотелось увидеть этот величественный дом на берегу озера.

«Чего ради я торчу здесь, вместо того чтобы кататься верхом на великолепных лошадях, полной грудью вдыхая свежий воздух?» — спросил он себя.

И тут же подумал, как замечательно было бы сейчас плыть по неисследованной реке на дау[7] или ехать по пустыне, устремляясь в бесконечность, туда, где небо сливается с песком.

Но, быстро опомнившись, герцог сказал себе, что ему не следует жаловаться на судьбу. Разве герцогу Линдбруку чего-то не хватает? Чего еще ему было желать?

Он опустил жалюзи, задернул портьеры, снова лег в кровать и заставил себя думать о леди Брэнстон и о том призыве, который таился в ее голубых глазах.

— Она, безусловно, очень привлекательна, — пробормотал он.

Но прошло еще много времени, прежде чем ему наконец удалось уснуть.

Герцог решил отправиться в Линд сразу же после завтрака. Поездка должна была занять всего два с половиной часа.

Его фаэтон, способный развивать огромную скорость, был запряжен четверкой великолепных лошадей.

Когда герцог подобрал вожжи, на губах его заиграла улыбка. Он подождал, пока грум устроится сзади, потом тронулся с места, довольный тем, что едет один и что никто не будет мешать ему праздной болтовней и отвлекать от управления лошадьми.

А править такими лошадьми было несказанным удовольствием.

Теперь герцогу казалось удивительным, что в доме своего отца он мог с удовольствием ездить на дешевых лошаденках, а уж на каких ужасных клячах ему доводилось путешествовать верхом в разных краях!

Зато сейчас ему первому предлагали самых лучших скакунов, а его имя стало притчей во языцех в Таттерсолзе[8].

Стоило ему появиться в своем клубе на Сент-Джеймс-стрит, как к нему подходил кто-нибудь из знакомых и предлагал взглянуть на своих лошадей. И если какая-нибудь привлекала его внимание, ему, конечно же, соглашались ее продать.

«У меня есть все!» — сказал себе герцог.

Среди множества писем, которые он вскрыл за завтраком этим утром, было одно от его бабушки по материнской линии. Эта дама, славившаяся в молодости редкой красотой, любила откровенно высказывать свое мнение.

Она не сомневалась, что все ее желания будут сразу же выполняться окружающими из уважения к старости, точно так же, как в былые времена они выполнялись из преклонения перед ее красотой.

В письме, написанном твердым почерком, говорилось:

«Как я слышала, ты отправляешься в Линд, но по возвращении немедленно приезжай ко мне. Я хочу поговорить с тобой о женитьбе, поскольку тебе совершенно необходимо иметь сына, а еще лучше — нескольких сыновей, чтобы было кому унаследовать титул.

Вспомни, что случилось с бедным Десмондом, у которого был только один ребенок, да и тот настолько слабый, что у него не было шансов пережить отца…»

Герцог даже не стал читать письмо до конца, а просто с раздражением сунул его себе в карман.

«Почему, — спросил он себя, — родственники не могут оставить меня в покое?»

Герцог отлично понимал, что когда-нибудь, возможно, через много лет, он все-таки женится, чтобы произвести на свет наследника.

Но его жена должна быть достойна его по происхождению, а это означает, что ему придется жениться на родовитой и пустоголовой девице. Да она за несколько месяцев надоест ему до смерти!

«Я поступлю так, как мне хочется, то есть останусь холостяком!» — сказал он себе.

Герцог стегнул лошадей, чтобы скорее очутиться в Линде.

Он хотел наслаждаться обладанием им в одиночестве.

Глава 3

Катрина обвела взором гостиную и подумала, что именно такой она себе ее и представляла.

С первой же минуты она была очарована Линдом.

Когда они свернули на подъездную аллею, она увидела перед собой величественный дом, стоявший на берегу озера, по которому плавно скользили белоснежные лебеди. Над крышей на фоне синего неба гордо развевался штандарт герцога; клонившееся к закату солнце бросало теплые золотистые отблески на окна.

Катрина вошла в огромный холл, в нишах которого стояли мраморные статуи греческих богов и богинь. Великолепная, украшенная позолотой лестница поднималась вверх, к высокому своду, и Катрина подумала, что никогда еще не видела более впечатляющего зрелища.

Их проводили в изысканно обставленную гостиную, расположенную на втором этаже, и, когда наконец появился герцог, Катрина чуть было не рассмеялась. Он так поразительно соответствовал своему окружению!

— Добро пожаловать в Линд! — обратился он к леди Брэнстон. — Не могу выразить, как я счастлив видеть вас!

Катрина увидела выражение глаз тети Люси и поняла, что та в восторге, после стольких приготовлений очутившись наконец в Линде. Катрине стало любопытно, догадывается ли дядя, как много значат для его жены этот дом и его хозяин. Но она тут же сказала себе, что это только потому, что он занимает очень высокое положение в обществе.

В то же время она не могла не заметить огонь, вспыхнувший в голубых глазах Люси, и то, что ее пальчики на какое-то время задержались в руке герцога. Если бы Катрина не знала, что это невозможно, то могла бы подумать, будто ее тетя влюблена в герцога Линдбрука. Но она тут же упрекнула себя за то, что ей в голову приходят подобные нелепые мысли.

Катрина много путешествовала по свету со своими родителями, но она была совершенно несведуща во всем, что касалось отношений между мужчинами и женщинами, особенно в высшем свете. Поскольку ее родители были так страстно влюблены и беззаветно преданы друг другу, она полагала, что большинство супружеских пар чувствуют то же самое.

По дядиному голосу и выражению глаз, когда он обращался к жене, Катрина со свойственной ей проницательностью давно поняла, что он искренне любит ее. И она полагала, что тетя Люси отвечает ему взаимностью.

Но тут она напомнила себе, что сейчас не время критиковать своих родных или предаваться размышлениям.

Между тем герцог поздоровался с ее дядей, а потом Люси сказала с несколько натянутой улыбкой:

— А это Катрина, которая очень, очень признательна вам за то, что вы включили ее в число своих гостей. Она пообещала мне, что не будет никому надоедать, и я уверена, что она замечательно проведет время, осматривая ваш великолепный дом.

Герцог улыбнулся и протянул ей руку.

Едва прикоснувшись к ней, Катрина испытала какое-то странное, необъяснимое чувство. Ей показалось, что герцог совсем не такой, каким кажется на первый взгляд.

Ее начали представлять многочисленным гостям, и вскоре голова у Катрины пошла кругом. Она обратила внимание, что все присутствующие были значительно старше ее. Дамы были одеты с такой же изысканной элегантностью, как и ее тетя. Любезные улыбки и приветствия, которыми они встретили леди Брэнстон, были так откровенно фальшивы, что показались Катрине просто оскорбительными.

— Дорогая Люси, как приятно видеть вас! Вы выглядите такой же прелестной, как всегда!

Эти слова сопровождались неприязненными завистливыми взглядами.

Но она тут же сказала себе, что было бы ошибкой в данных обстоятельствах использовать то, что отец называл ее «третьим глазом».

Когда они были в Египте, мать обратила ее внимание на небольшой бугорок на лбу у фараонов. Это был знак «третьего глаза», указывавший на их способность проникать мысленным взором глубоко в душу человека.

Катрину это очень заинтересовало, и после она не раз говорила матери.

— Пользуясь моим «третьим глазом», могу сказать тебе, мама, что тот человек, который пытался продать тебе горшок этим утром, был обыкновенным шарлатаном. Я совершенно уверена, что этот горшок был вовсе не найден в гробнице, как он уверял, а сделан только вчера!

Мать со смехом отвечала.

— Я уверена, что ты права, дорогая, но бедняга ведь должен как-то зарабатывать себе на хлеб!

Отец побуждал ее как можно чаще использовать «третий глаз», расспрашивая о разных людях, которые бывали у них в доме. Потом он говорил ей, права она была или нет.

Иногда ей случалось ошибаться, но в девяти случаях из десяти она оказывалась права. Иногда это даже заставляло ее испытывать неловкость.

Катрина подумала, что сейчас тот самый случай, когда ей следует вести себя как обычной дебютантке, а не пытаться применять на практике свои таланты.

Расположенные наверху спальни, в которые их проводили, были прелестны.

Тетя Люси, однако, считала, что вовсе не обязательно было отводить им с Катриной соседние комнаты.

Спальня тети Люси была великолепной, с огромной резной позолоченной кроватью под балдахином. Она сообщалась с будуаром, стены которого украшали замечательные картины; повсюду в вазах стояли белые и красные гвоздики.

К восторгу Катрины, в ее комнате тоже был расписной потолок, а на бледно-голубых стенах висело несколько итальянских картин. Полог ее кровати был сделан из тончайшего муслина; туалетный столик был также задрапирован муслином, отделанным настоящими кружевами. Казалось, будто эта комната была предназначена для молоденькой девушки.

Из разговора тети Люси с экономкой Катрина узнала, что соседняя комната никем не занята, в то время как остальные гости расположились в другом крыле.

— А спальня его милости вон там, — добавила экономка и указала рукой на противоположную сторону галереи.

Очевидно, на лице леди Брэнстон отразилось удивление, потому что экономка сочла нужным пояснить:

— Вообще-то спальня и гостиная его милости находятся в западном крыле, но мы недавно с ужасом обнаружили в деревянных панелях личинки древоточца, так что пока эти комнаты ремонтируют, его милость временно переехал.

— Как это, должно быть, досадно для него! — небрежно бросила леди Брэнстон.

Но у Катрины сложилось впечатление, будто она рада тому, что комнаты герцога находятся неподалеку от них.

Когда они поднялись наверх, Катрина обнаружила, что ее вещи уже наполовину распакованы. За ней должна была ухаживать молоденькая девушка, находившаяся под началом пожилой женщины, приставленной к леди Брэнстон, хотя та привезла с собой свою личную горничную.

Катрина привыкла брать с собой в путешествие только самое необходимое. Она представила себе, как насмешили бы ее родителей горы чемоданов и сундуков, которые были сложены в холле перед их отъездом из Лондона.

Ее не удивило, что их багаж отправили отдельно в сопровождении тетиной горничной и дядиного камердинера.

Сами же они ехали налегке, не взяв с собой в карету даже обитую кожей большую шкатулку с драгоценностями Люси.

А они, безусловно, были здесь совершенно необходимы, заключила Катрина, когда они с тетей были уже готовы спуститься вниз к обеду.

Люси была одета в то самое голубое платье, которое, по словам продавщицы, так шло к ее глазам. На ней был гарнитур с бриллиантами и бирюзой, достойный королевы. Диадема смотрелась восхитительно на фоне золотистых волос, а серьги были такими огромными, что казались частью ожерелья, обвивавшего белоснежную шею. Завершали туалет брошь, браслеты и перстень, также усыпанные бирюзой и бриллиантами.

Катрина считала, что никто не сможет затмить тетю Люси, пока не увидела остальных дам, которые выглядели не менее блистательными.

У самой же Катрины не было драгоценностей. Ее мать постепенно продала то немногое, что имела, когда им нужны были деньги для путешествий. К тому же она всегда старалась покупать самую лучшую еду для своего мужа и маленькой дочери.

— По сравнению с остальными гостями его сиятельства я буду выглядеть совсем простушкой, — со смехом сказала Катрина своей горничной.

Потом ее позвали в комнату тети, чтобы та смогла проверить, как сидит на девушке ее новое платье.

— Ты выглядишь неплохо, — сказала тетя Люси. — Я буду готова через пять минут, так что можешь подождать пока в своей спальне.

Пока Люси говорила, Катрина явственно ощущала волны недоброжелательности, исходившие от нее.

Вернувшись в свою спальню, девушка снова принялась гадать, за что же тетя так невзлюбила ее.

— Вы выглядите прелестно, мисс, — сказала горничная. — Цветы принесут с минуты на минуту, а я всегда считала, что они ничуть не хуже драгоценностей.

— Цветы? — удивилась Катрина.

— Их всегда приносят перед обедом, — пояснила горничная. — Букетики, которые можно приколоть к корсажу, для дам и бутоньерки для мужчин.

— Какая замечательная мысль!

В этот момент в дверь постучали. Горничная открыла, взяла из рук лакея поднос с цветами и отнесла его Катрине.

На подносе лежали огромные лиловые, зеленые и желтые орхидеи и множество гвоздик. Катрине все они показались чересчур большими и яркими.

Внезапно она увидела букетик маленьких белых Цветов размером не больше маргариток, которые разительно отличались от других. Поскольку девушке доводилось бывать на Востоке, она знала, что эти цветы называются франжипани.

Она взяла букетик в руки и с наслаждением вдохнула тонкий аромат.

— Два-три цветочка на ленточке вокруг вашей шеи будут смотреться прекрасно, мисс, — сказала горничная.

— Как раз об этом я и думала, — ответила Катрина. — Мы можем срезать белую ленту с одной из моих нижних юбок.

Так они и сделали, но Катрина была уверена, что тетя Люси не одобрит этой затеи.

Горничная прикрепила три крошечных цветка к ленте и повязала ее на шею Катрине. Этот штрих придал завершенность ее туалету, и обнаженные плечи и грудь девушки перестали казаться такими неестественно голыми.

Оставшимися цветами горничная увенчала ее прическу. Так же украшали себя индийские женщины, что всегда очень нравилось Катрине.

— Теперь вы будете самой хорошенькой из всех женщин, сидящих за столом его милости, мисс! — с восхищением глядя на нее, воскликнула горничная.

— Спасибо, — сказала Катрина, — но я сомневаюсь, что кто-нибудь заметит меня, так как взгляды всех присутствующих будут прикованы к сверкающим драгоценностям и пышным турнюрам, похожим на разбивающиеся о скалы волны!

Она услышала, как горничная ее тети постучала в дверь, и, поспешно выйдя в коридор, увидела, что леди и лорд Брэнстон уже спускаются по лестнице. Стали появляться и другие гости.

Катрина оказалась права, заявив, что среди этой сверкающей толпы никто не обратит на нее внимания.

Но это ее вовсе не огорчало, поскольку давало возможность беспрепятственно смотреть по сторонам, наслаждаясь окружавшим ее великолепием.

Стены столовой были ярко-зеленого цвета, столь характерного для интерьеров Адама, и картины в позолоченных рамах прекрасно смотрелись на этом фоне.

Стол, уставленный золотыми подсвечниками и украшенный орхидеями, сам по себе казался произведением искусства.

Трудно было не восхищаться и самим герцогом, сидевшим на стуле с высокой спинкой во главе стола. Он казался таким величественным и всемогущим, словно был верховным правителем в окружении своих верноподданных, и на мгновение Катрине даже показалось, что присутствующие дамы присядут перед ним в реверансе.

Она сама сочла необходимым сделать реверанс, когда ее представляли ему. Теперь она попыталась представить себе, как бы выглядело, если бы все дамы присели, а мужчины поклонились, словно находились в присутствии короля. Герцог, вероятно, ответил бы им небрежным кивком, сочтя это вполне достаточным.

Она была так захвачена разыгравшейся в ее воображении сценой, что вздрогнула, когда сидевший рядом с ней джентльмен спросил:

— О чем вы так серьезно задумались? Не могу поверить, чтобы вы скучали в одном из самых красивых и гостеприимных домов в Англии!

— Конечно же, мне здесь очень нравится, — ответила Катрина. — Именно таким я и представляла себе дворец английского аристократа!

Джентльмен рассмеялся и сказал:

— Вы кажетесь удивительно молодой. Надо полагать, вы считаете нас всех старыми развалинами!

В глазах Катрины вспыхнули лукавые огоньки.

— Я не думаю, что присутствующие здесь дамы сочли бы это замечание лестным!

— Вы правы, — согласился джентльмен. — И поскольку ваш упрек вполне заслужен, я постараюсь впредь делать более изысканные комплименты и начну прямо с вас. Позвольте сказать вам, что для столь молодой девушки вы невероятно красивы!

— Благодарю вас, — ответила Катрина.

Ее не смутил комплимент. Прожив всю жизнь во Франции, она привыкла получать их. И она много раз слышала, как все мужчины, бывавшие в их доме, превозносили до небес красоту ее матери.

Катрина вспомнила, как мать учила ее при встрече с незнакомыми людьми всегда стараться выяснить, чем они увлекаются. Вскоре она обнаружила, что ее собеседник интересуется лошадьми, чего и следовало ожидать, и, кроме того, коллекционирует марки, в которых она сама неплохо разбиралась.

— Мой отец собирал марки всех стран, в которых мы бывали, — сказала она.

— Ни в коем случае не теряйте их! — посоветовал ей джентльмен. — В один прекрасный день они будут представлять собой большую ценность. Некоторые марки уже сейчас стоят немыслимо дорого!

Когда Катрина повернулась к мужчине, сидевшему по другую сторону от нее, она почувствовала, что он с большой неохотой оторвался от беседы со своей соседкой. Очевидно, она была весьма остроумна, поскольку он непрерывно смеялся, с тех пор как они сели за стол.

— Ну а что вы имеете сказать, юная леди? — несколько агрессивно, как показалось Катрине, поинтересовался он.

— Это зависит от того, что мы будем обсуждать, — ответила она. — Я пыталась угадать, чем вы интересуетесь, и пришла к выводу, возможно, ошибочному, что вы, должно быть, занимаетесь политикой.

— Вы очень проницательны, если только вы не хитрите и заранее не выяснили, что я занимаю пост министра иностранных дел.

Когда Катрина сообразила, что перед ней граф Кимберли, у нее перехватило дыхание. Но вскоре они уже оживленно беседовали об интересующих его странах, многие из которых Катрине довелось посетить. Когда сидевшая по другую сторону от него дама снова обратилась к нему, Катрине показалось, будто он с большой неохотой возобновил беседу с ней. Девушка подумала, что ее мать была бы ею довольна.

Когда дамы покинули столовую и перешли в гостиную, тетя Люси даже не взглянула на Катрину. Вспомнив наставления тетки о том, что она не должна никому надоедать, девушка принялась рассматривать картины на стенах и коллекции табакерок и дрезденского фарфора, хранившиеся в изящных застекленных шкафчиках.

Ей показалось, будто не прошло и нескольких минут, как мужчины присоединились к ним.

Пока длился обед, в дальнем углу гостиной поставили столы для игры в карты.

Гости разделились по интересам: одни предпочли сесть за карточный стол, другие вели светскую беседу, расположившись на мягких диванах.

Катрина подошла к окну и слегка отодвинула портьеру. Картина, открывшаяся ей, заставила девушку затаить дыхание.

На усыпанном звездами небе сияла огромная луна, заливавшая серебряным светом тихое, спокойное озеро. Это было так прекрасно, что у Катрины невольно сжалось сердце. Она была настолько поглощена созерцанием великолепной картины, что внезапно раздавшийся за ее спиной низкий глубокий голос заставил ее вздрогнуть.

— Мне хотелось бы знать, мисс Дарлей, чем бы вы предпочли сейчас заняться?

Даже не поинтересовавшись, кто обращается к ней, девушка промолвила:

— Я хотела бы взлететь к звездам и оттуда нырнуть в серебряную глубь вод.

Она произнесла эти слова очень тихо, потом, не дождавшись ответа, обернулась и увидела стоявшего совсем близко герцога. Ей показалось, будто взгляд его был каким-то странным. Некоторое время он просто смотрел ей в глаза, а когда наконец заговорил, в его голосе ей послышалась легкая насмешка.

— Я рад, что вам нравится у меня.

— Ваш дом… восхитителен!

— И я надеюсь, что он идеально подходит мне?

Теперь Катрине было уже ясно, что герцог подсмеивается над ней. Откуда ей было знать, что именно это говорили ему все бывавшие здесь когда-то женщины. Он слышал эти слова уже тысячу раз с тех пор, как стал владельцем Линда.

Но к его немалому удивлению, Катрина снова подняла глаза к небу.

— Я не уверена, — сказала она так, словно говорила сама с собой, — что это самое подходящее окружение для вас.

— Что вы хотите этим сказать? — удивился он.

— Возможно, я ошибаюсь, но мне легче представить вас на фоне заснеженных Гималаев или под палящими лучами солнца в бескрайней пустыне.

Катрина сама не понимала, что заставило ее сказать это. Вероятно, сама не отдавая себе в этом отчета, она снова прибегла к помощи своего «третьего глаза», чего делать никак не собиралась.

Герцог замер от удивления, потом отрывисто спросил:

— Кто рассказывал вам обо мне?

— Никто, — поспешно ответила Катрина. — Мне жаль, если я допустила… бестактность, но вы задали вопрос, и я сказала то, что думала.

— Как раз это меня и удивило.

Он хотел было спросить Катрину, что означали ее слова и что она имела в виду, но в этот момент дверь гостиной открылась и дворецкий, обращаясь к герцогу, произнес:

— Граф и графиня Калвертон, ваша милость!

На мгновение герцог окаменел. Потом, сделав над собой усилие, пошел навстречу Анастасии.

Она была необычайно хороша в отделанном соболями дорожном костюме и украшенной перьями шляпке.

— Мой дорогой герцог! — воскликнула она, протягивая к нему обе руки. — Простите нас за опоздание, но муж никак не мог выехать из Лондона раньше.

Она одарила его очаровательной улыбкой.

— Я рассказала ему о вашем любезном приглашении, и он очень вам признателен, поскольку завтра утром ему нужно быть на выставке в Бакингемшире, и ему пришлось бы выехать из Лондона ни свет ни заря.

Анастасия сжала его пальцы, словно для того, чтобы не дать ему возможности возразить. Только герцог собрался было воспротивиться и попытаться дать отпор, как вмешался граф:

— Моя жена пытается объяснить вам, Линдбрук, что мне придется оставить ее у вас, а самому продолжить свой путь. Меня ждут у лорда Бакхерста.

Он сделал небольшую паузу, а потом продолжил:

— Я буду главным судьей на выставке крупного рогатого скота, которая состоится в имении лорда Бакхерста. Анастасия заявила, что не в состоянии проделать такой долгий путь среди ночи. К тому же она совсем не интересуется коровами, как вы, вероятно, догадываетесь!

Он рассмеялся своей собственной шутке, и, прежде чем герцог успел открыть рот, Анастасия быстро заговорила:

— Я знаю, что у вас я буду окружена всевозможным комфортом, мой дорогой герцог, в то время как дом лорда Бакхерста славится своими сквозняками и ужасным отоплением.

Она снова крепко сжала руку герцога, и наконец он обрел дар речи.

— Я, разумеется, счастлив, что вы согласились погостить у меня.

— Это так мило с вашей стороны, Линдбрук, — сердечно произнес граф. — Я присоединюсь к вам завтра, как только смогу, но боюсь, что успею вернуться лишь к обеду. А теперь мне пора ехать дальше.

Герцог спустился с ним по лестнице и проводил до дверей. Анастасия сошла вниз вместе с ними и ласково поцеловала мужа на прощание.

— Желаю тебе хорошо провести время, дорогой, — сказала она. — И не беспокойся обо мне. Если тебе придется остаться там еще на одну ночь, чтобы не обижать его светлость, я не буду на тебя в Претензии. К тому же, кроме коров, у него могут оказаться и вполне приличные лошади!

Граф рассмеялся.

— Я непременно взгляну на них. До свидания, Линдбрук, — сказал он, протягивая руку. — Очень любезно с вашей стороны было пригласить нас.

Попрощавшись, граф вышел и медленно спустился по ступенькам к ожидавшей его карете.

Как только он отъехал, герцог повернулся к Анастасии и встретил ее смеющийся взгляд.

— Ну разве я не умна, друг мой? — спросила она по-французски, чтобы слуги не поняли, о чем идет речь.

— Твое поведение возмутительно, как ты сама отлично понимаешь! — сказал герцог. — Ты совершенно непредсказуема.

— Тебе всегда нравились неожиданности.

— Мое последнее слово было «нет», Анастасия.

— Я это слышала, — ответила она. — Но я никогда, как тебе отлично известно, не принимаю «нет» за окончательный ответ!

Она тихо рассмеялась, и помимо своей воли герцог тоже не смог удержаться от смеха.

— Ты чудовищно бесстыдна, — сказал он, — и совершенно неисправима!

— А что может быть более привлекательным и интригующим? — спросила она.

Вернувшись в гостиную, герцог подошел к леди Брэнстон.

Как он и надеялся, она нимало не была расстроена приездом Анастасии. Из этого он сделал вывод, что слухи о его давней связи с графиней не дошли до Лондона.

Поскольку его беспокоило упорство Анастасии, он принялся ухаживать за леди Брэнстон с большей настойчивостью, чем намеревался. А это было несложно, поскольку лорд Брэнстон был поглощен картами.

Они вышли в вестибюль, якобы для того чтобы взглянуть на картины.

— Ни одна картина не может сравниться с вами, — сказал герцог. — Вы так прекрасны сейчас, и эта бирюза удивительно гармонирует с вашими глазами.

— Вы очень добры, — мягко произнесла Люси.

— Мне хочется быть очень добрым с вами, — ответил герцог.

Она протянула ему руку, и он поднес ее к своим губам. Почувствовав пожатие ее пальцев, он понял, что она ждет поцелуя.

Он быстро шагнул к двери, ведущей в гостиную, и осторожно закрыл ее.

Потом он протянул руки, и она оказалась в его объятиях.

Как он и ожидал, ее губы были горячими, страстными, но в то же время в отличие от Анастасии она не теряла контроля над собой. Словно стараясь отогнать от себя мысли о прошлом, герцог снова прильнул к ее губам, и на этот раз его поцелуй был более требовательным и настойчивым.

Почувствовав ее ответную реакцию, он целовал ее до тех пор, пока она не подняла руки к волосам, словно опасаясь, что ее прическа растреплется или диадема сползет на сторону.

— Вы прелестны, очаровательны! — произнес герцог глубоким голосом.

— Я рада, что вы так думаете, — сказала Люси.

Она перевела дыхание и добавила:

— Пора возвращаться в гостиную, но я надеюсь, что нам представится возможность продолжить эту беседу позже.

Герцог отлично понял, что именно она имела в виду. Он ничего не ответил, лишь снова поцеловал ее, а потом, понимая, что она права и им следует соблюдать осторожность, открыл дверь в гостиную.

Их сразу же оглушил шум голосов, напоминающий птичий гомон. Следуя за леди Брэнстон, герцог думал о том, что не потерпит никаких выходок со стороны Анастасии. Он сказал ей «нет», и он не шутил. Она должна будет смириться с этим, нравится ей это или нет.

Леди Брэнстон проявила завидную осмотрительность и такт, принявшись с восторгом рассказывать другим гостям об изумительных картинах, висевших в вестибюле.

— Я так рада, — сказала она, — что у нас есть еще несколько дней для того, чтобы обследовать эту пещеру Аладдина!

— Именно это и я чувствую всякий раз, когда приезжаю в Линд, — заметил кто-то.

Герцог отошел от леди Брэнстон, и в этот момент в гостиной появилась Анастасия.

Она ухитрилась переодеться очень быстро. Одним из ее основных достоинств, как хорошо помнил герцог, было то, что она никогда не заставляла мужчин ждать.

Ее платье совершенно не помялось в дороге. Сверкая драгоценностями, она прямиком направилась к герцогу.

— Я хотел бы представить вас своим гостям, — холодно произнес он.

— Я приехала сюда, чтобы увидеться с тобой и только с тобой, Тристам! — ответила она. — Твои гости меня совершенно не интересуют!

Взяв у лакея фужер с шампанским, она поднесла его к губам и устремила на герцога взгляд своих манящих зеленых глаз, в которых читался вопрос.

— Мой ответ по-прежнему «нет»!

— Разве я не замечательно все устроила так, что осталась ночевать здесь одна?

— Это была твоя идея, а не моя! — бросил герцог.

Она сделала еще глоток шампанского, а потом сказала:

— Мы продолжим этот разговор позже, когда гости улягутся спать. Сегодня пятница, и я уверена, что все устали и рано разойдутся по своим комнатам.

— Нет, Анастасия!

— Если ты не придешь ко мне, я сама приду к тебе. Нам нужно поговорить о нас с тобой, друг мой.

— Нам не о чем говорить!

Взгляд герцога, так же как и его голос, был холоден и непреклонен, но Анастасия лишь улыбнулась и проговорила:

— Я буду ждать тебя в течение двадцати минут после того, как все улягутся спать, а потом приду к тебе. И если твоя дверь окажется заперта, я стану громко стучать в нее до тех пор, пока ты не откроешь!

Она отвернулась и направилась прочь. Но что-то в ее изящной, грациозной походке напомнило герцогу волнообразное покачивание приготовившейся к нападению кобры.

Герцог был в ярости, но не мог ничего поделать. Он отлично понимал, что Анастасия выполнит свою угрозу и придет к нему. А если кто-нибудь услышит, как она ломится в дверь его спальни, разразится грандиозный скандал.

Слишком поздно он сообразил, что ему следовало предупредить слуг, чтобы они приготовили помещение для графа и графини Калвертон в другом крыле дома, подальше от остальных гостей. Он с ужасом подумал, что ей могли отвести свободную спальню на верхнем этаже, рядом с комнатой, которую занимал он сам, пока в его апартаментах шел ремонт.

Это была лучшая комната из тех, что еще не были заняты, и к ней примыкали гардеробная и будуар. Он не сомневался, что именно там Анастасия и обосновалась.

— Черт побери! — чуть слышно пробормотал он. — Почему я не подумал об этом раньше?

В отчаянии он принялся размышлять, как бы ему предупредить леди Брэнстон, чтобы она оставалась в своей комнате этой ночью, не вызвав у нее при этом подозрений.

Гости стали расходиться очень рано, во многом благодаря Анастасии, громко заявившей, что она ужасно устала и хочет спать.

Согласно традиции, лакеи подавали каждому подсвечник с зажженной свечой.

Очень скоро герцог убедился, что его опасения были не напрасны. Анастасия занимала «комнату королевы Анны», находившуюся всего через две двери от «покоев Карла II», отведенных леди и лорду Брэнстон.

Казалось, трудно вообразить более неудачное стечение обстоятельств, но теперь было уже поздно пытаться что-либо предпринять.

Герцог улучил момент, чтобы самым будничным тоном сказать Люси Брэнстон:

— Я уверен, что вы устали, как и я, но завтра мы будем чувствовать себя совсем по-другому.

Однако он сомневался, что она поняла его намек.

Анастасия же, напротив, направилась в свою комнату, не сказав ему ни слова, лишь пожелав доброй ночи. Но в ее глазах горел недобрый огонь, и было ясно, что она намерена добиться своего любой ценой. Герцог чувствовал себя в ловушке, из которой не было спасения.

Он вошел в свою спальню, где его уже ждал камердинер.

Герцогу пришла было в голову мысль приказать приготовить себе спальню в другом месте, но он тотчас же отказался от этой затеи, представив, какой переполох вызовет это среди прислуги.

Поскольку гостей было много, все спальни в этой части дома были уже заняты. А комнаты в другом крыле и на других этажах не были готовы.

К сожалению, теперь, когда он стал такой важной особой, он не мог так запросто перейти из одной комнаты в другую, как в былые времена.

Теперь горничная бросится застилать постель лучшим бельем, камердинер будет вынужден перенести туда все его вещи, включая расчески из слоновой кости, бритвы, рожок для обуви и тому подобное. Все это займет уйму времени и вызовет немало толков в людской.

«Нет, предпринимать что-либо уже поздно», — подумал герцог.

Ему придется-таки отправиться к Анастасии и сказать ей, что он не имеет ни малейшего желания провести с ней эту ночь. Он откровенно скажет ей: что бы ни связывало их в прошлом, теперь между ними все кончено. И он не собирается начинать все сначала.

Остается лишь надеяться, что леди Брэнстон не придет в это время в его комнату, как она, вероятно, намеревалась.

Пожилые люди спят очень крепко, но это вовсе не означает, что они быстро засыпают. Прежде чем покинуть свою комнату, Люси Брэнстон должна будет убедиться, что муж крепко спит и не проснется в самый неподходящий момент.

«Она не придет ко мне, это слишком опасно», — решил герцог.

В то же время он не мог быть до конца в этом уверен, так что ситуация складывалась весьма неприятная.

Как только камердинер ушел, герцог достал из шкафа белую рубашку. Она была ненакрахмаленной и гораздо более удобной, чем та, которая была на нем во время обеда.

Он надел черные облегающие брюки, повязал на шею шелковый шарф, набросил черную бархатную куртку с застежками из тесьмы и сунул ноги в бархатные комнатные туфли, украшенные его монограммой и герцогской короной.

Он понимал, что с Анастасией предпочтительнее беседовать полностью одетым, а не в ночном халате.

Герцог осторожно открыл дверь своей комнаты. Как он и ожидал, в серебряных подсвечниках горело всего несколько свечей. Холл внизу был полностью погружен во тьму, и герцог мог разглядеть лишь смутные очертания лестницы. Сидевшему всю ночь в холле лакею не было видно, что происходит наверху, в галерее, если только кто-нибудь не вздумает намеренно перегнуться через перила.

Держась как можно ближе к стене, герцог передвигался почти бесшумно. Добравшись наконец до двери в спальню Анастасии, он заколебался. Несомненно, он совершил глупость, отправившись к ней, но еще большей глупостью было бы допустить, чтобы она сама пришла к нему. Ведь в этом случае он не смог бы от нее избавиться.

Решительно сжав губы, герцог открыл дверь. Он не заметил, как неподалеку бесшумно приоткрылась другая.

Глава 4

Как герцог и ожидал, с распущенными волосами цвета ночи и с ярким блеском в глазах Анастасия выглядела обворожительно.

Вначале его несколько удивило, что на шее у нее все еще было надето ожерелье из черного жемчуга. Однако он тотчас вспомнил, что из-за своей страсти к драгоценностям она не расставалась с ними даже в самые интимные моменты жизни.

Герцог признавал, что черный жемчуг, в равной степени как и изумруды, рубины и прочие драгоценные камни лишь подчеркивали белизну ее кожи цвета магнолии.

Анастасия сидела на краю кровати в тонкой ночной сорочке, почти не скрывавшей прелести ее гибкого тела.

Закрыв за собой дверь, но не проходя дальше в комнату, герцог произнес:

— Я пришел, Анастасия, только потому, что ты вынудила сделать это, шантажируя меня. Однако я не намерен здесь задерживаться. Повторяю, было бы большой ошибкой стараться повернуть время вспять и вернуть прошлое.

Улыбнувшись, Анастасия тихо промолвила:

— Ты очень красивый и желанный, мой дорогой, и, кажется, тебе к лицу то положение в обществе, которое ты теперь занимаешь.

— Ты должна выслушать меня, Анастасия, — терпеливо настаивал герцог. — Не стану скрывать, что ты необыкновенно красивая женщина, но ты замужем за высокопоставленным и всеми уважаемым человеком, поэтому изволь вести себя надлежащим образом.

— Я уже говорила, что ты единственный мужчина, который мог бы мной повелевать! — сказала Анастасия нежным соблазнительным голосом. — Помнишь, Тристам, каким ты был ревнивым и очаровательно жестоким, когда злился на меня?

Смутившись, герцог прошелся по комнате и встал возле камина, повернувшись к нему спиной.

Несмотря на то что дни стояли теплые, по вечерам становилось прохладно.

Хотя огонь в камине и был разожжен, герцог не ощутил исходившего от него тепла.

— Ты заставила меня сегодня прийти к тебе, — сказал он минуту спустя. — Но прежде чем уйти, хочу предупредить, что если ты остаешься в моем доме как гость, то уж не забывай, пожалуйста, что у тебя есть муж.

Анастасия рассмеялась, запрокинув голову назад.

— Дорогой, каким же ты стал напыщенным! Пожалуй, ты мне больше нравился, когда был бедным молодым солдатом.

— За которого ты не пожелала выйти замуж! — резко ответил герцог.

— Что было очень и очень глупо с моей стороны. Но сейчас, Тристам, я с горечью и смирением осознаю, чего лишилась в жизни. — Герцог промолчал, и она добавила: — Однако я все еще женщина, а ты по-прежнему мужчина, и поэтому не сомневаюсь, что стоит нам прикоснуться друг к другу, и мы снова воспылаем огнем, когда-то сжигавшим нас.

— Вряд ли это произойдет, — сдержанно ответил герцог, — и к тому же у меня нет намерения выяснять наши отношения!

— А вот я хочу попробовать! — нежно промолвила она и поднялась с кровати.

Герцог стоял неподвижно, следя, как она приближается к нему и одновременно раздумывая над своими дальнейшими действиями. Он знал, что будет непоправимой ошибкой для них обоих, если он опять не сможет устоять перед ее чарами. Слишком свежа была еще в его памяти ее неуправляемость и безрассудство.

Он не сомневался, что граф Калвертон не станет терпеть сумасбродство своей жены и будет любыми возможными средствами защищать свою честь.

В то же время герцог полагал, что граф не вызовет его на дуэль. Это считалось уже устаревшим методом разрешения конфликта между мужем и любовником, хотя иногда дуэли еще имели место.

Нет, граф мог просто развестись с Анастасией, обвинив также и его, герцога. После этого последовал бы шумный, долгий и дорогостоящий судебный процесс, о котором непременно узнали бы в парламенте.

В последнее время произошло несколько громких разводов, и газеты не умолчали ни об одной пикантной детали поведения любовников.

Герцог отчетливо представил себе, как обошлись бы в таком случае с ним и с Анастасией.

В этот момент она приблизилась к нему и обвила руками его шею.

К своему удивлению, он почувствовал, что его уже больше не влечет к ней. Он сам не мог понять причин этого, поскольку в данную минуту ни одна женщина не выглядела бы столь обольстительной, как Анастасия.

Прозрачная ночная сорочка не скрывала очертаний ее обнаженного тела. От взгляда герцога не ускользнули все так же прелестные груди и тонкая талия. У нее по-прежнему были стройные бедра, некогда приводившие его в восторг.

Однако теперь его тело совершенно не реагировало на прелести Анастасии. Наоборот, герцог с презрением думал о бессмысленности ее усилий соблазнить его. Между ними все было кончено раз и навсегда. Он освободился от плена, в котором она так долго держала его после того, как они расстались.

Было время, когда он ненавидел всех женщин, потому что никак не мог заставить себя вычеркнуть ее из своей жизни. Ему запомнились те долгие ночи, когда он в пылу неутоленной страсти метался по постели под подвешенным опахалом, которое не могло охладить сжигающего его желания.

Анастасия притягивала его к себе все ближе и ближе до тех пор, пока его не обволокло знакомым экзотическим запахом ее французских духов.

Ее губы манили, и он ощущал, как она пылает огнем страсти. Однако он оставался хладнокровным и невозмутимым, словно его обнимала льдышка.

— Mon cher, je t'adore[9], — шептала Анастасия.

Как часто он слышал эти слова прежде и как тосковал по ним, когда она уже их ему не произносила.

Но сейчас его реакция была такой, как будто она всего лишь просила передать ей соль.

Взяв Анастасию за запястья, он убрал ее руки со своей шеи и спокойным тоном произнес:

— Извини, Анастасия.

— Хочешь сказать, что я уже ничего не значу для тебя?

— Что прошло, то прошло, — ответил он, — было бы ошибкой, печальной ошибкой для нас обоих оглядываться назад.

— Я не верю тебе!

Она положила руку ему на грудь. Тысячи раз он целовал эти длинные пальцы.

— Поцелуй меня, Тристам! Поцелуй меня, и ты поймешь, что заблуждаешься. Ведь ты хочешь меня так же, как и я тебя, — упорствовала Анастасия, прижавшись к нему еще теснее.

Герцог отодвинул ее за плечи.

— Ты достаточно здравомыслящая женщина и должна понять, что раз я говорю «нет», значит, так и есть. Нам лучше было больше не встречаться.

Анастасия прямо посмотрела ему в лицо, но на этот раз выражение ее глаз было совсем иным.

— Но я не здравомыслящая! Я люблю тебя, Тристам! Я всегда любила тебя! И не отпущу от себя!

— Возможно, ты любила меня как мужчину, — согласился герцог, — но этого тебе было мало. Ты жаждала денег, мечтала о положении в обществе. А что я мог дать тебе тогда? В конце концов ты все-таки добилась своего и должна быть счастлива.

— А если я несчастна? — спросила она. — Я никогда не забывала о тебе, и меня все время к тебе влекло. О Господи, как я хотела тебя! — Переведя дыхание, она продолжила: — Сейчас мы можем быть вместе, и у тебя есть возможность любить меня так же, как ты любил когда-то.

Герцог горько усмехнулся:

— Ты рассуждаешь как дитя. На свете ничто не повторяется, а уж со мной тем более.

— Я добьюсь того, чтобы ты снова захотел меня! — вскричала Анастасия, бросившись ему на шею.

Герцог попытался отстраниться, но в этот момент кто-то повернул дверную ручку.

От неожиданности они оба замерли, уставившись на позолоченную ручку. В свете зажженных свечей, стоящих в подсвечнике возле кровати, им было видно, как она поворачивалась то вправо, то влево.

Мгновение спустя послышался знакомый голос:

— Это я, Анастасия, открывай!

Взглянув на нее, герцог увидел в ее глазах выражение ужаса. Если бы он сам не находился в данную минуту в столь затруднительном положении, то, вероятно, рассмеялся бы.

Он отметил про себя, какими ничтожными оказались все ее признания в любви в момент опасности.

— О Боже! Это мой муж! — произнесла она чуть слышно, едва шевеля губами.

Вероятно, терпение графа лопнуло, потому что внезапно раздался громкий стук в дверь.

— Открой, Анастасия! — уже закричал граф.

Оглядевшись вокруг, герцог обратил внимание на дверь, ведущую в гардеробную. Направившись уже было к ней, он сообразил, что, поскольку граф так неожиданно вернулся, очевидно, слуги заносят в дом его багаж, и, следовательно, пробраться через гардеробную незамеченным невозможно.

Почти одновременно он и Анастасия взглянули на окна. В спальне их было два.

Словно повинуясь ее просьбе, герцог ринулся к окну, ближайшему от стены, отделявшей комнату Анастасии от соседней спальни.

В то время как он бесшумно ступал по мягкому ковру, граф опять постучал в дверь. На этот раз Анастасия, играя, как подумалось герцогу, подобно великой актрисе, сонным голосом поинтересовалась:

— Кто… там? Что… вам нужно?

— Это я, Анастасия.

Она слегка вскрикнула будто от восторга:

— Хьюго!

— Да, это я, открывай быстрее!

Снова притворившись, она радостно воскликнула:

— Ты… вернулся!

Пока Анастасия искусно изображала из себя счастливую жену, герцог спрятался за портьеры. Он крайне осторожно приоткрыл окно, имевшее форму квадрата, что было характерно для архитектурного стиля конца восемнадцатого и начала девятнадцатого веков.

Еще во времена пребывания у власти регента[10], бывшим владельцем поместья к окнам заднего крыла дома были пристроены балконы с витыми металлическими решетками. Ему не хотелось нарушать изысканной простоты фасада, спроектированного Адамом, но ту часть здания, которая примыкала к парку, он отделал более причудливо.

Перебравшись на балкон спальни Анастасии, герцог отметил, к своему огорчению, что балконы не соединялись друг с другом. Расстояние между ними равнялось приблизительно трем футам.

Однако ничего не оставалось, как только прыгать на соседний балкон, рискуя при этом упасть с высоты более сорока футов.

Несмотря на то что в детстве он был отличным прыгуном, следовало признать, что сейчас, при лунном свете, можно было легко не рассчитать расстояние.

Герцог прекрасно осознавал опасность разбиться насмерть или сильно покалечиться. Однако другого выхода не было. Он услышал, как Анастасия открыла дверь и восторженно защебетала:

— Дорогой, какой приятный сюрприз! Но что случилось?

В десяти милях отсюда произошла неожиданная неприятность, — ответил граф. — Какой-то слабоумный деревенщина на повороте врезался в мой экипаж, отчего одно колесо погнулось. Мне с трудом удалось уговорить местного приходского священника одолжить свой кабриолет.

— О, это ужасно! — воскликнула Анастасия. — Но, mon cher, главное, что ты не пострадал. Мне безумно тоскливо было одной спать без тебя.

Герцог довольно отчетливо слышал ее слова. Как мог он когда-то верить этой лицемерке?

Пока Анастасия продолжала ворковать, он снял комнатные туфли и, держа их в одной руке, босиком забрался на металлическую перекладину. Опершись свободной рукой о стену дома, он повернулся лицом к соседнему балкону, приготовился и, переведя дыхание, прыгнул.

Удачно приземлившись прямо в середине соседнего балкона, он снова обулся. Ему было приятно сознавать, что за последние годы жизни он еще не утратил атлетическое мастерство.

Герцог понимал, что не стоило задерживаться на балконе, так как граф мог в любой момент выглянуть из окна спальни своей жены.

Стараясь двигаться как можно тише, герцог начал осторожно перебираться в комнату. К счастью, окно оказалось раскрытым настежь. Портьеры тоже были раздвинуты, и он увидел в кровати спящего человека.

Еще в армии научившись передвигаться бесшумно, герцог подумал, что при лунном освещении будет нетрудно пройти через всю комнату и. не потревожив лежащего в кровати человека, выбраться отсюда незамеченным.

И действительно, ему уже удалось дойти до середины достаточно большой спальни, как вдруг отворилась дверь и вошла Люси Брэнстон. В руке она держала небольшой подсвечник с тремя зажженными свечами.

Герцог замер, глядя на нее во все глаза.

— Ваше сиятельство! Вот это сюрприз! — изумленно произнесла она. — Что вы здесь делаете?

Только сейчас герцог догадался, что в кровати спала племянница лорда Брэнстона.

Голос тетушки разбудил Катрину, и она села в постели, удивленно спрашивая:

— Что… тут происходит? Что это… тетя Люси?

Голос юной девушки дрожал, но леди Брэнстон не соизволила даже повернуть головы в сторону кровати. Ее взор был обращен лишь на герцога.

Увидев гнев в ее глазах, он сразу понял, что произошло. Вероятнее всего, леди Брэнстон побывала в его спальне и, обнаружив, что там никого нет, догадалась, куда он мог уйти.

«Ох уж эти женщины! Они все так мстительны!» — сказал он сам себе.

Услышав, что граф возвратился, Люси, должно быть, предположила, что комната племянницы ее мужа могла стать единственным местом, где ему удалось скрыться.

Люси была обворожительной, и он знал, что она старалась так выглядеть ради него.

На ней был кружевной пеньюар, замечательно гармонировавший с голубизной ее глаз. При свете свечей ее белокурые волосы отливали золотом.

Герцог понимал, что сейчас в ее взгляде не было бы столько ненависти и злорадства, если бы он остался ждать ее в своей спальне, как и намеревался первоначально.

И конечно же, ее губы в данный момент не были такими нежными и манящими, как тогда, когда он поцеловал ее в вестибюле.

Она ждала ответа на свой вопрос.

Спокойно и невозмутимо глядя на нее, герцог тихо вымолвил:

— Боюсь, вышло недоразумение. Я вовсе не предполагал найти вашу племянницу в этой комнате. Узнав, что граф Калвертон неожиданно возвратился, я решил выяснить, что случилось, и пошел к нему в гардеробную, совершенно позабыв, что она находится с другой стороны спальни его жены.

— И вы думаете, что я этому поверю?! — ледяным тоном спросила Люси.

Герцог раздумывал над очередным ответом, когда сзади леди Брэнстон возникла высокая фигура, облаченная в халат из толстой шерстяной ткани.

— Что здесь случилось, Люси? — проворчал лорд Брэнстон. — Разбуженный каким-то стуком, я обнаружил, что тебя нет рядом.

На мгновение воцарилась полная тишина. Затем, прежде чем герцог смог что-либо произнести, Люси пролепетала:

— Я тоже, мой дорогой, проснулась от этого стука. И мне показалось, что стучали в дверь спальни Катрины. Я пришла сюда, чтобы узнать, в чем дело, и к своему крайнему удивлению застала здесь его сиятельство!

— Его сиятельство? — переспросил лорд Брэнстон, отойдя от двери.

Поскольку он стоял возле жены, его ослеплял яркий свет свечей в ее руке, и он только сейчас увидел, что в комнате племянницы находится герцог.

— Что же все-таки случилось? Ради Бога, скажите, что здесь происходит?

Он посмотрел сначала на герцога, а затем перевел взгляд на Катрину.

Девушка сидела в кровати. Ее казавшиеся сейчас серебряными волосы спадали с плеч мягкими волнами. От удивления ее глаза, и без того огромные, стали еще больше.

— Сейчас я вам все объясню, — обратился герцог к лорду Брэнстону. — Узнав о внезапном возвращении графа, я пошел в его гардеробную, чтобы все выяснить и узнать, доставили ли слуги его багаж. Однако я совершенно забыл, что гардеробная находится с другой стороны спальни графини и по ошибке заглянул именно сюда.

Герцог говорил медленно, отчетливо выговаривая каждое слово, будто перед ним стоял ребенок.

Леди Брэнстон опередила мужа:

— Ваши аргументы вполне правдоподобны, но факт остается фактом: вы оказались ночью в спальне молодой невинной девушки.

Люси поставила подсвечник на комод, словно ей стало тяжело держать его.

— Да, конечно, — не спеша и отчасти нехотя, произнес лорд Брэнстон, — я принимаю ваше объяснение, Линдбрук, но только надеюсь, что об этом никому не станет известно, в противном случае сильно пострадает репутация моей племянницы.

— Разумеется, я отлично понимаю, — ответил герцог, — и приношу тысячу извинений мисс Дар-лей. Я уже наполовину спал, когда узнал о прибытии графа, поэтому плохо соображал, что делаю.

Заставив себя улыбнуться, он взглянул на Люси Брэнстон и надежде, что успокоил ее. Однако она по-прежнему пылала гневом.

Он ощутил исходившую от нее ярость и ревность.

— В таком случае все в порядке, — сказал лорд Брэнстон. — Предлагаю разойтись и еще немножко поспать. Признаюсь, я очень устал.

С этими словами он повернулся, чтобы уйти.

Когда герцог опять посмотрел на Люси, то заметил, что выражение ее лица изменилось. Однако теперь он не мог понять, о чем она думает. Казалось, ее внезапно осенила какая-то новая мысль, отчего недавний гнев улетучился.

Когда лорд Брэнстон уже подошел к двери, она обратилась к нему тихим ласковым голосом:

— Полагаю, дорогой, ты слишком доверчив, если поверил с такой легкостью оправданию его сиятельства. А вот мне кажется странным, что, узнав о приезде графа, он успел так быстро одеться столь элегантно, хотя до этого момента уже почти спал, как он сам признался. — Леди Брэнстон замолчала, но поскольку ее муж не произнес в ответ ни слова, продолжила: — К тому же, должно быть, граф приехал только что, так как ты сказал, что проснулся от стука в дверь.

— О чем ты говоришь? Что ты хочешь этим сказать? — недоумевал лорд Брэнстон.

— Тебе известно о таких вещих лучше, чем мне, дорогой, — ласково заметила леди Брэнстон. — Но не считаешь ли ты, что герцог должен теперь возместить ущерб, который нанес репутации бедной невинной Катрины?

На минуту оба, и лорд Брэнстон, и герцог, оцепенели.

Затем первый, до которого полностью дошел смысл слов жены, и ошеломленный случившимся, произнес:

— Я понимаю твою тревогу, дорогая, и уверен, что при данных обстоятельствах Линдбрук поступит, как подобает настоящему джентльмену.

Глубоко вздохнув, герцог вымолвил:

— Это мы вдвоем обсудим завтра, Брэнстон. Между тем заверяю вас, что никто, повторяю — никто, не узнает о том, что произошло здесь сегодня ночью!

Он произнес эти слова непререкаемым тоном и снова взглянул на Люси.

Она улыбнулась ему, но выражение ее лица было все так же непонятно.

Смутившись еще сильнее, лорд Брэнстон заметил:

— Конечно, мы поговорим обо всем завтра, Линдбрук. Не сомневаюсь, что, кроме нас, никому ничего не станет известно о случившемся.

Лишь когда мужчины вышли за дверь спальни, Люси обернулась в сторону Катрины. За все это время та не промолвила ни слова. Вне себя от изумления, она по-прежнему сидела в кровати, не понимая что происходит.

Смерив ее взглядом и еще раз убедившись, как та молода и хороша собой. Люси поджала губы. Взяв подсвечник, Люси выпорхнула из комнаты и поспешила за мужем.

Он снова ложился в кровать.

Поставив подсвечник на ночной столик, она с помощью ласки и уговоров решила добиться поставленной цели.

— Ты, как всегда, поступил правильно. Хьюго, заставив герцога осознать, что он должен загладить свою вину перед Катриной, после того как он проник в ее спальню.

Лорд Брэнстон бросил взгляд на жену:

— Но ты же не считаешь, что он пытался соблазнить девушку?

— Так или иначе, — ответила Люси, — но тебе хорошо известно, любимый, что доброе имя твоей племянницы будет запятнано, если кто-нибудь пронюхает об этом позорном эпизоде. — Помолчав, она продолжила: — Можешь вообразить, что сказали бы о юной невинной девушке, если бы стало известно, что ночью в ее спальне побывал мужчина?

— Не могу поверить, что Линдбрук, до сегодняшнего вечера никогда не видевший моей племянницы, преследовал грязные цели! — сказал лорд Брэнстон.

— Но ты ведь понимаешь, дело не в этом, — заметила Люси. — Главное то, что бедной дочери твоей сестры придется расплачиваться. — Люси убрала со лба упавший локон. — В обществе к ней будут относиться как к девице легкого поведения, лишь только появятся слухи, что герцог находился в ее спальне в час ночи!

Лорд Брэнстон нахмурился, но ничего не сказал, и Люси продолжила:

— Ты прав, как, впрочем, и всегда, за что я тебя и обожаю, говоря, что герцог теперь обязан вести себя как джентльмен. Безусловно, он должен жениться на Катрине, и чем скорее, тем лучше. Мы даже не можем представить себе, насколько плохи дела.

Последние слова Люси произнесла с тревогой в голосе. По выражению лица своего мужа она поняла, что он прекрасно догадывался, чего от него ждали.

Однако он все-таки предпринял попытку встать на защиту герцога.

— Если мы все будем держать язык за зубами, а это значит, что ты сама никому не проболтаешься, тогда и не нужно тревожиться, что кто-то узнает о случившемся.

Люси заливисто рассмеялась, что вошло в ее привычку с тех пор, как она покинула школьную скамью.

— Милый Хьюго, ты так добр и всегда всех прощаешь! Но ты не мог не обратить внимания на слуг, заносивших багаж графа. — Она сделала паузу, после чего вновь заговорила: — Раз уж мы их видели, выходя из спальни Катрины, значит, и они заметили нас. Скорое всего они очень удивились! — Люси взмахнула руками. — Если что-то известно хотя бы одному человеку из прислуги, то завтра утром станет известно и всем остальным. Как ты думаешь, что горничные и камердинеры расскажут своим хозяевам и хозяйкам?

Наступила тишина.

Затем лорд Брэнстон, кряхтя повернувшись на бок, ответил:

— Ты права, Люси. Утром я поговорю с Линдбруком, но сейчас мне очень хочется спать.

Он закрыл глаза, а Люси, прежде чем задуть свечи, бросила быстрый взгляд на свое отражение в зеркале.

Она была как никогда довольна собой. Ей удалось с помощью хитрости избавиться от этой надоедливой девчонки. В то же время Люси была абсолютно уверена, что в Линде ей теперь постоянно будут рады. И отныне ей не придется всевозможными уловками, интригами и мольбами получать приглашения.

Ей были известны чувства, которые герцог испытывал к ней, поэтому, когда она увидела, как он зашел в спальню Анастасии, ее обуяла слепая ревность, незнакомая прежде.

Если бы она могла, то убила бы его за то, что он так поступил с ней. Ведь он прекрасно знал, что она должна была прийти к нему, как только заснет ее муж.

С другой стороны, теперь у нее появилась возможность чаще и дольше гостить в Линде. Когда Катрина выйдет замуж, потому что герцог не сможет уклониться от своего долга чести, она тут же даст ему это понять. Он умный человек и должен догадаться, что сейчас им гораздо легче будет встречаться. Им представятся сотни, если не тысячи удобных случаев быть наедине. На них не упадет ни тени подозрения, и все сочтут, что она всего лишь любящая тетушка его жены.

«Лучше и быть не может, — подумала Люси. — И тогда уж точно все закончится для этой разряженной змеи — графини Калвертон!»

Люси чувствовала, что Анастасия была коварной женщиной. От нее не ускользнуло, как та взглянула на герцога, прощаясь с ним перед сном.

Однако Люси не считала ее своей соперницей до тех пор, пока не увидела, как герцог вошел в ее спальню.

Если бы она только могла придушить Анастасию, то сделала бы это без колебаний.

Обнаружив герцога в комнате Катрины, она догадалась, что там он прятался от графа. Тем не менее своим проницательным взглядом Люси заметила, что его одежда не была в беспорядке. Герцог не был похож на человека, наспех натянувшего па себя свой костюм в тот момент, когда граф неожиданно постучался в дверь. Шелковый шарф, обмотанный вокруг его шеи, также оставался непомятым.

Люси поняла, что Анастасия не смогла затащить его в свою постель. Внезапно она ощутила, что от былой ярости не осталось и следа. Ее замысел показался ей лучиком света во тьме.

Катрина была молодой, невинной и, по мнению Люси, наивной. Если бы она вышла замуж за герцога, то ее тетушка могла бы занять надежное место в его жизни.

Устраиваясь поудобнее в кровати, Люси не сомневалась, что ее супруг уже видит сны.

Лежа в темноте, она восторженно мечтала о званых вечерах, которые герцог по ее просьбе станет устраивать в Линде. И безусловно, она будет там самой важной персоной.

Даже если среди приглашенных окажется принц Уэльский, то все равно главенствующая роль будет отводиться ей.

Являясь тетушкой жены герцога, она станет занимать куда более высокое положение в обществе, нежели сейчас.

Наконец Люси решила расслабиться и попыталась заснуть, чтобы на следующий день выглядеть красивой. При этом она не переставала себе твердить, что все идет замечательно и что чем скорее герцог и Катрина поженятся, тем будет лучше.

Этот брак принесет пользу всем, и особенно ей, Люси.

Герцог понял, что заснуть ему все-таки не удастся. Стоя возле окна, но не замечая прелести ночи, он размышлял над тем, каким способом можно было бы выбраться из западни, в которую его заманила Анастасия. Все закончилось несколько иначе, чем того хотелось бы ей или как того ожидал он сам.

Видя решимость в глазах Люси, он понимал, что она будет оказывать давление на лорда Брэнстона, который, в свою очередь, потребует, чтобы он женился на Катрине, считая это единственным выходом из создавшегося положения.

Он оправдывал Люси: у нее были все основания настаивать на свадьбе, поскольку лишь тогда можно уберечься от слухов о проникновении ночью мужчины в спальню молодой незамужней девушки.

Общество отнеслось бы к Катрине благосклонно лишь после свадьбы.

И все же он надеялся, что никто не узнает о случившемся, хотя, с другой стороны, давно уже сделал для себя вывод, что женщины не умеют хранить секреты.

Особенно если речь шла о нем самом и другой женщине, пусть даже и очень юной.

«Они проболтаются, конечно, проболтаются», — подумал он.

Однако его не столько волновали чувства Катрины, сколько свои собственные.

Он так долго избегал женитьбы, несмотря на нажим со стороны своей бабушки и других пожилых родственников, знавших толк в столь деликатном деле.

И сейчас у него не было ни малейшего желания, как он ни старался настроить себя, жениться на молоденькой девушке, которой ни разу не видел до сегодняшнего вечера.

Она была настолько юной, что вряд ли их интересы могли совпадать.

Виною всему была Анастасия, снова принявшаяся за свои старые уловки, чтобы причинить ему боль.

«Я бы с удовольствием удавил ее», — подумал он, вспомнив, сколько страдал из-за нее в прошлом.

Теперь же, когда жизнь дарила ему только радости, она вновь накликала беду на его голову, подобно злой колдунье из сказки.

Ему с трудом верилось в происшедшее.

«Как я мог когда-то так увлечься ею?» — спрашивал он себя, цинично осознавая, что рано или поздно каждому мужчине приходится задавать себе подобный вопрос, и он не исключение.

«Я постараюсь все-таки образумить Брэнстона», — подумал он, наконец-то улегшись в постель.

Он знал, что Люси станет склонять мужа в другую сторону, поэтому у него было мало шансов поступить иначе, нежели так, как «подобает настоящему джентльмену», по словам графа.

На следующее утро герцог не находил себе места от ярости.

Его слуги уже знали, что порой в дурном настроении он бывал леденяще спокоен.

Но на этот раз он бросал вокруг гневные взгляды, а каждое произносимое слово звучало, как удар хлыстом.

Как только он спустился вниз к завтраку, ему доложили, что граф Калвертон уехал рано утром, принеся тысячу извинений и позаимствовав экипаж с лошадьми.

Это означало, что Анастасия в настоящее время одна.

Герцог задумался над тем, каким способом можно было бы избавиться от нее. Встав из-за стола еще до того, как появилось большинство гостивших джентльменов, он отправился в свой кабинет, где его и застал лорд Брэнстон.

— Мне нужно поговорить с вами, Линдбрук, сейчас подходящий для этого момент?

— Думаю, да, — сухо ответил герцог, поднявшись из-за письменного стола, за которым просматривал письма, уже распечатанные секретарем.

Пройдя через всю комнату, он указал на удобное кресло с высокой спинкой, а сам сел напротив.

Ом заметил, что лорд Брэнстон чувствовал некоторое смущение, несмотря на то что, сделав блистательную карьеру государственного деятеля, долгое время находился при королевском дворе.

Словно желая ему помочь, герцог заговорил первым:

— Я очень сожалею, Брэнстон, о том, что произошло сегодня ночью. Но полагаю, вы знаете меня достаточно хорошо, чтобы не сомневаться в том, что я совсем не хотел причинять вред вашей племяннице.

— Безусловно, я вам верю, — ответил лорд Брэнстон. — Но в то же время нам обоим известно, что, если кто-то узнает, что вы были в ее спальне, общественное мнение погубит девушку. — Герцог молчал, и лорд Брэнстон продолжил: — Я очень любил свою сестру. Она неудачно вышла замуж за человека не ее круга. Однако несмотря на это, она была счастлива. Я должен сделать все, что в моих силах, для ее единственного ребенка.

После напряженной паузы герцог произнес:

— Полагаю, вы считаете, что я должен теперь жениться на Катрине.

— Я в самом деле не вижу иного выхода. Моя жена права, говоря, что если даже мы и будем молчать, то кто-нибудь из слуг, вносивших тогда багаж Калвертона, проболтается обязательно. — Помолчав минуту, он добавил: — Мы-то с вами знаем, чего стоят сплетни наших слуг.

— Боюсь, вы правы, — согласился герцог.

В его голосе слышалась безнадежность.

— Я абсолютно согласен со своей женой, — продолжил лорд Брэнстон, — которая говорит, что вам с Катриной необходимо как можно быстрее пожениться и сразу же уехать в свадебное путешествие на время медового месяца, пока никому об этом не станет известно.

Герцог в изумлении вытаращил глаза на лорда Брэнстона.

— Почему она так считает? — поинтересовался он.

Задавая подобный вопрос, ему уже был известен ответ. Вероятно, Люси, которой принадлежала вся эта затея со свадьбой, подозревала, что он попытается увильнуть, поэтому ей необходима была уверенность, что такого не произойдет.

— Мне кажется, это разумная идея, — сказал лорд Брэнстон таким тоном, будто еще сам не принял окончательного решения.

По правде говоря, он действительно вспоминал доводы своей жены.

— Катрина совсем недавно потеряла родителей, — продолжил он, — поэтому никто не удивится, что вы не устроили грандиозной свадьбы. Кроме того, если люди узнают о случившемся, их станет интересовать, не ждет ли она от вас ребенка. Однако, женившись немедленно, вы сможете избежать этих разговоров. — Помолчав, лорд Брэнстон добродушно добавил: — Линдбрук, я волнуюсь за вас так же, как и за свою племянницу.

— Спасибо, — цинично произнес герцог, осознавая, что граф не оценит его сарказма.

— Надеюсь, у вас здесь есть церковь и священник, — продолжил лорд Брэнстон. — Нужно все организовать таким образом, чтобы как можно меньше было разговоров. Как только вы поженитесь, люди успокоятся.

— Совершенно верно.

Герцог был в ярости, что делало его немногословным. Прилагая сверхчеловеческие усилия, чтобы сдерживать себя, он подошел к окну и взглянул на озеро, в котором отражалось солнце.

Он провел в Линде пять счастливых лет. Теперь, когда он меньше всего этого ожидал, начиналась другая жизнь, которую ему предстояло делить с этой надоедливой, невежественной девчонкой. Вне всякого сомнения, она будет думать лишь о том, что она теперь герцогиня и станет украшать себя фамильными драгоценностями.

Может быть, ему следовало бы сбежать в какую-нибудь неведомую страну и попутешествовать там, как он поступал в прошлом. Возможно, за время его отсутствия все развеялось бы как дым и позабылось.

Раздумывая, он вспомнил о внезапной перемене, произошедшей в Люси прошлой ночью. Тогда негодование и ревность, отразившиеся на ее лице, сменились чем-то еще. Будучи человеком крайне проницательным, теперь он догадался обо всем.

Ему предстояло жениться не только на докучливой племяннице лорда Брэнстона, но и на Люси, для которой собственные амбиции были превыше всего.

Из окна своего особняка герцог смотрел на зеленую лужайку с желтыми ирисами, разбитую недалеко от озера, водная гладь которого сверкала от солнечного света, но видел только трех женщин, представлявших для него угрозу.

Анастасию, с зелеными глазами, горящими жгучим желанием.

Люси, соблазнявшую его своей шаблонной красотой и влекущей улыбкой.

И конечно же, он видел образ безликой, ничего не значившей для него девушки, которой суждено было скоро стать его женой.

Все трое старались связать его по рукам и ногам незримыми прочными узами.

Он страстно желал найти в себе силы и улететь от них па каком-нибудь волшебном ковре-самолете на другой конец света, где они не смогли бы отыскать его.

Однако, поскольку его титул не позволял ему нанести оскорбление лорду Брэнстону, необходимо было поступить именно так, как от него требовалось.

Отвернувшись от окна, он тихим и на редкость спокойным голосом сказал:

— Разумеется, я все сделаю так, как вы считаете нужным. Как только в понедельник разъедутся последние гости, я все устрою, чтобы свадьба состоялась немедленно.

Глава 5

Оставшись в спальне одна, Катрина постаралась понять, что же все-таки случилось.

С одной стороны, ей с трудом верилось, что герцог проник в ее комнату через окно, с другой, — она была в недоумении, зачем ему понадобилось поступать подобным образом. Ей казалось это абсолютно необъяснимым. Однако больше всего удивляло то, что тетя Люси оказалась столь разгневанной случившимся.

Она наговорила герцогу так много странных вещей, что тот пришел в ярость. Будучи девушкой крайне чувствительной, Катрина даже ощутила его ярость, распространявшуюся волнами по всей комнате. Тетушкины злоба и горечь также не остались ею не замеченными.

Она слышала весь разговор, происшедший между ними тремя и касавшийся лично ее, но до нее дошел смысл случившегося лишь тогда, когда она поняла, что тетя сочла непристойным присутствие герцога и комнате Катрины посреди ночи.

Конечно, это действительно было так. Но в то же время она знала, что нисколько не интересовала герцога. В тот момент, когда тетя Люси заглянула в спальню, герцог направлялся к двери — так тихо, что не нарушил сна Катрины.

«Почему? — спрашивала она себя. — Почему он залез в ее спальню через окно?»

Озадаченная, она поднялась с кровати и, подойдя к окну, шире раздвинула портьеры и взглянула на звездное небо и яркую луну.

На мгновение ночная красота почти заставила ее позабыть обо всем остальном. Но тут она заметила, что от соседнего окна падает свет, и услышала голоса.

Ей показалось странным, что за стеной кто-то разговаривал, ведь графиня Калвертон, чья спальня находилась по соседству, должна была быть одна.

Но тут послышался низкий мужской голос, и Катрина вспомнила, что герцог говорил о внезапном возвращении графа. Словно найдя последний недостающий кусочек для того, чтобы получилась целая картинка головоломки, Катрина вдруг поняла, что герцог смог попасть в ее комнату, лишь перепрыгнув с балкона графини на ее собственный.

Катрина не могла не признать, что в вечернем платье, украшенная драгоценными камнями, Анастасия выглядела просто восхитительно, как в сказке. Ею нельзя было не любоваться.

По тому, как она провела своей рукой по руке герцога, когда разговаривала с ним, и как взглянула на него чарующими глазами, Катрина догадалась, что, кроме ее тети, в герцога была влюблена еще одна женщина.

И все-таки зачем ему понадобилось идти в спальню графини, чтобы потом выбираться из нее, прыгая на соседний балкон?

Что герцог делал там?

Что он говорил ей такого, о чем не мог сказать внизу после обеда?

Неожиданно возник ответ. Не только графиня испытывала к нему сильные чувства, но и герцога влекло к ней!

Катрина резко задвинула портьеры, отгородившись от красоты звезд и лунного света, озарявшего сад под ее окном.

Снова ложась в постель, она ощутила, что это открытие страшно потрясло ее.

Как мог герцог, такой величественный и важный джентльмен, любить чужую жену?

«Это нехорошо, — подумала она, — очень нехорошо. Мама посоветовала бы мне выбросить подобные мысли из головы».

Однако, как она ни старалась не думать о нем, красивое лицо герцога неотступно стояло перед ее глазами. Она даже не представляла себе, что мужчина может быть столь привлекательным.

Прежде Катрине казалось, что графиня бросала на герцога смущенные взгляды своих зеленых глаз, теперь же она считала их грешными.

Катрина вновь возвратилась к мучившему ее вопросу, каким образом она оказалась вовлеченной в эту драму и насколько глубоко.

Судя по объяснению герцога, он попал в ее спальню по ошибке. Но если это было правдой и если он действительно пришел просто проверить, внесли ли слуги багаж графа, тогда почему все происшедшее необходимо было держать под таким секретом?

И почему тетя Люси так волновалась, если он нечаянно забрел в эту комнату? Катрина слышала, как тетя спросила у своего мужа, не считает ли он, что герцог запятнал доброе имя бедной невинной девушки и поэтому должен будет загладить свою вину.

Катрина вспомнила, что после этого вопроса на мгновение наступила тишина, а затем дядя ответил, немного смутившись: «Я не сомневаюсь, что Линдбрук поступит, как подобает настоящему джентльмену».

Что это означает?

Что дядя подразумевает под этими словами?

У Катрины все перепуталось в голове, но сон все же наконец сморил ее.

Проснулась Катрина рано.

Хотя ей захотелось тут же встать и выйти из спальни, она подумала, что, возможно, сейчас этого не следовало делать без разрешения тетушки.

От горничной, прислуживавшей ей, она узнала, что в отличие от джентльменов, завтракавших внизу в столовой, дамам еда подается прямо в их спальни.

— Я думала, мисс, — сказала горничная, которую звали Эмили, — что вы захотите сегодня встать пораньше, чтобы посмотреть стипль-чез.

— Стипль-чез? — удивилась Катрина.

От своего отца она слышала о скачках с препятствиями и о бегах, но никак не ожидала увидеть то или другое в Линде.

— Его милость устраивает стипль-чез на своем ипподроме, и это такое потрясающее зрелище! — Заметив вспыхнувший интерес в глазах Катрины, Эмили продолжила. — Это нельзя сравнивать со скачками, которые его милость устраивает в конце года, и где участвуют только он сам и его друзья. Нет, в стипль-чезе может принять участие любой желающим, у которого есть лошадь. Здесь фермеры бросают друг другу вызов, а толпа радостных болельщиков приветствует громкими возгласами своего фаворита. Это по-настоящему здорово и весело!

— Надеюсь, я смогу посмотреть! — воскликнула Катрина.

— Уверена, что так и будет, мисс. Судьей является его милость. Он сам награждает победителей призами или выбирает для этой цели одну из гостящих у него дам.

Катрина не сомневалась, что ей доставит удовольствие побывать на ипподроме. Вот только ей бы очень хотелось, чтобы рядом находился отец, который, конечно же, разъяснил бы ей все подробности происходящего.

Закончив свой завтрак, она быстро надела наиболее подходящее, по ее мнению, платье и скромную шляпку, а затем спустилась вниз, хотя знала от Эмили, что тетя Люси еще не выходила из своей спальни. Таким образом Катрина хотела избежать запрета поехать на ипподром герцога.

Уже из распахнутых дверей холла она увидела, как несколько джентльменов садились в стоявший возле дома большой открытый экипаж с двумя продольными скамьями.

Неподалеку конюхи держали за поводья нескольких скакунов, ожидавших своих седоков.

Лорд Кимберли, с которым накануне Катрина сидела рядом за столом во время обеда, первым заметил ее и крикнул:

— Вы едете с нами, мисс Дарлей? Полагаю, остальные дамы присоединятся к нам не скоро.

Катрина улыбнулась ему, вспомнив, как приятно ей было с ним беседовать.

— Я бы с удовольствием поехала, если, конечно, можно, — ответила она.

— Раз хочется, значит, можно, — улыбнулся граф, — а разрешение спросим потом.

Раздался дружный смех, и один джентльмен произнес:

— Приятно слышать от вас подобные замечания, Кимберли, но, если вы будете придерживаться подобной философии, вам будут грозить неприятности в министерстве.

— Уж это точно! — согласился граф. — Однако, думаю, было бы неплохо, если бы мисс Дарлей присоединилась к нам. Разумеется, всю ответственность мы взяли бы на себя, если потом она оказалась бы из-за нас в затруднительном положении!

Снова все рассмеялись.

Забираясь в экипаж и устраиваясь возле графа. Катрина раздумывала над его словами.

— Надеюсь, вы хорошо спали, — обратился он к ней, когда экипаж тронулся с места.

— Да… спасибо, — поблагодарила Катрина.

Она почувствовала, как по всему ее телу пробежала дрожь, словно граф или кто-то еще из присутствовавших мог знать о том, что случилось ночью.

Вскоре они добрались до принадлежащего герцогу ипподрома, который находился недалеко от его особняка.

Катрина увидела, что там собралось уже немало наездников со своими лошадьми и огромное количество зрителей.

К ездокам подбегали дети, преграждая им дорогу. Несколько мужчин, Катрина предположила, что это были пастухи, привели с собой собак, некоторые из которых злобно лаяли, другие же спокойно ходили за своими хозяевами, мирно повиливая хвостами.

Катрина окидывала все зачарованным взглядом. Из рассказов своих родителей она именно так и представляла себе скачки, устраиваемые в сельской местности в Англии, особенно в богатых поместьях.

Вместе с лордом Кимберли они обходили наездников, решивших принять участие в состязании. Притом граф внимательно осматривал скакунов и разговаривал с их владельцами. Было заметно, что так же, как и отцу Катрины, ему доставляло удовольствие общаться с простыми людьми.

Неожиданно все повернули головы в одну сторону. Девушка тоже посмотрела туда, куда были обращены взоры остальных, и увидела подъезжавшего к старту герцога на черном жеребце.

Его сопровождали шестеро гостей, тоже ехавших верхом. Однако герцог выглядел настолько великолепно и так величественно сидел в седле, что Катрина не могла оторвать от него своего восхищенного взгляда.

Среди толпы и участников скачек, тут же снявших головные уборы в знак приветствия, послышался говор:

— Доброе утро, ваша милость! Рады вас видеть, ваша милость!

Подъехав к наездникам, герцог развернул коня таким образом, чтобы можно было обратиться ко всем участникам скачек. Затем четко, властным тоном, он сообщил им правила. В частности, он напомнил, что на обратном пути необходимо сделать круг по беговой дорожке, прежде чем идти к финишному столбу.

Наблюдая за тем, как участники готовятся к старту, Катрина сожалела, что сама не могла состязаться с ними.

Среди наездников не было ни одной леди. Жены и возлюбленные пришли на ипподром лишь для того, чтобы подбодрить мужчин.

Как только участники с некоторым трудом выстроились в одну линию, герцог отъехал и сторону. Дождавшись, пока возьмут под уздцы самую норовистую лошадь, он выстрелил в воздух из стартового пистолета.

Скачки начались.

Наездники мчались вдаль, а герцог с остальными джентльменами следовали за ними, следя, чтобы те не сходили с беговой дорожки.

Катрина не сводила взгляда с герцога, никто другой ее больше не интересовал.

Вскоре она заметила, что подъехали два открытых экипажа. В одном из них сидела ее тетя и еще несколько дам, второй экипаж занимали графиня Калвертон, незнакомая леди и два джентльмена.

Выйдя из экипажа, джентльмены тотчас присоединились к графу Кимберли, проверявшему в тот момент одно из препятствий на беговой дорожке.

Пока Катрина колебалась, следовало ли ей подойти к экипажу, в котором находилась се тетя, Анастасия сделала ей знак рукой.

Сначала Катрина подумала, что ошиблась, но потом поняла, что это был повелительный жест, который она никак не могла проигнорировать.

Как только она приблизилась к экипажу, графиня приказала не терпящим возражения голосом:

— Садись! Мне нужно поговорить с тобой.

Катрина не посмела ослушаться. Ливрейный лакей открыл ей дверцу, и она устроилась на заднем сиденье рядом с графиней.

По ее мнению, Анастасия выглядела еще более великолепно, чем накануне. Одета она была во все изумрудное. Ее шелковое платье украшали кружева и бархатная тесьма, а на небольшой шляпке красовались перья того же цвета. Она отличалась от остальных дам не только яркими красками своих туалетов, но и редкой красотой.

Только сейчас Катрина поняла, почему герцога так привлекала эта женщина.

Анастасия же, наоборот, нашла Катрину ничего из себя не представляющей простушкой. Однако ей не терпелось узнать, что же все-таки случилось прошлой ночью.

Она не сомневалась, что слышала в соседней комнате разные голоса. Там разговаривали долго, прежде чем опять наступила тишина. Ее муж успел за это время снять свой дорожный костюм и, облачившись в халат, вернуться к ней в спальню.

Стараясь говорить как можно дружелюбнее, графиня обратилась к Катрине:

— Пожалуйста, расскажи мне, что происходило в твоей спальне прошлой ночью. Я слышала громкие голоса, которые мешали мне спать.

Катрина перевела дыхание. Она помнила слова герцога о том, что никто не должен знать о случившемся, поэтому сейчас несколько растерялась, не зная, что ответить. Благодаря своей находчивости она все-таки придумала, что сказать:

— Тетя Люси и дядя Артур проснулись от стука вашего мужа в дверь.

— О, мне очень жаль, что их потревожили в такое время, — сказала Анастасия, — но я не могу понять, зачем им понадобилось идти в твою спальню.

— Наверное, тетя Люси подумала, что я испугалась, кто бы это мог ночью стучать, а дядя просто последовал за ней.

Наступило молчание, Катрина перевела взгляд на зрителей, столпившихся возле беговой дорожки, но тут снова Анастасия поинтересовалась:

— А кто-нибудь еще был с вами?

Катрина догадывалась, что это был очень каверзный вопрос. Она попыталась избежать ответа, показав рукой на стоявший невдалеке ярко разукрашенный фургон.

— Взгляните! — воскликнула Катрина. — Это же цыгане! Я всегда надеялась их увидеть в Англии! Я мечтаю с ними пообщаться.

Не дожидаясь, что скажет графиня, она без помощи лакея открыла дверцу экипажа и, спрыгнув на землю, поспешила на поиски лорда Кимберли, который мог подвести ее к цыганам. При этом она ни разу не оглянулась назад.

Лорд Кимберли был поглощен разговором о лошадях. Подойдя к нему, Катрина остановилась, не смея перебивать, чтобы рассказать о цыганах. Она радовалась, что вполне удачно выпуталась из опасной ситуации. У нее совсем не было желания ослушаться герцога.

Слава Богу, скачки продолжались почти все утро, и больше никто не приставал к ней с расспросами.

Когда определились победители, призы было поручено раздавать не Люси или Анастасии, а пожилой даме, жене главы судебной и исполнительной власти графства. Она приехала на ипподром как раз в тот момент, когда лидирующий наездник легко и грациозно преодолел на своем скакуне последний барьер.

После скачек был устроен грандиозный ленч, продолжавшийся почти до четырех часов дня. Затем все дамы поднялись наверх, чтобы сменить свои наряды ко времени чаепития.

Люси вошла за Катриной в ее спальню и закрыла за собой дверь. Девушка с удивлением посмотрела на тетушку. Она спросила:

— Я видела, что ты беседовала с графиней Калвертон во время скачек. Что она тебе сказала?

— Она спрашивала, кто был в моей спальне прошлой ночью, — промолвила Катрина.

— И что ты ей ответила?

— Я сказала, что вы с дядей Артуром проснулись, услышав, как кто-то стучится в дверь, и подумали, что я могу испугаться этого стука.

— Разумно придумано с твоей стороны, — заметила Люси, — но ты не проговорилась, что герцог тоже был здесь?

— Нет… конечно… нет!

Немного поразмыслив, Люси предупредила:

— Держись подальше от этой женщины. Она опасна, очень опасна, хотя, безусловно, и оказала тебе хорошую услугу.

Слова тети озадачили Катрину.

— Что вы хотите этим сказать? — спросила она растерянно.

— Ты не такая уж и глупая, — с сарказмом бросила Люси, — чтобы не понять, что если бы не графиня, ни о каком замужестве с герцогом не могло бы быть и речи!

Катрина пристально смотрела на тетю, словно не верила тому, что только что услышала. Затем голосом, непохожим на ее собственный, она спросила:

— В-вы сказали… з-замуж за г-герцога?

— Разумеется, теперь ты выйдешь за него замуж! Разве ты не понимаешь, что ему придется взять тебя в жены, чтобы спасти твою же репутацию, поскольку мы с Артуром обнаружили его в этой комнате?!

— Это… не может… быть правдой! — запинаясь, проговорила Катрина.

— О, ради Бога! — рассердилась Люси. — Неужели я еще и должна объяснять тебе, что, если хотя бы один человек узнает о том, что герцог находился в твоей спальне в час ночи, ты будешь изгнана из порядочного общества? — Люси неестественно рассмеялась. — Хотя нет худа без добра, и тебе крупно повезло.

— Н-но… герцог ведь не… знал, что оказался в моей комнате! — пролепетала, заикаясь, Катрина.

— Ну и что? Раз уж я застала его в твоей спальне, значит, он обязан теперь жениться на тебе! И если хочешь знать, ты очень счастливая!

— Я ни за что не… выйду за него замуж! — возразила Катрина. — Он… влюблен в другую женщину… и я не желаю выходить замуж за человека, который не… любит меня!

Люси с таким презрением взглянула на Катрину, что та невольно попятилась назад.

— Должна признать, что ты даже еще глупее, чем я думала вначале! Ради Бога, Катрина, не упусти своего счастья! — Люси повысила голос. — Ты станешь герцогиней Линдбрук, и хотя в мои намерения входило подыскать тебе мужа как можно быстрее, чтобы освободиться от лишних хлопот, я и не надеялась, что им окажется столь высокопоставленная персона, как герцог!

— Н-но… тетя Люси… Вы должны выслушать меня… — попыталась все объяснить Катрина.

— Не хочу попусту тратить время, — перебила ее Люси. — Твой дядя все устроит. Между прочим, он является твоим опекуном, а это означает, что по закону ты должна слушаться его. Ваша с герцогом свадьба состоится, хотите ли вы этого или нет, и чем скорее, тем лучше!

Словно ей больше уже нечего было сказать своей племяннице, Люси гордо прошествовала к двери и, открыв ее, вышла из комнаты.

Окаменев, Катрина молча смотрела ей вслед. Такого поворота событий она не могла предвидеть даже в самые худшие моменты своей жизни. Несомненно, герцог был обаятельнейшим мужчиной из тех, кого она когда-либо встречала. Но вместе с тем, по ее глубокому убеждению, супружеская жизнь должна была основываться только на взаимной любви.

Если герцог испытывал сильные чувства к графине Калвертон, значит, он не имел ни малейшего желания связывать себя брачными узами с кем бы то ни было еще. Вероятно, ему была противна даже мысль взять в жены женщину, которую он совсем не любил.

Катрина все еще явственно ощущала гнев, исходивший от него прошлой ночью. Для нее было просто немыслимо жить вместе с человеком, в котором она не вызывала ничего, кроме чувства ненависти.

«Мне необходимо… поговорить с герцогом! Я должна ему сказать, что это… невозможно!» — решила она.

Но поймет ли он ее?

С большим опозданием дамы наконец спустились к чаю. Все они выглядели нарядно и весьма элегантно.

Джентльмены тоже сменили свою одежду для верховой езды.

Пили чай в примыкавшей к дому оранжерее, которая существовала на протяжении всего лишь каких-то пятидесяти лет. Именно растущими в ней роскошными орхидеями так восхищалась Катрина прошедшим вечером. Однако сейчас все ее мысли были сосредоточены на герцоге. Она думала только о том, как поведать ему о своих чувствах.

Он же ни разу не взглянул в ее сторону, будучи постоянно вовлеченным в бесконечные разговоры.

За ужином ей досталось место в самом дальнем конце стола, да к тому же огромное количество приглашенных гостей опять не давало возможности побеседовать с глазу на глаз.

К тому времени когда ужин завершился и дамы покинули столовую, Катрина уже точно знала, что тетя Люси и графиня Калвертон ненавидят друг друга. Их приветливые ласковые голоса резко контрастировали с полными вражды взглядами.

Интуитивно Катрина догадывалась, что причиной подобной неприязни был герцог. Однако она не хотела размышлять на эту тему.

Для любителей азартных игр были приготовлены карточные столы. Струнная музыка доносилась из гостиной, где все желающие могли потанцевать.

Катрина танцевала с двумя или тремя солидными джентльменами, гостившими в доме герцога, а также с несколькими молодыми кавалерами, приглашенными лишь на ужин. Герцог даже не соизволил подойти к ней и перекинуться парой слов, и Катрина отправилась в свою комнату, ни с кем не простившись.

Улегшись на кровать и уставившись в темноту, она стала просить родителей посоветовать ей, как вести себя дальше в той неожиданной ситуации, в которой она оказалась.

«Как я могу выйти замуж за человека, мама, который не любит… меня так, как папа любил тебя? — спрашивала Катрина. — Герцог возненавидит меня за то, что… его заставили жениться. Как я смогу жить в этом доме, зная, что он совсем не хочет, чтобы я здесь оставалась? Его сердце принадлежит другой женщине».

Однако жениться на графине для герцога было абсолютно невозможно.

В то же время Катрина размышляла, как, наверное, замечательно быть возлюбленной такого мужчины, но при этом ругала себя за подобные мысли, потому что они никогда не должны были стать реальностью.

Испугавшись грядущей неизвестности, Катрина почувствовала, как по ее щекам потекли слезы. В тот миг, когда она собиралась их вытереть, раздался стук захлопнувшейся двери спальни тети Люси. Чуть позднее послышались звуки с другой стороны. Это означало, что графиня Калвертон также готовилась ко сну. Вспомнив, как красива Анастасия и как обольстительны ее зеленые глаза и белоснежная кожа, Катрина разрыдалась и продолжала плакать до изнеможения.

Позавтракав рано утром, чтобы не встречаться ни с кем из гостей, герцог направился в свой кабинет. До этого он уже успел покататься верхом, понимая, что все равно уснуть не удастся. Лишь движение и свежий воздух могли вывести его из состояния депрессии и гнева.

И все же он по-прежнему был вне себя от ярости. И не только на Анастасию, которая, как он сам признавал с горечью, могла уже во второй раз сделать несчастной его жизнь, но также и на Люси.

Он не сомневался, что, если бы не ее вмешательство, он смог бы убедить Артура Брэнстона, добродушного и уравновешенного человека, позабыть о недавнем крайне неприятном инциденте.

Ему пришло в голову, что из-за своей ревности Люси пыталась подстроить для него ловушку с того самого момента, как только увидела, что он отправился в спальню Анастасии.

То, что ей удалось добиться намеченной цели, вызвало в нем лишь презрение к ней. Ему оставалось только надеяться на то, что, если он женится на Катрине, они уже никогда не будут встречаться. Хотя он прекрасно понимал, чего Люси ожидала от предстоящей женитьбы.

Герцог дал себе обещание, что в этом отношении, как, впрочем, и во всех остальных, она будет глубоко разочарована.

И все-таки его не покидала надежда на чудо, которое должно было его спасти, хотя он не имел ни малейшего представления, каким образом это могло произойти.

Завтра, когда разъедутся последние гости, он побеседует со своим священником и начнет подготовку к свадьбе.

Интересно, рассуждал он сам с собой, что случилось бы, откажись он наотрез жениться на Катрине; если бы он послал Брэнстона к черту вместо того, чтобы «вести себя, как подобает настоящему джентльмену»?

Будь он все тем же простым Тристамом Бруком, то поступил бы именно таким образом. Однако лорд Брэнстон занимал видное положение при дворе и в состоянии был испортить его карьеру, карьеру герцога Линдбрука. Он мог бы устроить скандал, который задел бы всю его семью.

Только вчера жена главы судебной и исполнительной власти их графства, раздав призы, сообщила ему о намерении своего мужа в конце лета уйти в отставку.

— Он считает, мой дорогой герцог, — сказала она, — что вы с блеском и на благо каждого гражданина нашего графства справитесь с обязанностями, выполнять которые ему стало уже не под силу.

— Вы очень добры ко мне, — ответил герцог.

— Я говорю правду, — заверила она, — и будьте уверены, если позволит здоровье, мой муж будет помогать вам.

Как раз здесь лорд Брэнстон и мог бы ему помешать.

Герцог знал, что существовало и много других способов, с помощью которых тот превратил бы его жизнь и жизнь его родных в сущий кошмар.

«Я должен смириться с обстоятельствами», — безнадежно сказал он себе.

В этот момент дверь в кабинет приоткрылась.

Рассердившись, что его побеспокоили, герцог с раздражением поднял глаза и увидел Катрину. От удивления он встал.

Она подошла к письменному столу, за которым он только что сидел в своих раздумьях, и сделала реверанс. После этого тихим, несколько испуганным голосом она спросила:

— Н-не могла бы я поговорить с вами?

— Разумеется! — ответил герцог.

Она села в жесткое кресло, а он устроился напротив, не догадавшись предложить ей более удобное место.

Наступило молчание, словно она подыскивала нужные слова. Почувствовав ее смущение, он начал первым:

— Возможно, мне следовало бы принести вам свои извинения за то, что случилось позавчера ночью.

— Н-нет… пожалуйста, — быстро проговорила она. — Совсем не обязательно делать это. Я… я понимаю, что… случилось… Вы поступили очень смело, перепрыгнув с одного… балкона на другой. Ведь вы могли упасть.

— Я очень рад, что в этом смысле все обошлось благополучно.

После некоторого замешательства Катрина продолжила:

— Тетя… Люси сказала, что я… должна теперь… выйти за вас замуж… Но я кое-что придумала… если вы, конечно, выслушаете меня.

— Безусловно, я с удовольствием вас выслушаю, но думаю, у нас нет иного выхода, как только подчиниться желаниям вашего дяди и тети.

Герцог не смог сдержать себя, и его голос прозвучал язвительно. Однако, заметив, как задрожали ресницы Катрины, он подумал, что, вероятно, слишком грубо обошелся со столь юной особой.

— Я вот что предлагаю, — прерывающимся голосом произнесла Катрина, — если вы дадите мне немного… денег… совсем немного… я смогла бы… уехать за границу и… навсегда исчезнуть.

Герцог внимательно смотрел на девушку, будто не верил тому, что только что услышал.

— Полагаю, вы имеете в виду, что кто-нибудь сопровождал бы вас?

— Нет, — ответила Катрина, — но я все равно уеду, если мне представится возможность… это сделать.

— А куда вы поедете?

— Скорее всего, если бы я… вернулась во Францию, где жила с мамой и папой… до того, как они погибли… дядя Артур… тут же отыскал бы меня… Поэтому я уеду куда-нибудь, где он… меня никогда не найдет.

— Куда, например? — поинтересовался герцог.

Катрина нерешительно ответила:

— Когда мы жили в… Индии, я видела в Калькутте монахинь, помогавших беднякам. Я также могла бы работать вместе с ними, заботясь о… детях.

Вытаращив глаза, герцог продолжал пристально смотреть на Катрину. Ему по-прежнему казалось, что он неправильно улавливает смысл ее слов.

Катрина снова заговорила, словно сама с собой:

— В Каире мы с мамой посещали один… приют для сирот, в котором катастрофически не хватало женщин, которые помогли бы несчастным детям. Я бы, наверное, смогла ухаживать за малышами.

— Так, значит, вы бывали в Индии и Египте? — удивился герцог.

— Я с родителями была во многих странах… и мы жили очень дружно и замечательно. — Катрина замолчала на минуту, как будто вспоминая прошлое. — У нас было мало денег, поэтому путешествовать приходилось без удобств… Но мы с радостью знакомились с разными удивительными людьми… и, уверена, я чувствовала бы себя «как дома» скорее живя с ними, нежели… с друзьями тети Люси.

Катрина чуть было не сказала «и с вашими тоже», но подумала, что это выглядело бы невежливо и грубо с ее стороны, и решила промолчать.

Но герцог уловил ее замешательство.

— Вы крайне удивили меня! Я считал, ваша жизнь должна была быть ограниченной, поскольку ваших родителей нельзя было назвать обеспеченными людьми.

— Возможно, вам бы и показалась наша жизнь в какой-то мере ограниченной, если судить по вашему богатству, но во Франции у нас в гостях бывали интересные люди. Они приходили полюбоваться папиными картинами и отдать дань восхищения маминой красоте. — Катрина на миг сделала паузу. — Наш дом всегда был полон удивительных людей и… любви.

Последние слова она почти прошептала.

Герцог понял, что она боялась того, что ее ждет, хотя и не услышал от нее этого признания. Скорее всего ее пугало будущее, в котором отсутствовала любовь, подобная той, что соединяла ее родителей.

— Может быть, вы уже слышали, что я тоже бывал в Индии? — спросил он, помолчав несколько минут.

— Наверное, вы были там со своим полком, в котором… служили?

— Не только. Я опять вернулся в Индию уже после того, как вышел в отставку.

Катрина слегка вздохнула:

— Я не встречала еще ни одного человека, который, побывав в Индии, не спешил бы возвратиться туда хотя бы еще раз. Вот почему я с радостью отправилась бы в эту удивительную страну… если бы вы дали мне денег для проезда до… Калькутты. Я могла бы поехать… третьим классом.

— Одна?

Это слово эхом отдалось в стенах кабинета.

— Со мной все будет… в порядке.

— Как вы можете быть такой уверенной?

— Вы хотите сказать, что… возможно, появятся люди, которые станут… строить преграды на моем пути?

— Думаю, это слишком мягко сказано, если учесть, каким способом вы собрались путешествовать.

Катрина сделала легкий жест рукой:

— Если вы хотите, чтобы я исчезла… не важно, как я это сделаю.

— Я не говорил, что хочу вашего исчезновения, — напомнил герцог, — подобная идея принадлежала вам.

— Именно так я должна поступить, чтобы не сделать вас несчастным.

— Вы не думаете, что титул герцогини сможет возместить вам то, что вы выйдете за меня замуж?

Она отвернулась.

Он внезапно обнаружил в ее профиле нечто такое, что отличало ее от других женщин. Небольшой, классической формы нос придавал юному, почти детскому личику особенное очарование. Герцог не мог бы себе объяснить, чем именно отличалась красота этой девушки от общепринятой.

Он наклонился вперед и сцепил перед собой пальцы.

— Неужели вам так противна даже мысль, что вы станете моей женой?

— Нет… нет! Это совсем… не так! — поспешила оправдаться Катрина. — По моему мнению, вы очень привлекательный мужчина… Но я знаю, что вы любите… другую женщину… и поэтому не вынесу, если вы возненавидите меня и станете жалеть, что мы поженились.

Герцога изумили ее слова.

— Кто вам сказал, что я кого-то люблю? — с раздражением поинтересовался он, заметив, что она чаще заморгала ресницами.

Он понял, что ее тревожило, и ни о чем больше не стал спрашивать. Только сейчас ему пришло в голову, что пора было рассказать о том, что произошло на самом деле.

После короткой паузы он сказал:

— Катрина, так как мы скоро поженимся, между нами не должно существовать никаких секретов. Предлагаю здесь и сейчас заключить договор — всегда говорить друг другу только правду.

Катрина перевела дыхание.

— Обещаю никогда не лгать вам.

— Я тоже никогда не буду обманывать вас. Я хочу, чтобы вы знали, что, когда я случайно проник в вашу спальню из спальни графини той ночью, мы с ней не занимались любовью, как вы, вероятно, подумали.

Он увидел, что румянец начал проступать на ее щеках, что делало ее еще привлекательнее.

— С моей стороны было бы дурно думать о подобных вещах, — застенчиво произнесла Катрина.

— Нет, любой на вашем месте подумал бы то же самое. Однако дело в том, что графиня — мой давний друг, мы знакомы уже несколько лет. Когда-то мы даже были очень близки и я просил ее выйти за меня замуж, но она отказалась.

— Она… отказалась?! — воскликнула Катрина.

— Я был всего лишь жалким младшим офицером, и ничто не предвещало, что когда-нибудь стану герцогом. В то время мне одному-то еле-еле удавалось сводить концы с концами, так что вряд ли я мог бы обеспечить свою жену всем необходимым. — Герцог на минуту замолчал. — Графиня же, как вы догадываетесь, хотела взять от жизни все, что мог бы дать ей богатый человек. Она желала добиться того положения в высшем обществе, которое заслуживала ее красота.

Катрина внимательно слушала герцога, в тоне которого был сарказм.

— Мы не виделись много лет и встретились только в Девоншир-Хаусе за день до того, как я отправился в Линд, чтобы устроить званый вечер. Она приехала сюда без приглашения, уверенная в том, что нам удастся возобновить близкие отношения!

Катрина не сводила своих больших глаз с лица герцога, продолжившего рассказ:

— Поскольку было невозможно поговорить с графиней внизу, так как там собралось огромное количество людей, которые могли бы нас подслушать, я решил отправиться в ее спальню, чтобы сообщить, что в моей жизни для нее уже нет места.

Рассказывая Катрине всю эту историю, герцог вспомнил тот момент, когда он неожиданно для себя осознал, что Анастасия уже не в силах снова поймать его в свои сети. Отныне он был свободен — свободен от призраков прошлого, преследовавших его.

Закончив говорить и взглянув на Катрину, он увидел в ее глазах какое-то иное выражение. Его нельзя было описать словами. Ее глаза просто сияли. Хотя она ничего не говорила и сидела не шелохнувшись, казалось, что перед ним человек, только что воскресший. От нее как будто исходило сияние, и герцог почувствовал себя так, словно все происходило во сне, а не наяву.

Глаза их встретились, и Катрина ощутила, будто они находятся в каком-то ином мире.

Неожиданно открылась дверь и в кабинет вошел граф Калвертон.

— Наконец-то я вас разыскал, Линдбрук! — воскликнул он. — Ваши слуги доложили, что вы удалились в свой кабинет.

Герцог медленно, почти нехотя, повернулся в сторону графа.

У Катрины возникло такое чувство, словно она внезапно опять вернулась на Землю.

Граф приблизился к ним.

— Надеюсь, я вам не помешал. Но если я лишний, скажите сразу.

Катрина поднялась с кресла.

— Тетя Люси… может проснуться и… захочет меня видеть, — чуть бессвязно пролепетала она, после чего выскользнула из комнаты, даже не взглянув на герцога.

Ему же показалось, что с ее уходом все погрузилось во тьму.

Глава 6

В церковь герцог приехал вместе с лордом Кимберли. Его не удивило, что из всех своих гостей он застал там лишь Катрину. Такая юная и непорочная, она сидела на огромной скамье со спинкой, где обычно располагались сам герцог и его семья. Глядя на девушку, он подумал о том, как давно никто из его светских гостей не посещал церковь по воскресным дням.

Для герцога стало традицией, находясь в своей резиденции, читать отрывки из Священного Писания. Он делал то, чего от него ждали, хотя часто считал это скучным занятием по сравнению с верховой ездой.

Однако сегодня министр иностранных дел изъявил желание отправиться в церковь вместе с ним. Пока они ехали в открытом экипаже по тенистой аллее вдоль громадных дубов, лорд Кимберли сказал:

— Вечер выдался на славу, Линдбрук! Я получил большое удовольствие!

— Я польщен, — ответил герцог.

— Между прочим, племянница Брэнстона — самая очаровательная и умная девушка, каких я встречал.

Герцог удивился. Граф Кимберли славился репутацией человека весьма утонченного и разборчивого, даже привередливого. К тому же он настолько был поглощен своей работой, что вокруг него никогда не разыгрывались скандалы и не было места всевозможным сплетням. Он не завязывал связей ни с одной из красоток, открыто восхищавшихся им.

— Жаль, что у Брэнстона нет сына, — заметил лорд Кимберли, явно думая о чем-то своем, — потому что я сомневаюсь, что племянница надолго сможет заменить его. Безусловно, в скором времени она выйдет замуж, обладая таким интеллектом и внешними данными.

Герцог ничего не ответил, потому что в этот момент они как раз подъехали к церкви.

Приходский священник, облаченный в белую ризу с широкими рукавами, уже дожидался его.

После слов лорда Кимберли о Катрине ее присутствие в церкви показалось герцогу вполне естественным. В то же время он раздумывал, почему, признавая очевидную красоту девушки, граф был так уверен в ее высоком интеллекте.

Служба вскоре закончилась. Герцог с самого начала дал понять, что задержит всех не более часа. Когда они с лордом Кимберли садились в экипаж, чтобы возвратиться домой, Катрина присоединилась к ним.

В отличие от герцога, не сводившего с нее своего взгляда, Катрина ни разу не посмотрела в его сторону. Он решил, что она вспоминала об их недавнем прерванном разговоре и поэтому чувствовала неловкость.

Герцог любовался ее застенчивостью. Он замечал в ее облике что-то особенное, неуловимое, чего не было в других женщинах. Поскольку она находилась рядом с ним на заднем сиденье экипажа, он ощущал ее близость и полагал, что она тоже это чувствовала. Она не заискивала перед ним, не старалась понравиться, что было свойственно Анастасии. Но до него доходил ее трепет, так же как и она ощущала его волнение. Никогда еще прежде не испытывал он ничего подобного ни с одной женщиной.

Катрина непринужденно беседовала с графом о различных религиях, о которых узнала во время своих путешествий. Слушая их разговор, герцог думал, что именно об этом ему хотелось бы поговорить с графом или с кем-то еще, кто хорошо разбирался в Востоке. Его сильно удивило, когда Катрина призналась:

— Мы с папой всегда считали, и я продолжаю считать, что христиане слишком боятся смерти. Но ведь Христос и сошел к нам с небес, чтобы показать миру свое воскресение. — Катрина на мгновение замолчала, а потом продолжила: — Несмотря на это, мы все равно горюем и оплакиваем умерших, возьмите, к примеру, королеву, ни разу не снявшую траурного платья после смерти своего супруга.

Лорд Кимберли улыбнулся:

— Это же lese-majeste[11], но я согласен с вами, дорогая, что год траура — это слишком долго.

— Если к тому же, — тихо добавила Катрина, — мы знаем, что человек, которого мы оплакиваем, жив и, возможно, смеется над нами.

— Неужели вы действительно верите, что ваши родители живы? — вмешался в разговор герцог.

— Несомненно, это так! — уверенно ответила ему Катрина. — Я только что ощущала их рядом с собой, когда находилась в церкви, и не сомневаюсь, что они помогут мне справиться с… любой проблемой и… посоветуют, что делать дальше.

По тону ее голоса герцог догадался, что «проблема», о которой она говорила, была неразрывно связана с ним. Он тут же решил, что позднее им непременно нужно будет продолжить их утренний разговор. Он обязательно скажет, что ей ни к чему ехать за границу.

После ленча гости изъявили желание покататься. В имении герцога было несколько живописных уголков, куда обычно все любили отправляться по воскресным дням, если, конечно, позволяла погода.

Одним из излюбленных мест был небольшой пруд, расположенный посреди поляны. Ходили слухи, что воды его обладали магическим свойством излечивать больных ревматизмом.

Мужчинам также доставляло удовольствие посещать загоны, где можно было увидеть и оценить кобыл с недавно появившимися на свет жеребятами.

Ко времени чаепития все возвратились в дом.

Герцог был доволен собой, поскольку ему удалось ускользнуть от Анастасии и Люси, отправив их в других экипажах, вместо того чтобы предложить свой, которым он сам управлял.

Анастасия вернулась последней. Заметив ее экипаж, въехавший на подъездную аллею, герцог удивился, где она могла задержаться в компании двух молодых людей.

Быстро удалившись в свою комнату, он так и не присоединился к гостям, собравшимся за столом для чаепития.

Поднимаясь к себе, чтобы переодеться к ужину, Катрина поняла, что скучала без него.

«Я непременно должна поговорить с ним сегодня, — думала она. — Он еще может что-нибудь предпринять, чтобы наша свадьба не состоялась… если, конечно, он… в самом деле не хочет жениться на мне».

Скорее всего так и было в действительности, и он не горел желанием становиться ее мужем. Но где-то в глубине души она надеялась, что если они все же поженятся, то в один прекрасный день он хоть немного, но полюбит ее.

«Всего лишь немного, мама, — мысленно обратилась она к матери, — потому что я знаю, что если он только не будет меня презирать… то наша совместная жизнь окажется… интересной».

Возвращаясь из церкви и сидя рядом с ним в одном экипаже, она остро ощущала его присутствие. Ей даже трудно было сконцентрировать свое внимание на том, о чем говорил граф Кимберли, чтобы внятно отвечать на его вопросы, хотя он, видимо, и не догадывался об этом.

«Герцог такой замечательный человек, — поделилась она с матерью, — вряд ли я… интересую его. Но все равно мне очень приятно находиться рядом с ним и… слушать его».

Катрина надела самое красивое платье из своего гардероба, белый цвет которого олицетворял собой ее первый выезд в свет. Маленькие букетики из незабудок служили его украшением. Свою тонкую талию она опоясала голубой лентой. Создалось такое впечатление, что девушка только что сошла с картины.

— Вы выглядите великолепно, мисс! — воскликнула Эмили, закончив помогать ей одеваться. — И мне кажется, если добавить к вашему наряду немного экзотических цветов, что были на вас в первый вечер, вы станете еще неотразимее.

Франжипани были не только милы, но благодаря их сладкому аромату Катрина ощутила таинственную романтичность. Спускаясь к ужину, она надеялась произвести на герцога впечатление.

Войдя в гостиную, она поняла, что пришла слишком рано, потому что почти никого еще не было. Случайно встретившись взглядом с герцогом, она на минуту словно окаменела, ощутив, как странно забилось сердце. Герцог тоже, замерев, смотрел в ее сторону. Ее широко раскрытые, светящиеся глаза напоминали ему звезды на небе.

Они продолжали не отрываясь глядеть друг на друга, но в какой-то момент несколько гостей, находившихся в другой стороне зала, рассмеялись.

Катрина сразу очнулась, отвернувшись, но поняла, что не в силах вымолвить ни слова. Лишь скромно встав у стены и глядя невидящим взором на висевшую на ней картину, она смогла отвести от себя любопытные взгляды.

Во время ужина она видела только герцога, сидевшего во главе стола. Позже, когда дамы покинули гостиную, Катрина скрылась за портьерами и стала всматриваться из окна в ночную темноту.

Луна и звезды будто что-то нашептывали ей, но она никак не могла разобрать, что именно. Неожиданно она снова, как и в церкви, явственно ощутила возле себя присутствие родителей. Она была счастлива и уже не так напугана, как в предыдущий день.

«Завтра все разъедутся, — сказала она себе, — и тогда я смогу поговорить с ним».

Поскольку было воскресенье, танцы не устраивались, поэтому почти все собрались за карточными столами.

Катрина подумала, что теперь она может легко ускользнуть незамеченной и пойти спать.

Выйдя из гостиной, она поднялась по лестнице, не воспользовавшись подсвечниками с зажженными свечами, специально оставленными на столе в холле. С Эмили она заранее договорилась, что позовет ее, как только возвратится в свою спальню, поэтому комната была пуста. На ночном столике горели две свечи.

Подойдя к окну, Катрина раздвинула портьеры, чтобы полюбоваться звездами, но тут, к ее изумлению, в комнату вошла графиня Калвертон.

— Вижу, ты рано собралась спать, — сказала она, — и я также намерена лечь в кровать. Но нельзя ли вначале попросить тебя кое о чем?

— Да, конечно, — ответила с готовностью Катрина.

Ее несколько удивил доброжелательный тон графини, так как ни вчера, ни сегодня та вообще не обращала внимания на нее.

— Я поступила крайне неосмотрительно, — пожаловалась Анастасия. — Мне неудобно просить об этом слуг. Я, так же как и ты, разглядывала ночное небо и, выглянув из окна, случайно уронила свой браслет. — Графиня усмехнулась. — Мой муж будет вне себя от злости из-за такой небрежности с моей стороны. Но я знаю, что браслет лежит под окном и, надеюсь, не повредился, если упал на клумбу.

— И вы хотите, чтобы я сходила и подобрала его для вас? — спросила доверчивая Катрина.

— Будь так любезна, — взмолилась Анастасия. — Но мне не хотелось бы, чтобы слуги заметили тебя, иначе им станет интересно, что за богачка разбрасывает свои драгоценности направо и налево.

Графиня снова улыбнулась, а Катрина произнесла:

— Я спущусь по боковой лестнице и выйду из дома через дверь, ведущую в сад. Мне известно, где она находится.

— Ты очень мила, — сказала Анастасия, — и мне стыдно за свою беспечность.

Катрина побежала по коридору, а затем спустилась по боковой лестнице. О ее существовании она узнала лишь сегодня утром, когда направлялась в кабинет герцога для разговора.

Тогда же она заметила и дверь, ведущую в сад, в котором росли розы. Ей захотелось непременно при первой же возможности побывать в этом саду, и желательно в одиночестве, чтобы никто не отвлекал.

«В Линде все так чудесно! — подумала она. — Люди же только портят окружающую обстановку своими разговорами, пустыми развлечениями и смехом».

Подбежав к двери, Катрина с легкостью открыла задвижку. Из многочисленных окон на землю падал золотистый свет, и снаружи не было темно. Однако когда девушка приблизилась к той части здания, где находилась ее спальня и спальня графини, она оказалась в полной темноте. Катрина поняла, что отыскать браслет будет не так-то просто.

Добравшись до места, расположенного под окном графини, она еще раз взглянула наверх, чтобы точнее определить, куда мог упасть браслет.

Но в этот момент что-то тяжелое и темное было наброшено ей на голову. Не успев даже вскрикнуть или начать сопротивляться, она почувствовала, что ее куда-то увлекают. Неизвестный быстро нес ее, подхватив на руки.

Все произошло настолько неожиданно, что Катрина находилась в шоке от ужаса.

Плед или что-то в этом роде, чем ее накрыли, был настолько толстым, что она даже стала задыхаться.

Вскоре похититель перешел на бег. «Что происходит? Кто этот человек?» — в отчаянии думала она, не в силах произнести ни звука.

Внезапно незнакомец остановился. Катрина услышала, что кто-то невнятно произнес несколько слов, смысла которых она не смогла разобрать.

Затем ее грубо бросили, как ей показалось, на пол, но через несколько секунд она почувствовала, что пол под ней покачнулся. По-видимому, ее увозили на какой-то повозке, запряженной лошадьми.

Озадаченная и одновременно до полусмерти перепуганная, Катрина некоторое время лежала неподвижно, в то время как повозка на большой скорости катилась вперед.

Наконец, приподнявшись, Катрина попыталась освободить голову и догадалась, что она была завернута в попону. Вот почему она ощущала на себе такую тяжесть, а голоса вокруг казались приглушенными.

Скинув попону, Катрина обнаружила, что кругом темнота, лишь где-то вверху тускло мерцал огонек.

Хотя невозможно было ничего разглядеть, ей вдруг пришла в голову мысль, что она едет в цыганском фургоне.

— Но… почему? — пробормотала Катрина.

Не этих ли цыган она видела во время скачек? Если и так, то зачем им понадобилось похищать ее?

Все казалось настолько необъяснимым, что она долго оставалась без движения, стараясь собраться с мыслями. Она испытывала сильное потрясение от случившегося и была страшно напугана.

Вытянув руки, Катрина наткнулась на нечто похожее на кровать. Продолжая ощупывать все вокруг, она обнаружила вторую кровать с другой стороны от себя. Оказалось, что она лежала на голом деревянном полу между двух кроватей.

Зачем? С какой целью ее похитили? Она никак не могла этого понять.

Она с трудом дышала из-за страха, и мысли путались в голове.

С трудом поднявшись, она присела на одну из кроватей.

На жестком матраце лежали одеяло и подушка, куда можно было приклонить голову.

Катрина встала на ноги и осторожно, на ощупь принялась обследовать фургон. Она обнаружила, что была крепко-накрепко заперта. Очевидно, замок находился снаружи, там, где сидел кучер.

Катрина поняла, что, кроме этого, выхода не было. По обеим сторонам фургона высоко от пола было вырезано два окошка. Встав на цыпочки, Катрина выглянула из одного из них, но, кроме леса и звезд, так ничего и не увидела.

Некоторое время она раздумывала: стоит ли бить кулаком в дверь и пронзительно кричать, зовя на помощь? Поразмыслив как следует, она все-таки пришла к выводу, что это не дало бы никаких результатов. На нее просто не обратили бы внимания или заставили замолчать.

Катрина снова села на кровать. Оставалось лишь молиться и надеяться, что ее молитва будет услышана.

Спустя некоторое время она решила прилечь, потому что в таком положении было удобнее.

В прошлом ей приходилось общаться и беседовать с цыганами. Она знала, что те всегда держали свои фургоны в чистоте и считали их священными, поэтому сжигали всякий раз после смерти хозяина.

Катрина положила голову на подушку и ощутила исходящий от нее душистый запах трав. Он действовал словно наркотик, потому что на удивление быстро она забылась глубоким сном.

Проснувшись, Катрина обнаружила, что дневной свет уже пробивается через окна фургона, по какой-то причине остановившегося.

Пока Катрина раздумывала, что ей делать, послышался шум отодвигаемой щеколды, после чего дверь отворилась.

Вначале в просвете появилась молоденькая девушка, черноволосая и с черными глазами. Она пристально посмотрела на Катрину.

Мгновение спустя за ней показался пожилой мужчина, очевидно, цыган. Его черные волосы свисали по обеим сторонам скуластого лица.

Они вдвоем таращили на Катрину глаза, очевидно, удивляясь тому, как она выглядела: в вечернем платье, украшенном незабудками.

— Вы голодны? — спросила девушка.

— Да, — ответила Катрина, — не могли бы вы сказать, зачем меня сюда привезли?

Девушка взглянула на стоявшего позади нее мужчину, который тотчас произнес низким и довольно грубым голосом:

— Нам велено отвезти вас в Лондон.

— В Лондон? — удивилась Катрина. — Но зачем?

Он посмотрел на нее своими темными глазами, выражение которых Катрине осталось непонятным, и сказал:

— Не задавайте лишних вопросов! Вам лучше ничего не знать! Вот еда.

С этими словами он захлопнул дверь фургона, и Катрина услышала, как снова задвинулась щеколда. Она не в силах была шевельнуться. Раздумывая над тем, что только что сообщил цыган, Катрина почувствовала, что ее зубы начали стучать, а по всему телу пробежала дрожь от охватившего ее необъяснимого ужаса.

Как только Катрина отправилась на поиски браслета, Анастасия вышла из ее спальни и, закрыв дверь, присоединилась к гостям в гостиной.

Казалось, никто не заметил ее отсутствия, поскольку до этого она не составляла компанию ни за одним карточным столом. На самом деле она находилась в другой части гостиной, когда увидела, что Катрина собралась уходить.

Медленно, со свойственной ей грациозностью, Анастасия направилась к камину. Однако, заметив, что герцог разговаривает с одним из молодых людей, с которым она в экипаже возвращалась с дневной прогулки, Анастасия сразу же зашагала к карточным столам.

Граф только что выиграл очередную партию в бридж и был весьма доволен собой.

Молодой человек, с которым герцог вел беседу, произнес:

— Ваше сиятельство, вы так великодушны, что разрешаете цыганам заезжать в свое поместье! Мой отец не позволял им и шагу ступить в наши владения, поэтому мы редко сталкивались с таким явлением, как браконьерство, а наша домашняя птица никогда не пропадала.

— Возможно, вы сталкивались с нечестными цыганами, — возразил герцог. — В моем поместье мы всегда оказываем цыганам гостеприимство, и ни разу я еще не слышал, чтобы кто-нибудь из смотрителей или фермеров на них пожаловался. — Герцог замолчал, а потом продолжил: — Наоборот, в период уборки урожая, когда обычно не хватает рабочих рук, цыгане нам очень помогают.

— Значит, вам повезло, — ответил молодой человек, — а вот мы живем возле Нью-Фореста, и там порой случаются споры, переходящие в драки, между соперничающими таборами.

Герцог знал, что ничего подобного в Линде никогда не случалось. Ему очень нравились яркие цыганские наряды. По его мнению, силуэты их фургонов лишь прибавляли особого очарования английской сельской местности.

Он видел цыган в Индии. Они работали кузнецами и жили в черных палатках. Их женщины носили гораздо больше украшений на руках и лодыжках, чем индианки.

Герцог решил, что в своих будущих беседах они с Катриной обязательно затронут цыганскую тему.

Подумав о Катрине, он огляделся вокруг и, нигде не найдя ее, догадался, что она ушла к себе.

Был уже второй час ночи, когда игроки — и проигравшие, и те, кто выиграл, — начали расходиться.

Несмотря на то что несколько пар пожилого возраста раньше покинули гостиную, все же достаточно много гостей поднимались по лестнице с зажженными в руках свечами.

— Спокойной ночи, графиня, — произнесла Люси, как только они дошли до спальни Анастасии.

— Спокойной ночи, леди Брэнстон, — ответила Анастасия вежливым голосом, хотя ее глаза оставались холодными.

Она не могла не признать, что Люси, которая держала в руке зажженную свечу, чей свет бросал темный отсвет на ее золотистые волосы, была в этот момент очень красива.

Люси вошла в свою спальню, и тотчас дожидавшаяся ее горничная вскочила на ноги, скрыв рукой зевок.

— Вы очень поздно, миледи, — укоризненно сказала она, вынимая из волос своей госпожи диадему, украшенную сапфирами и бриллиантами.

— Это верно, — согласилась Люси, — и я очень устала, Агнесса, поэтому завтра буду спать допоздна.

— Хорошо, миледи. — Она расстегнула ожерелье, также состоящее из сапфиров и бриллиантов, и, убрав его в футляр, поинтересовалась: — А мисс Катрина возвращалась с вами? Ее служанка удивлена, почему Катрины до сих пор нет, ведь обычно она рано ложится спать и никогда не засиживается с другими гостями до ночи.

— Мисс Катрина ушла к себе несколько часов назад! — ответила Люси. — Я видела, как она выпорхнула из гостиной.

— Вы хотите сказать, что Катрины не было с вами в гостиной? Но я только что разговаривала с ее горничной и от нее узнала, что мисс нет и в спальне. Эмили уже даже начала волноваться.

— Я ничего не понимаю, — произнесла Люси.

В ее голове промелькнула мысль о том, что Катрина, возможно, находится сейчас с герцогом. Однако он все это время играл в карты за соседним столом, и она пыталась, хотя и напрасно, привлечь к себе его внимание. Люси была почти уверена, что после ее ухода из гостиной там никого уже не оставалось.

— Должно быть, ты что-то путаешь! — громко сказала она.

Сняв браслеты, Люси поднялась и, передав их Агнессе, прошла через комнату и вышла за дверь.

Войдя в спальню племянницы, она увидела стоявшую у окна молодую горничную Катрины.

— Мисс Катрина не поднималась к себе, миледи! Я ждала, что она позовет меня, но когда этого не случилось, решила сама прийти к ней, чтобы убедиться, что она легла в постель без моей помощи. Однако, как может заметить ваша милость, ее кровать даже не разобрана!

— Я ничего не понимаю! — воскликнула Люси. — Если бы она вышла в сад, то тотчас замерзла бы и вернулась назад. Там ночью очень холодно.

Мысленно Люси ругала Катрину за постоянное беспокойство, которое ей приходилось переносить по ее милости с того самого дня, когда девушка переехала к ним жить в Англию. С другой стороны, Люси стало не по себе при мысли, что Катрина могла сбежать. Та ведь твердо была настроена выйти замуж только за человека, которого она бы полюбила.

Люси придерживалась мнения, что жизнь и воспитание за границей привили Катрине такие глупые идеи о замужестве, которые не пришли бы в голову ни одной девушке-англичанке.

— Что ж, где бы она ни была, рано или поздно, она все-таки появится у себя в спальне! — обратилась Люси к Эмили. — Ступай спать, и пусть она сама поухаживает за собой. Ей не привыкать к этому!

— Я не могу так поступить, миледи!

Люси пожала плечами:

— Дело твое, но лично я отправляюсь спать.

Она вышла из комнаты и заметила поднимавшегося по лестнице герцога. Вероятно, ему вновь пришлось спускаться вниз, чтобы захватить книгу, которую он и нес сейчас с собой.

Обрадовавшись случайной встрече, Люси подождала, пока он поднимется. Она всегда считала его самым обаятельным мужчиной. Как только он женится на этой дурочке, они станут прекрасно проводить время наедине в Линде. Люси уже даже решила, какую спальную комнату она выберет лично для себя. Но всего важнее было то, чтобы герцог испытывал к ней ту же самую страсть, как и в первый вечер, когда она приехала сюда с мужем. Люси не могла без трепета вспоминать о его поцелуях.

Когда герцог достиг последней ступени, она нежным голосом, который, по ее мнению, завораживал мужчин, промолвила:

— Вечер был просто восхитительный! Надеюсь, вам повезло в картах.

Герцог улыбнулся:

— Рад, что вы хорошо провели время.

— Мне кажется, ваш дом самый красивый из тех, где мне доводилось бывать, — прошептала Люси, — и он так подходит своему хозяину!

Она явно кокетничала с ним и строила глазки, но герцог направился к своей спальне.

Как раз в этот момент камердинер лорда Брэнстона вышел из гардеробной, и Артур Брэнстон увидел свою жену в обществе герцога.

— Что-нибудь случилось? — спросил он, приближаясь к ним. Он уже был в теплом халате.

Люси поспешила ответить:

— Конечно же, нет, дорогой. Я всего лишь желала спокойной ночи нашему любезному хозяину. — Затем, решив, что мужу может показаться странным, что она вышла из своей спальни, Люси пояснила: — Катрина куда-то исчезла. Но я думаю, что она в саду любуется луной!

— Вашей племянницы нет в спальне? — встревожился герцог. — Но я видел, что она уже давно покинула гостиную.

— Я заметила это, — ответила Люси, — и подумала, что Катрина просто устала.

— Очень странно, что она не у себя, — сказал герцог, — хотя если она вышла прогуляться, то вряд ли смогла бы войти обратно в дом, поскольку все двери заперты.

— Сомневаюсь, что ее нет в доме, — вмешался граф. — Сейчас без пятнадцати два ночи! Уже холодно, и что она может делать все это время в саду?

Герцогу внезапно пришла в голову неожиданная мысль. Он вспомнил о готовности Катрины бежать за границу. Но как она решилась на такое, не имея ни гроша? Из того, что он услышал от нее сегодня утром, было ясно, что ее кошелек пуст.

Ничего не объясняя, он направился в комнату Катрины и обратился с вопросом к Эмили, которая, увидев его, тотчас сделала реверанс.

— Ты не могла бы посмотреть, на месте ли вещи мисс Дарлей?

Удивившись, Эмили все же открыла гардероб. Быстро заглянув внутрь, где с одной стороны висели вечерние туалеты Катрины, а с другой — ее повседневная одежда, она сказала:

— Ваша милость, насколько я могу судить, все осталось на прежнем месте, за исключением того платья, которое мисс Катрин надела к ужину!

— А пелерина или плащ? — продолжал настаивать герцог.

— Ваша милость, все, что она привезла с собой, висит на вешалках.

Герцог вышел из спальни и, ни слова не говоря, подошел к ожидавшим его Люси и лорду Брэнстону.

— Скорее всего она в саду! — промолвила Люси. — Более утомительного времяпровождения я и не знаю. Хорошо, если она только подхватит насморк, чего бы мне никак не хотелось.

Герцог не слушал ее. Он спустился вниз по лестнице и попросил ночного лакея открыть переднюю дверь. Поскольку все гости разбрелись по своим комнатам, дверь была крепко заперта.

Выполнив приказание хозяина, лакей заверил:

— Уверен, что все в доме, ваша светлость.

— А ты не видел, мисс Дарлей выходила в сад?

— Нет, не выходила, ваша милость. Она вместе с русской леди поднялась наверх несколько часов назад.

Нахмурившись, герцог спросил:

— Ты в этом уверен?

— Абсолютно, ваша милость! Русская леди и мисс Дарлей поднялись по лестнице, и я слышал, как они разговаривали.

— Спасибо, Джеймс. Ты можешь снова запереть дверь.

Герцог опять поднялся и, молча пройдя мимо Люси и лорда Брэнстона, направился к Анастасии. Через несколько минут после того, как он постучался, дверь открыла горничная-француженка. Увидев герцога, она сделала реверанс.

— Мне необходимо поговорить с твоей хозяйкой! — обратился к ней герцог.

Горничная провела его к Анастасии, сидевшей перед зеркалом в открытом пеньюаре. Ее черные волосы спадали с плеч.

Услышав слова герцога, она встала и пошла ему навстречу. При этом она умышленно распахнула свой пеньюар, надетый поверх прозрачной ночной сорочки.

— Я нужна тебе? — поинтересовалась она, приближаясь.

Он уловил в ее вопросе намек.

— Как я понимаю, вы поднялись наверх вместе с Катриной, — резко сказал герцог. — Вы с ней разговаривали, и я хочу знать о чем.

Анастасия колебалась, и он в ожидании ответа не сводил глаз с ее лица.

— Я точно не помню, о чем шла речь, — наконец, произнесла она. — Мы смеялись и, кажется, обсуждали вечер. — Анастасия на минуту замолчала. — Затем я спустилась вниз, потому что малышка сказала, что отправляется спать.

Ее слова звучали очень правдоподобно, но герцог знал, что она лжет.

— Вы уверены, что Катрина собиралась идти спать? — не унимался герцог.

— Именно так она сказала, — ответила Анастасия, — а почему вы в этом сомневаетесь?

— Да так, — промолвил герцог, — просто довольно странно, что ее до сих пор нет в спальне!

— Как удивительно! — воскликнула Анастасия. — Ее тетушка, должно быть, очень беспокоится по этому поводу! — Она прошла мимо герцога, преднамеренно задев его плечом и, подойдя к Люси, обратилась к своей сопернице: — Мне очень жаль, дорогая леди Брэнстон! Вероятно, приходится нести большую ответственность, сопровождая молодую девушку на балы, к тому же нелегко уберечь ее от всякого рода неприятностей.

— Не думаю, что моя племянница сейчас находится в затруднительном положении! — резко ответила Люси. — Однако ее все-таки нет в своей спальне, а из того, что я только что услышала, полагаю, вы были последней, кто видел ее.

— Безусловно, я видела ее, — согласилась Анастасия, — но она сказала, что собирается спать, и я возвратилась в гостиную.

— Это действительно кажется очень странным! — мрачно выговорил лорд Брэнстон.

— Возможно, вы из мухи делаете слона, — заметила Анастасия, одарив лорда Брэнстона очаровательной улыбкой. — Молоденькие девушки есть молоденькие девушки, и порой они бывают непослушными и капризными. Вот увидите, к утру она появится жива и невредима. По крайней мере нам остается лишь на это надеяться!

Герцог был убежден, что Анастасия разыгрывала перед ними комедию. В то же время она, насколько могла, занимала наступательную позицию.

Словно для того, чтобы еще больше досадить Люси, графиня Калвертон положила руку на плечо лорда Брэнстона и произнесла:

— Я очень растрогана, милорд, вашей заботой и вниманием по отношению к своей племяннице. Конечно же, если она пропала, мы все непременно начнем ее разыскивать.

В ее голосе слышалось столько сочувствия, что лорд Брэнстон не выдержал:

— Вы крайне любезны, но мы не имеем права беспокоить вас в столь поздний час.

— Это верно, — подтвердила Люси, — нам всем необходимо лечь спать, а завтра утром я устрою Катрине выговор за то, что она доставила нам всем столько хлопот и волнений.

Не произнеся ни слова, герцог снова спустился по лестнице вниз. Но на этот раз, попросив лакея открыть дверь, он вышел из дома.

Было не так уж и холодно, как все предполагали, но несмотря на то, что небо было усыпано звездами, стояла кромешная тьма.

Пройдясь вдоль фасада дома, он подумал, что вряд ли в такой темноте можно что-либо рассмотреть. Затем, обойдя западное крыло, герцог заглянул в сад, в который выходило окно спальни Катрины.

По-прежнему ничего нельзя было увидеть.

Он прошел по траве ближе к дому и, остановившись, посмотрел наверх на два освещенных соседних окна.

Так же как и в ту ночь, когда он очутился в спальне Катрины, ее окно было не зашторено.

«Что могло с ней случиться? — спрашивал он себя. — Где она сейчас?»

У него было такое ощущение, что Катрина уже не испытывала опасений и ужаса, как вначале, при мысли об их предстоящей свадьбе, хотя она все еще находилась в замешательстве.

Герцог вспомнил, что он чувствовал, когда они вместе возвращались из церкви. Он был убежден: она стала относиться к нему иначе.

Несмотря на то что они ничего тогда не сказали друг другу, между ними все же возникло нечто, чего он никогда не испытывал прежде, — незримая связь, которую он ощущал всем своим существом.

«Вряд ли могло что-либо произойти, что вынудило бы ее сбежать отсюда, — рассуждал он, — и как она решилась уйти без денег и в одном вечернем платье?»

Неожиданно герцог увидел что-то в траве и машинально наклонился, чтобы поднять. Он тут же уловил знакомый сладкий запах. Герцог понял, что держал в руке цветы франжипани, которые этим вечером были приколоты к волосам Катрины.

По его мнению, они шли к ее лицу лучше любых драгоценностей. Ощупав их, он догадался, что вместо роскошных цветков, красовавшихся в волосах Катрины за ужином, сейчас в его руке были одни соцветия, которые кто-то безжалостно оторвал от стеблей. Поднеся их к свету, он убедился, что они были сильно помяты.

Теперь герцог почему-то не сомневался, что с Катриной случилось нечто неладное, хотя и не было веских причин так думать. Он опять склонился над травой. Темнота мешала разглядеть, остались ли там следы чьих-то ног или какие-нибудь признаки того, что с Катриной кто-то был.

Медленно возвращаясь к дому, он ломал голову над происшедшим и в то же время ощущал огромную тревогу. Проходя мимо двери, выходящей в сад, он обратил внимание на то, что она была приоткрыта. Сразу мелькнула мысль, что вряд ли это произошло из-за оплошности прислуги, вероятно, Катрина сама открыла ее. Вот почему, наверное, лакей не заметил, как она вышла из дома.

Герцог сильнее распахнул дверь. Его охватило незнакомое странное чувство, когда он подумал, что у Катрины с кем-то — разумеется, с мужчиной — в саду было назначено свидание. Для этой цели, видимо, она притворилась, что собирается пораньше лечь спать.

Если мужчина держал ее в своих объятиях, то мог, разумеется, поломать цветы в ее волосах.

Или, возможно, она сопротивлялась, и они оба повалились на землю.

Герцог вошел в дом, оставив дверь незакрытой на тот случай, если Катрина захочет позднее вернуться в спальню.

У него не было ни малейшего желания потерять ее. Что бы ни случилось, чем бы ни объяснялось ее исчезновение, он обязательно ее разыщет. Он вернет ее обратно в Линд — и себе!

Глава 7

Промучившись до утра, но так и не сомкнув глаз, герцог поднялся рано.

Не зовя на помощь камердинера, он сам оделся для верховой езды и спустился на первый этаж.

Слуги, только что приступившие к своим обязанностям, удивились, увидев его. Горничные в домашних чепцах сделали реверансы, а лакеи откланялись.

Погруженный в собственные мысли, герцог молча прошел мимо них и, выйдя через переднюю дверь, направился к конюшням, где конюхи уже чистили стойла.

Повинуясь скорее интуиции, герцог поинтересовался:

— Кто из вас вчера днем сопровождал графиню Калвертон?

После короткой паузы один из старших конюхов, которого звали Рамоном, ответил:

— Я, ваша милость.

Взглянув на него, герцог вспомнил, что когда-то слышал, будто отцом Рамона был цыган, соблазнивший деревенскую девушку. Впоследствии незаконнорожденного мальчика воспитывали его бабушка и дедушка. Лишь благодаря тому, что они в течение многих лет добросовестно работали в Линде, подросшему мальчугану наконец нашли работу в конюшне. А вскоре выяснилось, что парень очень умело мог обращаться с лошадьми. Старший конюх даже как-то однажды сказал герцогу:

— Рамон обладает цыганской магией, когда дело касается четвероногих созданий!

Глядя сейчас на этого цыгана, герцог припомнил, что накануне Анастасия вернулась позднее всех с прогулки.

— Не останавливалась ли где-нибудь вчера ее светлость по дороге домой после прогулки? — спросил он.

— Останавливалась, ваша милость, у цыган.

— Зачем?

Вопрос прозвучал резко, но Рамон ответил:

— Думаю, ее милости захотелось узнать свою судьбу у цыганки.

— Значит, ты не слышал, о чем она разговаривала с цыганами?

— Нет, ваша милость.

Герцог собирался было задать очередной вопрос, но в этот момент из конюшни вывели одну лошадь.

— Для кого ее приготовили? — спросил он.

Державший под уздцы лошадь конюх ответил:

— Для графа Калвертона, ваша милость. Он велел рано утром подать лошадь, поскольку уезжает в Лондон около полудня и хотел бы до этого немного покататься верхом.

Герцог, не колеблясь ни минуты, принял решение, благодаря чему когда-то славился отличным солдатом.

— Подготовь для меня Победителя и подведи его через полчаса к парадному входу, — отдал он приказание Рамону, — да выбери другого коня, такого же резвого, для себя.

Рамон еще стоял, застыв от изумления, а герцог уже шагал к дому.

Войдя в свой кабинет, он сел за письменный стол. От раздумий выражение его лица стало пугающим. Он не двигался до тех пор, пока часы не пробили время завтрака. Поскольку часть гостей, так же как и герцог, имела привычку вставать рано, завтрак начинался в семь часов утра и длился почти до полудня.

Герцог обнаружил, что в столовой, уже залитой лучами утреннего солнца, еще никого не было. Спустя пять минут в дверях появился запыхавшийся граф Калвертон.

— Доброе утро, Линдбрук! — поприветствовал он его. — Не ожидал застать вас в одиночестве.

— Вы слишком рано пришли, граф Калвертон, — заметил герцог.

— Мне хотелось бы покататься на одном из ваших лучших скакунов, прежде чем возвратиться в Лондон. Надеюсь, вы не возражаете?

— Я рад, что вы оценили моих лошадей, — улыбнулся герцог.

Граф сам взял себе с сервировочного столика одно из серебряных блюд с горячей едой, от которой еще шел пар.

— Вы были необычайно гостеприимны, и у меня есть желание ответить вам таким же приглашением в ближайшем будущем.

Герцог молчал, и граф, удобно устроившись рядом с ним за длинным столом, продолжил:

— Боюсь, я помешал вашему интимному разговору с очаровательной племянницей Брэнстона.

Герцог по-прежнему ничего не говорил, и граф добавил:

— Я так и сказал Анастасии, что не удивлюсь, если наш самый неподдающийся и убежденный холостяк-герцог потеряет свою свободу, настолько хороша собой эта девушка!

Граф рассмеялся над своим замечанием, а герцог внезапно произнес:

— Желаю вам приятно покататься, Калвертон. Вашу лошадь уже подали. Будьте осторожнее, она очень резвая.

— Это как раз то, что мне нравится! — заметил граф.

Выйдя из столовой, герцог быстро, но в то же время решительно поднялся по главной лестнице.

В галерее, куда выходили его комната и комната Анастасии, он огляделся вокруг. Из-за раннего часа везде было очень тихо, и герцог не сомневался, что все дамы еще спали.

Открыв дверь спальни Анастасии, он, как и ожидал, увидел, что в комнате царит мрак. Закрыв за собой дверь, он прошелся вдоль спальни и раздвинул портьеры на том самом окне, из которого выпрыгивал в пятницу ночью.

Солнечный свет озарил все помещение, и Анастасия проснулась.

Она уже собиралась с раздражением отвернуться лицом к стене, как вдруг заметила стоявшего возле окна герцога.

Несколько секунд она молча смотрела на него, не веря своим глазам, после чего воскликнула:

— Тристам! Что ты здесь делаешь?

Герцог подошел к кровати Анастасии и сел рядом с ней. Она приподнялась на подушках, на ее лице было выражение недоумения.

— Я требую, чтобы ты сказала мне, — медленно проговорил герцог, — сколько ты заплатила цыганам за похищение Катрины и куда они ее увезли.

Вопрос прозвучал настолько неожиданно, что Анастасия некоторое время продолжала смотреть на герцога, не говоря ни слова.

Но вот ее ресницы дрогнули, и она вымолвила:

— Я не понимаю, о чем ты говоришь.

Герцог заметил, что ее щеки цвета магнолии слегка порозовели.

— Я даю тебе только одну минуту, чтобы ответить на мой вопрос, — пригрозил он, — в противном случае я силой заставлю тебя говорить, Анастасия. Я не шучу.

Она взвизгнула от ужаса.

— Ты безумный! Ты не имеешь права разговаривать со мной подобным образом! Убирайся отсюда!

Она не успела защититься, как он сжал ее длинную шею обеими руками и спокойно произнес:

— Ты говорила, что тебе нравилось, когда я был жестоким. Ну что ж, на этот раз я буду по-настоящему жестоким. — В ее глазах мелькнул страх, и он продолжил: — Я не только сделаю тебе что-нибудь неприятное, нет, я просто задушу тебя, если ты окончательно выведешь меня из терпения. — Он понизил голос. — А может быть, я не стану убивать тебя, но предупреждаю — ты навсегда лишишься рассудка!

Анастасия издала звук, который был скорее похож на крик.

— Как ты можешь говорить такие вещи? Как ты можешь быть таким жестоким?

— Это ты жестока, — вспылил герцог. — Где она?

Он крепче сдавил ей горло. Пытаясь вырваться из его тисков, она начала хрипеть и давиться.

— Где она? — повторил он свой вопрос, слегка разжав пальцы, чтобы дать ей возможность говорить.

— Я… не… знаю! — пролепетала она.

Тогда он снова сдавил ее шею так, словно его руки были тисками. В ее глазах стоял ужас.

— Отвечай! — потребовал герцог и вновь чуть отпустил ее, но теперь она лишь жадно ловила ртом воздух.

Сбежав по лестнице вниз, герцог выскочил на улицу, где его дожидался Рамон, держа наготове Победителя.

Это был великолепный черный жеребец, которого герцог объезжал чуть более года. Рядом с ним стоял Джуно, такой же резвый гнедой конь.

Герцог запрыгнул в седло и, подождав, пока Рамон сядет на Джуно, сказал:

— Мы отправляемся немедленно, и ты должен показать мне тайный путь цыган, по которому они добираются до Лондона.

На мгновение на лице Рамона отразилось изумление, но вскоре он уже следовал за герцогом, направившим своего коня к ипподрому, откуда, по его убеждению, пустились в дорогу цыгане.

Никогда прежде Рамон не видел своего хозяина таким угрюмым, или, вернее, озлобленным.

Страх ни на минуту не оставлял Катрину. Девушка-цыганка, к которой пожилой цыган обращался по имени Лили, принесла ей еды.

Когда Катрина попросила у нее немного воды, чтобы умыться, та вернулась с кувшином и, поставив его на пол, положила на кровать чистое полотенце.

Умывшись, Катрина с грустью взглянула на свое помятое белое платье, купленное в дорогом магазине. Она заметила, что цветы франжипани, которыми Эмили украсила ее волосы прошлым вечером, были все поломаны. К тому же их стало значительно меньше.

Катрина собрала лепестки в кучку и сложила в углу фургона. Ее волосы растрепались и спадали с плеч. Она привела их в порядок, как смогла без расчески или гребня.

Возвратилась Лили, и по звукам, раздававшимся снаружи, Катрина догадалась, что цыгане готовились к отправлению.

— Пожалуйста, поговори со мной, — взмолилась Катрина, — мне очень… здесь страшно… я ведь даже не знаю, куда меня увозят… и почему вы похитили меня.

Катрина говорила мягким, убедительным голосом. Именно так она разговаривала бы с ребенком или с человеком, у которого хотела найти сочувствие.

Лили была привлекательной девушкой, с большими темными глазами и черными волосами. Она с пониманием взглянула на пленницу и промолвила:

— Мне велели не разговаривать с тобой.

— Но в этом нет ничего дурного, — сказала Катрина. — Мы с тобой наедине, и почему бы нам не поболтать друг с другом?

Обратив внимание на платье Катрины, молодая цыганка призналась:

— Очень красивое! И ты красивая!

— Ты тоже красивая! — искренне произнесла Катрина. — Присев на кровать, она тихо, чтобы никто не расслышал, спросила: — Зачем я вам понадобилась? И куда вы везете меня?

Лили взглянула на нее с испугом.

— Это несправедливо! — промолвила она. — Очень несправедливо, но леди заплатила пятьдесят фунтов, чтобы мы похитили тебя.

— Пятьдесят фунтов? — удивленно повторила Катрина. Она догадалась, что Анастасия, возможно, ненавидела ее до такой степени, что готова была выложить огромные деньги, лишь бы от нее избавиться. — А куда мы направляемся? — спросила Катрина после минутной паузы.

Лили замахала руками, словно защищаясь.

— Я ничего не скажу, хотя это несправедливо, очень несправедливо! Но с другой стороны, новый фургон и новая лошадь за пятьдесят фунтов все возместят!

— Если ты отвезешь меня обратно, — спокойно предложила Катрина, — мой дядя заплатит сто фунтов.

Лили округлила глаза, но тут же промолвила:

— Нет, нет! Если я вернусь назад, моего отца схватит полиция. Когда мы продадим тебя, нам дадут десять, а может быть, и пятнадцать фунтов.

Словно испугавшись, что проболталась, Лили поспешила выскочить из фургона, заперев за собой дверь.

Несколько минут спустя Катрина услышала, что лошадей снова запрягали, а значит, ей предстояло дальше медленно, но неотступно продвигаться навстречу неизвестности.

Скорее ощущая, нежели осознавая это разумом, она понимала, что все происходящее сейчас с ней было ужасным.

Выглядывая из маленьких окошек фургона, она видела, что в основном они пробирались по лесным, реже — по скучным проселочным дорогам, где не попадалось ни одного признака человеческого обитания.

Катрине раньше приходилось часто слышать о тайных маршрутах цыган, по которым они переезжали с одного места на другое, причем никто никогда не видел их передвижений.

Катрина в отчаянии думала, что если даже герцог и отправился на ее поиски, в чем, впрочем, она сомневалась, то вряд ли он сможет разыскать ее.

Но только герцог мог помочь ей в том положении, в которое она попала, лишь он был способен воспрепятствовать тому, чтобы ее продали.

Катрина смутно припоминала, что когда-то слышала от отца о подобных случаях. Это было во время их пребывания в Алжире. Отец тогда негодовал по поводу того, что молоденьких англичанок сажали на корабль и увозили за границу, где затем продавали как рабынь арабам. Девушке казалось странным, что почему-то требовались англичанки, хотя сотни арабов-юношей искали себе работу. Выполнить любое поручение были готовы и многие женщины, постоянно закутанные в свои одеяния.

Так почему же понадобилась именно она? Катрина постоянно задавала себе этот вопрос. Но в то же время она боялась ответа на него или даже малейшего предположения. Зачем кому-то понадобилось покупать ее?

Поскольку ей ничего больше не оставалось, Катрина лежала на кровати и молилась. Она пыталась ощутить рядом присутствие матери и отца, прося их помочь герцогу отыскать ее.

В то время как дядя Артур, вероятно, расстроится из-за ее исчезновения и начнет беспокоиться, тетя Люси скорее всего облегченно вздохнет. Она и пальцем не пошевелит, чтобы выяснить, что случилось.

Оставалось надеяться лишь на герцога.

Думая о нем, таком мужественном и атлетически сложенном, таком властном и влиятельном, Катрина молилась о том, чтобы он не остался равнодушным к ее судьбе и попытался разыскать ее.

Возможно, для него это было невыполнимой задачей.

«Помоги ему… папа! Прошу… укажи ему путь! — молилась она. — Я люблю его, и если даже он не… женится на мне… все равно… буду любить его всю свою… жизнь!»

Катрина знала, что в этом была похожа на свою мать, которая любила лишь одного человека.

«После того как я увидела твоего отца, — говорила она Катрине, — для меня больше не существовало других мужчин. Если бы даже все красавцы мира преклонили предо мной колена, я бы не заметила их!»

При этом на лице матери появлялась улыбка, полная восхищения и нежности, что делало ее еще краше.

Катрина отвечала, улыбаясь: «Папа то же самое говорит о тебе».

«О, дорогая, мы так счастливы, — продолжала мать, — и я молюсь, чтобы однажды, когда вырастешь, ты тоже встретила такую любовь, которая сделает тебя счастливой».

«Именно так я и люблю герцога, мама, — промолвила сейчас Катрина, — но… поскольку он не разделяет со мной этого чувства… наша супружеская жизнь никогда не будет подобна вашей с папой».

Катрина вскрикнула от ужаса при мысли, что вместо их свадьбы с герцогом ее почему-то продадут неизвестному человеку. Таким образом герцог добьется желанной свободы, избавившись от навязываемой ему докучливой девчонки.

Катрина закрыла лицо руками и разрыдалась. Она понимала, что это случилось потому, что графиня тоже была влюблена в герцога. Даже если она и не представляла уже для него никакого интереса, ее место могли занять десятки других обворожительных красоток.

Лошади медленно тащили вперед фургоны. Затем снова была остановка, и Катрина услышала, что лошадей распрягли и отпустили пощипать траву. Через некоторое время она почувствовала запах костра, на котором цыгане, вероятно, готовили себе пищу.

Она когда-то слышала, что цыгане предпочитают передвигаться в ночное время, а днем обычно скрываются от людских глаз. Они проехали уже много миль. Даже если к этому моменту ее исчезновение и заметили, никто, наверное, не имеет ни малейшего представления, в каком направлении ее следует искать.

Скорее всего герцог подумал, что она сбежала. Но с другой стороны, учитывая его ум и проницательность, можно было предположить, что он обратил внимание на то обстоятельство, что она ничего не взяла с собой из одежды. Разумеется, он догадался, что если бы она собралась бежать за границу, как намеревалась прежде, то не рискнула бы путешествовать в одном вечернем платье, украшенном цветами. По крайней мере она надела бы на себя что-нибудь более подходящее, чтобы не привлекать внимания.

«Господи, помоги ему разыскать меня… Господи… помоги ему…» — молилась Катрина.

И в эту минуту она услышала топот конских копыт. Сердце ее учащенно забилось: неужели свершилось чудо и это был герцог!

Поднявшись с кровати, она подошла к двери и прислушалась к тому, что происходит снаружи. Ей показалось, что раздался голос герцога. Но тотчас все сомнения рассеялись, когда он резко и властно произнес:

— Мне необходимо переговорить с бароном вашего табора. Где он?

Вскрикнув от счастья, Катрина принялась стучать в запертую дверь.

— Я… здесь! — кричала она. — Я… здесь! Спасите… меня! Пожалуйста… спасите меня!

Всю дорогу, следуя за Рамоном по лесам и невозделанным полям, герцог не переставал ощущать тревогу. Порой им попадались следы от колес, которые, как он надеялся, были оставлены цыганскими фургонами. Однако из-за длительного отсутствия дождей поиски затруднялись.

Герцог скакал во весь опор, полностью доверившись Рамону в выборе правильного маршрута. Он принял решение обратиться за помощью в полицию, если им не удастся отыскать Катрину до того времени, как они доберутся до Лондона.

Лошади уже были взмыленными, да и седоки обливались потом, когда Рамон показал рукой вперед. Сквозь деревья вдали герцог разглядел цыганские фургоны. Он строго приказал себе не радоваться преждевременно.

В это время года встреча с цыганами не была такой уж редкостью. Те, кого они видели сейчас, могли быть из другого табора и ничего не знать о цыганах, которые были в Линде.

Натянув поводья, герцог остановил свою лошадь. По выражению лица Рамона он догадался, что они нашли именно тех, кого искали.

После того как он спросил, кто старший, герцог неожиданно услышал голос Катрины. Подъехав к фургону, откуда раздавался крик, он спешился и отпер дверь. В тот же миг в проеме появилась Катрина. На мгновение задержавшись на помосте, где было сиденье кучера, она взглянула на него сверху сияющими от радости глазами. Герцогу показалось, что счастье, которым светилось ее лицо, делало Катрину еще красивее.

Она тихо вскрикнула, когда убедилась, что это на самом деле был герцог, а значит, ей больше не угрожала опасность. Вне себя от волнения, Катрина буквально бросилась к нему на руки.

Он подхватил ее и обнял. Спрятав свое лицо на его груди, она пролепетала:

— Вы… пришли! Я постоянно… молилась, чтобы папа… послал вас ко мне… и вот вы… здесь!

— Наконец-то я нашел вас! — воскликнул герцог. — Даю слово, подобное больше не повторится никогда!

Не выдержав, Катрина разрыдалась, потому что страх неотступно преследовал ее с момента похищения. Прижимая ее к себе, герцог чувствовал, как содрогалось от всхлипываний ее тело. Теперь он уже не сомневался, что никогда не был так безгранично влюблен ни в одну женщину, как в эту юную девушку. Он начинал догадываться об этом тогда, когда пытался выяснить причину ее внезапного исчезновения и когда вынашивал планы, как заставить Анастасию рассказать ему всю правду.

Однако он не признавался себе в этом даже тогда, когда был напряжен каждый его мускул, — пока он искал ее, с ужасом думая, что потерял навсегда. Сейчас же он понимал, что она была для него всем, о чем можно было только мечтать.

Теперь он ясно понял это и еще крепче сжал ее стройное, нежное тело в своих объятиях, ощущая его трепет. Отныне он будет оберегать ее, заботиться и любить вечно. Он уже не позволит кому-нибудь сделать ее несчастной или напугать.

— Все в порядке, — успокаивал он Катрину, гладя ее длинные волосы, — я рядом, и никто не посмеет причинить вам вред.

Герцог решил, что Катрина никогда не узнает о том, что Анастасия велела цыганам продать ее в дом терпимости.

При звуках его голоса, нежного и спокойного, она заставила себя успокоиться. Девушка перестала рыдать и только несколько раз глубоко вздохнула.

Не выпуская ее из своих объятий, герцог оглянулся вокруг. Он хотел поговорить с цыганами, однако, к его удивлению, кроме трех щипавших траву лошадей, стоявших возле трех фургонов, никого не было видно.

У тлеющего костра валялась какая-то утварь, с помощью которой цыгане готовили себе еду. Однако люди словно испарились.

Герцог взглянул на Рамона, будто спрашивая, в чем дело. Держа обоих скакунов за узду, тот подошел ближе и пояснил:

— Они знают, что поступили скверно, ваша милость, поэтому поспешили скрыться. Они не вернутся до тех пор, пока мы не уедем.

— И чем скорее мы это сделаем, тем лучше! — сказал герцог и взглянул на Катрину, по-прежнему прижимавшуюся к его груди. — Мисс Дарлей поедет со мной в одном седле. Найди для нее одеяло, чтобы ей было помягче сидеть, и шаль, чтобы она не замерзла.

С этими словами он достал из кармана жилета соверен[12] и бросил ему. Тот ловко поймал монету.

Рамон забрался в фургон, в котором недавно ехала Катрина. Сняв одеяло с одной из кроватей, он набросил его на седло коня герцога, а затем отправился в следующий фургон.

Двери фургонов были распахнуты настежь, что давало возможность рассмотреть внутреннюю обстановку каждого фургона, где в беспорядке были свалены различные вещи. К их числу относились и плетеные корзины, и вешалки для одежды, которые цыганки сами изготовляли, а потом распродавали, останавливаясь в очередной деревне.

Рамон прихватил с собой белую вязаную шаль, не новую, но, очевидно, недавно выстиранную, и принес герцогу, который, в свою очередь, набросил ее на плечи Катрины.

— Я… не… думала… что вы… когда-нибудь найдете меня, — запинаясь, прошептала она, взглянув на него.

— Я нашел бы вас, даже если бы вы убежали на Луну! — заверил ее герцог. — И теперь, после всего случившегося, я намерен отвезти вас в безопасное место, где вы будете уверены, что подобные вещи никогда не повторятся вновь.

Катрина вопросительно посмотрела на него, и герцог, улыбнувшись, добавил:

— Доверьтесь мне.

— Это… как раз то, что мне и… хочется сделать, — чуть задыхаясь от волнения, промолвила Катрина.

Ее ресницы были еще влажными от слез, но глаза светились.

Его охватило жгучее желание поцеловать ее, но он понимал, что совершил бы ошибку, поддавшись своим чувствам. Вместо этого он подхватил ее на руки и усадил на Победителя. Затем сам ловко вспрыгнув на коня, левой рукой обнял Катрину, а правой взял поводья.

Как только они тронулись с места вместе с Рамоном, ехавшим за ними следом на некотором расстоянии, она тихо спросила:

— Неужели это… правда, что вы… рядом… и я не… сплю?

— Я действительно рядом, — подтвердил герцог, — и очень хочу, чтобы вы поскорее забыли о происшедшем, а вместо этого думали лишь о хорошем, пока мы не доберемся до Лондона.

— До Лондона? — удивилась Катрина. — Мы едем в Лондон?

— Отсюда это ближе, чем Линд, — ответил он, — к тому же я собираюсь предпринять кое-что, что облегчит наше существование. Это лучше, чем если бы нам пришлось возвращаться в Линд и долго все объяснять, что, уверен, вам было бы неприятно.

По телу Катрины пробежала мелкая дрожь при мысли о том, что она могла бы встретиться лицом к лицу с Анастасией. В голове мелькнула мысль о том, что тетя Люси будет очень недовольна, поскольку она привлекла к себе внимание герцога.

Чувствуя себя под надежной защитой, Катрина положила голову на плечо герцога. Подобно Персею, он пришел спасти ее, поэтому не нужно было больше бояться.

Они быстро добрались до особняка герцога, расположенного на Парк-Лейн. Слуг удивил их неожиданный приезд, но, не показывая вида, они лишь тепло приветствовали своего хозяина.

Герцог приказал экономке проводить Катрину в одну из спален, но бедная девушка не желала покидать его.

— Отдохните немного, а затем я поднимусь к вам, и мы поговорим, — успокоил ее герцог.

Экономка оказалась достаточно тактичной, чтобы не задавать лишних вопросов. Она только неодобрительно хмыкнула при виде помятого дорогого платья Катрины, предложив взамен очаровательную ночную сорочку, которая, как она заметила, была оставлена одной из гостий герцога.

— Я вам крайне благодарна, потому что, кроме этого платья, у меня с собой больше ничего нет, — призналась Катрина.

Несмотря на то, что в глазах экономки появилось любопытство, Катрина промолчала. Как только она удобно устроилась в кровати, принесли еду. Она удивилась, почувствовав, что голодна, хотя и призналась себе, что обедать с герцогом было бы куда приятнее. С другой стороны, она не смела жаловаться уже потому, что находилась в этом чудесном доме, где можно было чувствовать себя в безопасности.

«Спасибо тебе… спасибо тебе… Господи!» — горячо шептала Катрина.

Молясь, она была уверена, что именно отец дал понять герцогу, где отыскать ее.

К счастью, один из служащих герцога знал все тайные тропы цыган, о которых не догадался бы обычный конюх.

Однако время шло, и Катрина начинала уже беспокоиться, что герцог, должно быть, позабыл о ней. Но вот наконец дверь распахнулась, и он вошел в комнату.

Выглядел он очень элегантно, и Катрина отметила про себя, что ни один мужчина не смог бы сравниться с ним в привлекательности и так волновать ее. Она даже покраснела от подобных мыслей.

Вопреки ее ожиданиям, что герцог сядет на стул, оставленный возле нее экономкой, он примостился прямо на кровати рядом с ней и, взяв Катрину за руку, нежно спросил:

— Вы себя хорошо чувствуете? Они не сделали вам больно?

— Нет… но я так перепугалась, когда узнала от молодой цыганки, что меня собираются… п-продать в Лондоне… я не могла… понять, зачем… кому-то понадобилось… покупать меня.

Прежде чем ответить, он нежно сжал ее пальцы.

— Мне хотелось бы, чтобы вы позабыли о случившемся.

— Я постараюсь, но мне так… было страшно, что вы… подумаете, будто я… сбежала и поэтому не станете… разыскивать.

— Возможно, я так и подумал бы, — согласился герцог, — если бы мне не сказали, что вы исчезли в одном вечернем платье, не взяв с собой никакой другой одежды.

Катрина восторженно вскрикнула:

— Я надеялась, что вы догадаетесь спросить об этом! Однако каким образом вы поняли, что меня… похитили?

— В саду в траве я случайно нашел несколько цветков, которые были приколоты к вашим волосам. Мне показалось очень странным, что они были поломаны, и довольно грубо.

— Вы так… так сообразительны!

Понимая, что необходимо было покончить с этим раз и навсегда, герцог признался, что это Анастасия накануне подговорила цыган совершить похищение.

— Она… она сказала вам… правду? — изумилась Катрина.

Герцог знал, что девушка была слишком умна, чтобы не догадаться, что Анастасия никогда добровольно не открылась бы ему.

— Мне пришлось немного убедить ее, — честно признался он, — но давайте не будем об этом говорить. Лучше обсудим мои планы. Надеюсь, вам они придутся по душе.

— П-планы?

Катрина была явно обеспокоена. Почувствовав, как задрожали ее руки, герцогу стало ясно, о чем она подумала. Скорее всего она решила, что он хочет избавиться от нее, все-таки согласившись с ее намерением уехать за границу. Он, вероятно, и привез ее в Лондон, чтобы никто не узнал о происшедшем.

Герцог заглянул в ее широко открытые доверчивые глаза и тихо произнес:

— Полагаю, дорогая, вам пора знать, что я люблю вас!

Наступила тишина, после чего Катрина изменившимся голосом спросила:

— В-вы сказали… любите меня?

— Люблю! — повторил он. — И благодаря тому, что мне пришлось выстрадать за последние часы, я решительно настроен никогда больше с вами не расставаться!

Герцог наклонился вперед и поцеловал Катрину, еще до конца не осознававшую, что происходит. О, этот поцелуй он не мог сравнить ни с одним другим!

Катрина чувствовала, как нежно герцог обращается с ней, но в то же время она ощущала, что губы ее пылают. По мере того как их объятие становилось более тесным и требовательным, она начинала чувствовать огонь страсти, охватывавший все ее тело. Она вдруг поняла, что никогда прежде не испытывала подобного ощущения, хотя и сильно желала его.

Ее губы были нежными, сладкими и невинными, но одновременно герцог осознавал, что она с радостью подчиняется ему. Он притянул ее ближе к себе и так крепко сжал, что ей стало трудно дышать.

Его поцелуи словно переносили ее на небо, заставляя забывать обо всем, что тревожило и пугало на грешной земле.

Прошло много времени, прежде чем герцог заговорил:

— Поверишь ли, я никогда и не подозревал, что любовь может быть такой чудесной.

— Это правда? Вы… ты действительно так считаешь? — воскликнула Катрина.

— Клянусь тебе. Только сейчас я понял, что никогда по-настоящему не любил.

Герцог не обманывал ее. Когда-то он безумно был влюблен в Анастасию, как может любить юноша свою первую женщину. Но такая любовь основывается лишь на физическом влечении. К Катрине он испытывал нечто совсем иное. Она была настолько юной и непорочной, что напоминала цветок, к которому необходимо было бережно относиться, чтобы нечаянно не повредить.

Теперь он знал, что именно такой всегда представлял себе свою будущую жену. Она заняла бы место его матери, в то же время целиком принадлежала бы ему. Неожиданно он понял, почему Катрина так отличалась от всех других женщин. Просто она была хорошей, чистой девушкой, хотя это звучало банально. Его предыдущие симпатии по сравнению с Катриной были женщинами, у которых не было никаких понятий о нравственности.

Лишь сейчас он открыл для себя, что такое истинная любовь. Подсознательно он всегда искал ее и вот наконец нашел — подобно золотому руну.

Вслух герцог произнес:

— Я люблю тебя! И я буду повторять эти слова снова и снова до тех пор, пока ты мне не поверишь.

— Я… я хочу верить, — промолвила Катрина, — но когда я… полюбила тебя, мне казалось, ты… никогда мне не ответишь взаимностью… поскольку я ничего из себя не представляю в отличие от твоих друзей.

— Ты совсем не такая, как те, кого ты называешь моими друзьями, — ответил герцог, — и моя любовь к тебе будет продолжаться вечно. Мы оба знаем, что это такое, потому что бывали на Востоке. — Он заметил, что в ее глазах вспыхнул огонек. — Верю, мы встречались в иных мирах, а теперь нашли друг друга и в этом мире. Нам предстоит вместе шагнуть в вечность, так как мы — одно целое и никогда не разлучимся.

— Именно такой любви я и ждала! — восторженно воскликнула Катрина. — Но ты мне казался столь важной, значительной персоной, что я даже не могла представить себе, что буду что-то значить в твоей судьбе.

— Ты для меня — Луна, звезды, Солнце, — словом, целый мир! — страстно произнес герцог и опять пламенно поцеловал ее, словно не только хотел убедиться, что она принадлежит ему, но и пытался завоевать ее, чтобы она уже больше ни о ком другом не думала.

Когда от переполнявших их сердца чувств они начали задыхаться, он промолвил:

— А теперь, моя дорогая, мы должны обсудить наши планы. Однако ты так смотришь на меня, что мне кажется, будто слова для нас совершенно не важны, и единственное, что мне хочется, так это продолжать тебя целовать.

— Мне очень… приятно, что ты говоришь, — застенчиво вымолвила Катрина, — но все же раскрой свои планы… хотя, признаться, они меня немного пугают.

— Уверяю, тебе не стоит тревожиться, — успокоил ее герцог, — потому что ты скорее всего согласишься со мной. Просто я считаю, что нам нужно поскорее пожениться.

— П-пожениться?

В ее голосе звучали счастливые нотки.

Герцог продолжил:

— Однако поскольку мы хотим быть вместе, думаю, будет лучше, если мы никого не пригласим на нашу свадьбу — только мы вдвоем, и все.

Катрина обняла его за шею.

— Ты… удивительный. Мне также не хочется, чтобы на нашей свадьбе кто-нибудь присутствовал. Будем лишь мы и… Бог. И я знаю, что папа с мамой тоже придут поздравить нас.

— Я так и думал, что ты согласишься со мной, — сказал герцог, — и поэтому уже послал в Лондон человека за разрешением на венчание без предварительного оглашения, хотя ваша тетушка усердно старается организовать свадьбу в линдской церкви. Но мы обвенчаемся в другой церкви. Это совсем недалеко отсюда.

Катрина перевела дыхание.

— Только ты и… я?

— Да, только мы.

В знак благодарности она позволила снова себя поцеловать.

— А затем, моя дорогая, прежде чем кто-либо узнает, что мы уже поженились, исчезнем из Англии. Ты хотела сбежать и укрыться где-нибудь за границей — думаю, это хорошая идея. Только я намерен бежать вместе с тобой, чтобы тебе никогда не было одиноко и страшно, — добавил он.

Катрине необязательно было отвечать. Герцог увидел, как она вся как бы засветилась изнутри. Ее сияющее личико лишило его дара речи.

Затем, как будто взяв себя в руки, Катрина промолвила:

— Полагаю, тебе… известно, что, кроме этой ночной сорочки, которую я здесь позаимствовала… мне больше нечего носить.

Герцог рассмеялся, и это был смех счастливого человека.

— Я уже думал об этом, поэтому приказал своему слуге отправиться в дом твоего дяди и собрать все вещи, которые ты не взяла с собой в Линд. — Герцог поцеловал Катрину в лоб и продолжил: — Кроме того, я договорился, чтобы твои вещи из Линда переслали туда, куда мы скоро поедем. Кроме нас двоих и моего секретаря, об этом месте никто не знает.

— Звучит очень… очень… заманчиво! — пролепетала Катрина.

— Обещаю, ты не будешь сожалеть ни о чем, — ответил герцог, — мы отправимся в длительное свадебное путешествие.

— Куда именно?

— В те замечательные края, где тебе доводилось бывать с родителями, — пояснил герцог, — но на этот раз ты будешь путешествовать с удобствами. — Он нежно посмотрел на нее. — Думаю, завтра утром мы можем отправиться в Париж. Там мы купим кое-какие вещи для твоего приданого, а также я горю желанием сделать своей будущей жене всевозможные подарки.

Катрина чуть крепче прижалась к нему.

— После мы поднимем паруса моей яхты в Марселе и совершим увлекательное путешествие по Тунису, — продолжил герцог, — где я еще никогда прежде не бывал, да и ты, наверное, тоже.

В ответ Катрина лишь застенчиво улыбнулась.

— Затем мы можем снова побывать в Египте. Я чувствую, как Восток зовет нас обоих. Именно там мы откроем для себя нечто новое, что сможет вдохновить нас и оказать поддержку, когда мы снова окунемся в повседневную жизнь, возвратившись домой.

— Может быть, — прошептала Катрина, — я не должна… отрывать тебя от твоих обязанностей. В конце концов, ты очень… очень… важный человек.

— Я стану выполнять свои «обязанности», как ты это называешь, намного лучше после нашего возвращения, — решительно заявил герцог. — И ты будешь меня воодушевлять и вдохновлять. Когда ты будешь рядом со мной, я стану еще преданнее служить ее величеству и нашей родине.

— Я и не смела мечтать, что когда-нибудь ты мне это скажешь, — призналась Катрина, прижавшись щекой к его плечу. — Единственное, о чем я сожалею, так это о том, что не могу… помочь тебе стать… королем, чтобы управлять нашей страной, превратившейся благодаря тебе в самое благополучное государство во всем мире!

Герцог улыбнулся.

— У нас с тобой собственная страна. И пусть она совсем маленькая, но зато это страна любви. И мы станем помогать людям, обратившимся за помощью, быть такими же счастливыми.

— Я приложу все усилия, чтобы сделать тебя счастливым, — промолвила Катрина, — но меня нужно учить этому. Ты должен помогать мне избегать ошибок.

— Нет ничего проще, — ответил герцог. — Все, что тебе нужно делать, так это любить меня, и наша жизнь будет замечательной.

Про себя он подумал, что никогда раньше не произносил подобных слов. И все же они шли из глубины его сердца. Он знал, что Катрина со своей особой восприимчивостью, духовностью и талантом отличать хорошее от дурного будет светить ему в жизни путеводной звездой.

Через несколько часов она должна будет стать его женой. Он принялся целовать ее и целовал до тех пор, пока не почувствовал головокружение. В ответ на бушевавший внутри него огонь он ощутил слабый огонек разгорающейся страсти Катрины.

Ну что ж, учить ее радостям и наслаждениям любви станет для него самым волнующим занятием. Сделав над собой неимоверное усилие, он заставил себя произнести:

— Я должен покинуть тебя ненадолго, моя дорогая невеста. Твою одежду вскоре сюда доставят. Мне очень хотелось бы, чтобы ты была красивой на нашей свадьбе.

— Ты… обещаешь, что не… разочаруешься во мне? — спросила Катрина.

— Такого никогда не случится, — успокоил он. — Ты моя, и я люблю тебя!

— А я люблю тебя! — прошептала она. — Как мне благодарить Бога за то, что мы… нашли друг друга?

— У нас впереди не только вся жизнь, но и целая вечность, — тихо произнес герцог.

Примечания

1

Традиционный ежегодный бал для членов охотничьего общества и их семей. — Здесь и далее примеч. пер.

2

Мой дорогой (фр.)

3

Роберт Адам (1728–1792) — английский архитектор, представитель классицизма.

4

Альберт (1819–1861) — принц-консорт, супруг королевы Виктории (1819–1901)

5

Битва при Азенкуре (1415) — разгром французской армии английскими войсками короля Генриха V во время Столетней войны.

6

Пугало, жупел (фр.)

7

Дау — одномачтовое каботажное судно (в Индийском океане).

8

Таттерсолз — лондонский аукцион чистокровных лошадей.

9

Мой дорогой, я тебя обожаю (фр.)

10

Регент — в монархических государствах — временный правитель вместо монарха. Эпоха регентства в Англии — 1810–1822 гг.

11

Оскорбление ее королевского величества (фр.)

12

Соверен — золотая монета в один фунт стерлингов.

Content

Барбара Картленд
Любовный узел

Примечание автора

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Примечания